Грейс Тиффани

Кольцо с бирюзой

Часть I. Лия

«Это была моя бирюза, я получил ее от Лии, когда был еще холостяком…»

Уильям Шекспир. Венецианский купец.[1]

Толедо, 1567.

«Со мной ты все отдашь, рискнув всем, что имеешь».

Глава 1

Кольцо лежало в мастерской оружейника на полке, в самом дальнем углу. Девушку не интересовали мечи сеньора Хулиана дель Рея — она заглянула в маленькое оконце под вывеской лишь для того, чтобы убедиться, что ее волосы по-прежнему аккуратно спрятаны под вуалью, несмотря на внезапный порыв ветра, откинувший тонкую ткань. Но ее внимание, за собственным смутным изображением в пузырчатом стекле, привлек синий блеск на полке. Кольцо было единственной цветной вещью среди остальных товаров — железное и стальное оружие, отполированное до зеркального блеска и свисающее с гвоздей на задней стене; серебряные и кожаные изделия, лежащие перед кольцом на полке из кедра.

Не раздумывая, Лия открыла дверь в лавку и остановилась на пороге.

В помещении не было ни одной живой души, кроме мальчика, подметавшего пол, и маленькой темноглазой девочки, сидевшей у задней стены за рабочим столом и занятой пересчитыванием серебряных монет. Мальчик бросил быстрый взгляд на Лию — прищуренный взгляд искоса — и покинул помещение, прихватив с собой метлу. Маленькая девочка посмотрела на нее то ли удивленно, то ли испуганно, потом смущенно опустила взгляд и продолжала считать. Сквозь ритмичное позвякивание монет Лия расслышала мужские голоса в помещении сзади, разговаривающие о закаливании мечей, их шлифовке и весе.

Лия закрыла за собой дверь. Одной рукой она снова поправила свою вуаль, а другой коснулась кошелька на поясе.

— Доброе утро, — сказала она девочке, та подняла на нее глаза и улыбнулась.

Лия подошла к кольцу.

Его рисунок был необычным: пять витых серебряных нитей, соединенных в круг, увенчанный бирюзой в форме слезы в серебряной оправе. Именно камень привлек внимание Лии, и она, прищурившись, смотрела на него, поворачивая кольцо в луче утреннего света, проникающего в маленькое, высоко расположенное окно. Бирюза была синяя, как зимнее небо над Ламанчей, хотя и не такая чистая — ее пронизывали темные, тонкие, витиеватые линии. Вероятно, это была игра фантазии, но Лия увидела движение света, изменение цвета в сердцевине камня с изъяном.

Звон падающих монет прекратился. Она спиной почувствовала взгляд ребенка. Но, обернувшись, увидела сутулого мужчину в кожаном фартуке, стоявшего в дверях, ведущих в мастерскую, и слегка улыбавшегося ей так, будто между ними предполагалась какая-то непонятная близость.

— Senora[2].

Он поклонился ей как-то по-особому, скрестив руки на груди. Лия кивнула, отчетливо понимая, что она — женщина и одна здесь. Она покинула дом без позволения отца и без слуги, обычно следующего за ней по пятам. Девушка положила кольцо на полку и снова поправила вуаль.

* * *

Мастер, стоявший в дверях, посторонился, пропуская из мастерской мужчину величественного вида в меховом плаще и в шляпе, одетого в красный шелковый камзол на желтой подкладке. Когда мастер поклонился мужчине, руки на груди он не скрестил, тот, в отличие от Лии, не ответил на приветствие мастера — его взгляд был прикован к крошечной девочке с желтыми волосами, которую он крепко держал за руку. Девочка была вся в золотом от шапочки до остроконечных туфелек. Она весело болтала, разглядывая лавку. Ее отец — а это должен быть ее отец, подумала Лия, — заговорил, не обращая внимания на болтовню золотого ребенка, по-испански с акцентом Северной Италии.

— Значит, меч, маэстро дель Рей, — сказал он, — с эфесом, украшенным драгоценными камнями. И испанскую рапиру.

— И то и другое будет доставлено вам до вашего возвращения в Венецию, монсеньор, — ответил ремесленник, снова кланяясь и искоса бросая взгляд на Лию.

Желтоволосая девочка запустила руку в карман отцовского плаща, подбитого мехом, и достала целую пригоршню серебра. Она протянула его смуглой девочке у заднего прилавка, которая снова принялась считать монеты.

— Скажи спасибо, — скомандовало золотое дитя, но девочка только холодно взглянула на нее. Отец одетого в золото ребенка смахнул серебро с ладони своей дочери и снова положил его в карман со словами:

— Это мое, моя дорогая. Мы найдем здесь другие вещи, чтобы развлечь тебя. — Он повернулся к мастеру: — У вас новый покупатель: Не хочу вас задерживать.

— Милорд. — Мастер снова поклонился и подошел к Лии. — А вас, senora doncella[3], — сказал он, понизив голос, — вижу, вас интересует это кольцо, но оно не продается. Взгляните лучше на этот меч. — Он снял со стены сверкающий стальной меч. — Видите, какой у него эфес? Инкрустирован серебром. А клинок закален во льду. В декабре я раскалил его в моей кузнице за городской стеной, а потом погрузил в Тахо, чтобы закалить. Рука у меня онемела от холода, но зато меч теперь крепкий и острый. — Оружейник легко коснулся пальцем шлифованной стали. — Смертельный с обеих сторон, хотя и легкий. В битве он пронзит любую грудь.

Лия поморщилась, и мастер это заметил.

— Вы еще слишком молоды, чтобы знать что-нибудь о кровопролитии, — добавил он.

— Мне семнадцать. И я не собиралась рассматривать оружие.

Он пожал плечами.

— Это хорошо. Тем более, даже если бы и захотели, вы все равно не смогли бы его купить. Этот меч, — он слегка постучал по острию меча ногтем с кровоподтеком, — обещан тоже молодому человеку, некоему венецианскому мориску[4]. — Мужчина повесил клинок на стену. — А это кольцо с бирюзой я сделал, как делаю все свои безделушки, из остатков серебра, золота и камня, которые использую для рукояток и эфесов мечей. Отходы. Я превращаю их в драгоценности и в другие интересные вещи, а почему бы и нет? Почему они должны пропадать зря? Я спросил молодого мавра, не хочет ли он такую безделушку. Я рассказал ему, что серебряные нити служат оправой для прекраснейшей бирюзы из Константинополя. Из королевства неверных. Мавр только засмеялся и сказал, что он — солдат и никогда не женится, а потому что ему делать с кольцом? И все-таки оно не продается, senora doncella, несмотря на царственное пренебрежение молодого человека. Я держу его здесь на полке для своей дочери. — Он указал на сидящую девочку, которая кивнула, поджав губы, и молча продолжала считать. — Ей нравится рассматривать перстень. Это мужское кольцо, и однажды она вручит его своему мужу. — Он вдруг повернулся к дочери и сказал: — Иди! Пора есть.

Девочка послушно соскользнула с высокой табуретки. Она положила на стопку последнюю монету и исчезла в задней части лавки.

Мужчина снова повернулся к Лии.

— Взгляните еще раз на рукоятку. — Он указал на рукоятку меча, который повесил на стену. Ее глаза последовали за его пальцем и остановились на мелко выгравированной эмблеме. — Это мой знак, такой же висит снаружи на лавке, под вывеской «Хулиан дель Реан». Прекрасные мечи из Толедо». Можете мне сказать, что это такое?

— Конечно, сеньор, — ответила Лия. — Собака.

Мужчина одобрительно засмеялся.

— Хорошо! Большинство считает — лиса. Это собака, потому что я — мавр, а они, видя нас, думают, что мы — собаки. Вы так не считаете, сеньора?

Лия, прищурившись, удивленно взглянула на него.

— Нас? — переспросила она. — Но я — христианка.

— Но не очень давняя, senora doncella.

Ей стало жарко.

— Мое имя Елизавета де ла Керда. Мой отец — идальго, благородный человек! Его имя Себастьян де ла Керда.

— О!.. А ваша мать?

Лия посмотрела на него.

— Моя мать умерла, — неохотно проговорила она.

— Пусть покоится в мире, как все добрые христиане, — вкрадчиво проговорил мастер. — Было время, немного меньше века назад, когда христианская земля, где она, без сомнения, похоронена, принадлежала синагоге дель Трансито. Толедо тогда был городом трех вероисповеданий. Потом стало не так. Но мир должен в будущем пребывать в такой гармонии, да? Все вернется. Кажется, старое время повторяется в новом. Господь об этом позаботится, как говорит Священное Писание.

— Я не знаю такого высказывания, — заметила Лия. Сердце у нее колотилось, и она удивлялась, почему не уходит, а стоит тут, охваченная любопытством. — Я его не знаю, — повторила она.

— Наверное, не знаете. Этого нет в Ветхом Завете. И в Новом Завете тоже. Вот посмотрите, — сказал он, прежде чем Лия успела ответить, и указал на сверкающие мечи и рапиры, висевшие на стене. Среди них она заметила тяжелый на вид, украшенный драгоценными камнями ятаган с лезвием изогнутым, как молодой месяц. — Продавая эти стальные клинки, я, как алхимик, превращаю их в серебряную монету. Так что я в некотором роде — маг. Но однажды их острый блеск рассыплется в прах. Надвигается век пороха. Меч, а не ружье доказывает доблесть мужчины, но мечи под угрозой в этот год тысяча пятьсот шестьдесят седьмой от Рождества нашего Господа. Я говорю тысяча пятьсот шестьдесят седьмой, хотя для вас, конечно, — он хитро взглянул на Лию, — мир гораздо старше.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — нервно сказала Лия, думая, что она не мужчина и ее не интересуют сталь или порох. Ее глаза обратились к бирюзе, и мастер заметил это движение. Он взял кольцо.

Дочь мужчины вернулась к своему счетному столу, неся блюдо с фруктами, скатерть и нож. Она осторожно отодвинула стопки монет в сторону и расстелила скатерть. В это время надменный итальянец и его маленькая дочка, рассматривающая полки у дальней стены лавки, вернулись, чтобы снова поговорить с мастером, и Лия отступила назад. Глядя на кольцо с бирюзой в руке ремесленника, маленькая, одетая в золото девочка вдруг выскочила вперед и схватила его, потом бросилась к девочке, сидевшей в задней части лавки, и вручила ей кольцо.

— Скажи спасибо! — потребовала она.

Девочка молча взяла кольцо и положила его на стол рядом с собой. Так как малышка стояла, ожидая от нее благодарности, мастер прошел в глубь лавки и, хитро улыбаясь, положил кольцо себе на ладонь.

— Она должна благодарить тебя, маленькая senora doncella, за то, что принадлежит ей?

Лицо золотоволосой девочки вытянулось.

— Вот эти ларцы, — поспешно сказал ее отец. Он протянул мастеру три маленьких изящных ларца, сделанных из разных металлов. В одной руке он держал золотую и серебряную вещицы, а в другой — более толстую, казавшуюся гораздо более тяжелой. Судя по цвету, ларец был из свинца.

— Моей дочери они понравятся. — Мужчина осторожно поставил ларцы на пол перед собой и полез в карман. — Сколько просите?

— Ах, сеньор, это ведь только безделушки. Вы уже платите мне хорошую цену за клинки. — Господин начал было вытаскивать руку из кармана, но мастер поспешно добавил: — Две сотни мараведи[5] будет достаточно.

Итальянец слегка нахмурился, но полез в карман за серебром, отсчитал его и вручил мастеру, который положил монеты в свой фартук. Последовали еще поклоны, и состоятельный мужчина с ребенком покинули лавку, девочка болтала, мужчина нес ларцы. Прежде чем дверь за ними захлопнулась, Лия увидела, что мужчина передал покупки слуге, ожидавшему их снаружи.

Ремесленник наблюдал за тем, как они уходят, кольцо с бирюзой все еще лежало у него на ладони. Обернувшись к Лии, он заметил, что она смотрит на него, и сжал руку в кулак.

— Кольцо не для вас, — сказал он, его голос внезапно стал жестким. — Идите в свою синагогу и найдите себе там мужчину, который даст вам кольцо.

Поспешно покидая лавку, Лия наткнулась на мальчика, подметавшего пол, который теперь сидел на крыльце, ссутулившись, над куском сыра. Она кинулась прочь, от смущения забыв извиниться перед ним, и, пока девушка не исчезла в густой толпе покупателей на площади Сокодовер, его темные глаза сердито следовали за ней.

* * *

— Это она, — сказал мальчик своему хозяину в лавке. — Она ходила на запрещенную еду в Шаббат. Я считал ее красивой. Я заговорил с ней, но она на меня и не посмотрела. Она глаз не сводила с мужчины.

— Меня, мальчик, вероисповедание других людей не касается, — отозвался ремесленник, подготавливая инструменты, чтобы отправиться в кузницу. — Занимайся своей работой. Пусть она будет иудейкой, если хочет. Пусть верит в единого Бога. А ты можешь верить, во что ты хочешь.

Мальчик мрачно глядел на площадь, как будто все еще мог видеть там спину Лии.

— Ни во что, — вздохнув, сказал он. — Я ни во что не верю.

Дочка оружейника, сидевшая на табурете в задней части лавки, хмыкнула за спиной у хмурого мальчика. Она не спеша срезала кольца кожуры с апельсина из Севильи для полуденной трапезы.

Глава 2

После этого дня Лия, когда ходила на площадь Сокодовер, всегда старалась побыстрее миновать лавку сеньора Хулиана дель Рея, опустив при этом глаза. Она боялась встретить проницательный, насмешливый взгляд ремесленника, направленный на нее сквозь пузырчатое стекло. Поэтому ее удивило, когда через неделю, в первый день Великого поста, — все лавки на площади были тогда закрыты, — проходя мимо мастерской дель Рея, она услышала постукивание в окно. А когда машинально подняла глаза, то увидела лицо сеньора дель Рея, глядящего на нее с любезным выражением. Его лицо было вымазано золой, но не в честь святого дня. Жирный мазок на щеке свидетельствовал о том, что, пренебрегая праздником, он работал. Мастер указал ей на входную дверь. И снова, сама не зная почему, Лия направилась к лавке. В этот день ее слуга был с ней, и она велела ему ждать снаружи.

— Вот, senora doncella.

Мастер в фартуке протянул ей кольцо с бирюзой. Они были одни в лавке, как заметила девушка. Ей бросилась в глаза синева камня. Она взяла перстень и только потом взглянула на мужчину.

— Почему?.. — недоуменно спросила Лия.

Он пожал плечами.

— Моя дочь говорит, оно — ваше. Она странная и упрямая.

Зажав кольцо в одной руке, Лия другой рукой открыла кошелек.

— Сколько просите, сеньор?

Она приметила легкую зависть в глазах ремесленника, когда тот смотрел на раздувшийся кошелек у нее на поясе. Однако, вздохнув, он покачал головой.

— Подарок. Я сделал кольцо для нее, а она отдает его вам.

— Хорошо, мастер! — Лия закрыла кошелек. — Пожалуйста, передайте ей мою благодарность. — Она повернулась, собираясь уйти, но остановилась, держа кольцо двумя пальцами. — Но… один вопрос, сеньор. Витые серебряные нити. Мне… нравится, как они выглядят. Но я думаю, они могут поранить палец того, кто будет его носить. Почему вы сделали кольцо такой формы?

— Обычно я не делаю кольца, senora doncella. Богатые здесь не покупают, они хотят, чтобы их драгоценности были совершенными. Но кружок, сделанный ремесленником, не должен быть совершенным.

— Почему?

— Потому что такое совершенство было бы насмешкой над великим Творцом. — В его глазах снова промелькнуло лукавство. — Разве ваша собственная заповедь относительно кумиров говорит не о том же самом? Мои безделушки, мои фигуры крученые, абстрактные. Совершенно лишь созданное Аллахом. Созданное людьми — путаница из ломаных линий.

Она открыто выдержала его взгляд и мгновение спустя сказала:

— Вы — не христианин. Даже не новый христианин. Вы не обращенный.

Он ничего не сказал, глядя на нее с полуулыбкой, как в тот день, когда она впервые увидела его стоящим в дверях своей мастерской.

— Почему вы так откровенны со мной? — спросила она.

Он отвернулся, поправляя предметы на полках: позолоченную чашу, фигуру собаки, сделанную из железа или кожи, серебряное блюдо, украшенное прекрасными вытравленными геометрическими узорами, настолько сложными, что у нее голова кружилась при взгляде на них. Его руки располагали предметы, а сам он тихо напевал без слов.

Лия знала эту мелодию. Это была еврейская свадебная песня, ее научила ей мать.

* * *

На площади Лия оказалась среди толпы нищих и пешеходов, покупателей и медленно бредущих кающихся грешников в длинных темных мантиях. Грешники были в темных масках и остроконечных колпаках, они несли на плечах восемь украшенных драгоценностями статуй Святой Девы, одетых в золотые одежды. Одна из фигур в остроконечном колпаке зашипела на Лию, когда она столкнулась с ней. Зловещие и мертвые, как у акулы, глаза бессмысленно смотрели на нее сквозь прорези маски. Охваченная отвращением девушка отступила назад в толпу, пахнущую чесноком, ладаном и пеплом. Дети следовали за процессией, разбрасывая лепестки оранжерейных роз, которые им раздали священники.

* * *

Дома Себастьян де ла Керда сорвал с ее головы вуаль.

— Что там, на улицах, похоронные процессии? — недовольно спросил он. — Или ты прикидываешься монахиней?

— Я была на мессе, отец! — сердито ответила Лия. — В соборе женщине пристало быть в вуали. — Она сидела в обтянутом бархатом кресле и вызывающе смотрела на отца.

Он замахнулся, но опустил руку, когда Лия вздрогнула.

— Ты лжешь мне, дочь. Ты ходила не на мессу, а тайно в старый еврейский квартал и была в лавке на площади Сокодовер. Нет, не хмурь брови. Ты уже должна знать: те, кто служат в доме де ла Керды, отчитываются передо мной, а не перед тобой. Твой сопровождающий обманул тебя, Елизавета.

— Меня зовут Лия, господин.

— Только ты так себя называешь! — закричал де ла Керда, покраснев от гнева и осушая хрустальный бокал с вином.

* * *

«Это не совсем так», — подумала Лия, поднимаясь по лестнице в свою комнату. Когда Лии было пятнадцать, ее мать в последние часы своей жизни — она умирала от потери крови при родах сына, который тоже умер, не успев вздохнуть и трех раз, — подарила дочери это имя.

— Так звали мою мать, да почиет она в мире, — прошептала Серафина. — Она умерла до твоего рождения. Мое замужество ускорило ее смерть, по крайней мере так все считали. Но мне хотелось бы вспомнить ее в твоем имени, Лия.

— Мой отец не позволит носить мне это имя, — высказала предположение Лия. В это время Себастьян де ла Керда нетвердыми шагами мерил покрытый ковром коридор у комнаты умирающей. В своей печали он выпил три бутылки мускателя.

Мать Лии слабо рассмеялась.

— Я сама не позволила бы тебе этого. Не позволила бы дать тебе никакого другого имени, кроме христианского. Дочь, я не выносила и намека на прежнюю веру еще до того, как стала христианкой. Это была не моя вера, и я ее ненавидела. — Мать закрыла глаза. — Но ты все это знаешь. Я тебе рассказывала.

Сестра ордена Святой Каталины, менявшая постельное белье, собрала в узел окровавленные простыни и тактично покинула комнату, опустив глаза. Дверь тихо закрылась за монахиней. Мать Лии открыла глаза и посмотрела на дочь, заливающуюся слезами.

— Лия, — нежно проговорила она.

— Почему ты меня теперь так называешь? — всхлипнула Лия, хватая мать за руку. — А что с моим христианским именем?

Мать устало улыбнулась.

— Новая вера такая же пустая, как и старая, — сказала женщина. — Она принесла мне только богатство и горечь. Серебро, чтобы разбрасывать нищим, и мужа, который каждую ночь просил о прощении. — Она снова закрыла глаза. — Чтобы продолжать грешить.

* * *

После смерти Серафины и безымянного маленького сына отец Лии стал злым и вспыльчивым. Он по-прежнему злоупотреблял алкоголем, но вино больше не пробуждало в нем желания кутить, как это бывало раньше, когда несколько ночей в неделю он утешался с остроумными куртизанками в «Доме Венеры», когда жена уставала от его болтовни. Вечно раскаивающийся, Себастьян де ла Керда снова и снова клялся, что станет добродетельным, клялся в грехах отцу Бартоломео и привычно произносил покаянные молитвы. Мать Лии перед замужеством обучали священники, и она знала, что долг христианина — прощать прегрешения других. Но с годами ей становилось все труднее и труднее прощать мужа. Она предпочла бы, чтобы он почитал заповедь, запрещающую прелюбодеяние, как это сделала она, и положил бы этому конец.

Лия обучалась у монахинь ордена Святой Каталины, приняла первое причастие и была конфирмована как католичка. Она знала молитву «Отче наш», катехизис и любила тихую торжественность монастырской церкви Сан-Педро. Когда отец впервые взял ее туда — ей было четыре года, — церковь потрясла ее своими размерами. Она и Себастьян де ла Керда спустились с холма по отвесным, извилистым, заполненным людьми улицам, над которыми нависали cobertizos, вновь построенные жилые здания, закрывающие свет. Они следовали за процессией, которая начиналась широким потоком десять человек в ряд на площади Майор, но постепенно превращалась в медленно движущуюся цепочку одиноких путников, потому что двое не могли идти бок о бок по темным улочкам. Образа, которые несли мужчины, не помещались на улице Сан-Педро, и процессия пошла другим путем. Придя к основанию холма первыми, Лия и ее отец вошли через огромную деревянную дверь в каменный дворец. Внутри она остановилась, восхищенная не вздымающимся куполом или массивными колоннами и каменными контрфорсами, поддерживающими их, а самим воздухом, заполнявшим этот собор. Здесь его было так много! Внутри собор казался больше, чем снаружи. Он был просторнее, шире и свободнее, чем любое место в окруженном стенами городе Толедо, а за стенами Толедо Лия никогда не бывала. Она и не знала, что в мире так много простора.

Когда она выросла, то из разговоров матери с отцом поняла: Серафине собор когда-то тоже казался просторным. Собор и все, ради чего его воздвигли, обещали ей больше, чем вся ее старая жизнь. Серафина искала большей свободы, которую, как она думала, ей даст замужество с христианином, но нашла только новые ограничения. Сама она была новообращенной, из семейства евреев, которые жили и работали в Толедо с седьмого века христианской эры. В то время как другие евреи двинулись на юг, в Гранаду, или отреклись от своей веры, так как их жизнь в священном христианском Толедо становилась все более опасной, семья Серафины сохраняла веру. Но к концу пятнадцатого века, когда разрастающаяся мусульманская империя Османов стала угрожать Испании с востока, король Фердинанд и королева Изабелла захватили всю Испанию, включая Гранаду. Католические монархи подняли флаг христианской Испании над Альгамброй, бывшей арабской крепостью, а затем замком кастильских королей, и издали декрет о том, что королевство теперь принадлежит христианам и что испанские мавры, которые были мусульманами, а также все испанские евреи должны обратиться в истинную веру. Десятки тысяч бежали в Салоники, в Константинополь, в Иерусалим. Тот, кто бежать не мог, пошел на компромисс. Был год 1492, и у католических монархов головы кружились от побед дома и за рубежом, а также от будущих планов получать серебро и золото из Нового Света. Началась их эра, и семья матери Лии затаилась, выжидая. Они были тайные иудеи анусимы, «обращенные силой», «изнасилованные», хотя новые христиане дали им отвратительное имя marranos, что значит «свиньи». Внешне анусимы приспосабливались к христианской вере: признавали крещение, посещали мессу и получали причастие. А тайно ели кошерное[6] и соблюдали Шаббат. На Йом Киппур[7] они читали Кол Нидре, молитву об искуплении, как могли, прося, чтобы Бог простил им христианские обеты, которые они вынуждены были дать.

На протяжении двух поколений семья матери Лии жила такой двойной жизнью в маленькой общине тайных евреев в Толедо. Некоторые уходили из общины и становились истинными новообращенными, новыми христианами, как по сути, так и по имени. Другие произносили за них кадиш, погребальную молитву. По их мнению, новообращенные были мертвыми душами.

Мать Лии была одной из таких душ.

* * *

Шейлок ждал Лию на ступенях под Мавританской аркой в восточной части площади Сокодовер. Под ним, далеко внизу, виднелась городская стена, а за ней сверкала река Тахо.

Глаза Шейлока сверкали, как река, скорее от радости, чем от солнца. Он ласково хлопнул Лию по руке, когда она стала засовывать глубже под рубашку молитвенник, торчавший из-под его плаща.

— Я читал мой маленький Талмуд, — пояснил он, поглаживая ее пальцы.

— Ты выставляешь себя напоказ здесь, у Ворот Солнца. Ты с ума сошел? — сказала она, уклоняясь от его рук и продолжая глубже засовывать маленькую книжку, пока она не стала незаметна.

— Да, сошел. Сумасшедший, и меня видят с сумасшедшей женщиной.

— Я просто гуляла по площади. — Лия поправила свою вуаль, Шейлок весело наблюдал за ней. — Я не думала, что ты будешь здесь.

Шейлок пожал плечами.

— Я говорил, что буду здесь в три. Я и был здесь в три. Еще пять минут, и меня здесь уже не было бы.

— Ты не стал бы ждать?

— У меня есть работа, которую нужно делать, прекрасная дама. Я стал мужчиной с тринадцати лет.

— Целых семь лет!

— Шерсть нужно чесать. Сделка есть сделка. Ты сама сказала — в три.

— Мне пришлось ждать, пока уснет отец.

Шейлок взял ее за руку, и они пошли вниз по ступеням.

— А почему великий Себастьян де ла Керда дремлет после полудня? Почтенный идальго, сын кого-то там. Сын кого?

Лия хихикнула.

— Сын отца, который спал весь день. У них есть земли и рента.

— Ага.

— Им не надо работать, как тебе, простому труженику.

— Деньги из ниоткуда.

— Ну как, хорошо смотрится на твоей любимой женщине? — Лия остановилась, чтобы продемонстрировать темно-синее платье и лайковые перчатки. Ее кружевную вуаль ветром отнесло назад, так что выбился каштановый локон.

Теперь Шейлок сам поправил вуаль, позволив пальцам слегка коснуться непокорного локона, и с сожалением, тихо сказал:

— Девушки могут показывать свои волосы, Лия. Но когда они выходят замуж, уже нет. Тогда только твоему мужу позволено будет видеть твои волосы.

Она смело взглянула на него:

— А у меня будет муж, Шейлок Бен Гоцан?

* * *

Он выдержал ее взгляд, и оба они почувствовали, как вспыхнули их щеки. Мимо прошел мужчина и поздоровался:

— Добрый день, Бенито.

Шейлок поднял глаза при звуке своего христианского имени и коротко поклонился.

— Добрый день, сеньор Касалес. — Шейлок взял Лию под локоть и повел вниз по лестнице. — Любимая, у моей семьи есть дела с этим человеком. Мы поставляем ему шерстяные ткани. Не знаю, заметила ли ты, но он с любопытством посмотрел на тебя.

— Он не может знать, кто я.

— На тебе дорогая одежда.

— Не такая дорогая, как хотелось бы моему отцу! Ему хотелось бы нарядить меня в трехслойную юбку с фижмами или оранжевое платье с глубоким декольте. Он хотел бы, чтобы все видели мои волосы и драгоценности!

— Чтобы привлечь чьего-нибудь сынка, вроде него самого, — сказал Шейлок смеясь.

— Отец уже подумал об одном таком, но мне он не нравится.

— Лия. — В голосе Шейлока прозвучала нежность, когда он произносил ее новое имя, данное ей матерью. Они достигли городской стены и остановились в ее тени. — Лия, — повторил он. — Скажи честно, это просто твой каприз? Ты хочешь бросить вызов отцу?

— Что такое каприз? — спросила Лия, топнув ногой. — Моя любовь к тебе?

— В твою любовь я верю. — Шейлок взял ее пальцы и поцеловал их. — Но любовь — не все, как ты знаешь.

Да, я знаю. Есть еще и Закон.

Он улыбнулся ей с такой теплотой, что она поняла: ее ответ открыл его сердце. Счастливая, она прошептала:

— Шейлок, у меня есть для тебя одна вещица.

— Что за вещица?

Из кошелька на поясе она достала кольцо и протянула ему. Яркое от солнечного света, оно лежало у нее на ладони. Шейлок молча взял оправленный в серебро камень. Прищурившись, он тщательно рассматривал его, будто собирался купить.

— Бирюза. Из Салоник или Константинополя. Где ты его взяла?

— Камень — турецкий, но оправа сделана здесь, в Толедо. — Она рассказала ему о лавке оружейника: как увидела синее сияние сквозь окно, о блестящем оружии на стенах и странных вещах, которые ремесленник говорил ей. — Он разговаривал со мной так, словно знал, что я еврейка.

Шейлок нахмурился:

— Каким образом?

— Не знаю. Но казалось, его не волнует, кто я. Он только хотел поговорить о кольце, и порохе, и своем ремесле. Сначала он отказался продать мне кольцо. А потом его чуть не забрала одна маленькая девочка из Италии, у которой богатый отец и яркие желтые волосы! — Она рассказала Шейлоку об античной девочке в золоте и еще более странной девочке постарше, которая велела отцу отдать Лии кольцо. — Вот так неделю спустя оно стало моим. Я не ожидала, что дочка ремесленника отдаст его мне. Когда я в первый раз пришла в лавку, она, казалось, не интересовалась ничем, кроме серебра! Сидела в уголке, считала монеты и улыбалась, как Джоконда Леонардо[8].

Лии показалось, что Шейлок смутился, и она пожалела о своем заумном сравнении. Он не бывал ни в одном состоятельном доме в Толедо, таком, например, как особняк, в котором жила она, и никогда не видел копии знаменитой Моны Лизы или какой-нибудь картины, написанной маслом. Наверное, он нашел бы такой образ фривольным, если не аморальным. Лия замолчала.

Он смотрел на кольцо, лежавшее на его ладони.

— Что ты хочешь этим сказать, Лия?

Ее охватила внезапная робость, и она смогла только с запинкой выговорить:

— Оно… напомнило мне о тебе. Камень… он похож на тебя. Или на то, чем ты станешь.

Он приподнял ее подбородок.

— Ты говоришь как мистик. Ты что, наряду с другими предметами занимаешься каббалой?

Она рассмеялась и склонила голову.

— Лия, — сказал он. Его грубый голос словно ласкал ее имя. — Это очень смелый подарок. Но я принимаю его. Хотя не стану придавать значения этому кольцу, ведь твой разговор — просто лепет ребенка. — Он держал серебряное кольцо на ладони.

Лия взяла его, надела на огрубевший палец Шейлока, и ей показалось, что оно просто вернулось на свое место. Камень переливался на солнце. Шейлок улыбнулся.

— Это значит, что ты отдаешь мне свое сердце, — сказал он.

Глава 3

Лия знала о еврейской крови своей матери. Отец, когда сердился, не таил секрета от своей дочери, так же как и от слуг, которые никогда не отказывались послушать, что он женился на женщине, во-первых, из простой семьи и, во-вторых, на новой христианке, в жилах которой текла еще не очищенная несколькими поколениями кровь, как то требуется по закону limpieza de sangre о чистоте крови.

— Полагаю, мой милый, ты считаешь, что твою кровь очистили те восемьсот галлонов мускателя, которые ты пропустил через свой пищевод, — с горькой усмешкой отвечала мать. — И только за эту неделю!

Маленькая Лия не очень верила отцу, но при каждой возможности терзала мать вопросами о ее семье — ведь она никого из них не видела. Так Лия узнала, что они были прядильщиками шелка и жили в старом еврейском квартале города; что ее религиозная бабушка, мать Серафины, умерла вскоре после свадьбы дочери; что ее менее религиозный дед, хотя и ходил к христианской мессе, соблюдал некоторые из Моисеевых законов. Мать рассказала Лии, что у нее есть тетя Аструга, старшая сестра матери, которая вышла замуж за обувщика и теперь живет на улице де ла Чапинерия. Она уже много лет не видела Астругу. А что до отца Серафины, хотя он сам и отошел от своей старой, иудейской веры часто пренебрегая ее законами, все-таки, год спустя после замужества Серафины, когда она прошла мимо отца всего в нескольких дюймах на площади Майор, он не посмотрел на нее и не заговорил с ней. Через шесть месяцев Серафина услышала, что отец умер от чумы.

Лия видела: матери было тяжело вспоминать об этом, и ее собственные глаза затуманивались слезами, когда она слушала рассказы матери. Она понимала, вопросы режут мать, как ножом, но все равно ее тянуло задавать их.

— Почему ты их оставила, мама?

Серафина засмеялась и протянула руки не для того, чтобы обнять Лию, а чтобы показать свои рукава из розового атласа.

— Не могу поверить, что только ради денег! — с негодованием проговорила Лия.

— Тогда ты думаешь обо мне лучше, чем я есть, дорогая. — Но лицо матери потемнело, и она добавила: — Да, было и еще кое-что. Меня обзывали marrana, свинья, и tornadiza, «обращенная», на рыночной площади плевали в меня. Когда мне было десять, столько, сколько тебе теперь, дорогая девочка, я видела, как моего отца били и пинали только за то, что он проходил мимо церкви.

— И все-таки ты захотела пойти в одну из них?

— Да, мы все так делали. Избежать этого было невозможно. Святое Братство[9] ищет любую возможность обвинить иудеев. Они затравили бы нас за непосещение мессы. — Мать сухо засмеялась. — Христиане пропускают их церковные службы все время. Мы же должны быть более набожными, чем они. Ну зачем тогда вся эта набожность, если за нее никакой платы? Только плевки и пинки на рыночной площади. Да, я хотела жить в красивом доме. А кто не хотел бы? А твой отец был вежливым, остроумным и красивым, когда пришел в еврейский квартал, расшвыривая золото и серебро по дороге в «Дом Венеры». Да, я догадывалась, куда он держал путь, когда впервые увидела его. У моей семьи денег было достаточно. Они были простыми ремесленниками, но искусными и бережливыми. И все же никогда я не видела, чтобы у мужчины деньги текли меж пальцев как вода, пока твой отец и его благородные друзья не прошли легким шагом по нашим дворам, высматривая какую-нибудь хорошенькую еврейку, чтобы повеселиться. Он нашел больше, чем ожидал. Он увидел меня, кормящую цыплят…

— Какими-нибудь крошками? — спросила Лия и рассмеялась, когда представила себе разодетую в шелка мать, разбрасывающую корм перед пронзительно кричащими птицами.

— О да, крошками, дорогая девочка. И мои глаза пленили его сердце. Я сделала так, чтобы это было наверняка, когда увидела этих галантных кавалеров, идущих, распевая, вниз по улице. Я побежала в дом и обвела веки углем, который купила у старой карги, торговки предметами для красоты, чтобы подчеркнуть белки! — Она подмигнула смеющейся Лии. — Моя мать позже выпорола меня, но дело того стоило. Побитый зад за идальго. На следующий день Себастьян де ла Керда принес мне подвеску с бриллиантом. Для дочери ремесленника, чьего имени он даже не знал! Он радовался, бросая вызов своему отцу, и, женившись на мне, торжествовал в своем богатстве и своей свободе…

— Свободе? — переспросила Лия. — Вероятно, легко чувствовать себя свободным и швыряться деньгами, если тебе никогда не приходилось их зарабатывать!

Мать бросила на нее быстрый взгляд:

— Ты говоришь как мой отец, когда заходила речь о Себастьяне. Как он его презирал! Но ты Елизавета. Себастьян де ла Керда — твой отец, и ты должна его уважать. Почитать его.

— Извини, мама, — ласково сказала Лия, складывая руки на коленях и подмигивая, как это делала ее мать.

Теперь засмеялась Серафина.

— Ах, я учу тебя дерзости, да? Это моя вина. Гоцан Бен Элизар, ну, был в старом квартале такой мужчина, который зарабатывал свои деньги трудом. Он научил бы тебя уважению.

— Кто?

— Мужчина, за которого отец хотел выдать меня замуж.

— Расскажи мне о нем.

— Ничего я не стану тебе о нем рассказывать. Он наводил на меня тоску своим Талмудом и Мидрашем.

— Что это такое?

— Писания евреев. У Гоцана Бен Элизара были особые взгляды. Он нашел в Мидраше — в той части, которой он владел и хранил в стене, как сокровище, — закон, который якобы гласит, что можно быть хорошим евреем, притворяясь при этом, будто ты — католик. И у него были странные взгляды, например: женщины должны учиться говорить на чистом еврейском языке и даже читать на нем. Меня изучение еврейского интересовало меньше, чем юбка с фижмами и золотой каймой, которую я видела на прекрасной донье в сезон карнавала. Мне хотелось такую же, и я ее получила!

— Ах, мама, ты довольна своим жребием.

— Елизавета, я не знаю, что такое удовлетворение. Я думала, что найду новых друзей среди старых христиан, но они все еще избегают меня. Мне не хватает моей сестры. — Голос у нее дрогнул, потом окреп. — Мне хотелось бы иметь друзей среди женщин, — тихо сказала она, вытирая глаза.

— Я — твой друг.

Мать тепло улыбнулась ей:

— Да. — Ее голос вновь обрел серебристый тон, который, как знала Лия, скрывал свинцовую тяжесть на сердце. — Я довольна своим домом, своими платьями и своей дочерью. И я ненавидела старый еврейский квартал. Я ненавидела, когда со мной обращались как с грязной собакой, и я не принадлежала к церкви, в которую меня заставляли ходить. И я всегда боялась. — Внезапно она посмотрела на Лию очень серьезно. — Одну из моих кузин схватила инквизиция, в Севилье. Ее преступление? Она купила на рыночной площади куриные сосиски вместо свиных, как полагалось бы христианке. Они сожгли ее пингой.

Глаза Лии округлились от любопытства, смешанного с ужасом.

— А что такое пинга?

— Раскаленное оливковое масло капают на ту часть тела, которую укажут инквизиторы. — Мать встала и прошла через комнату, села перед зеркалом и взяла гребень. — У нее это была грудь.

Лия поморщилась и непроизвольно прикрыла свою грудь. Возможно, мать заметила ее движение, в зеркале, потому что сказала успокаивающим и одновременно гордым голосом:

— Такие вещи не происходят с женщинами из дома де ла Керда.

* * *

Сколько бы Лия ни спрашивала Серафину, во что еще верят иудеи, кроме куриных сосисок, та только пожимала плечами и говорила: она женщина, ее никогда не обучали Закону. Но Лия знала: мать лгала, заявляя, будто совсем не знает иудейского Закона. Она совершала слишком много странных поступков: не только отказывалась есть свинину в любом виде, но у нее была привычка — со временем все более укоренявшаяся — оставлять светильники догорать в вечер пятницы, а не задувать их. И она зажигала свечи, когда был нехристианский выходной.

В последний год жизни во время своей беременности мать, думая, что ее никто не слышит, произносила в темноте невнятные молитвы.

Молитвы вызывали у Лии большое любопытство. Они были на языке, которого она не знала. Когда она попросила мать научить ее словам и сказать, что они означают, мать шикнула на нее и приказала повторять катехизис.

— Ты христианка, — сказала она. — И молись как христианка.

Лия попыталась молиться как христианка, но она не знала, как молиться троим людям сразу[10]. А Святая Мать? Ее собственная мать была замужем и беременна. Это вполне естественно. Но как незамужняя девственница может забеременеть и родить Бога, который был и он сам, и его отец одновременно, и еще что-то, что называлось Святым Духом? Фантастика, да и только.

— Это чудеса, — говорили монахини, и когда они это говорили, Лия думала: «Они не знают».

— Никогда, — сказала Серафина, — никогда, никогда не открывай никому эти мысли. Ни другу, ни слуге, ни твоему отцу и, прежде всего, ни монахине, ни священнику!

— Тогда как же я получу ответ? — спросила Лия. — Разве нет такого права задавать вопросы?

— В Толедо это может довести тебя до беды.

* * *

Когда мать умерла, пытаясь дать жизнь долгожданному наследнику мужского пола, Лия упала на колени в прихожей перед спальней матери и разорвала на себе платье. Отец, в печали и гневе, схватил дочь за плечи и принялся трясти, допытываясь, где она научилась таким вещам, и, плача, Лия отвечала, что не знает. Она не могла вспомнить. Отец затолкал дочь в ее комнату и велел ей одеться в христианский траур. Она ненавидела отца, хотя и старалась простить его, потому что знала: его сердце разбито так же, как и ее.

Теперь он был пьян почти постоянно, но от вина чаще впадал в сон, чем в ярость. В шестнадцать Лия, пользуясь тем, что отец много спал, стала ходить в город. Иногда со слугой, которому, как она думала, может доверять, но чаще одна. Так Лия оказалась в старом еврейском квартале, узкие булыжные улочки которого мало чем отличались от остальных улочек Толедо, лишь остатки древней городской стены отделяли квартал от старого христианского города. Лия знала, что официально соседства с евреями не было, потому что официально и евреев уже не было. Но по рассказам матери она знала, что большинство семей анусимов, тайных иудеев, продолжало жить в тех местах, где они жили веками, еще даже до Изгнания[11].

Лия искала улицы, которые упоминала ее мать, проводила часы, шагая по извилистым, запутанным улочкам и тупикам, где жилые дома превращали день в ночь. На нее смотрели косо, потому что она разгуливала одна, но никто ее не обижал. Она ходила, прислушиваясь к оживленным разговорам на странном языке — испанском, смешанном с каким-то еще, напоминавшем ей молитвы, которые невнятно бормотала мать. Она принюхивалась к жарящимся migas, маленьким кусочкам хлеба с чесноком. Она проходила мимо женщин с шарфами на головах, торгующими alheras, сосисками из куропатки и курицы.

— Никакой свиньи! — заверила одна из них Лию, энергично кивая. — Никаких нечистот!

Лия купила хлеб с чесноком и сосиски и услышала имена, о которых слышала от матери: Гоцан, Маймо и семейное имя самой матери Селомо.

Однажды она шла по узкой улице де ла Чапинерия, и неожиданно темная улица внезапно свернула в широкий двор, где солнечный свет падал на низкие здания из розового песчаника и раскалял стены докрасна. Она ускользнула от слуги, которого отец отправил с ней на мессу, и теперь стояла одна у входа во двор, окидывая взглядом неровный круг грязных фасадов. В центре двора двое детей бросали тряпичный мяч в лающую собаку, а рядом с верстаком сапожника, стоящего перед жильем с мавританской башенкой, сидела высокая, худая, одетая в шерстяную одежду женщина средних лет. Повернув голову назад, она разговаривала с кем-то внутри дома. Волосы у женщины были убраны под покрывало. Среди испанских фраз, смешанных с тем, что, как Лия теперь знала, было еврейским, она расслышала: «Селомо».

Не раздумывая, Лия подошла к женщине, извинилась и спросила, не знает ли она семью Селомо. Женщина вскочила на ноги и позвала своих детей:

— Аарон! Иегуда! — А потом спросила: — Кто вы и почему спрашиваете? — Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Лию.

Лия посмотрела ей прямо в глаза.

— Я — Лия, — сказала она. — А ваше лицо как зеркальное отражение лица моей матери.

— Барух Хашем, — удивленно проговорила женщина, как и положено иудеям, называя своего Бога вымышленным именем, одной рукой она обхватила двух своих мальчиков, которые льнули к ней и с любопытством смотрели на Лию большими карими глазами. — Барух Хашем, — снова сказала женщина. — Хвала Пресвятой Деве. Ты сама как зеркало. Я думаю, ты моя племянница.

* * *

Тетя Аструга отправила мальчиков снова играть и повела Лию в дом, мимо сапожной мастерской мужа, в жилую часть, выходящую во внутренний двор. У стены возле окна стояла маленькая гипсовая статуя Девы Марии. За ней Лия увидела в крытом, вымощенном сланцевой плиткой дворе колодец и цветущее лимонное дерево.

Лия поняла, что плачет в присутствии своей тетки, которая не только выглядела, но и говорила как ее мать. Тетка тоже заплакала над историей смерти своей сестры Серафины, хотя она уже слышала об этом от одного христианина, покупавшего сапоги у ее мужа. Муж был ее дальним родственником, товарищем детских игр, также носившим фамилию Селомо.

— Он тоже горевал по моей сестре, — сказала Аструга, вытирая глаза кончиком фартука. Она называла Серафину «Сара». Это имя Серафина сохранила в секрете от Лии, хотя рассказала своей дочери много другого.

Лия осталась на обед из ягненка, жареных яиц и грецких орехов и познакомилась со своими младшими братьями, но не с дядей, которого не было в городе: он уехал закупать кожу для обуви.

— Восемнадцать лет… — повторяла и повторяла Аструга. — Восемнадцать лет, и она не навестила нас ни разу.

— Она говорила мне, что скучает по вас, — сказала Лия. — Она думала, что умерла для своей семьи.

Аструга покачала головой.

— Я знаю свою сестру лучше, чем ты думаешь. Мой отец и моя мать не захотели бы видеть ее. Они даже не упоминали ее имени после свадьбы. Они умерли, не сказав ни одного доброго слова о Саре. Но она могла прийти ко мне, если бы захотела. Жена сапожника не может прийти в дом семейства де ла Керды, но она могла прийти к нам. Сара Бен Селомо для меня не умирала. Нет, умерла Серафина де ла Керда. Она продала нас всех за особняк и христианское имя.

Возразить на это было нечего. Лия промолчала.

* * *

Потом Лия часто приходила к тете. Они сидели вдвоем во дворе, чистя орехи и смешивая специи для ужина, или сортировали белье, постиранное прачкой, и Лия задавала своей тете так же много вопросов, как и своей матери. Ответы Аструги были более полными, чем ответы Серафины, но все-таки они были частями, фрагментами и обрывками вещей, которые, как она сказала, полностью знают только мужчины.

— Только мужчины, — сказала она, — да неродившиеся дочери кого-то вроде Гоцана Бен Элизара, прядильщика шерсти. Он вдовец, но клянется, что если женится снова и его новая жена родит девочек, то он заставит их всех учить древнееврейский и даже штудировать Талмуд! — Аструга засмеялась при этих словах, отгоняя цыплят, клевавших слишком близко от очищенного фундука, который она бросала в чашку, стоявшую рядом с ней.

Аструга предупредила Лию, чтобы она была осторожней и посещала их реже. Ее удивляло, что с каждым разом Лия одевалась все скромнее. Ее племянница, это было заметно, насколько могла, подражала манере одеваться самой Аструги, как и других женщин, которых она видела в старом еврейском квартале. Цвет ее одежды становился все более приглушенным, и она прятала волосы под шарфом, как замужние женщины в квартале.

— Ты — дочь своей матери, — попрекала ее Аструга. — Та после замужества носила заморские жабо, красновато-лиловый атлас и драгоценности в волосах, чтобы оскорбить нашего отца, если он видел ее издалека, и не могла ничего с этим поделать. Ты идешь в другом направлении, но разве ты послушна? Какая хорошая дочь бродит одна по улицам? Ты как мать, с головы до пят.

— Жабо царапают шею, — отговорилась Лия.

Часто Лия оставалась у тети на ужин, сказав отцу, будто идет на вечернюю молитву. Обычной еде за столом Селомо предшествовало еврейское благословение, которое читал ее смуглый дядя Ройбен. Ройбен был плотный и мускулистый, на дюйм ниже ее высокой, красивой тети. А однажды вечером, когда гостивший у них христианин, торговец из Мадрида, преломлял с ними хлеб, Ройбена называли Карлосом и молитву произносили на латыни.

— За это мы прочтем Кол Нидре в Йом Киппур, — сказал Ройбен, когда мужчина ушел.

Вся семья только пожала плечами.

Но Шаббат — это совсем другое дело.

* * *

— Здесь.

Лия резко остановилась позади тети, дяди и маленьких кузенов у входа в узкое двухэтажное здание на улице Ангела. Солнце еще только садилось, но стены домов уже отбрасывали ночные тени на узкую улочку. В половине домов из труб поднимался дым, но в других домах, включая и этот, только свет свечей слабо мерцал в окнах.

— Мы войдем здесь, — сказал дядя Ройбен. Они вышли через дверь, на одном из дверных косяков которой была вырезана фигура Мадонны. К удивлению Лии, каждый член семьи, входя в дверь, целовал ступню Мадонны. Она не понимала, почему они это делали, и поэтому целовать ступню не стала.

Они поднялись по узкой лестнице наверх. Нервничая, Лия держалась позади, придерживая вуаль.

Смех и голоса слышались из-за двери. Ройбен постучал в нее, и голоса немного стихли. Дверь приоткрылась, и появилась бородатая голова мужчины в кипе.

— Кто эта пятая? — спросил мужчина Ройбена.

— Моя племянница, — честно признался Ройбен, в ответ мужчина неодобрительно нахмурился.

— Никаких чужаков, — сказал он, начиная закрывать дверь. — Уведи ее!

Ройбен поставил на порог ногу.

— Она нашей крови. Она…

— Я знаю, кто ваша племянница. Дочь необрезанного дона Себастьяна де ла Керды, который поклоняется Назаретянину.

— Ее мать была иудейкой! — вмешалась Аструга, а Ройбен попытался успокоить ее:

— Была, не значит есть.

— А она есть. Вы должны доверять нам.

— Доверять! — Мужчина хрипло рассмеялся. В помещении за ним все стихло. Лия услышала, как задвигались стулья: народ отодвигался к стенам; окна открывались. — Вера — это для христиан. Мы не дураки. На кону наши жизни и наши семьи. Известно, что Святое Братство посылает детей шпионить за нами. Почему бы им не послать и женщин? Нам нужно более крепкое поручительство, чем просто доверие.

— Вот, смотрите! — Схватив Лию за руку, Аструга вышла вперед и закатала рукав шерстяного платья девушки. — Вот рана, которую нанес ей отец за то, что она приходила к нам на прошлой неделе. Хотите потрогать? Она пришла, чтобы узнать обязанности женщины по Закону, а отцу сказала, будто идет к мессе.

На самом деле рана у нее появилась, когда Лия играла со своими двоюродными братьями, Аароном и Иегудой, в мяч и упала на твердую землю во дворе перед домом семейства Селомо. Но сейчас, подыгрывая тете, она держала перед собой раненую руку, приняв страдающий вид. Упрямый мужчина смягчился, увидев ее глаза. Низкий голос у него за спиной произнес:

Дэниел, нам сказали ждать посетителя. Солнце садится. Впусти семейство Селомо!

Когда они вошли, Лия увидела: низкий голос, который они только что слышали, принадлежал молодому человеку. Он поднялся из-за стола, за которым сидело много людей, поклонился и приветствовал ее семью на еврейском языке. Он был темноволосый и бородатый, с орлиным профилем и яркими веселыми глазами. Из кармана его рубашки выглядывал молитвенник. За ним стоял другой высокий мужчина, похожий на молодого человека, только лицо его было в морщинах да волосы поседели и поредели, но глаза оставались такими же живыми.

— Это — семья Гоцан, — сказал Лии ее дядя. — Гоцан Бен Элизар, старший, и Шейлок, его сын.

Гоцан Бен Элизар. Лия смотрела на него широко раскрытыми глазами — этого ученого предназначали в мужья ее матери. Ее изумило, что человек так походил на ее отца, Себастьяна де ла Керду.

Шейлок, мужчина помоложе, выгнул бровь и поклонился, сложив руки, как для молитвы.

— Шалом, — сказал он, с интересом глядя на Лию.

* * *

Их было пятнадцать за столом — и женщины, и мужчины, хотя женщины часть времени занимались тем, что подавали ягненка и чечевичную похлебку, пропуская многое из разговора. Как гостью и нечто любопытное, Лию освободили даже от малой работы, которую женщины выполняют в Шаббат.

— Только на этот раз, — многозначительно шепнула ей тетя. Сама она сидела, широко раскрыв глаза, внимательно вслушиваясь в разговоры на ладино, смеси испанского с еврейским, на котором шла беседа, и смеялась шуткам, когда понимала их.

Начали они, конечно, с молитвы, а не с шутки. Женщины этого особенного дома зажгли светильник, стоявший на очаге, а старший из мужчин, которым оказался Дэниел — приветливый человек, так неприветливо преграждавший им вход, — произнес молитву, приветствующую Шаббат, и благословил шаллах, круглый хлеб, сплетенный из пяти жгутов теста. Хлеб лежал на белой льняной скатерти на странном керамическом блюде — круглом, неровном, с зелеными краями, в центре его, как объяснил ей дядя, была нарисована рука Фатимы[12], звезда Давида и крест. Когда после молитв и ритуального молчания во время омовения рук, после благословения детей и вина и хлеба, Лия спросила, почему эти символы изображены вместе, Ройбен пожал плечами.

— Это всего лишь блюдо.

Гоцан Бен Элизар услышал вопрос Лии и расхохотался.

— Очень хорошо сделанное блюдо. Такое же крепкое, как ступня Мадонны на дверном косяке. Блюдо достаточно крепкое, чтобы выдержать крест, руку арабки и звезду Давида. Так же как гипсовая нога Марии достаточно крепка, чтобы выдержать мезузу[13]!

— Простите, что такое мез…

* * *

Сидящие за столом странно посмотрели на Лию, и она замолчала. Потом Гоцан сказал добродушно:

— Не поклоняйся богам людей, которые вокруг тебя. «Бойся Господа и соблюдай заветы Его». Так гласит Дейтерономия, пятая книга Моисеева, и так гласит свиток внутри коробочки, это и есть мезуза. «И вы должны написать законы на косяке двери вашего дома…» — это тоже из свитка.

— На древнееврейском звучит лучше, Гоцан, — заметил другой мужчина, хлебая суп.

— Возможно, наш еврейский устарел, — сказал Гоцан. Его сын, Шейлок, сидевший рядом с ним, подмигнул Лии, по крайней мере так ей показалось: это было настолько неожиданно, что она не знала, можно ли себе верить. Она улыбнулась ему, потом опустила глаза, внезапно смутившись. Молодой человек повернулся, чтобы сказать что-то Дэниелу, сидевшему справа от него, и Лия тайком снова взглянула на него, восхищаясь его четким профилем и каштановыми кудрями, ниспадавшими на шею, почти до плеч. Если бы ее мать вышла замуж за отца этого молодого человека, не было бы ни его, ни ее. Лию так поразила эта мысль, что она даже не расслышала тихого голоса мальчика у себя за спиной, который спрашивал, положить ли ей что-нибудь. Подождав немного, мальчик нахмурился, почти незаметно, и плечи у него окаменели. Он двинулся дальше вдоль стола и положил ломоть хлеба рядом с пожилой женщиной.

Тетя Лии подтолкнула ее локтем и показала на мальчика, который уже повернулся к ним спиной, обслуживая других, поэтому Лия не смогла увидеть его лицо.

— Ты должна это знать, — шепнула Аструга. — Я тебе говорила, что в Шаббат от рассвета до заката даже женщины работают как можно меньше. Этого мальчика наняли, чтобы он выполнял ту работу, которую мы делать не можем: готовить, зажигать свечи, убирать со стола, после того как мы поедим. Его зовут Сантьяго Мендоса. Назвали его так в честь апостола Иакова, Сантьяго Матаморосы, покровителя христианской Испании, чтоб у него язык отсох.

— Но почему Закон позволяет мальчику делать работу по кухне, если он не позволяет делать ее вам? — спросила Лия.

— Парень вроде бы христианин, хотя люди слышали, как он бормотал, будто ни во что не верит. Его отец был еврейской крови — погонщик мулов из Авилы, по крайней мере так сказала ему его мать. Она была христианская zona, проститутка, не шикарная, не из «Дома Венеры», а жалкая женщина с улиц за городскими стенами. Она била Сантьяго, когда ему было три, а в четыре вышвырнула из дома, считая, что он достаточно большой и должен выпрашивать себе на хлеб.

— Бедняжка! — вздохнула Лия.

— Гоцан увидел его спящим под стеной собора и пожалел. Ни один ребенок не должен быть без отца, какой бы крови он ни был, говорит Гоцан Бен Элизар. Он стал иногда доверять мальчику дела вроде этого, его нанимают убирать и другие добрые люди в городе. Мы ему доверяем. Он проявил себя как честный парнишка, доброжелательный и преданный нам, хотя он и не живет с Гоцанами. Он не еврей, но в нем есть еврейская кровь. — Голос у нее стал злой. — Не чистокровный, по королевским законам. Из-за этого он не может выдать наши собрания Святому Братству, не выдав себя. Как он живет от пятницы до пятницы, я не знаю.

«Как он живет…» Лия задумалась о том, как живут все собравшиеся в Шаббат за этим столом: произносят ли ежедневно молитвы и выполняют ли ритуалы, о которых она немного узнала от семейства Селомо. Она не решалась есть, не зная правил, и наблюдала за остальными, особенно за женщинами, чтобы посмотреть, как они управляются со своей едой.

— Не волнуйся так! — пробормотала Аструга, понаблюдав за ней. — Выпей вина. Ты учишься. Когда в следующий раз придешь к нам в дом, я расскажу тебе о наших священных днях. Начнем с Пурима.

— Что мы празднуем в этот день? — шепнула Лия.

— Что нас не убили. Как и в большинство других праздников. — Сухой голос молодого Шейлока Бен Гоцана заставил ее подпрыгнуть. От удивления, что ее подслушали, Лия выронила ложку и быстро взглянула на него, ощутив волнение. Но он склонился за спиной отца, передавая бутылку с вином, и она не могла видеть его глаза.

— У нас бывают и другие празднества, не только эти, — с шутливым возмущением проговорила тетя, но, заметив, что Лия слушает ее вполуха, Аструга улыбнулась, потрепала племянницу по руке и отвернулась поболтать со своим соседом.

— Они жгут евреев в Сарагосе, — вступил в разговор мужчина, сидящий слева от Лии, сбрызгивая краюшку хлеба оливковым маслом. Она уставилась на него.

С противоположного конца стола прозвучал отрывистый, хриплый смех Шейлока Бен Гоцана, и Лия снова взглянула на него. Его как будто развеселило только что сказанное розоволицым мужчиной, которого звали Хаймом. Шейлок положил руку с бокалом вина на край занавешенного окна позади себя. Другая его рука спокойно лежала на льняной белой скатерти. Пальцы у него были твердые и широкие.

Почувствовав взгляд Лии, он внезапно посмотрел на нее. Какое-то мгновение она выдерживала его теплый взгляд, потом в замешательстве уставилась в свою тарелку.

— Отец Хайм, — окликнул розоволицего мужчину кто-то из сидевших на другом конце шумного стола, — можно мне прийти к вам в воскресенье, признаться, что я только что принял причастие?

— А почему нет? — отозвался Хайм. — Но сначала подумай: мое наказание прочитать десять раз «Аве Мария» поможет тебе понять свой долг перед Богом или ввергнет в новые неприятности?

— Нам потребуется маймонид[14], чтобы ответить на этот вопрос, — бросил Дэниел. Все засмеялись, кроме Лии, которая гадала, будет ли здесь маймонид в следующую пятницу. — Талмуд позволяет ложь во спасение жизни, — философски добавил Дэниел. — Молясь Непорочной Деве, в которую вы не верите, вы лжете, но это спасает жизнь. Вашу.

— Барух — холостяк, он не рискует семьей, — заметил Шейлок, смеясь. — Но остается ли закон Талмуда таким добрым, если кто-то лжет только ради спасения своей собственной жизни, отец Хайм?

— Ах, — проговорил понимающе Шломо, помахивая пальцем. — Ах.

«Разве этот человек может на самом деле быть священником? — удивилась Лия.

Заметив смущение на ее лице, жена Дэниела, Рахиль, пояснила Лии:

— Это единственный священник для евреев. Его зовут Лопе, хотя втайне его зовут Хайм, и он один из правоверных.

— Нам всем нужно бы иметь священника в семье! — Гоцан хлопнул сына по плечу.

— Не меня, — бросил Шейлок.

— Если не ты, то кто? Священник может выслушать на исповеди наши проблемы и посоветовать, что нам делать. И если ему повезет найти доброго друга из настоящих, старых христиан, вроде отца Бартоломео, они между собой присмотрят за тем, чтобы все еврейские свадьбы проводил тот, кто нужно.

— Но как Хайм может женить евреев? — запротестовал Дэниел. — Он ведь священник, а не раввин!

Гоцан пожал плечами.

— А ты искажал молитвы сегодня вечером! Что это за «шел-хаббат»? Не думаю, что ты как полагается приветствовал Шаббат Пресвятой Деве, мне кажется, ты говорил что-то о пролитом оливковом масле и сломанной оси! Можно только надеяться, что Всевышний простит нас за то, как мы напортачили с ритуалами.

Шейлок тепло улыбнулся отцу.

Гоцан покачал головой.

— И все-таки что нам делать, если все наши раввины бежали в Константинополь? Там сотни синагог и сорок тысяч иудеев, открыто приветствующих Шаббат! А здесь иудей хранит фрагменты и обрывки Закона на истлевшем пергаменте в своей генизе — тайнике под полом или под черепицей крыши. Однако, как священник, Хайм может найти моему ученому сыну еврейские молитвенники и поможет изучать еврейские тексты в соборе — да превратится он в пыль при нашей жизни!

— Пусть так и будет и пусть золотая монстранция[15] упадет на голову епископа Квироги, — сказал Хайм, спокойно поедая шаллах. — И давайте тайно готовить еще больше иудеев в священники. Великий инквизитор Торквемада был иудеем…

— Плохим иудеем.

— Спору нет. И все-таки правоверные иудеи есть и среди епископов! Все больше и больше евреев вступают в церковь. Тайные иудеи есть повсюду. Они женятся на христианах, но, как и мы, не отказываются от своих обрядов. Они соблюдают законы кашрута[16]. Они рожают еще больше избранных. Через три поколения они становятся настоящими, старыми христианами и могут служить в государственных советах…

— Так мы скоро захватим Испанию, — усмехнулся Шейлок.

— Да! — крикнул Шломо, притворяясь, будто воспринимает его слова всерьез. — Да! Толедо — новый Иерусалим.

— Потому что дома в нем построены из камня того же цвета? — спросил Дэниел, старший. — Нет. Толедо похож на Испанию, это очень католический город. Остерегайся, отец Хайм, будь осторожен, хорошенько прячь свой Талмуд под христианской одеждой. Новая инквизиция не похожа ни на что, что видела эта страна до сих пор.

Хайму было слишком хорошо на Шаббате, чтобы печалиться.

— Я верю в Хашима, во Всевышнего, — заявил он. — Толедо — мой город, и я не хочу его покидать. Толедо — живое сердце Испании, и Испания будет нашей, а если у нас будет Испания, то у нас будет весь мир!

— Не заставляй нас терять наши души, завоевывая его, — послышался сухой голос.

Хайм скосил глаз на Шейлока.

— Прости меня, молодой Шейлок Бен Гоцан, но что ты мне сейчас проповедуешь? Что-то из учения Назарея[17]?

Шейлок поднял бровь.

— А откуда тебе это знать, если ты не читал их Евангелия?

— Конечно, читал! Ведь я — священник!

— Тогда ты знаешь, что Назарей был не таким уж дураком. Кроме всего прочего, он был евреем. Это его изречение мне нравится. Я услышал его на тайном сборище лютеран в Вальядолиде.

За столом поднялся шум, Гоцан Бен Элизар стучал по столу и беспомощно улыбался.

— Сын мой! Сын мой! — укоризненно проговорил он. Кто еще из анусимов мог бы сыграть роль нового христианина в лютеранской церкви? Мало того, что его могут схватить и зажарить, поливая оливковым маслом, за иудаизм. Он хочет, чтобы его считали еще и тайным протестантом!

Глава 4

Поздним вечером дядя Лии вел ее домой по улицам, извивающимся, как свернувшаяся змея. Он посмотрел, как она исчезла, словно призрак, в боковом портале великолепного особняка де ла Керда и отправился назад, на улицу де ла Чапинерия. Уже миновала полночь, и фонари у дома Лии были погашены. Ее служанка сидела в кухне, при свете свечей бросая фасоль в воду, чтобы она набухла. Это была новообращенная мавританка, которая несколько лет назад стерла елей со своего сына после обряда крещения. Лия видела, как она это делала в саду. Теперь женщина подняла глаза, кивнула и поднесла палец к губам, улыбаясь всем их испанским секретам.

Храп Себастьяна де ла Керды звучал в сухом воздухе коридора, соединяющего верхние галереи. Сквозь окна, украшенные мавританскими арабесками, проникал неровный свет звезд, пробивающийся между плывущими облаками. У нее кружилась голова от вина, и Лия наталкивалась на стены, как — это она не раз слышала, — случалось с ее отцом. Сейчас ее радовало его шумное дыхание во сне. Она легкая и не производит шума, как это обычно делал он, думала она, хотя в состоянии легкого опьянения ей самой судить об этом было трудно. Оказавшись наконец в своей комнате, Лия захлопнула дверь и на мгновение прислонилась к ней в темноте. За опущенными веками кружились и плясали огоньки, и цветные полоски, и таинственные еврейские образы. Медленно подошла она к своей кровати и легла, не раздеваясь, лишь сбросив на пол вуаль. Она разметала волосы по подушке, расчесав кудри пальцами.

Атмосфера собрания не подтвердила ее опасений. Она жаждала и боялась празднования Шаббата: хотела быть принятой в сообщество евреев и боялась, что какой-нибудь ее неправильный шаг испортит их ритуал. Однако торжественные молитвы изредка перемежались весельем, и это уменьшило ее страхи. Лия понимала, почему они смеялись. Анусимы шутили, чтобы остаться в живых или сделать свою жизнь более или менее терпимой. Юмор был тем огнем, что удерживал в узде христианских волков.

«Новая инквизиция не похожа ни на что, что видела эта страна до сих пор».

Она попыталась ощутить тот холод, который слова этого мужчины, Дэниела, на короткое время поселили в ней за этим запрещенным застольем. Они сидели, заканчивая жевать шаллах, хотя, когда огонь погаснет, труба без дыма оповестит весь Толедо, что они отмечали запрещенный Шаббат. Но сердце ее плавало в вине, и она продолжала улыбаться в темноте. Потому что другой голос вытеснял мрачное заявление Дэниела. Голос этот, сухой и веселый, принадлежал спокойному молодому человеку с темными волосами и ясными карими глазами.

Лия скрестила руки на груди и обняла себя за плечи, думая о лице Шейлока Бен Гоцана.

В следующую пятницу она попросила разрешения пойти на вечернюю службу в сопровождении той мавританской служанки, которая после крещения стерла елей с тела своего маленького сына. Она знала, что женщина по-дружески расстанется с ней у ворот дель Моллета, под аркадой, соединяющей собор с дворцом Квироги. Там среди стройных, изящных мавританских колонн из розового песчаника ее будут ждать тетя и дядя. Аструга и Ройбен снова возьмут ее на Шаббат, на этой неделе не в доме Дэниела, а где-нибудь еще, потому что тайный Шаббат был передвижным праздником. Он танцевал по Толедо непредсказуемыми па, ускользая от загребущих рук Святого Братства.

Но Себастьян де ла Керда сомневался в набожности Лии. Он не разрешил бы ей пойти к вечерней мессе в этот вечер, даже под бдительным, как он думал, оком ее служанки. В Алькасаре, где он общался с городскими правителями, до идальго дошли слухи, что его дочь видели разгуливающей по улицам старого еврейского квартала. Несмотря на дымку своего привычного опьянения, де ла Керда испугался и заподозрил что-то вроде правды: ей не хватает Серафины, и, ища пути в иудейский квартал, она разыскивает мать, которую потеряла. На самом деле на поиски Лию побуждали не только воспоминания о матери, но и прошлое, стоявшее за Серафиной, за Сарой, — имя, от которого отреклась ее мать. Лия не думала, что ее мать когда-нибудь полностью понимала то, чего теперь хотела Лия. Она искала еврейство, которое мать отбросила, как жемчуг, о цене которого не догадывалась.

Ее отец видел только, что теряет дочь, так же как начал терять Серафину еще до ее смерти, когда она стала отворачиваться от его поцелуев и оставляла его постель холодной, сидя у стены и бормоча свои молитвы на ладино. То, что Лия ходила в еврейский квартал, бесило его. Ему хотелось бы выдать дочь замуж за идальго, хотелось бы, чтобы у нее, Елизаветы де ла Керды, было два христианских имени. Поэтому он запретил ей выходить из дому. Очень кстати, что она будет дома. Ведь сегодня вечером он устраивает банкет.

Лия знала о его намерении. Тщетно умоляла она, чтобы ей позволили не присутствовать на празднестве. После ужасной ссоры с отцом — хотя двери были закрыты, громкие голоса заставили служанок побледнеть — Лия поднялась в свою комнату, откуда часом позже появилась, одетая в шелка и великолепное жесткое, царапающее жабо, ее темные волосы украшали бриллианты. Она спустилась по лестнице и встала рядом с отцом — спина прямая, темные глаза пылают гневом.

Все утро в эту пятницу конюхи и служанки, повара и кондитеры были заняты приготовлениями к банкету, и когда наступило семь часов, зажгли факелы и камины и, гости начали съезжаться. Среди прибывших гостей был и аристократ из семейства де ла Фуэнте. Двадцати пяти лет, длинный и с длинными пальцами, младший сын младшего брата, он пришел в восторг от сердитых глаз дочери де ла Керды, к тому же ему кружила голову мысль о ее богатом приданом. Лия танцевала мориску с молодым человеком и улыбалась гостям отца. Потом вернулась в свою комнату, не сказав никому ни слова.

В своей спальне Лия сорвала ужасное жабо, которое ее служанка молча подняла с пола и повесила в другом помещении, рухнула на свои белые полотняные простыни и зарыдала от обиды, думая о застолье в Шаббат и о руках Шейлока Бен Гоцана.

* * *

Два дня спустя Себастьян де ла Керда развел руками, возмущаясь упрямством дочери, и отправился на свою ферму в сельской местности Ламанча, взяв с собой арбалет для охоты на куропаток. Лия подумала: ему повезет, если в таком состоянии он попадет в овцу, но обрадовалась отъезду отца. Он выехал в полдень верхом, сопровождаемый четырьмя слугами на ослах, нагруженных подушками, сластями и бочонками с ламанчским вином. Через два часа Лия уже стучалась в ворота Аструги.

Их открыл ее двенадцатилетний двоюродный брат, Аарон, руки которого были черны от сапожного крема.

— Держись подальше от меня, — весело сказала Лия, протискиваясь мимо него. — Вчера я послала свою женщину с запиской, в ней говорилось, что я приду сегодня. Твоя мать ее получила?

— Я сам ей ее передал! — крикнул Аарон ей в спину. Но она его не слышала, потому что услышала резкий, сухой смех, доносившийся из открытого окна в передней комнате ее тети, выходящего в общий двор. Целых десять ночей она мечтала об этом смехе, крутясь на простынях в своей постели.

Лия нервно скрестила руки и застыла на месте, наблюдая, как ее дядя Ройбен, сидящий на лавке перед домом, чинит подметки.

— Господи, как солнце палит! — пробормотал он и коротко поднял руку в приветствии, потом опустил ее, чтобы придержать сапог на деревянной колодке и забить гвоздь в каблук. Цыплята клевали корм у его ног.

В дверях появилась Аструга.

— Лия! — воскликнула она. — Лия! — повторила она. — Не стой там, как дурочка. К тебе тут молодой человек пришел.

* * *

С этого дня только кухня ее тетки да внутренний дворик стали местом, где она могла видеться с Шейлоком. Вечерами или во время полдневной сиесты, если им обоим удавалось встретиться, они сидели за широким теткиным столом из кедровых досок, и Аструга, улыбаясь, изо всех сил старалась не замечать их; или они стояли, прижавшись друг к другу, под тонким лимонным деревом.

Однажды они встретились в тени собора, когда Лия, перекрестившись, вышла с ранней мессы. Шейлок стоял под аркбутаном[18], насмешливо щурясь на тяжеловесное священное сооружение.

— Что ты сегодня делал? — спросила она, задохнувшись от радости, и взяла его крепкую руку.

— С рассвета ткал шерстяные накидки.

Мимо прошли две сестры ордена Святой Каталины, похожие на летящих ворон в своих развевающихся от ветра одеяниях.

Шейлок понизил голос и махнул рукой в сторону бокового входа в церковь.

— Мой отец обычно входил туда с кучей риз для священников, а выходил с мешком серебра.

— Обычно входил?

— Пока епископ не стал настаивать на законе о чистоте. Наша кровь недостаточно чистая, чтобы нам позволили служить церкви.

— Ткать ризы?

— А также делать восковые свечи. Отливать потир[19] из десяти фунтов золота. Жениться или выходить замуж за христиан. — Иронический голос Шейлока стал сухим. — Так мы лишились денег.

Они прошли мимо ряда изможденных бедняков, собравшихся у ворот дель Моллета, которые тихо зашаркали к дверям церкви за ежедневной раздачей хлеба. Шейлок и Лия ускорили шаги, когда священник подошел к двери со своей корзинкой. Немного дальше, на улице Святой Изабеллы, они прошли мимо мавританской девочки лет девяти, которая, как и они, направлялась к рыночным прилавкам на площади де Аюнтамьенто. Она с любопытством взглянула на них и ослепительно улыбнулась им обоим. Но Лия и Шейлок были настолько поглощены друг другом, что не заметили дочери оружейника Хулиана дель Рея.

— Но священники считают вас достаточно чистыми, чтобы служить в соборе, — сказала Лия, так же иронично, как и Шейлок. — И чтобы приносить вашу десятину.

— Да, хотя, делая то и другое, я становлюсь менее чистым. Так же, как когда ем трефное.

— А… неправильную пищу. Мясник должен все осушать от крови, шо…

— Шохет, да.

— И ты никогда не должен есть свинину и вкусных вареных раков, а во время вашей Пасхи хлеб пекут плоский и безвкусный, как будто для того, чтобы не раздулись ваши прекрасные желудки! Евреи считают, что они лучше всех!

— Так оно и есть. И ты так думаешь, иначе не стала бы так часто посещать наш Шаббат и не пыталась бы поймать на крючок своими глазами бедного левита[20]. Покажи мне свои локоны, Елизавета. Тебе совсем не нужно носить вуаль. Ты — девушка и к тому же наполовину гой[21].

Засмеявшись, Лия откинула с лица вуаль, потом снова опустила ее.

— Нет! Только мужу.

— Продолжай свою игру! Я никогда не женюсь на христианке, которую крестили в серебряной купели.

— Меня никто не спрашивал! Да и с тобой было то же самое.

— Нет! — засмеялся Шейлок. — Я тебе не рассказывал? Мои родители одолжили у друга ребенка-христианина. Его и крестили вместо меня. Его родители считали, что два крещения лучше, чем одно, а я обошелся и без одного. И будь такая возможность, я всегда избегал бы это место. — Он мотнул головой назад в сторону собора. — Когда я прихожу туда в воскресенье, то первое, что я там вижу, — огромный золотой крест с изображением этого бедного истекающего кровью Назарея, как брошь…

— Замолчи!

— И этот золотой монстр…

— Монстранция!

— Я так и сказал! Монстр-анция! Сорок фунтов золота и четыреста фунтов серебра, усыпанные языческими образами.

— Не языческими. Это изображения святых! — возразила Лия ради удовольствия поспорить, хотя Шейлок высказывал мысли, часто посещавшие и ее. Только Шейлок, подумала она, потрудился узнать точный вес Custodia de Arfe, чаши для причастия, сделанной (во славу Господа) из первого золота и серебра, привезенного в Испанию из Америки.

— Изображения языческие. Это вырезанные изображения. Лучше я примкну к протестантам в Вальядолиде, чем пойду в церковь Назарея. Лучше встречаться в скромном помещении со скромно одетыми лютеранами и слушать, как произносят понятные писания, пусть не все они от Моисея или пророков.

— Ш-ш-ш! — остановила Лия его страшное богохульство, хотя и не могла удержаться от смеха при его нелепых словах. — Но разве обращенные ходят в церковь к лютеранам? — тихо спросила она. — Какой же ты тайный иудей? Твой отец говорит правильно. Ты будешь арестован дважды!

Посмеявшись вместе с ней, Шейлок пожал плечами и понизил голос до шепота:

— Здесь, в Толедо, епископ не может найти лучшего применения серебру, привезенному из Нового Света, как только переплавить его в вертикальную сковородку.

Лия хихикнула.

— А люди называют хлеб «телом Христовым» и облизываются. Вампиры!

— Тише!

— Четыреста фунтов серебра из Новой Испании! Это могло бы прокормить тех безногих бедняков в течение пяти лет. — Шейлок махнул рукой назад, хотя теперь они проходили мимо полных прилавков на площади де Аюншамьенто и кучка бедняков уже исчезла из виду. — Однажды я видел оборванную женщину, стоящую на коленях перед нарисованной Непорочной Девой в одной из часовен. На ней была жемчужная корона и золотой крест на груди.

— У нищей?

— Ага… смеешься над бедняжкой.

— Нет, — быстро проговорила Лия. — Только над тобой.

— Послушай тогда, как бедняки нежно любят свои статуи. Я шепнул ей, что на один только золотой крест на статуе она могла бы купить себе ферму крупного рогатого скота за городскими стенами, если бы его переплавил мой кузин Хосеа, у которого миленькая маленькая кузница на улице де Аве Мария…

— Ты не мог так поступить!

— А она мне ответила: «Говядина питает мой желудок, а это — душу». И указала на это золотое распятие на груди Непорочной Девы. — Шейлок снова пожал плечами. — Что можно сделать с таким человеком?

— Шейлок, ты же не сказал этого женщине-христианке!

Шейлок рассмеялся.

— Ах, она просто приняла меня за протестанта.

* * *

Лия знала, что Шейлок любит ее. Так он ей сказал. Но она также знала, что он сомневается в ее серьезности. И это было естественно с его стороны. Она — дочь богатого человека, воспитана как христианка, незнакома с традициями, которые только сейчас начала изучать.

— Если ты не знаешь, что значит быть еврейкой, как ты можешь хотеть быть ею? — спросил ее однажды Шейлок под лимонным деревом ее тетки.

— Ты не понимаешь, — серьезно сказала Лия, наклоняясь вперед и касаясь его рукава. — Я — еврейка. Не думаю, что у меня есть выбор. Я только хочу знать, что я собой представляю.

Он так же серьезно посмотрел на нее, и впервые у нее появилось радостное чувство: ей удалось повернуть ключ в замке его сердца. Она не понимала, права ли она, но, произнеся эти слова, видимо, сказала что-то правильное.

— Знаю, что я не настоящая христианка, — продолжала Лия. — Я делала то, что велели мне монахини и священники, всю мою жизнь. Но это так, как вы все говорите. Мое обучение похоже на насильственное обращение твоей семьи в христианство, а значит, оно не считается. Выбирать веру может только сердце.

Шейлок выглядел задумчивым и одновременно озабоченным.

* * *

Он рассказал ей о Законе.

Иудеи, сказал он, почитают Благословенного, чье имя слишком священно, чтобы его знать, и чей лик слишком сияющий, чтобы его можно было зрить, не говоря уж о том, чтобы превращать его в тощую, страдающую маску и вешать на две перекрещенные палки на стену. Он прочитал ей псалмы на древнееврейском, потом рассказал ей на испанском, что значат эти слова: «Наслаждение заключается в соблюдении Закона». Это значит: нужно воздерживаться от загрязнения тела и священных книг, заботиться о своих близких и почитать только Создателя, Хашима, Благословенного, Всевышнего.

— Эти стихи есть и в вашей Библии тоже, — сказал он. С общими понятиями Лия была знакома, но что касается стихов, то она их никогда не читала.

Лия поглощала его слова как новое вино или манну, и он видел, что она вздыхает по нему. И все-таки ее семья была христианской, и хотя, по ее словам, она никакого выбора не делала, ему трудно было ей поверить: ведь у нее еще была возможность сделать выбор, чего у него никогда не было. Она могла выбрать себе имя, выбрать себе веру, выбрать себе мужа. И она — молода. Зачем такой удачливой девушке рисковать всем, что у нее есть, ради любви? Осознавала ли она степень риска? Шейлок чувствовал, что подвергает опасности свое собственное сердце, отважившись поверить, что Лия может выбрать двойную жизнь — согласиться всегда скрываться за задвинутыми занавесками в тайный Шаббат.

Она знала: ему хочется ей верить, и гадала, какое доказательство может быть достаточно убедительным, чтобы закрепить его веру. Все, что у нее было, она получила из рук отца, а Шейлок не хотел ничего из христианского богатства семьи де ла Керда, изнеженных донов, пожинающих деньги от урожаев, собранных мозолистыми руками морисков, обрабатывающих их земли. Нет. Лии нужно было что-то свое, чтобы отдать ему.

И она увидела это в тот холодный февральский день в окне лавки оружейника.

Кольцо с бирюзой, голубой камень, пронизанный черными нитями, напомнило ей Шейлока. Позже, когда старый ремесленник отдал ей перстень бесплатно, подарок показался мистическим знаком. Возможно, размышляла Лия, если она наденет кольцо Шейлоку на палец, она и он станут единым целым. Он подумает, что женщина, достаточно отважная, чтобы дать мужчине кольцо, достаточно отважна и для того, чтобы претендовать на опасное скрытое прошлое своей матери. Он поможет ей вернуться к себе. Она жаждала этого, она страстно желала получить свое наследство.

Хотя больше всего она хотела его.

Глава 5

Лия не стала лгать отцу, хотя позже, рыдая на своей постели, за дверью, закрытой на ключ снаружи, она пожалела об этом. Когда она сказала ему, что обручилась с новообращенным, известным как Бенито Гоцан, ткачом и торговцем шерстью в Толедо, он дал ей пощечину и запер в спальне без еды и питья на полтора дня. Ее мавританская служанка попала под подозрение и была уволена. И хотя в доме были слуги всех оттенков кожи и разных вероисповеданий, симпатизирующие Лии, ни у кого из них не хватило мужества принести ей достаточное количество простыней, чтобы можно было связать их и спуститься по ним в сад или открыть ворота, ведущие на улицу, если бы ей удалось спуститься.

На вторую ночь ее заточения отец сам открыл дверь. Лия слышала, как он нетвердой рукой звенел ключами, и к тому времени, как отец вошел, она сидела, голодная и бледная, но упрямая и сердитая, на обитой бархатом скамье у окна. Отец протянул ей стакан воды, который она выбила у него из рук. Он замахнулся, чтобы ударить ее, но овладел собой и опустил сжатую в кулак руку.

— Елизавета, — холодно сказала он.

— Лия!

— Елизавета Санта Леокадия де ла Керда. Я не хочу держать тебя под замком. Коррехидор[22] этого города не разрешит такого рабства…

— Для христиан.

— Отец не обратил внимания на ее слова.

— Но я говорю тебе: если ты выйдешь замуж так, как намереваешься, ты не только не получишь от меня ни единого мараведи, ни турецкого солтани…

— Меня это не волнует, сэр.

— …но я пальцем не пошевелю, если Святое Братство схватит тебя, или твоего мужа, или ваших ублюдков марранов[23]. Ты меня слышишь? — Говоря это, он поднял руку, но не для того, чтобы ударить, а чтобы дать клятву небесам, а Лия уставилась на него в молчаливом гневе, гадая, каким жестоким образом Бога он клялся: Богом Духом, Богом Отцом или Сыном. Голос отца стал холодным.

— Не хочу обманывать тебя, Елизавета. Но если ты покинешь этот дом без моего благословения, ты больше не будешь моей крови.

— Твоей крови? — выплюнула Лия. Ночь и день, проведенные без воды, лишили ее жалости к горюющему распутному отцу. Она видела только нарушенные обеты, которые он давал ее матери, его жестокость. Ее охватила ненависть к нему. — Мысль о твоей крови позорит меня.

— А мысль о крови еврейского пса, за которого ты собираешься выйти замуж, тебя возбуждает!

Лия встала, слегка покачнулась и ухватилась за край скамьи.

— Между его кровью и твоей разница больше, чем между хорошим красным вином и дешевым мускателем, — сухо сказала она.

* * *

Они стояли под хупой, свадебным балдахином, оба одетые в белые льняные киттлы — одеяния, ниспадающие до пят. И волосы ее, и лицо были закрыты фатой, а под фатой лежали косы, чисто вымытые в микве, очищающей ванне, в которую она трижды погружалась. Ее кудрявые волосы были заплетены в косы и заколоты, эту работу рано утром выполнили в спальне ее тетки веселые племянницы Аструги и Ройбена. Заплетая ей волосы, они пели свадебную песню, которую обычно без слов напевала ее мать, и пели так громко, что их похожие на колокольчики голоса были слышны за окнами, и Аструга кинулась шикать на них.

На Лии был тяжелый пояс из старого золота, присланный ей Шейлоком. На Шейлоке был пояс из серебра, его вручил ей Ройбен, чтобы она дала его Шейлоку. Ройбен получил пояс от Аструги во время их свадьбы, но дочерей, которые могли бы передать его своим женихам, у них не было. На пальце у Шейлока сиял перстень с бирюзой, пронизанной темными прожилками и оправленной в серебро. Камень и его оправа приковывали любопытные взгляды гостей. Кольцо, которое Шейлок надел на палец Лии, было из чистого золота, не украшенное никаким камнем, а вместо него — маленький золотой дом, сплавленный с ободком.

— Мудрая женщина строит свой дом, — прошептал он, заметив, что Лия разглядывает кольцо на своем указательном пальце.

Он не мог видеть ее глаз за фатой. Фата закрывала лицо Лии, и она, как Ребекка во время свадьбы с Исааком, не могла смотреть на своего жениха, пока их брачные узы не будут завершены. Она отвела взгляд, когда, смеясь глазами, Шейлок приподнял фату, чтобы убедиться, не подсунули ли ему другую невесту, как это случилось с Иаковом, сыном Исаака[24], с первой Лией. Однако потом, кивнув с наигранной грустью, Шейлок снова опустил фату, и Лия сквозь прозрачную ткань следила за церемонией. Она видела, как, затаив дыхание, Шейлок наблюдал за отцом Хаймом, исполнявшим роль раввина, когда тот произносил семь благословений. Она видела, как его взгляд стал серьезным, когда отец Хайм раздавил каблуком бокал в память о разрушении храма в Иерусалиме. Но когда он произнес «Mazel tov!»[25], лицо Шейлока совершенно изменилось — на нем появилась такая широкая улыбка, какой она еще никогда не видела.

Справа от отца Хайма стоял маленький худощавый мужчина, настолько же спокойный, насколько Хайм был экспансивен. Ради этой церемонии Хайм сбросил свое пасторское одеяние, но этот другой мужчина был одет как священник. Он не принимал участия в том, что говорилось, но, после того как Шейлок раздавил бокал, он незаметно, как показалось подглядывающей Лии, благословил их. Неужели, гадала Лия, он может быть священником, который раздает облатки во время мессы и тайно справляет Шаббат? Однако во время последовавшего ужина, когда мужчина сидел за дальним концом большого стола, она слышала, как к нему обращались по его христианскому имени.

— Бартоломео! — позвал Хайм. — Как по-твоему, эта пара поженилась навсегда?

Отец Бартоломео только неопределенно улыбнулся и дружески помахал рукой, продолжая жевать яйцо.

Семья сидела во дворе за домом брата Ройбена в старом еврейском квартале. Свадьбу справили втайне, во внутренних помещениях, при немногих свидетелях, и теперь на открытом воздухе Лия и Шейлок сняли свои киттлы и сидели в самых нарядных одеждах, изо всех сил стараясь походить на христианскую пару во время свадебных торжеств. Глаза и брови Лии были открыты, хотя шарф из белого полотна с золотыми нитями все еще покрывал ее волосы, потому что она не хотела нарушать традицию. Еще не пришло время показывать кудри. Закрывать волосы было ее мицвой, добрым делом. Шейлок научил ее этому слову.

— А теперь, Бартоломео, давай обсудим вот что, — говорил Хайм. — Может Лия избавиться от своего высокого, стройного мужа, если он не будет удовлетворять ее в каком-нибудь отношении?

— Этого можно не опасаться, — сказал Шейлок, подмигивая Лии, когда подливал вино в ее бокал. Лии хотелось бы, чтобы фата была сейчас опущена, иначе как скрыть румянец смущения, который еще усилился, когда ее кузены захихикали. Возле нее остановился мальчик, помогавший подавать на стол во время Шаббата. Развеселившись от шутки Шейлока, она взглянула на мальчика и разглядела как следует его лицо. Лия узнала его, но не могла вспомнить, где она видела его раньше, — где-то в городе, но где? Он же только приветливо посмотрел на нее, поставил на стол миску и отвернулся.

Аструга бросила кусок хлеба в Хайма. Хлеб попал ему в нос, Хайм схватил его и съел.

— Ты, как и все, знаешь: если бы Лия захотела избавиться от Шейлока, нужно, чтобы старшие дали ему право избавиться от нее, — сказала Аструга. — Но давайте не будем говорить сейчас о грустном!

— А что говорится на этот счет в Писании, отец Бартоломео? — спросил отец Шейлока, Гоцан.

— В каком Писании? — спокойно спросил священник, сидящий на другом конце стола.

— В каком хочешь! — отозвался Гоцан.

— Если мне позволено будет выбирать, то ответ прост, — проговорил отец Бартоломео, мирно поедая яйца: — Они — одна плоть, пока смерть не разлучит их.

* * *

— Значит, это тот священник, которому мой отец признается в своих прегрешениях? — удивленно проговорила Лия, когда они с Шейлоком, рука об руку, поднимались по лестнице в его комнаты на Талер де Моро, рядом с мастерской его отца в густо населенной части старого еврейского квартала. — Он знает, от чего я бегу и куда я бегу. Его имя часто звучало в нашем доме, но я его никогда раньше не видела.

— Он — старый христианин, викарий в церкви. Довольно известный священник. Даже епископ Квирога уважает его, а с Квирогой, который в свое время станет архиепископом, нельзя не считаться. Это — фанатичный, рьяный сторонник насаждения христианства на всей земле. Шесть крупных городов, двести восемьдесят семь маленьких городов, четыреста девятнадцать деревень, тысяча двести пятьдесят три бенефиция[26], сто шестьдесят четыре монастыря, пять тысяч человек и двести тысяч дукатов в год архиепископу…

— Но отец Бартоломео! Расскажи мне о нем.

— Он и Хайм вместе изучают древнееврейский и Тору, хотя Бартоломео называет ее по-другому. И он хранит секрет Хайма. И все наши секреты тоже.

— По совести говоря, как он может это делать, будучи истинно христианским священником?

— Он говорит, что по совести, как истинный христианский священник, он не может поступать иначе, — сказал Шейлок, пожав плечами. — Он странный христианин.

— И мы ему доверяем?

Шейлок тепло улыбнулся ей, отметив это «мы».

— Нам приходится доверять некоторым из них, — пояснил он, — как, например, этому мальчику, Сантьяго Мендосе, который заливает тлеющие угли, и поворачивает вертел, и разносит блюда. У него нет веры, а значит, на него можно положиться.

Лия замолчала, опять пытаясь вспомнить, где же до Шаббата она могла видеть мальчика.

— Как и на тебя, — добавил Шейлок, распахивая дверь в свои скромные апартаменты. У него нет замка на наружной двери, рассказывал он ей, потому что у него нечего красть. Все ценное, что у него есть, — страницы Священного Писания, которые дал ему отец, и серебро — его он хранит в генизе, тайнике под полом. Тайник закрыт на ключ. В комнатах у него только стол, два стула и новенькая, с иголочки, кровать, которую он сделал сам.

Лия снова почувствовала, что покраснела, увидев кровать, и сердце у нее заколотилось.

— Как и на меня, — повторила она. — Что ты имеешь в виду, Шейлок Бен Гоцан?

Шейлок поднял ее, как будто она весила не больше кошки.

— Когда-то ты была христианкой. И все-таки я тебе доверяю.

Он целовал ее, развязывая ее покрывало. Оно упало на чисто выметенный пол вместе со шпильками, удерживавшими ее скрученные кольцами косы, и волосы рассыпались, закрывая плечи. Шейлок погрузил лицо в пышную массу волос и шепнул ей на ухо:

— Каждым вздохом я славлю Господа!

Глава 6

Зимой в Толедо впервые провели аутодафе[27].

Все арестованные были испанские евреи, обращенные в христианство, и каждого хватали поодиночке, без свидетелей, так что их друзьям и семье казалось, будто они просто исчезли с лица земли. Лишь постепенно, из разговоров шепотом на рыночных площадях и во дворах старого еврейского квартала, все выяснялось. Святое Братство хватало и отдавало мужчин инквизиторам церкви. Никаких официальных объявлений об их арестах и тем более об их местонахождении не было. Но все пятеро мужчин были новообращенными, и ни один из них не любил свинину. Что с ними произошло, было понятно.

Через две недели после исчезновения мужчин появилось объявление в соборе, а для неграмотных священники во время проповеди в воскресную мессу сообщили, что публичный трибунал, аутодафе, состоится в следующую субботу на площади Сокодовер. Родственники арестованных переглядывались с надеждой и страхом.

В назначенный день епископ Каспар де Квирога Толедский взошел на красный трон на верхнем ярусе платформы, воздвигнутой в дальнем конце площади, рядом с аркой в форме замочной скважины, откуда виднелась река Тахо. Он восседал под желто-оранжевым балдахином, крепко держа в руке посох с крестом. На скамьях по обе стороны от него расположилось духовенство ниже рангом, лишь кое-где здесь виднелись красные мантии и шапки. Тут же сидели монах с тонзурой и священник в черной рясе, которого называли Лопе, хотя его настоящее имя было Хайм. Он выглядел больным — лицо у него было зеленое.

Дул резкий ветер, но наблюдавших согревало тепло, исходившее от толпы. Толпящиеся на площади толедцы расступились, как волны Чермного моря[28], пропуская донов города, правящего коррехидора, регидров более низкого уровня и, наконец, кабальеро, одетых в праздничные доспехи, сделанные из серебра, привезенного из Нового Света. Они прошли мимо нового загадочного высокого предмета, скрытого под покрывалом в центре площади.

Шейлок, вместе с Лией наблюдавший за происходящим с удобного места у южного прохода под аркой, почувствовал, как застыла его жена, и проследил за ее взглядом, когда в ряду ниже клира стали занимать места рыцари — аристократы. На скамье, обитой зеленым бархатом, он увидел Себастьяна де ла Керду, своего тестя, который смотрел мимо него, как и в тех трех случаях со дня свадьбы, когда их пути пересекались в ненавистном соборе. Не смотрел он и на Лию. Сейчас жесткий взгляд де ла Керды был направлен на что-то непонятное в центре площади. В своем наряде из зеленого шелка и в черной шляпе выглядел он сегодня величественно.

Шейлок похлопал жену по плечу.

Толпа зашумела: вывели заключенных. Их было только четверо, и анусимы, тайные иудеи, ради своей безопасности рассеявшиеся в толпе, вытягивали шеи, взволнованно высматривая, кого же пятого нет среди тех, кто шел в санбенито — балахоне с нашитыми спереди и сзади крестами святого Андрея желтого цвета. Закованные в кандалы заключенные высоко держали головы под высокими желтыми колпаками, разрисованными пламенем и карикатурными изображениями пляшущих чертей. За несчастными верхом на лошадях ехали стражи Святого Братства с символами ордена, крепко сжимая в руках длинные пики.

Один за другим заключенные подходили к грязной площадке перед трибуналом. Одного за другим их допрашивал священник инквизиции: «Верите вы в то, что Иисус — Бог? Верите вы в то, что его матерью была Дева Мария? Верите вы в то, что папа — наместник Бога на земле?» Каждый соглашался, что все это правда, и признавался в своей ереси. У каждого конфисковали имущество и приказали носить санбенито три года. Жены и дети этих мужчин и их родители кинулись к ним, плача, но их увели двоих в ссылку и двоих снова в тюрьму.

Шейлок знал их всех и шепнул это Лии. Лишь один из них был настоящим членом общества анусимов, настоящим тайным иудеем. Но без помощи отца Хайма (который теперь был близок к тому, чтобы упасть в обморок на своей высокой скамье) разошелся слух, что остальные трое были арестованы по одному только подозрению в иудаизме: горящие свечи, хотя в вечер пятницы все еще было светло, как днем, покупка на базаре алхерас вместо добрых испанских свиных сосисок.

Вывели пятого заключенного. На нем не было санбенито и конусообразного колпака — только рваное шерстяное одеяние. Лицо его было в синяках и кровоподтеках. Насмешливые крики толпы стали громче; его обзывали дьяволом, убийцей Христа! Он обратил лицо к небу и засмеялся окровавленным ртом с выбитыми передними зубами. Лия сразу узнала его и затаила дыхание. Это был человек из дома отца, первый слуга, который вел ее по лабиринту улочек старого еврейского квартала, не сказав ей, откуда он знает эти места. Она никогда не знала его тайного имени.

Теперь Лия гадала, кто же выдал его Святому Братству.

— Он — упрямец, — тихо сказала девочка, стоявшая рядом с Лией. — Он не раскаивается.

Посмотрев в ее сторону, Лия узнала дочку мавра — оружейника, чья лавка находилась через три дома от того места, где они находились. Девочка стояла на ящике. Она посмотрела на Лию теплыми темными глазами, потом перевела выразительный взгляд на руку Шейлока, обхватившую столб. Синий камень на его пальце сиял. Она снова взглянула на Лию и улыбнулась.

Охваченная страхом перед кричащей толпой, Лия не нашла в себе сил ответить ей — она только молча смотрела на нее.

Громкая речь епископа показалась Лии назойливым жужжанием. С трудом оторвав взгляд от мавританской девочки, она наблюдала, оцепенев от ужаса, как вооруженные стражники стягивали белое покрывало, закрывавшее какой-то предмет в центре площади. Когда покрывало убрали, толедцы издали громкий крик. Это была неровная высокая гора, сложенная из вязанок дров.

По сигналу коррехидора человек в черном капюшоне приблизился к костру, встал на колени и поднес факел к его основанию. Сухие дрова мгновенно вспыхнули, казалось, дым от него вознесся прямо к Богу, а в это время человек в черном капюшоне схватил упрямца и безжалостно, быстро свернул ему шею огромными руками. Потом он поднялся по грубо сколоченной лестнице на погребальный костер и, как тюк тряпья, бросил на него труп.

* * *

— Они не стали бы спрашивать его прилюдно, — сказал дома Шейлок. Он разгрыз куриную косточку и высасывал костный мозг. — Они не хотели слышать, как он скажет: «Адай Ехад, Господь един». Это не для добрых христиан Толедо.

Лия с отвращением взглянула на него:

— Как ты можешь есть?

Шейлок пожал плечами.

— Я прочесал пятьдесят фунтов шерсти в мастерской, прежде чем увидел эту пародию на религию и справедливость. Я голоден.

Но аппетит у Шейлока стал заметно хуже три недели спустя, когда он вернулся поздно ночью после встречи с членом Святого Братства. Муж пропадал несколько часов, и Лия, обезумев от беспокойства, как раз решила набраться смелости и отправиться по темным улицам к его отцу, Гоцану, когда дверь открылась и появился Шейлок в порванной одежде, с пепельно-серым, хоть и не в синяках, лицом. Лия, всхлипывая, бросилась ему на грудь. Он ласково взял ее за локти и рассказал, что произошло.

Два человека из Святого Братства явились на задворки мастерской Гоцана Бен Элизара, где Шейлок в одиночестве складывал дерюжные мешки с овечьей шерстью для завтрашнего чесания. Уже стемнело, в свете единственного факела они отвели его в здание рядом с церковью Сан-Висенте, посадили на каменную скамью и допрашивали несколько часов.

— Я правильно ответил на все вопросы, — сказал Шейлок, гладя ее волосы.

— Пожалуйста, муж, — попросила она, прижавшись к его груди и слушая медленное биение его сердца. — Пожалуйста, не говори мне, что ты разговаривал как лютеранин.

— Нет, — проговорил он. — Я не дурак. Я заявил, что почитаю папу, пусть бабуины сгрызут его яйца. Они не сочли меня хорошим христианином, но я не дал им доказательств обратного. Им доставляло удовольствие заставлять меня думать, будто они убьют меня. По крайней мере, одному из них! У него лицо как у обезьяны. Он допрашивал меня, приставив нож к моей груди, почти у ребер. Он сказал, что мог бы вырезать мое сердце без всяких угрызений совести. Я ответил, что он может его вырезать и съесть, если хочет. Он играл со мной, как кошка с мышкой. Но я знал: ничего такого он не сделает.

Шейлок не рассказал Лии о жестоких угрозах, с которыми подступила к нему мерзкая обезьяна: его так и подмывает разрезать панталоны Шейлока на ленты и отрезать ему пенис вместе с его еврейским сердцем. «Хоть я и не шохет! — сказал он и засмеялся, довольный тем, что знает это слово. — Не имею опыта в таких делах. Может случиться так, что мой нож скользнет и отрежет что-нибудь еще». Он передвинул клинок ниже, как бы собираясь погрузить его в чресла Шейлока, и Шейлок непроизвольно вздрогнул, хоть и знал, что мужчина ничего такого делать не будет. Святое Братство могло разыгрывать свои трюки только в определенных пределах, по крайней мере в городской черте.

Лия сидела у него на коленях, выпрямившись, глядя на него с тревогой, лицо у нее пылало.

— Всего только игра в кошки-мышки, — успокаивал он ее, гладя по голове.

Она гладила его по щеке и сказала:

— Кошки убивают мышек.

— Тогда называй его обезьяной, а не кошкой. Обезьяна. Я чуть не назвал его так…

— Шейлок!

— …но его напарник все слышал, и тогда обезьяне пришлось бы зарезать меня за такой позор. Я решил, что лучше снова увижу тебя.

— Спасибо!

— Ему нужно было серебро. Он посмотрел на серебро в моем кольце, — Шейлок повернул руку и подставил бирюзу свету свечи, — но камень показался ему некрасивым. В конце концов я отдал ему все, что было у меня в кошельке, и он отпустил меня. «Из-за моей святой любви к ближнему!» — сказал он. Когда другой вышел на улицу помочиться, а может, за бананом для своего святого брата, он сунул монеты в карман. — Шейлок возмущенно покачал головой. — Ни у кого из них нет ни крупицы доказательств против меня.

— Но что-то привело их к тебе, — испуганно сказала Лия. — Может быть, это из-за меня? Из-за того, что твоя жена ходит в покрывале…

Шейлок покачал головой:

— Нет. Многие женщины-христианки тоже ходят под покрывалом. За новообращенными всегда наблюдают. Такое случалось и раньше.

Лия вытаращила на него глаза:

— С тобой?

— С другими. Пару раз в году Святое Братство пытается запугать нас таким образом. Двоюродного брата моего отца, Асира, прошлой зимой забрали во время завтрака и целый день продержали в помещении недалеко от Алькасара. Ему завязали глаза, поэтому он не знает точно, где находился, но, поскольку идти пришлось в гору, он и решил, что был именно там.

— Что они с ним сделали?

— Били по лицу, дергали за бороду, называли его убийцей Христа. Потом снова свели вниз по холму и бросили на площади Майор в Шаббат. Они играют с нами, Лия. Мы не даем им никаких поводов.

— Аутодафе — это не игра. Теперь четверо мужчин лишены всего, кроме санбенито, и они будут носить их три года, хотя ничего не сделали. За то, что ели куриные сосиски, любовь моя!

Шейлок молча поцеловал ее в затылок. Через некоторое время он сказал:

— Это притворство дается мне с трудом. Для Хайма и даже для моего отца, Гоцана, это — игра, игра, в которую их заставляют играть и в которую они очень хотят выиграть. — Он пожал плечами. — У каждого свой путь. Для меня сказать что-нибудь, чего я не думаю…

— …это оскорбление. Я тебя знаю, Шейлок. Я знаю.

Он стиснул кулак.

— Мы, семья Бен Гоцан, были испанцами еще до того, как мавры стали править Андалузией. Восемьсот лет в Ламанче, а они называют нас чужаками! Спустя десятилетия после Изгнания еще казалось, что мы сможем и дальше жить как раньше, но становилось все хуже! Кольцо сжимается. Почему? Лютеране вызывают панику у епископов, может быть… они боятся, что церковь будет стерта в порошок.

Лия озабоченно посмотрела на него. Глаза его потемнели. Она поднесла его кулак к своей груди, разогнула его сжатые пальцы и поцеловала перстень. Он слегка улыбнулся ей.

— Ах, Испания! — сказал он. — Сухой воздух порождает фанатиков. Временами я думаю, не отправиться ли нам на восток — ты, мой отец и я. Прочь из Европы или, по крайней мере, из Иберии. В Италию, например.

— Где папа живет?

— Не в Рим. Хотя Рим, может быть, и не хуже Толедо. Нет, дальше на север. Есть районы Италии, где мы могли бы поселиться. Места, где государство отвергает власть папы, потому что она мешает коммерции. — Он задумался. — Места, где инквизиция побеждена.

Италия. Лии вспомнилась маленькая золотоволосая девочка и ее отец в плаще, подбитом мехом, покупавшие клинки и странные ларцы у старого оружейника и говорившие с акцентом той страны. Она посмотрела на кольцо Шейлока и ласково коснулась его, вспоминая, как маленькая девочка, которой, без сомнения, понравился яркий синий камень, схватила его, но потом великодушно вернула владельцу.

Она тряхнула головой, чтобы вернуть свои мысли к настоящему.

— Но как же мы можем уехать в Италию или куда-нибудь еще? — спросила она Шейлока. — Король Филипп запретил испанским евреям, обращенным в христианство, покидать Испанию. Ему нужно ремесло испанских евреев, их…

— Богатства, — горько закончил Шейлок. — Как и церкви нужны наши десятины. Вот они и посылают своих священников с обезьяньими лицами, заставляя нас из страха становиться хорошими христианами. Глупцы!

Лия вздрогнула, представив своего мужа в рваной рубахе, с ножом, приставленным к его груди глумливо ухмыляющимся святым братом.

— Ах, у Сантьяго…

— Сантьяго? Он наш друг?

Лия слегка ущипнула Шейлока.

— Благодарение Хашиму, что у тебя не было с собой молитвенника!

— Да, — сказал Шейлок, выпрямляясь и спуская ее с колен. — Какой ангел заставил меня сегодня оставить его дома? Но, Лия, они слишком тупы, чтобы понять, что это — древнееврейский, даже если бы увидели его.

— Не все они такие тупые, — заметила она, направляясь к столу и снимая крышку с блюда с moros у cristianos[29], черные бобы и белый рис.

— Не все, — согласился он. — Есть очень умные церковники. — Он нахмурился, задумавшись. — Должно быть, они евреи.

Лия слышала насмешки у них за спиной, когда они склоняли головы в соборе: «Евреи. Марраны…»

— Маррано, — проворчал мясник, торгующий свининой, вслед Шейлоку, когда они проходили мимо его прилавка на площади де Аюнтамьенто.

— Интересно, — сказал Шейлок, оборачиваясь, — почему вы называете меня свиньей, если я не ем эту гадость? Вы же, наоборот, едите, и, если правильна поговорка: «Мы то, что мы едим…»

— Ш-ш-ш… Бенито! — шепнула Лия. — Осторожнее!

— Он просто злится, — сказал ей Шейлок, когда они отошли. — У торговца свининой сильно страдает кошелек. Торговля падает благодаря привычкам избранных.

Краем глаза Лия заметила, как мясник у них за спиной делает знак от дурного глаза.

* * *

— Этот мужчина все отрицал, — сказал епископ Квирога. — Он ни в чем не признался. — Епископ задумался, барабаня своими длинными пальцами. Потом сказал: — Эти насильственно обращенные в христианство испанские евреи совсем не то, чего мы хотели бы. Вынужденный христианин верит губами, но не сердцем. Иудеи, магометане или лютеране каждый возвращается к своей старой вере, как собака к своему дерьму.

— Если это столь безнадежно, зачем так усердствовать в пытках? — спросил отец Бартоломео, сидевший, сложив руки, у стола епископа, усеянного бумагами. Лицо маленького тихого священника пылало гневом. Он посмотрел на митру епископа, которая стояла перед ним на столе. В ее фасоне ему виделись высокие издевательские колпаки обвиненных еретиков на площади Сокодовер. Он закрыл глаза. — Зачем, монсеньор епископ?

— Чтобы спасти их души или, если это не получится, дать пример остальным. — Квирога воздел руки. — Они — отрава, эти еретики! Я сам видел книгу, которая привела к сожжению лютеран в Севилье: «Образ Антихриста». Хорошее название. Книга предназначалась священнику-еретику, а попала к доброму католику с таким же именем! Можете представить себе его ужас, когда он увидел на фронтисписе гравюру, изображающую папу, преклоняющего колена перед Сатаной?

Бартоломео засмеялся.

— Хотел бы я видеть его лицо, мой божественный сеньор.

Епископ раздраженно заметил:

— Вы смеетесь!

— Извините, божественный сеньор. — Бартоломео несколько отрезвел. — Этот образ развеселил меня. Господь посылает нам нелепости, чтобы заставить нас улыбнуться среди боли и страха.

— Господь нам посылает то… Господь посылает нам это… — Епископ стукнул по столу так, что бумаги подскочили. — Господь посылает нам глаза, чтобы видеть, что церковь гибнет. Она не переживет этот век, если мы не защитим ее. — Он наклонился вперед. — Вы слепы, Бартоломео? Испания — авангард. Мы окружены врагами Господа! Рыжеволосая протестантка — королева Англии отказала нашему королю в брачном ложе и начинает поворачивать пушки против нас. Не прошло и восьмидесяти лет, как мусульман изгнали из Гранады, и меньше сорока с тех пор, как турки бушевали у самых ворот Вены! Даже сейчас мавры глухо ропщут в Андалузии. Притворяясь набожными, они совершают свои тайные жертвоприношения и шпионят в пользу Османов. Сулейман Второй посылает своих разбойников резать мужчин-христиан, которых они захватывают на нашем побережье, и отправлять наших женщин в ужасное рабство. А вот это пришло сегодня от архиепископа. — Он швырнул бумагу в лицо Бартоломео. — Мориски из Испании отправляются во Францию, чтобы умолять протестанта-гугенота принца Наваррского о поддержке вторжением! А ваши иудеи? Они в Турции превращают свинец в ядра для султанских пушек!

— Те, кого вы пытаете, — это те, кто остался. И, монсеньор, тем нашим евреям, что сейчас в Салониках или Константинополе, смогли бы мы гарантировать здесь надежную гавань, как это делает султан? Свободу проповедовать любовь на холмах, как Христос? Или, как делали первые апостолы, на рыночной площади? Они не тащили людей на цепях, но завоевывали их сердца!

— Очень хорошо сказано, — огрызнулся епископ. — Вам нравится облако, на котором вы обитаете? Оно мягкое и пушистое? А я живу в Испании. И я скажу, что, стремясь быть похожим на Христа, вы разрушите царство его.

— Не имеется в виду Царство на земле, божественный сеньор.

— Но мы — на этой земле!

— Чтобы искать Его и подавать пример. Не убивать.

— Это государство назначает экзекуции, мы только…

— Убеждаем, да, — устало закончил Бартоломео. — Но не очень успешно.

Квирога предостерегающе взглянул на него:

— Вас не было на аутодафе в прошлом месяце. Ваше место на скамье пустовало.

Отец Бартоломео грустно покачал головой.

— Сеньор епископ, я глубоко уважаю вашу миссию. Но, как я уже сказал, считаю допросы, пытки и сжигание на костре отвратительными.

— Слово неприятное.

— Как и пинга, милорд. Я не могу быть священником, пренебрегая своей совестью.

Епископ Квирога поднялся с места, прищурил глаза.

— Как давно ваша семья приняла христианство?

Бартоломео также поднялся и поклонился.

— С тех пор как Сантьяго умер, лишившись головы, в Галисии. Первый век, вот когда это было. Выдающийся еврей был Сантьяго, который лично знал Господа нашего, когда Он еще ходил по этой земле. Мои собственные предки встретили Христа через несколько десятилетий после того, как Он вознесся по правую руку Отца. Они были кельтами, обращенными в христианство, из северо-западной Испании, но они тоже познали любовь Спасителя. — Он снова поклонился, коснувшись креста на груди. — Любовь доброго Спасителя, ваше преосвященство. Который сам был избит и повешен на…

— Я знаю, что с Ним сделали, — резко проговорил епископ. — И я отпускаю вас. — Его прощальные слова заставили маленького священника остановиться у двери. — На сей раз.

Глава 7

Слухи о том, что сделали с Шейлоком, быстро распространились в общине анусимов. Евреи стали еще осторожнее, чем раньше. Некоторые отступили, начали работать в Шаббат. Постепенно они перестали есть только кошерное и покупали трефную пищу, которую иногда просто бросали в огонь, но иногда ели. У одних желудок отказывался принимать ее, а другие начинали находить вкус в жареной свинине. И они стали нарушать остальные законы: не читали молитвы совсем или, спеша и смущаясь, бормотали их в темноте.

Ройбен и Аструга, как ни больно им было, не разрешили своим сыновьям тайно заниматься древнееврейским с отцом Хаймом.

— Еще одно поколение будет говорить на ладино, разбавляя наш священный язык испанским, а наши молитвы будут звучать еще слабее в ушах Хашема, — с горечью сказал Ройбен.

Но Пейсаха[30] избежать было нельзя. Это было шестое тысячелетие Завета Моисеева, и анусимам предстояло выполнить множество разных предписаний, пока Господь не оставил их.

Так однажды вечером в мастерскую Гоцана Бен Элизара явилась Лия, с большим животом, неся блюдо с салатом, жареной бараниной и яйцами, и сказала своему мужу:

— Время!

Шейлок стоял без рубашки в жаркой мастерской, потный от работы и апрельского тепла. Он почти закончил чесать новые мотки овечьей шерсти, которые они с отцом принесли этим утром с овечьей фермы на том берегу Тахо, сгорбившись в три погибели, чтобы втащить ее по высокому холму в город. Шейлок отошел от чесального станка и, улыбаясь Лии, стал вытирать руки тряпкой.

— Смотри съешь все! — велела она и неуклюже повернулась, опираясь одной рукой о ручку двери.

— Ты скоро не влезешь в эту комнату! — крикнул ей вслед Шейлок.

* * *

Они стояли у стола, накрытого безупречно белой скатертью, встречая первую ночь Пейсаха. Семейство Селомо вместе с мальчиками присоединилось к ним, и теперь Аструга, тетя Лии, положила на стол прикрытый салфеткой пресный хлеб. Лия — она была на восьмом месяце — не могла подойти вплотную к столу, все смеялись и игриво похлопывали ее по животу.

Серебряная чаша, полная вина, на дальнем конце длинного стола предназначалась пророку Иоилю. На блюдо, которое Лия заполнила ягненком, яйцами, салатом и горькими травами, ее свекор Гоцан положил немного сладостей и орехов.

— Zakhor, — сказал он. — Не забывай. Так мы напоминаем об известковом растворе, с помощью которого израильтяне строили Египет.

Забыть об этом было бы трудно. Лия подумала о шерсти и шелке, которые евреи ткут в Толедо, и об их церковных десятинах, на которые куплен камень для собора.

Аструга зажгла свечи. Мальчик Сантьяго Мендоса, без всякого выражения на лице, принес четыре бокала и осторожно поставил их на стол, потом пошел разжигать огонь в печи. Солнце село, и семьи Бен Гоцана и Селомо в это святое время не стали бы сами разжигать огонь. Но они попросили мальчика сделать это, потому что в эту ночь всех ночей Святое Братство будет высматривать трубы, из которых не струится дым.

Гоцан налил вина в бокалы и начал молитву. На ладино он благословил вино, говоря: «Будь благословен ты, о Господь, Царь вселенной, Творец плодов винограда».

Хвалу полагалось бы петь громко, но он сдерживал голос. Все присутствующие присоединились к нему и молитву вместе с Гоцаном закончили на испанском:

— Пусть все, кто голоден, придут и едят. Этот год в Испании, следующий год в Иерусалиме. В этом году мы рабы, в следующем — свободны.

Затем Гоцан развернул страницу Агады[31], порванную справа, но красиво написанную и украшенную золотыми буквами, окруженными геометрическим и цветочным орнаментом. Запинаясь, Гоцан прочитал на древнееврейском отрывок из истории о казнях, ниспосланных на фараона, и об исходе евреев из Египта через Чермное море. Завершив чтение, он осторожно свернул маленький свиток, перевязал его и положил за пазуху, на грудь.

Перед ними были ягненок, и маца, и вино. Этот стол был их Иерусалимом.

— Пять тысяч триста двадцать восьмой, — сказал Шейлок, спокойно жуя.

— Пять тысяч триста двадцать седьмой, — возразил двоюродный брат Лии, Иегуда.

— Я научил своего сына не ошибаться в цифрах, — заметил Гоцан. — Это — год пять тысяч триста двадцать восьмой, если он так говорит.

Аструга покачала головой:

— Мы запутались. Нам нужен раввин, чтобы научил нас считать.

Отец Хайм, который появился к концу молитвы, запыхавшийся и без облачения, выглядел оскорбленным.

— По моим подсчетам, Шейлок прав, — заявил он.

— В христианском мире с датами дело обстоит не лучше, — вмешался Ройбен. — Все ждут, что следующим папой будет Григорий, тот, который намерен ввести новый календарь. Протестанты-англичане, чтобы бросить ему вызов, уже сейчас заявляют, что будут придерживаться своего календаря, даже если все народы Европы пойдут другим путем! Англичанам всегда нужно держаться особняком.

— Хорошо англичанам! — засмеялась Лия.

— Но Англия еще хуже, чем Испания, — заметила Аструга. — Если говорить насчет того, как держаться. Всего несколько лет назад они сжигали на кострах своих протестантов, а теперь вешают католиков.

— Неплохо, — одобрил Шейлок.

Отец Хайм погрозил ему пальцем:

— Англия — не благословенная страна, раз там вешают католиков. Не думай туда отправиться. Ты знаешь, король Англии Эдуард Первый терпел иудеев в своем королевстве до тех пор, пока они отдавали ему свое золото? Когда у него кончались деньги, он хватал почтенного раввина и выдирал ему зубы, и говорил, что так будет с остальными иудеями, если они не отдадут ему свои богатства. Он выжал из них все, а потом изгнал силой!

Шейлок засмеялся.

— И из-за того, что какому-то старому английскому еврею больше двух веков назад выдрали все зубы, мы все должны оставаться в Испании и носить санбенито? — Он шутливо приставил свой нож к груди Хайма. — Я скорее пожертвовал бы королю твои зубы, чем свою грудь — пинге.

— Ш-ш-ш, Шейлок! — сказала Лия. — Он — священнослужитель.

— И, несмотря на это, мы уважаем его, — засмеялся Гоцан, похлопывая Хайма по плечу.

Время шло незаметно. Они выпили еще пасхального вина, рассказали все истории, какие смогли вспомнить и какие смогли придумать, и смеялись громче, чем в течение всего года. Они так развеселились, что никто из них не заметил отсутствия мальчика Мендосы, который должен был обслуживать стол.

Или того, что огонь в очаге на кухне так и не был зажжен.

* * *

Когда святые братья распахнули дверь, Лия вскочила и, не раздумывая, прикрывая живот рукой, швырнула в них горящий светильник. Пламя ярко вспыхнуло в воздухе, потом подсвечник попал в рукав одного из братьев, рукав загорелся от горячего воска, и вспыхнуло все одеяние. Он закричал, и второй святой брат отбросил свой меч и набросил на брата ковер. Шейлок затоптал пламя не из жалости, но для того, чтобы стало темно. Потом схватил Лию за руку и потащил к окну. Ройбен, Аструга и их сыновья уже открыли ставни и спрыгнули на крышу под окном, Иегуда и Аарон подсадили пыхтящего священника. Гоцан с Шейлоком с трудом протолкнули неуклюжую Лию в другое окно на крышу, едва избежав рук еще одного из святых братьев. Прежде чем вооруженный брат смог схватить Гоцана, его ноги уже были снаружи, однако ему не удалось избежать удара меча — нападавший успел высунуться наружу и глубоко вонзить меч в бок Гоцана. Тот упал и вместе с Шейлоком и Лией скатился по крыше, скользкой от его крови, в пыльный двор с высоты восьми футов.

Падая, Лия закрывала живот руками и жестко приземлилась на свою пятую точку.

— Беги, Лия, беги, — прохрипел Шейлок, поддерживая истекающего кровью отца. Жизненно важные органы Гоцана были задеты, и его кровь была повсюду. Шейлок, оттащив отца в тень, целовал и благословлял его, когда наверху послышались крики и зажгли факел, по черепичной крыше зазвучали тяжелые шаги.

Лия убегала со двора. Гоцан закатил глаза и затих, и Шейлок, рыдая, накрыл отца своим плащом. Затем взобрался на каменную стену и спрыгнул на улицу Ангела. Он смутно слышал шаги убегающей Лии и поспешил за ней, молясь, чтобы ей удалось найти убежище. Туман стал рассеиваться, и, пробегая мимо дворов, он видел только красные огни очагов. Шейлок побежал еще быстрее, но уже не слышал шагов Лии.

* * *

Лия не могла идти быстро, она сгибалась пополам, чтобы перевести дыхание, которое с хрипом вырывалось из ее груди. За спиной слышались шаги и крики святых братьев. Она сбросила туфли и бежала наобум, спотыкаясь о камни, молясь, чтобы туман скрыл ее. Однажды она уткнулась в глухую стену, ушиблась, на лице появились кровоподтеки и ссадины. Лия испуганно потрогала живот и почувствовала, как толкнулся ребенок. Всюду лаяли собаки, и ей казалось, что они гонятся за ней. От выпитого пасхального вина у нее кружилась голова, окружающий туман создавал впечатление, будто она бежит во сне или в ночном кошмаре. В голове стучали слова: «Толедо, отступники, Толедо, отступники!» Наконец, едва не падая с ног, она оперлась руками о стену и стала на ощупь пробираться по извилистым улицам, сквозь запутанный городской лабиринт.

* * *

«Шейлок, — думала она. — Я люблю Шейлока. Неужели они схватили Шейлока?»

Лия подошла к холму и из последних сил стала взбираться по нему, надеясь дойти до площади Сокодовер, воображая, сама не зная почему, что может постучать в дверь мастерской оружейника Хулиана дель Рея и найти убежище у него и его дочери. Можно выйти на площадь, думала она, если идти вдоль стены, тянущейся вверх по холму. В какой-то момент ей показалось, что она почти добралась до арки, через которую можно выйти на открытое пространство. Но вместо этого она снова уперлась в стену в конце темной улицы. Когда, всхлипывая, Лия повернула назад, то услышала приближающиеся крики и увидела огни факелов, подпрыгивающие в тумане, как огненные мячи. Она упала на колени, и руки в перчатках подхватили ее с двух сторон. С пылким рвением в голосе один из них сказал:

— Пошли, жидовка!

Глава 8

От мертвого еврея не было никакого толку, поэтому святые братья оставили Гоцана лежать на земле у стены, куда Шейлок оттащил его. На заре там и нашел отца сын, вернувшись, бледный и измученный, после бесплодных поисков Лии. Под окровавленной одеждой на заросшей седыми волосами груди лежал отрывок из Агады — его Гоцан читал за пасхальным ужином. Шейлок отложил свиток в сторону. Потом разорвал на груди свою рубаху.

Этим утром, с помощью двух двоюродных сестер, он омыл и завернул отца в саван и положил его на скамье в мастерской. Они похоронят его на следующий день. Шейлок произнес над ним короткую молитву, раскачиваясь от почтения, печали и изнеможения. Потом снова ушел в город и пересек его от ухоженной улицы Католических королей до выщербленных камней улицы де лос Алферитос.

Он спустился от арки в форме замочной скважины ворот Солнца на площадь Сокодовер и прошел по древнему римскому мосту, чтобы поискать в камышах на берегу реки Тахо, хотя и знал, что это бесполезно. Ночью ворота были закрыты, и как могла бы Лия перебраться через городскую стену, чтобы спрятаться у реки? Не найдя к полудню жены ни на городских извилистых улочках, ни в доме семьи Селомо, ни в своем доме на кухне, он направился к мрачному зданию у церкви Сан-Висенте и громко постучал в парадную дверь.

— Возьми меня, — сказал он священнику, открывшему ему. — Вонзайте свои ножи в мою плоть. Бенито Гоцан за Елизавету де ла Керду. Мою жизнь — за ее жизнь!

— Ты мешаешь работать Святой канцелярии, у которой свои порядки, — укорил его священнослужитель. — Если бы твоя жена была истинной христианкой, ей нечего было бы бояться. Посмотри, как ты ведешь себя, человек.

— Позволь мне увидеться с отцом Бартоломео, — умолял Шейлок. Но священник закрыл дверь у него перед носом.

Шейлок снова забарабанил в дверь, потом побежал к торцу здания с воплями: «Елизавета, Елизавета!» Из здания вышел член Святого Братства и велел ему убираться прочь. Шейлок в исступлении подумал было: если ударить этого человека, его арестуют и отведут в здание, к его жене. Но он знал, что так не будет. Его схватят и запрут в камере, и он ничем не сможет ей помочь.

Шейлок побежал вниз с холма к собору. Пробегая по полу из огромных каменных плит от трансепта[32] до нефа с часовней Святых, он спрашивал у каждого священника и мирянина, попадавшегося ему на пути, где отец Бартоломео или отец Лопе. Никто о них ничего не знал.

У боковой стены Шейлок увидел старую женщину, выходившую из исповедальни. Он быстро направился к деревянной кабине, вошел и закрыл за собой дверь. За перегородкой он смутно разглядел профиль священника.

— Отец Лопе? — окликнул он. Последовала пауза, и потом тихий голос Хайма прошептал:

— Шейлок?

Шейлок прижал лицо к перегородке.

— Гоцан, мой отец, мертв.

Хайм слабо вскрикнул.

— И я не могу найти Лию.

— Боюсь, ее схватили, — прошептал Хайм. — Ходит слух, что епископ хочет снова устроить аутодафе. Он собирает иудеев. Шейлок, я не могу тебе помочь. Если я выскажусь откровенно, это только привлечет ко мне его внимание, и он увидит других, таких, как ты, которые приходят в исповедальню и спрашивают отца Лопе…

Он всхлипнул, и Шейлок ничего, кроме слез, не смог больше от него добиться. Он вышел из исповедальни, оставив Хайма, упавшего за перегородкой на пол, тихо плакать и шептать обет, произнести покаянную молитву Кол Нидре в начале вечерней службы в Йом Киппур, чтобы ему были отпущены все его грехи.

Шейлок выбежал из собора. Солнце стояло уже низко. Кровавый диск бросал косые лучи на Тахо и на розоватые камни прямоугольных домов Толедо. Тесно стоящие здания загораживали от него солнце. Он быстро пошел назад к церкви Сан-Висенте и снова постучал в дверь. Никто ему не ответил. Он обогнул здание и наткнулся на женщину, мывшую кухонную утварь в лохани рядом с одной из надворных построек.

— Сеньора, не видели ли вы кого-нибудь, кто сегодня входил или выходил оттуда? — спросил он, указывая на главное здание.

— Как я слышала, прошлой ночью туда привели евреев. Из разных частей города. Всех, кого смогли схватить во время их дьявольского праздника. Час назад они вывели троих, в оковах, и провели их через другую дверь, вот там. — Она показала на дальний конец здания.

Шейлок схватил ее за руку.

— Среди них была женщина?

Она подозрительно посмотрела на него:

— По крайней мере, одну иудейку схватили. Так мне сказал мой муж. А он здесь стражник. Но среди тех, что я видела, женщины не было.

— А мужчины? Как они выглядели?

— Плохо! — сказала женщина. — У них были рога и хвосты!

Шейлок с отвращением отбросил ее руку и снова побежал к передней части здания, где снова начал сильно стучать в дверь. Потом прижал к ней ухо. Он расслышал громкие крики откуда-то из глубин здания, но женского голоса среди них не уловил. Он еще минут десять барабанил в дверь. Никто не отозвался.

Наконец в полном отчаянии Шейлок с трудом поднялся проковылял на холм Алькасара и попросил первого же идальго, вышедшего из высоких тяжелых деревянных дверей, показать ему путь к дому Себастьяна де ла Керды.

* * *

Идальго де ла Керда стоял, широко расставив ноги, будто боялся упасть. Его жабо небрежно висело на груди, он был в расшнурованных шелковых панталонах и переливчатом синем камзоле, на котором виднелись пятна от вина. У Шейлока, хоть и абсолютно трезвого, вид был не лучше: волосы всклокочены, шерстяная рубаха и панталоны в пятнах от пота и грязи. Он не мылся и не менял одежду с того времени, как начался седер[33] вечером накануне, и походил на сумасшедшего или на фанатика.

Оказавшись в роскошной комнате, он бросился перед де ла Кердой на колени.

— Ваша дочь… — с трудом выговорил он, — они схватили ее. Спасите ее, прошу вас!

Дон плюнул в него.

— Из-за тебя ее схватили, — проговорил он. — Из-за такой собаки, как ты. Мне сказали об этом сегодня утром. Она сделала свой выбор, и для меня она уже мертва.

Вытирая плевок с лица, Шейлок с ненавистью посмотрел на него:

— Она носит вашего внука или внучку!

Де ла Керда хрипло засмеялся.

— Хорошенький аргумент, чтобы разжалобить инквизиторов! Но ее ребенок не поможет ей, если она не отречется от иудаизма. Пока она не раскается, я не смогу ей помочь, даже при всем желании. А она не хочет раскаиваться. — Внезапно де ла Керда схватил резное кресло и швырнул его в Шейлока, который едва успел перехватить его. — Елизавета Санта Леокадия де ла Керда не желает раскаиваться! — проревел идальго.

* * *

В глубинах здания инквизиции отец Бартоломео нервничал, разговаривая с епископом Квирогой.

— Мне не важно, что рассказал вам о них этот мальчик, — умолял Бартоломео. — Вы заплатили ему серебром. Он был обязан сказать что-нибудь против них! Эта женщина из христианской семьи, и, более того, она носит ребенка!

— Ее мать была еврейкой, ее муж — новообращенный, которого уже подозревали в иудаизме, и она присутствовала при седере. Как известно, ее отец отрекся от нее. Хотя дон Себастьян де ла Керда не называет причины своей холодности, своим молчанием он осуждает ее.

— Но ребенок!..

— Если она будет вести себя правильно, ни она сама, ни ее ребенок не пострадают.

* * *

— Вы еврейка? — спросил высокий священник.

— Да, — сказала Лия.

Сидевшие священники удивленно переглянулись. Такого они не ожидали. Двое священнослужителей обменялись взглядами, испытывая неловкость. Заключенная была молода, с большим животом. Будет не просто наказывать такую или оправдать ее помещение в исправительный дом в глазах жителей Толедо.

Каноник в красной шапочке, сидевший за столом, постучал своим гусиным пером по пергаментному свитку. Лии было позволено сесть на стул, и ее глаза оказались на уровне глаз каноника. Он пронзительно посмотрел на нее, откашлялся и сказал:

— Вы не хотите изменить только что сказанное?

— Нет.

Высокий священник отшатнулся от нее и спросил:

— Вы признаетесь, что присутствовали при седере?

— Об этом я ничего не скажу. — Повернув голову, Лия увидела его глаза — плоские, жесткие и холодные. Казалось, за ними была пустота. Она поняла, что знает его. Это был тот самый кающийся грешник в одеянии с капюшоном, с которым она столкнулась на площади Сокодовер в Пепельную среду[34]. Не многие могли бы иметь такие глаза.

Священник отошел посоветоваться с каноником, сидевшим в окружении нескольких более мелких духовных лиц и церковного юриста. В этот момент каноник говорил увещевающим тоном:

— Возможно, вы страдаете безумием. Вы — дочь старого христианина, идальго, известного в городе. Вас крестили в соборе и обучили катехизису. Вы молоды, и вас ввели в заблуждение люди, чьи глаза закрыты к свету и которые не понимают Священное Писание. Возможно, вас саму в детстве недостаточно хорошо обучили сестры в монастыре Святой Каталины. Такое иногда случается: часто монахини равнодушные деревенские женщины, — и это можно исправить. Ради блага вашего собственного и вашего ребенка и вечной души каждого из вас, — потому что ваш ребенок, если вы погибнете, погибнет вместе с вами и будет томиться в неизвестности в преддверии ада, — я предлагаю вам отказаться от сказанного вами здесь. Примите любовь Христа, который не отказался от вас, несмотря на то что вы отвернулись от Него.

— Нет, спасибо, — ответила Лия.

Все в комнате застыли, а на лице каноника появилось сердитое выражение. Не глядя на Лию, он дал знак одному из стражников, стоявшему у двери.

— Отведи ее назад в камеру.

Когда Лия, сопровождаемая стражем, покидала комнату, она услышала, как адвокат, сидевший рядом с каноником, сказал:

— Как вы знаете, гнусное отрицание Господа нашего дает церкви духовное право применить более строгую инструкцию.

* * *

Смущенный своим долгом, стражник пробормотал извинение, когда вел Лию по плохо освещенному коридору в маленькую, без окон, каморку, где она провела предыдущую ночь. Ноги ее тогда кровоточили, и стражник принес тряпки, чтобы перевязать их, но сегодня утром ноги все равно болели, и Лия шла очень медленно. В отчаянии она обдумывала свое незавидное положение. Она узнала еще одного инквизитора, сидевшего рядом со священником с глазами акулы: он очень походил на описанного Шейлоком типа с обезьяньим лицом, который пытал его уколами ножа; должно быть, подумала она, это был он. Его можно подкупить. Возможно, она смогла бы рассчитывать на его помощь, предложив ему серебро. Здесь Шейлок купил себе свободу таким способом. Но Шейлок был наедине с этим мошенником, вдали от глаз чинов Святой церкви. На нее же со всех сторон смотрели глаза священнослужителей.

Лия начала потеть, голова стала легкой. Когда они свернули за угол, стражник крепко схватил ее за руку и помог дойти до камеры, но, не колеблясь, запер ее там. Ей дали хлеба и маленький графинчик вина. Она отказалась от того и другого. Был Пейсах. Лия села на жесткую скамью, выступавшую из стены, повернула лицо к холодному камню и стала молиться.

Проходили часы.

* * *

О времени она могла судить лишь по тускнеющему слабому свету в коридоре перед камерой. Мочевой пузырь у нее болел, и, стыдясь, она облегчилась в горшок, который нашла под скамьей, прямо на глазах у проходившего мимо стражника. После этого вытянулась на жесткой скамье и попыталась уснуть. Прошла целая вечность, пока в замке повернулся ключ. Она открыла глаза и увидела возле себя отца Бартоломео. При виде его, впервые с того времени, как ее схватили, Лия разрыдалась и села.

— Где мой муж? — спросила она. — Наша семья?

— В безопасности, но ужасно озабочена твоим освобождением.

Он ничего не сказал Лии о Гоцане. Она прильнула к нему и продолжала плакать, уткнувшись лицом в мягкую шерсть его сутаны.

Бартоломео похлопал ее по плечу.

— Ах, Лия, — пробормотал он так тихо, что ее еврейское имя не смог бы расслышать ни один подслушивающий стражник. — Ты отказала им в удовольствии.

— Как это? — всхлипнула она.

— Они могли бы задать тебе так много вопросов. «Ты отравила колодец? Ты меняешь постельное белье в субботу? Твой муж раскачивается, когда молится?»

«Ты стала бы есть свиную колбасу?» — добавила она, слабо улыбаясь и вытирая пальцами нос.

— Ну да, и все такое. А как случилось, что ты обошлась без этого в самом начале?

— Вы учили не давать ложных показаний, — напомнила она. — Это Закон.

— Да, — согласился он, похлопывая ее по руке. — Да, это наш Закон, так же как и твой. Но, Лия, я должен дать тебе совет. Солги. Тебе нужно думать не только о своем муже, но и о вашем ребенке.

Лия положила руку на свой живот.

— Ребенок толкается, — сказала она. — Хочет выйти из тюрьмы, как и я.

— И ты должна дать ответы, которые они хотят, чтобы ребенок смог это сделать. Ты знаешь, какими должны быть ответы.

— Я не могу, — возразила Лия.

Отец Бартоломео немного помолчал и сказал:

— Твой муж был у твоего отца. Нет, не испепеляй меня взглядом. Он пошел к нему, как и я. Твой отец не склонен помогать тебе. Он говорит, что даже если бы и захотел помогать, то ничего не смог бы сделать без твоего публичного покаяния. Хотя во многих отношениях он и дурак, в этом Себастьян де ла Керда прав.

— Значит, он не хочет помочь мне? — уточнила Лия. Внезапно ребенок сильно толкнулся ее в животе, и она улыбнулась сквозь слезы. — Знаете, этот младенец в моем чреве заставляет меня меньше бояться. Мальчик или девочка, он из семени избранных. Как я смогу предстать перед Хашемом, отказав ему в его праве по рождению?

— Они будут пытать тебя. — Голос священника стал жестким. — Епископ Квирога сам собирается допрашивать тебя. Каноник, который сегодня говорил с тобой, прибыл из Мадрида. Он собирался быстро покончить с этим делом и увезти тебя в Мадрид на аутодафе. Твое наказание могло бы быть легче, чем у других.

— Носить санбенито, — презрительно бросила она. — Уродливое желтое санбенито и дурацкий колпак.

— Тебе фасон не нравится? — спросил священник с грустной улыбкой.

— Мне не нравится фасон мужчин, выбирающих для меня вещи. Например, во что мне верить и что говорить. — Она ухватилась за его сутану. — Отец Бартоломео, я люблю жизнь. Я люблю Хашема, Всевышнего, которого я не могу видеть или назвать по имени. Я люблю моего мужа…

— Который умоляет тебя солгать.

Лия содрогнулась, как от удара.

— Да, — сказал Бартоломео. — Шейлок нашел меня, когда я шел сюда из дворца епископа. Он умолял меня и просил тебя спасти себя.

Лия тяжело вздохнула.

— Шейлок, — сказала она мягко, ласково произнося слоги его имени, как часто он поступал с ее именем. Она посмотрела на священника большими печальными глазами. — Если вы увидите моего возлюбленного, пожалуйста, передайте ему. Мне восемнадцать лет. Ничего я не жажду так, как прожить с ним свою жизнь, родить нашего ребенка. — Она держала руку на животе. — И поэтому я сделаю все, чтобы они смягчились. — Она наклонилась вперед. — Все, за исключением лжи о том, что я думаю. Я видела, что ложь сделала ему. Я дала моей любви кольцо, и с этим кольцом я отдала ему себя. Он не будет просить меня стать ничтожнее, чем я есть.

— Лия, скажи мне… — Священник схватил ее за руку. — Ты думаешь, что я смогу помочь тебе?

— Я надеялась, что вы попытаетесь.

— Я пытался. Но я скажу тебе: начался процесс, который остановить мне не под силу. Было время в Испании, когда священники были гуманными и слово «милосердие» что-то значило. Теперь мы живем во времени машины. Инквизиция — это машина. Она тебя раздавит, Лия.

— Что, по-вашему, я должна делать?

В глазах его была глубокая печаль.

— По-моему? Я хотел бы, чтобы ты верила, как я верю, что Иисус из Назарета был мессией, которого ждали некоторые из вас. Я хотел бы, чтобы ты честно исповедовала Его учение. Ох, Лия, наши сердца испорчены грехом. Никакой Закон не спасет нас. Только любовь!

— Значит, человеческие сердца создали эту инквизицию. Вы не можете винить машину.

— Ты победила меня, Лия. Это так, — печально проговорил он. — Но испорченное сердце и новая машина создают дьявольскую комбинацию.

— И вы говорите мне о любви Христа, — горько сказала она. — Я смогу найти любовь в этом месте?

— Во всех местах. Но ты не получишь ее от этих мужчин. Думаю, ты не представляешь, что тебя ждет.

— Это не имеет значения, — сказала она. — Я та, кто я есть.

Лицо Бартоломео задергалось — он пытался не заплакать. Потом он сказал:

— Даже в худшем случае не путай Его с Его служителями. Они ошибаются. А он был благороден и знал: сердца выбирают то, что они выбирают. Это мы знаем о Нем и показываем Ему нашим свободным выбором.

Она помолчала. Потом проговорила:

— Я выбираю правду.

* * *

— Ты веришь, что Христос был Сыном Божьим?

— Нет.

Священник с глазами акулы, стоявший рядом с епископом Квирогой, разорвал одежду У нее на груди, а двое других мужчин положили Лию на стол. Она попыталась прикрыть живот руками, но они развели ее руки в стороны. Один из мужчин зашел сзади, пригвоздив ее локти к столу.

— Подойди, — приказал священник с мертвыми глазами мужчине с лицом обезьяны. Ухмыляясь, тот шагнул вперед, неся деревянный ковш.

Когда первая капля горячего масла коснулась ее груди, Лия пронзительно вскрикнула. Как будто тысяча красных муравьев прогрызли ее кожу, разбегаясь и множась, питаясь ее плотью. Она почувствовала, как ребенок сжался у нее в чреве. Еще одна капля, и еще одна. Ее мясо зашипело.

— Прекратите! — завопила она.

Священник и мужчина с ковшом спокойно отступили назад. К ней подошел епископ.

— Ты думаешь, мы прекратим это по твоей команде, неверная? Ты воображаешь, что воинствующая церковь откажется от обращения еретиков, от объединения всех ее разбросанных по миру частей? Каждое колено преклонится перед Христом. Части должны снова воссоединиться с целым. Я спасу твою душу и душу твоего ребенка.

Лия всхлипнула. Казалось, грудь ее горит пламенем.

— Елизавета де ла Керда, хочешь ли ты, чтобы твой ребенок был обречен на преисподнюю?

— Меня зовут Лия, — сказал она. — И этого не будет!

— Не будет?

— Нет такого жестокого места преисподней.

Епископ ударил ее ладонью. Она почти обрадовалась этой боли, отвлекшей ее на мгновение от обжигающей боли в груди.

— Какой сейчас год, по-твоему?

— Пять тысяч триста двадцать восьмой.

Епископ снова ударил ее.

— Ты веришь, что Христос родился от Непорочной Девы?

— Нет, — простонала она.

Снова капнуло горячее масло. Ее пронзительные крики раздались в лабиринтах тюремных коридоров, и некоторые стражники беспокойно зашевелились.

— Подвесьте ее, — приказал епископ.

Они посадили Лию на столе, связали ей руки веревками, пропущенными сквозь кольца в стене. Мужчины с помощью рычага подтянули ее почти к потолку.

— Как ты можешь, — сказал епископ Квирога, — женщина, носящая ребенка, который пока еще не еретик, отрицать святость Христа во чреве?

— У меня… ребенок… от мужчины! — всхлипнула Лия.

Епископ замахнулся, чтобы ударить ее снова, но не смог дотянуться — она висела слишком высоко. Он приказал одному из слуг повернуть рычаг. Когда ее подтянули выше, веревки впились в ее руки, и Лия опять пронзительно вскрикнула.

— Ты присоединилась к черному стаду, которое распространяет чуму, отравляющую колодцы, убивающую христианских детей, кастрирующую мужчин! — закричал епископ. — Ты будешь раскаиваться?

— Это неправда, — всхлипнула Лия. — Не просите меня лгать. Ничего из этого неправда! Сжальтесь надо мной!

— Ты сама присоединилась к дьявольскому отродью, убившему Христа, распинающему мальчиков, убивающему детей и пожирающему их плоть!

Лия почувствовала, как сильно внутри нее бьется ребенок, и закричала:

— Вы убиваете детей!

Епископ, не дотянувшись до лица, сильно ударил ее в низ живота.

— Ах, отец, отец! — зарыдала Лия.

— Сука, ты зовешь своего отца? Себастьян де ла Керда отказался от тебя.

— Мой Отец Небесный никогда не откажется от меня!

— Значит, ты веришь в Него? — спросил епископ, делая знак священнику и святому брату, которые вращали рычаг.

Лия тяжело дышала. В глазах у нее все начало расплываться, епископ двоился, троился и четверился, превращаясь в стаю воронов. Она услышала настойчивый шепот другого священника:

— Только гражданская власть может приговаривать к смерти, божественный сеньор.

— Смерть? — сердито сказал епископ. — Я пытаюсь спасти ее душу! Она в печальном заблуждении. Только суровое воспитание может вернуть ее на правильный путь!

Лия изо всех сил старалась не закрывать глаза.

Епископ Квирога подошел к ней и посмотрел в ее искаженное от боли лицо.

— Хочешь воды? — спросил он.

— Да, — прошептала она.

Он взял со стола стакан и плеснул ей в лицо.

— Ты веришь, — спросил он, — в Бога, триединого и царствующего на Небесах? Ты веришь в Христа, жениха Его церкви, который умер на кресте и вознесся на третий день?

Лицо у нее было в каплях воды и пота. Лия опустила подбородок на обнаженную ключицу и всхлипывала, пока епископ и его слуги стояли, напряженно ожидая ее ответа.

Потом женщина медленно подняла голову. Тщательно прицелившись, она плюнула епископу в лицо. Потом принялась пронзительно выкрикивать все ругательства, когда-либо слышанные ею из уст мужчин, вываливающихся из таверн на извилистых улочках Толедо, от нищих мальчишек на грязных дорогах, боровшихся с собаками за корку хлеба. Она кричала, что ей наплевать на золотой крест епископа, и на его золотую и серебряную монстранцию, и на его чертову церковь.

Трясясь от злости, епископ поднял палец. Когда рычаг снова повернули, Лия ощутила, как в чреве что-то разорвалось и море крови хлынуло вниз по ногам, пропитывая ее юбку, образуя лужу на полу. Прежде чем лишиться сознания, она увидела, как побелело лицо епископа не от гнева, а от страха при виде красного потока, вытекающего из нее. Сквозь тяжелый гулкий шум в голове она смутно расслышала:

— Опускайте ее. Опускайте же ее!

Глава 9

Шейлок стоял, спрятавшись в тени здания, глядя в стену, шепча что-то про себя и тихо раскачиваясь. Он услышал шум голосов за домом, подскочил на месте и помчался в ту сторону. В свете факелов, прикрепленных к стене, он увидел Лию, истекающую кровью, которую тащили два стражника.

— Лия! — закричал он, забыв, что нужно скрывать ее тайное имя. Стражники удивленно взглянули на мужчину с всклокоченными волосами, но продолжали идти.

— Она — моя жена, — всхлипнул Шейлок, подбежал к ним и, оттолкнув одного стражника, обнял ее. Глаза Лии были закрыты, она тихо стонала.

Пожалев его, стражник сказал:

— Мы несем ее к сестрам Святой Каталины, тут рядом. По своему милосердию и учитывая, что она ждет ребенка, епископ…

— Отдайте ее мне! — попросил Шейлок.

Стражники неуверенно переглянулись, но по их лицам видно было, что они согласны. Ситуация ужасная: женщина истекала кровью и пронзительно кричала в агонии. Мертвая она или живая, ребенок требовал выхода. Они были счастливы избавиться от этой беременной еврейки.

Шейлок положил жену на землю. Из церкви Сан-Висенте прибежала монахиня в развевающемся одеянии и опустилась на колени рядом с Шейлоком.

— Матерь Божья, — сказала она и перекрестилась. Затем подняла юбки Лии и положила руки на окровавленное темя ребенка. — Тужься!

Шейлок стянул рубаху и отдал монахине, чтобы она могла остановить кровь. Он держал в руках голову Лии, пощипывал и похлопывал ее бледнеющие щеки, повторял ее имя. Но глаза Лии оставались закрытыми, и дыхание становилось все реже и реже. Он взял в руки ее лицо и поцеловал в бровь. Раздался крик.

Шейлок стоял на коленях в свете звезд, уткнув лицо в волосы Лии, когда монахиня оттащила его от нее. Она сунула ему в руки орущего младенца, завернутого в его рубаху.

— Дочь, — сказала она. Пальцы Шейлока были скользкими от крови Лии, поэтому ему легко удалось снять с пальца кольцо, даже прижимая младенца к груди, и вытереть его об измазанную рубаху. Он протянул перстень монахине.

— Возьмите, — сказал он.

Монахиня с жалостью взглянула на него, потом, оттолкнув кольцо, потянулась к орущему узлу.

— В нашем монастыре служит молодая женщина, — проговорила она. — Молодая мать. Я отнесу ребенка к ней. Найдите ее потом. А теперь оставайтесь со своей покойницей.

* * *

Они похоронили Лию и Гоцана на участке за старой синагогой дель Трансито, некогда домом толедских евреев, построенным в мавританском стиле и украшенным вырезанными в камне еврейскими и арабскими рунами, которые христиане еще не сбили со стен, но теперь их уже едва можно было прочитать. После этого Шейлок стоял со старшим Дэниелом, и священниками Хаймом и Бартоломео, и Астругой, и Ройбеном, и молодыми Иегудой и Аароном в передних комнатах семьи Селомо у камина и произносил каддиш, погребальную молитву.

Дон Себастьян де ла Керда сидел с бокалом вина в верхней комнате своего огромного дома и яростно заорал на слугу, когда тот хотел задернуть портьеру на окне. Он не явился в жилище Аструги, но пришли другие люди. Они принесли траурную пищу жареного цыпленка, и рыбу из Тахо, и манчеганское вино. Среди соседей, оставивших свои подношения, было несколько христиан, не только отец Бартоломео, но и сапожники с Калье де ла Чапинерия и их жены, знавшие Лию и жалевшие ее овдовевшего мужа и осиротевшего ребенка. Они ненавидели инквизицию и тряслись от страха: любая помощь евреям означала для них огромный риск. Эти мужчины и женщины сочувственно смотрели на Шейлока в последующие недели, когда он проходил мимо них по извилистым улицам, неся мотки шерсти, но он смотрел в землю или в никуда и не видел их.

* * *

Солнце нагрело город, и небо стало таким же синим, как камень в кольце, которое он теперь хранил в генизе в тайнике под досками пола у себя в комнате. Лимонное дерево во дворе Аструги расцвело и принесло плоды. Его ветви, как ветви светильника, раскинулись и тянулись вверх к чистым бирюзовым небесам. Аструга сидела под деревом со своей служанкой, забавляя ребенка Лии.

Шейлок таскал тюки мериносовой шерсти в мастерскую, обрабатывал ее на ткацком станке и продавал. В сумерки он шел запутанными улочками Толедо, согнувшись под тяжестью своих товаров. Он проходил мимо церквей и жилых домов и, вспоминая Лию, ненавидел все эти места, потому что ее в них не было.

В начале сентября, как раз перед Йом Киппуром, он продал лавку Дэниелу, старшему, который закрывал дверь перед Лией в ее первый Шаббат. Он сказал Аструге и Ройбену, что покидает Толедо — не хочет больше жить в тени собора.

— Zakhor, — сказала Аструга, целуя его и ребенка. — Не забывай вспоминать.

— Прощай, — сказал старший Дэниел. — У каждого свой путь.

С лепечущим ребенком, выглядывающим из узла у него за спиной, Шейлок пересек старый римский мост, перекинутый через Тахо. Он тащил мешок с пожитками и мелочами, с хлебом и сыром, и кошелек с серебром. Один бурдюк из козлиной шкуры с молоком для ребенка и другой — с водой висели на ремнях у него на плече.

В августе прошли дожди, и зеленые холмы, окружавшие город, только начинали желтеть на вершинах. Надвигалась буря; тучи иссиня-черной массой закрывали раскаленное добела небо. Толедо внизу казался серым, громоздкий Алькасар нависал над самым высоким холмом. Ниже, к северу от Алькасара, как палец мертвеца, торчал шпиль готического собора. С трех сторон серебристо-серая река Тахо кольцом охватывала город. Узкие улочки святого города лежали на темно-зеленых холмах, как картина, выполненная рукой великого мастера. Но Шейлок брел ничего не замечая и ни разу не оглянувшись.

Он двигался на восток, через сухую каменистую равнину Ламанчи, спал с ребенком в полях, просыпаясь и произнося наизусть утренние молитвы, держась в стороне от главных дорог, по которым, как он знал, передвигались члены Святого Братства. Прошли недели путешествия — он спустился с гор и оказался в долине, где воздух был более плотный. Наконец он достиг низких, поросших лесом холмов над Барселоной. Днем позже он стоял на берегу Средиземного моря.

В Барселоне он нашел морского капитана, который, по слухам, доставлял евреев в Турцию в обмен на драгоценности, и они отправились на парусном судне по длинной морской дороге: сначала зашли в порт Марселя, потом свернули на юго-восток. Парусник, держа курс на Турцию, двигался мимо Сардинии, Сицилии и Греции, но Шейлок сошел с дочерью в Генуе. На пристани, шумной от криков моряков, скрипа канатов и хлопанья тугих парусов портовых суденышек, он проследовал, постояв в очереди среди других путешественников, к портовому агенту, сидевшему за высоким столом. Мужчина бросил быстрый любопытный взгляд на ребенка, привязанного у Шейлока за спиной, и спросил на итальянском его имя.

— Шейлок Бен Гоцан, — сказал он, а его дочь проснулась и заплакала.

— Шилоччи? — переспросил мужчина, приставив руку к уху.

— Шейлок.

— Шайлох. — Мужчина записал имя в список. — Откуда ты прибыл? Из Марселя?

— Из Испании, — сказал Шейлок, с трудом произнося непривычные слова, и добавил: — Я — еврей.

— Из-за этого с тобой не будут обращаться по-особому, — заметил мужчина.

— Хорошо, — отозвался Шейлок.

— Ты собираешься остаться в Генуе, Шайлох Бен Гоцан?

— Я собираюсь в Венецию.

— Что ты там будешь делать?

— Жить. — Шейлок передвинул плачущего ребенка на другое плечо. Тихим голосом, будто самому себе, он сказал: — Учиться быть евреем.

Мужчина поставил печать на листок бумаги и вручил ее Шейлоку.

— Для порта Венеции, — сказал он. — Путь туда по реке. Счастливого пути, испанец. — Он повернулся к женщине, стоявшей за Шейлоком, которая тоже тащила младенца и три корзины, полные одежды и всяких вещей. — Из Марселя?

Шейлок направился вниз по набережной. За спиной у него хныкала дочка, но еды для нее у него не было. Он шел медленно, вдыхая соленый воздух, прислушиваясь к говору на разных языках и крику чаек. Он услышал испанский, проходя мимо женщин, торговавших ракушками, и мимо моряка с попугаем, и растерянного пилигрима с брошкой в виде раковины на шляпе, который искал дорогу на Галисию и часовню Сантьяго Матаморосы, небесного покровителя Испании, убийцы мавров.

Часть II. Джессика

Венеция, 1590 г.

«Со мной получишь то, чего достоин ты».

Глава 10

Джессика выглянула в окно, держась за ставни и балансируя на подоконнике. Ее комната находилась на четвертом этаже высокого узкого дома, но в соседнем многоквартирном доме было шесть этажей, и ей приходилось вытягивать шею и держать голову в неудобном положении, чтобы бросить взгляд на улицу за ним. Солнце уже встало, заглядывая за углы ветхих домов в гетто. Его лучи освещали подпрыгивающую массу красных дисков на улице. Это были верхушки шляп. Собранные вместе, яркие кружки превратились в красное море, расширявшееся по мере того, как все больше мужчин запирали свои двери и спускались по лестницам, чтобы присоединиться к толпе, текущей к воротам собственно Венеции.

Джессика загородила ладонью глаза. Среди красных шляп мелькали иногда желтые тюрбаны, которые носили более заметные из сефардов[35] — испанских и португальских изгнанников. Она наклонилась еще ниже влево, скосив глаза, потом закричала:

— Мария! — и ухватилась за ставни, чтобы удержаться, она чуть не упала на каменную мостовую. Шестьдесят футов прямо вниз! Ей вспомнился выговор, который отец сделал ей на прошлой неделе, и сердце ее учащенно забилось. Шестьдесят футов прямо вниз! Она умерла бы. Такое случалось раза два в год: люди разбивались насмерть или сильно ушибались, вываливаясь из верхних этажей высоких узких домов в гетто. Отец загородил большинство верхних окон, чтобы избежать несчастных случаев в своем доме, но, когда он принес рейки и привел плотника в ее комнату, дочь яростно воспротивилась, жалуясь, что она и так уже живет в птичьей клетке, и попросила оставить ей кусочек чистого неба. Как ни странно, но Шейлок Бен Гоцан исполнил ее желание.

Джессика, однако, смотрела сейчас не в небо, а вниз на улицу.

Он ушел еще до рассвета.

Оглянувшись, она спрыгнула в комнату и тяжело приземлилась на турецкий ковер. Ланселот Гоббо, слуга ее отца, стоял в дверях, насмешливо улыбаясь.

— Откуда ты знаешь, что я высматриваю, сиррах? — сердито спросила она, вытирая руки о юбку.

— За поцелуй я не скажу твоему отцу, что твои волосы свисали по стене, как у Рапунцель[36], соблазняя какого-нибудь мужчину взобраться по стене и утащить тебя.

— За поцелуй? За пинок ты научишься держать свой дурацкий рот на замке, не то я расскажу ему, что мясо, которое ты вчера принес, было трефное.

— Он это и так уже знает. Понюхал да и выбросил собакам, а меня ударил, — проговорил с подчеркнутым испанским акцентом слуга и пожал плечами. — Что за нос!

Рассердившись по-настоящему, Джессика угрожающе сжала кулаки, и Гоббо в шутливом испуге поднял руки. Она невольно улыбнулась, но сказала жестко:

— Не смейся над моим отцом, сиррах! Он твой хозяин. Тебе он платит хорошо, хотя ты и половины той работы не делаешь, которую делал наш предыдущий слуга. Так что почитай его!

— А ты не почитаешь. — Гоббо исчез из дверного проема.

Кипя от злости, Джессика подобрала волосы под кружевную косынку и надела сверху ненавистный желтый головной убор с красной каймой. Сегодня она выйдет из дому, хотя бы всего лишь на еврейский рынок. А потом, пусть отец и запретил ей это, выскользнет за ворота и сходит на площадь Сан-Марко…

С недовольной гримасой она закуталась в оливково-зеленую накидку и просунула руки в разрезы. На левом рукаве над прорезью для руки был нашит красный знак. Он был размером с дукат и имел форму сердца — Совет Венеции постановил, что его должны носить все евреи.

Закрывая за собой дверь отцовского дома, она услышала вдалеке колокол Сан-Марко, сигнал, который оповещал городскую стражу, что пора открывать ворота между еврейским кварталом и Фондамента делла Пескария. Страже платили за это евреи. Джессика гадала, для чего ее отец так рано вышел из дома, чтобы отправиться на мост Риальто, где он вел свои дела. При всем его богатстве он не мог выйти в город, пока не открылись ворота гетто. Может быть, он пошел в синагогу на дневную молитву минху, чтобы помолиться со своим другом-мистиком раввином Амосом Маденой? А возможно, он встречается с каким-нибудь еврейским партнером в центре самого гетто, чтобы заключить тайную сделку, касающуюся шелка, или гвоздики, или серебра. Многое из того, чем занимался ее отец, его повседневные дела, оставалось для нее загадкой. Ее не волновало, где он, лишь бы ее свободный полет не омрачил его жесткий ястребиный взгляд.

«К черту еврейский рынок!» — решила Джессика. Сегодня она не будет пробовать овощи и рыбу на свежесть, не будет наблюдать за мясником, проверяя, отрубил ли он говядину в соответствии с правилами кашрута. Не поднимая глаз, чтобы не встретиться взглядом с друзьями отца, девушка решительно слилась с пешеходами в красных шляпах и желтых тюрбанах, движущихся к воротам на окраине гетто.

Вместе с толпой Джессика прошла по деревянному подъемному мосту, перекинутому через узкий серо-зеленый канал, отделяющий еврейский остров от города. В самой Венеции она остановилась в тени трех покосившихся зданий, находившихся в различном состоянии медленного разрушения, стянула свою зеленую накидку и желтую шляпу, скатала их в тугой узел и сунула под мышку. Потом, как выпущенный на свободу сокол, полетела прямо в, сердце города, не боясь холода, морща нос от запаха отбросов, плавающих в каналах.

До площади Сан-Марко путь был неблизкий, но, несмотря на декабрьский холод, Джессика вспотела, пока остановилась у просторной площади, в тени высокой башни Кампанилы. Она пригладила волосы и медленно вышла на площадь. Было рано, и разодетые в шелка галантные кавалеры еще не прогуливались по площади. Не замедляя шага, Джессика поднялась по ступеням большой церкви Сан-Марко и прошла через притвор в длинное темное чрево базилики, к часовне мадонны Деи Масколи. Здесь она восторженно уставилась на огромную картину в раме, в центре которой Мария восседала между двумя апостолами, держа на коленях младенца Христа. Над плечом Марии парил маленький, толстенький, улыбающийся ангелочек.

— Ты была моим ангелом, который меня сохранил, — снова и снова повторял отец, когда ребенком она просила рассказать историю о том, как они пришли из Толедо в Барселону, потом приплыли на гнилом суденышке в Италию. — Я нес тебя в узле на спине, и ты пищала. Ты питалась козьим молоком и смеялась над коровами и их колокольчиками и над рыбами, выпрыгивающими из моря на юге Франции. А когда мы на лодке приплыли в Венецию, ты показывала на башни и башенки и на огромных золотых львов и говорила: «Да! Да!»

Она презрительно улыбнулась, вспомнив, как он рассказывал свою историю. Как могли этот смеющийся ребенок и добрый отец превратиться в ту пару, какой они теперь стали? Когда-то она проводила часы на отцовских коленях, находя радость в древних пергаментах и изогнутых древнееврейских буквах, которым он ее обучал, смеясь тому, как строчки шли справа налево, не по христианскому обычаю, запоминая законы и предания древних израильтян. Об их странствованиях из рабства в Египте через пески пустыни в Ханаан! Об отважной Деборе и царице Эсфири, которая спасла свой народ! Но когда Джессика подросла, заключенная в жилища, поднимающиеся все выше и выше с каждым годом, она не увидела в гетто никаких таких цветистых историй, какие описывались в Торе и книгах пророков и в которых она могла бы играть какую-нибудь роль. Ее цвета — желтый тюрбан и красный значок — означали ее ограниченное место в городе. Реальная жизнь находилась за еврейскими воротами, там, где прогуливались венецианские дамы в тяжелых драгоценностях и великолепных жабо, сделанных искусными портными города. Еврейским девушкам жабо носить не разрешалось, и, когда она попросила об этом отца, настроение ее не улучшилось от его сухих слов:

— Я слышал, что они царапаются.

Однажды, когда ей исполнилось пятнадцать, после ее долгих просьб, отец взял ее с собой за еврейские ворота на Фондако деи Тедески, здание вблизи моста Риальто, где евреи и знатные люди совершали сделки. Отец думал, что она будет сидеть тихо, наблюдая и слушая, как он работает, высчитывая процент от ссуд и сравнивая свои цифры с подсчетами должников. Но она широко открытыми глазами смотрела на стройные ноги и подстриженные бороды купцов, прогуливающихся, смеющихся и беседующих. Он заметил направление ее взгляда и, против обыкновения, быстро завершив дела, за руку потащил ее, возмущенно кричавшую, домой.

Дома отец заставил ее подняться вверх по лестнице, приговаривая:

— Что за нечестивый спектакль ты устраиваешь! — Он втолкнул ее в комнату и, оглядывая ее лицо и тело, когда она, всхлипывая, лежала на ковре, резко сказал: — Ты — вылитая мать. Но тебе недостает ее сердца. Ты похожа на ее мать, которая отдалась разряженному в шелка павиану.

Потом он закрыл дверь и запер ее снаружи. Поздно ночью, ничего не говоря, он открыл дверь, чтобы она могла спуститься вниз к ужину. Но гнев ее был так велик, что она не вышла, пока на следующее утро он не отправился на Фондако деи Тедески.

Потом она сидела в кухне, задумывая свою месть.

В последующие годы разлад между нею и отцом все усиливался. Теперь он редко брал дочь с собой помогать ему в его повседневных делах, а если и брал, то она это ненавидела. Ей было отвратительно сидеть среди свободных, изысканных людей, отмеченной этим красным сердцем, знаком ее позора, и желтым тюрбаном, скрывающим ее густые длинные волосы. Когда отца не было, Джессика украдкой выходила из дома, тайно снимала свой еврейский наряд и отправлялась в свое излюбленное место, Мерчерию, где христиане покупали разные товары, разглядывали в лавках ювелирные изделия и красивые платья. Часто она ходила с сопровождающим — христианином, потому что нашла отраду в дружбе с неевреями — слугами в своем доме, как мужчинами, так и с женщинами богатых домов гетто — а таких там было немало — многие христиане искали работу. Отец нанимал их, так как они могли работать в Шаббат и в святые праздники, что запрещалось евреям святым Законом. Но дружба дочери с прислугой сердила отца: дочь не хотела общаться с молодыми женщинами своего уровня, но его компаньоны Риальто не раз видели Джессику в обществе слуги нееврея — смеющуюся, рассматривающую запретные для нее товары на Мерчерии. Он всегда увольнял слуг, как только узнавал, что дочь подружилась с кем-нибудь из них.

Шесть месяцев назад Шейлок выставил за дверь молодую женщину, с которой Джессика очень сблизилась. Джессика безучастно стояла на верхней площадке, когда он ругал девушку на ладино, обзывал ее проституткой за то, что она спала с христианином в своей каморке за кухней, этой христианской свиньей, богатым дураком, дарившим ей прозрачные шарфики и браслеты за ее тело — подарки, которыми она делилась с Джессикой, хотя он запретил дочери носить такие вещи! И какими еще вещами делилась она с его дочерью? Какой мудростью шлюхи, непригодной для праведных ушей?

Джессика ничего не знала об этих обвинениях в распущенности, пока не услышала, как ими осыпают служанку, которая скатилась по лестнице на улицу, потом вскочила на ноги перед глазеющими соседями и помахала рукой отцу Джессики, показав ему фигу, фигу Испании. Отец захлопнул дверь и увидел в коридоре Джессику, карие глаза которой пылали ненавистью. Он замахнулся, как бы собираясь ударить ее, но потом опустил руку и спокойно сказал:

— Иди в свою комнату.

Теперь он редко рассказывал о Толедо и об их долгом путешествии на восток во времена ее детства. А когда заговаривал об этом, то были замечания об испанском прошлом, колючие комментарии о позоре, которым она стала бы для своей матери, будь та жива, и как Джессика напоминает свою бабушку, сменившую свое имя Сара на Серафину и вышедшую замуж за никчемного пьяницу, сына такого-то. В своей комнате Джессика плакала от безысходности, сгорая от желания поговорить с каждой из этих женщин и удивляясь, как ей может так отчаянно недоставать матери и бабушки, которых она никогда не видела.

Она знала, что ее мать крестили в христианство, но она вышла замуж за еврея. Но что бы ни руководило ее матерью, это не было вынужденное заключение в гетто, этой тюрьме из диетических законов, женских обязанностей и ограничений в одежде. И что бы ее бабушка Сара, — нет, Серафина — ни хотела обрести в доме богатого идальго, это было наверняка нечто большее, чем простое легкомыслие, жажда праздной и легкой жизни. Возможно, ей хотелось настоящей близости с людьми, ее соотечественниками, среди которых она жила. А может, она желала, чтобы люди в ее городе не смотрели на нее косо и не шептали «еврейка», когда она проходила мимо.

Или чтобы красиво одетый парень из семьи, уважаемой в высших кругах общества, был недоступен для нее только из-за формы его «мужского достоинства»? Хотя, возможно, в Испании, размышляла она, у христиан и иудеев «мужское достоинство» одной формы. Евреи не рискнут там совершать обрезание; там все мужчины, похоже, такие, как, должно быть, Лоренцо…

Во тьме церкви Джессика вспыхнула и перекрестилась. «Не думай о “мужском достоинстве” Лоренцо перед образом Пресвятой Девы», — сказала она себе и прикрыла рот рукой, пряча улыбку.

В церкви было много людей, преклонявших колена перед образами святых, бормотавших молитвы приглушенными голосами. Отвернувшись от картины, Джессика прошла мимо рабочих, ремонтирующих колонны, и мимо священника, зажигающего свечи на алтаре. Она остановилась у другой часовни в дальнем конце левого крыла трансепта. Здесь в алькове стояла статуя Марии, соединившей ладони у груди и в молитве указывающей в небеса. Она была в синем одеянии, усеянном золотыми звездами, с нежным, полным необыкновенной любви лицом.

Джессика преклонила колена на твердом каменном полу, подложив под колени, как подушку, узелок с накидкой и еврейской шляпой.

— Пресвятая Дева, — тихо молилась она, — исцели меня! Научи меня, как стать свободной.

Некоторое время она стояла перед статуей на коленях, сложив ладони и глядя на Мадонну, а когда поднялась, то почувствовала себя спокойнее. Она направила свои стопы мимо рядов фигур святых, стоявших по сторонам трансепта и ведущих назад, в середину церкви.

Однажды она задержалась перед раскрашенной статуей Магдалины, к волнистым волосам которой какой-то проситель прикрепил настоящий серебряный гребень. Она улыбнулась статуе, и та улыбнулась ей в ответ своей деревянной улыбкой.

— Сестра! — шепнула Джессика. — Подруга.

За статуей мигнула свеча. Казалось, Магдалина подмигнула ей своим синим нарисованным глазом.

Глава 11

Выйдя из церкви, Джессика поплотнее свернула свою накидку и головной убор и снова сунула их под мышку. Расправила кружевную вуаль, небрежно приколотую сзади к волосам, и вышла из тени на церковное крыльцо.

Она брела по улицам, направляясь к Большому каналу, незаметно поглядывая на хорошо одетых христиан — мужчин и женщин, большинство которых шли парами или группами из трех или больше человек, поглощенные звонкой, похожей на звон колокольчика болтовней. У мужчин и женщин сверкали на пальцах и свисали с мочек ушей драгоценные камни, лисьи меха были наброшены на шелковые мантии, и поверх всего очаровательные белые жабо. Она отворачивала лицо, избегая взглядов немногих евреев в красных шляпах. Джессика чувствовала себя одинокой и немного пожалела, что не попросила слугу Ланселота пойти с ней. Но она не доверяла ему так, как доверяла девушке, которая была его предшественницей. И ей не нравилось быть у него постоянно в долгу, платя ему дукатами за молчание, терпя его насмешливые притязания на большее чем монеты — на ласку или поцелуй. Она опасалась, что дай ему повод, и эти просьбы могут превратиться в требования, и он попытается их осуществить.

Кроме того, в церкви, когда она смотрела на Магдалину, ей пришло в голову, что если она будет в нужный час стоять на пересечении Большого канала и канала ди Каннареджио, то сможет встретить свою подругу, услышать от нее новости о Лоренцо. И Джессике не хотелось иметь свидетелей этой беседы.

Воздух дрожал от стука и скрежета молотов, пил и зубил. Казалось, на каждом углу возводятся здания из мрамора и гранита, так же быстро, как на других углах они погружаются в воду. Двое рабочих прошли мимо нее, таща на тележках каменные глыбы и деревянные балки. Она услышала, как они болтают о Риальто, месте их назначения. Мост все еще достраивался, хотя ежедневно его заполняла толпа вкладчиков, купцов и ростовщиков. Она быстро пошла в противоположном направлении.

Когда колокол на Кампаниле пробил одиннадцать, Джессика, нервничая, стояла у подхода к Большому каналу, внимательно рассматривая плоскодонки, привозившие и увозившие пассажиров или грузы. Вдали показался большой резной нос очень красивой гондолы, и она, как птичка, подпрыгнула от волнения. В лодке было двое гребцов, одетых в красные с зеленым ливреи; искусно управляя своей изящной лодкой среди множества более мелких суденышек, они подвели ее к набережной. Один из мужчин потянулся и схватился за кольцо, торчавшее из стены причала, а другой в это время протянул руку назад, помогая подняться красивой женщине, возлежавшей под золотым балдахином, морща свой напудренный носик от запаха вонючей воды.

— Спасибо, — тепло сказала женщина, вручая каждому лодочнику по золотому крузадо. Джессика стояла у колонны, восхищаясь высоким головным убором из серебра и шелка на распущенных красновато-каштановых косах женщины и низким вырезом ее корсажа. Завистливо подумав: «Она не избегает взглядов», Джессика вышла из тени колонны и окликнула: «Нерисса!»

Женщина обернулась и радостно обняла ее.

— Ах, Джессика! Ты так ловко ускользаешь из дома, дорогая! Не то что я, которая предпочитает, чтобы ее проклинали и сбрасывали с лестницы!

— Однако оба способа помогают достичь своей цели, — засмеялась Джессика, в свою очередь крепко обнимая подругу. — Ну, скажи мне наконец, кто снабжает тебя такой лодкой и таким прекрасным нарядом? Откуда ты, грешная Иезавель?

— Из дворца кардинала Гримани! — Джессика была потрясена, а Нерисса засмеялась. — Мужчина есть мужчина, маленькая Джесси. Могу тебе сказать, что под его красной мантией есть вещь, которая…

— Остановись, — смеясь, прервала ее Джессика. — Это только подтверждает то, что мой отец думает обо всех христианах. И о тебе.

— Ах, не все христиане плохи, — сказала Нерисса, внезапно становясь серьезной. — Твой отец думает всегда об одном и том же, всегда. А что касается того, что он думает обо мне…

— Но я-то так не думаю, — прервала ее Джессика. Она взяла Нериссу за руку, затянутую в перчатку, и потащила вдоль канала. Зеленоватая вода стояла высоко и облизывала их туфли. — Давай уйдем от воды. Пойдем на Мерчерию. Ты должна сказать мне, передала ли ты мою записку Лоренцо ди Скиммиа.

— Ты уверена, что тебе нужен именно он? — спросила Нерисса. — Скажу тебе честно: я видела его с другими женщинами, и не только в домах Малипьеро, среди куртизанок. Все благородные кавалеры ходят туда. Но я видела его на площади с дочерью дворянина. Одного из Десяти, из Синьории[37].

Джессика немного помолчала. Потом сказала низким, сердитым голосом:

— Ему нужно ее богатство.

— В этом нет никакого сомнения. Но ты считаешь, от тебя ему нужно что-то еще?

— Да! — пылко заявила Джессика. — Я видела, как он смотрел на мое…

— Тело, — спокойно произнесла Нерисса. — Ну, возможно, ты знаешь, чего хочешь. Я только хочу сказать: отец девицы шел с ними вниз по лестнице Сан-Марко, и твоего Лоренцо, кажется, больше интересовала золотая цепь с драгоценными камнями на самом синьоре, чем его дорогая доченька.

— А она? — взволнованно спросила Джессика.

— Ее, кажется, совсем не интересовала болтовня Лоренцо, хотя отец так закутал ее в покрывала, что трудно было сказать, куда направлены ее глаза и уши. Но даже если она и жаждет заполучить твоего избранника, то лорд Брабантио ди Паоло из Синьории не отдаст свою дочь за младшего сына человека, лишившегося своего состояния. Думаю, тут ты можешь быть спокойна. — Она улыбнулась. — Но, Джессика, тебя не должны видеть со мной на улице. У меня новые апартаменты на Большом канале. Нет, не бойся, не рядом с Риальто! И не в простом борделе, где я начинала и где нам запрещали носить драгоценности и кольца. — Она поиграла бриллиантом на пальце. — Как тебе вот это?

— Кардинал? — спросила Джессика, восхищаясь, но не одобряя.

— А вот это? — Нерисса наклонила голову, и Джессика увидела серебряный гребень в ее головном уборе. — Да, да, кардинал! Ну, идем!

* * *

Джессика громко рассмеялась при виде нового жилья Нериссы: недалеко от Ка Д’Оро она увидела пол из белой и черной мраморной плитки в холле и картину маслом работы Тициана, висящую на стене.

— Портрет кардинала! — гордо сообщила Нерисса, указывая на картину.

В комнату, увешанную бархатными драпировками, она приказала принести прохладительные напитки и велела Джессике положить ноги на скамеечку для ног. Джессика так и сделала, она постаралась расслабиться, хотя боялась, как бы отец не узнал о ее сегодняшней эскападе, да и кровь у нее закипала, когда она представляла себе Лоренцо ди Скиммиа, прогуливающегося и смеющегося рядом с аристократкой. Эта девица — христианка, хотя и под вуалью, наверняка носила на шее великолепный крест.

— Я отдала Лоренцо твою записку, когда он пришел сюда со своими друзьями-олухами, — сказала Нерисса.

— Ну?.. — Джессика подалась вперед.

Он поцеловал бумагу.

— Ах!

— И сказал, что украдет красную шляпу и проскользнет мимо стражников у ворот гетто в ближайший четверг.

Джессика захлопала в ладоши.

Нерисса с жалостью посмотрела на нее:

— Ты в это веришь?

— Не совсем, но, может, и получится. — Джессика молитвенно сложила руки, как у статуи Пресвятой Девы в соборе. — Однажды он уже приходил и взобрался до половины стены, на высоту второго этажа, но мой отец распахнул ставни и вылил…

— На него горшок, — рассмеялась Нерисса. — Есть в твоем отце что-то, что мне нравится, хотя он и сбросил меня с лестницы. Всегда знаешь, чего от него ждать.

— О, я ненавижу его, — сказала Джессика сердито. — И мне не нравится то, чего можно от него ждать, и я не хочу там оставаться, я хочу улететь и никогда не возвращаться, я хочу…

— Жить в раю с золотым Лоренцо, — заметила Нерисса, зевая.

— С веснушчатым Лоренцо, — уточнила Джессика. — Я пыталась было подцепить одного или двух золотых, но, оказывается, даже деньги моего отца слишком мелкая наживка для аристократов, у которых денег и так уже достаточно. — В голосе у нее звучала мрачная безнадежность. — Во всяком случае, недостаточная для того, чтобы рисковать, пятная свою прекрасную родословную кровью жены-еврейки. Хотя они на меня поглядывают!

Нерисса смотрела на нее с симпатией и пониманием.

— Поглядывают, говоришь? Ну, играй в эту игру сама. Возможно, ты выбрала правильный путь, если в конце концов тебе удастся войти в их серебряное общество. Не стоит влюбляться в мужчину, который женится на тебе ради твоих денег.

— Я тоже так думаю.

— М-м-м, — пробормотала Нерисса, отпивая глоток вина. — Несмотря на все неудачи его семьи, у него есть состоятельные друзья и имя, которое откроет перед тобой все двери. Если ты ухитришься получить достаточно денег от своего отца, какой-нибудь аристократ предоставит Лоренцо хороший пост. И пока у него будет возможность пить каждую ночь и не марать свои руки работой, он будет чувствовать себя превосходно. А мы с тобой, — Нерисса схватила подругу за руку, — сможем носиться целый день по Мерчерии или резвиться в каком-нибудь большом поместье в провинции, Терра Фирма, например…

— Что ты говоришь! — воскликнула Джессика, глядя на бокал вина, который принес ей слуга. Вино было некошерное, но она заставила замолчать внутренний голос, который сказал ей об этом, с вызовом взяла бокал и сделала глоток. Жидкость была приятная и сладкая. Она улыбнулась словам Нериссы. — Ты с ума сошла, девочка, — сказала она. — Мы можем гулять по Мерчерии, но ты никогда не станешь сельской аристократкой в Терра Фирма.

— Ах, не стану? — возмутилась Нерисса. — Птичка, ты не все знаешь. — Она сняла свой тяжелый от драгоценных камней головной убор, и ее красновато-золотистая грива кудрями рассыпалась по плечам. Она отпила вина, подняла руки и взъерошила волосы. — Эта штука царапает меня! Ладно, Джессика, я сделаю все, что смогу… насчет Лоренцо. Он может поклясться, что придет на тайное свидание, но это ничего не значит, он должен быть уверен, что будет с этого что-нибудь иметь, поэтому я пообещаю ему…

— Что пообещаешь? — спросила Джессика испуганно.

— …первый платеж от того, что однажды он получит сполна, но только если женится на тебе. Ты должна будешь дать ему немного больше, чем поцелуй.

— Но только не многим больше, — предусмотрительно сказала Джессика. — Это может нарушить все мои планы. Я ведь не шлюха.

— О, — бросила Нерисса. Голос ее слегка похолодел.

— Извини меня, — быстро произнесла Джессика, касаясь руки подруги.

Нерисса улыбнулась со своей обычной теплотой.

— Пустяки. Во всяком случае, ты права. Стоит ему только попробовать наживку на вкус, и твоя форель на крючке. Играй ею. — Нерисса немного посидела молча, катая в ладонях ножку бокала. — «Моя очаровательная язычница», — так он называет тебя. Тебе нравится?

— Он будет называть меня по-другому, когда я стану христианкой.

Нерисса резко отставила бокал.

— Ну, дай Бог ему мудрости и милосердия. Сейчас он дурак, как и все они.

— Кто?

— Мужчины в этом городе.

Что-то заставило Джессику сказать, будто оправдываясь:

— Мой отец не дурак.

Нерисса проницательно взглянула на нее и кивнула.

— Нет, — согласилась она. — Он — не дурак. Так что будь осторожна.

* * *

Когда повернулся ключ в замке двери, ведущей к их комнатам наверху, Джессика спокойно сидела на скамье, читая стих из Торы, в котором обещалось, что Господь будет очищать детей Левия, как золото и серебро. Она встала и неохотно приветствовала отца, скрыв недовольную гримасу при виде его длинной бороды.

Размотав тюрбан с густых каштановых волос, Шейлок снял свой черный габардиновый плащ и положил на стол молитвенник, который по привычке носил с собой. Даже без знаков отличия, которые Венеция заставляла его демонстрировать, он все равно не был похож на других горожан, с которыми вел дела. Он выглядел даже не так, как многие евреи, большинство из которых, не считая предписанной законом одежды, стремились как можно больше походить на своих сограждан-христиан.

Но, за исключением деловых отношений, ее отец избегал общества неверных и был рад, что отличается от них.

Стол был накрыт. Явившись домой после двух, Джессика, стараясь выполнить свои обязанности, которыми пренебрегла этим утром, накрыла на стол к ужину: мясное блюдо, не испорченное сыром, к которому подала миску с луком и спаржей. Ланселот Гоббо этим утром сносно выполнил свою работу, и она была рада, что не воспользовалась его услугами, выходя за пределы гетто. Им пришлось бы больше суетиться во второй половине дня, если бы она взяла его с собой.

Отец кивнул ей, моя руки в тазике. На лестнице у него за спиной послышались голоса, и она вздохнула, узнав голос раввина Амоса Мадены, который теперь будет долго распространяться насчет Торы.

— Нас трое, — сказал отец, улыбка оживила его темнобородое лицо. — Троица.

* * *

Против своей воли Джессика была втянута в беседу с гостем отца, человеком по имени Бенджамин Ха-Леви из Амстердама. Он торговал шелком и прибыл в Венецию присмотреть за торговлей. Такой же высокий, как и Шейлок, только гораздо светлее и, что было необычно, с голубыми глазами. Он был тадеско, еврей польского происхождения, более крупный и светлый, чем любой из евреев с севера, живущих в гетто. На хорошем итальянском он обменивался с отцом мнением о ценах и объемах сделок, а раввин Мадена слушал, смеялся и говорил, что Шейлоку Бен Гоцану нужно было бы изучать с ним каббалу, потому что все их головокружительные цифры звучат более мистически, чем его собственная система цифровых символов.

— Не каббалой, — сказал Ха-Леви, указывая на Шейлока. — Он должен был бы стать торговцем. Торговцем товарами.

— Я им был, — сухо заметил Шейлок, пробуя суп, который Джессика подала на стол. — Я ткал шерсть и продавал ее в Толедо. И у меня хорошо получалось.

— Ах, здесь считается, что евреи ничего не могут, кроме как торговать, обычно поношенной одеждой или дают деньги в рост под проценты.

— Это я тоже умею.

— Горожане отвергли бы вас, родись вы здесь, и не разрешат заниматься честной работой, — поддразнил Ха-Леви.

— Я родился не здесь, и моя работа — честная, — коротко возразил Шейлок.

— А вам не надоедает жить за стенами гетто?

— Мне — нет, — сказал раввин Мадена. — Стена — это как ограда, которую мы воздвигаем вокруг Торы в своей жизни. Проще не нарушать Закон, не смешиваясь с остальными. Он улыбнулся Шейлоку. — Не слишком смешиваясь.

— А я устаю от стен, — бросил Шейлок.

Раввин слегка нахмурился.

— Боюсь, Шейлок однажды отправится дальше на восток в Турцию, или Константинополь, или даже в Иерусалим. Нашим людям будет очень не хватать его. Он столп левантинской синагоги и опора сиротам, потерявшим отцов.

— Детям нужны отцы, — сказал Шейлок, метнув жесткий взгляд на Джессику.

«Я уже не ребенок», — подумала Джессика. Она смотрела в тарелку и ничего не сказала.

— Синьору Шейлоку стоило бы поехать на северо-запад, — сказал Ха-Леви. — Например, в Амстердам. Там религия — деньги и единственная ересь — банкротство.

Шейлок на это рассмеялся, как и Джессика. На миг обида улеглась, отец и дочь переглянулись, в их взглядах мелькнула теплота, что случалось редко. Шейлок снова взглянул на своего иностранного гостя.

— Я приехал в Венецию, чтобы научиться быть евреем, — сказал он, криво улыбнувшись. — Вы хотите, чтобы я обратился в новую веру?

— Я не предлагаю вам этого, синьор Шайлох, вас ведь так зовут?

— Нет. — Шейлок пожал плечами. — Так называют меня обезьяны Блистательной Республики Венеции. Я — Шейлок.

— Я буду называть вас так, как вы сами себя называете, — Шейлок Бен Гоцан. Ну а теперь позвольте мне сказать вам вот что. В этот год Господа нашего тысяча пятьсот девяностый… пардон — сказал он, заметив, как напрягся его хозяин, — …год их Господа, в это время церковного раскола я говорю: есть разные способы быть христианином. Почему не может быть разных способов быть иудеем?

Джессика с новым интересом посмотрела на мужчину. Но глаза ее отца оставались жесткими, а взгляд скептическим.

— Por su camino, — сказал он. — Каждому своя дорога. Я говорю, есть один способ быть иудеем. Я двадцать два года учился этому.

— Но разве нельзя оставаться евреем, можно быть им и в других местах? Вы можете это допустить?

— Да, это мы допускаем, — согласился раввин Мадена.

— Но не в Амстердаме, — возразил Шейлок. — Испания все еще держит руку на пульсе Голландии. Я не хочу снова жить под испанским флагом. Я скорее соглашусь платить налоги османам.

— До этого не дойдет после Лепанто[38], — сказал Ха-Леви. — Испанцы тоже недолго останутся на севере после взбучки на море, которую англичане задали им два года назад.

У Джессики непроизвольно вырвалось:

— Здесь говорят, что взбучку Испании задал шторм, англичанам же просто повезло.

Как она и ожидала, ее отец нахмурился при этом неуважении к его драгоценным англичанам. Но Ха-Леви широко улыбнулся ей. Казалось, он доволен и удивлен, что запертая в гетто девушка знает кое-что о событиях в мире. Но почему бы и нет? У нее есть уши. Она слышала разговоры на улицах Венеции.

Ха-Леви помахал ложкой.

— Юная госпожа, возможно, вы и правы, но, будьте уверены, на суше армии протестантов тоже побеждают. Не пройдет и года, как Англия прогонит Испанию из Нидерландов.

— Может быть, — задумчиво проговорил Шейлок. — Может быть.

— А между тем голландцы совсем не похожи на испанцев. Иудеи исповедуют там свою веру открыто. Они живут бок о бок с маврами, и католиками, и кальвинистами.

— Кальвинисты! — повторил Шейлок, улыбаясь какому-то воспоминанию. — Похожи на лютеран, но для папы они еще хуже!

— Что вам известно о лютеранах? — удивленно спросил Ха-Леви, смахивая с бороды кусочек оладьи. Джессика поймала себя на том, что внимательно рассматривает его северный наряд: темная одежда, но сшита исключительно хорошо. Она вспомнила его красивую кожаную шляпу с белым пером, которую вешала на крючок. Воротник мужчины был из кружев, и на его плаще из толстой шерсти, который она повесила под шляпу, не было красного значка. Иностранец в Венеции, он получил разрешение на время своего визита одеваться как нееврей. Город ослабил для него свои законы, потому что и Нидерланды и Венеция получали от этого выгоду. На улице она никогда бы не догадалась, что этот человек — еврей.

Мужчина носил обручальное кольцо. Она закрыла глаза и, завидуя, представила себе его жену дома, одетую в дрезденские кружева и очаровательный голландский чепец.

— Я мало что знаю о лютеранах, — сказал Шейлок. — Однажды я встретил одного в Испании, в Вальядолиде. Я продавал им шерсть, и они доверяли мне как партнеру. Из любопытства я сходил на их собрание. Странное дело! Голое помещение, без распятия или чаши. Они молились, и пели, и читали послания Назарея. Потом они плевали на Рим. — Он засмеялся. — В этом я тоже участвовал. Это они научили меня нашему празднику Маккавеев, которые очистили храм в три тысячи пятьсот девяносто пятом году, когда греки установили в нем свою статую Зевса. Выкинули Зевса, а за ним и греков! Лютеранам нравился Иуда Маккавей.

— Они научили вас? — удивился раввин, дергая себя за лохматые волосы.

Шейлок похлопал его по плечу.

— Видите ли, мой неистовый Амос Мадена, тогда частично вернулись мои знания.

— Знания человека всегда частичны, — заметил раввин.

Шейлок кивнул:

— Особенно в Испании. Ничего, кроме отрывков. Наш раввин научился своему древнееврейскому от священника-христианина. — Он хихикнул. — Так и я научился кое-чему у лютеран. Отступники они были. Мне они тогда нравились. — Он взял еще порцию чечевичной похлебки. — Но в Вальядолид я никогда больше не возвращался.

— Ваше место было в Толедо, — сказал Ха-Леви. — Чудесный город, не правда ли?

Шейлок ничего не ответил, продолжая черпать ложкой свой суп. Раввин перестал есть, наблюдая за ним.

— Но вы все еще говорите на языке Испании! — настаивал гость, откусывая хлеб. — Синьор Шейлок, вы никогда не оглядывались мысленно на город, где родились?

— Разве я выгляжу так, будто сделан из соли[39]? — спросил Шейлок, отодвигая от себя миску.

Гость выглядел озадаченным, а раввин мягко засмеялся и сказал:

— Бенджамин Ха-Леви, расскажите нам побольше о вашем городе.

— Ах, Амстердам! — Лицо мужчины посветлело. Ему нравилось даже само имя его города. — У нас в Амстердаме есть протестанты, но теперь они очень респектабельные, не похожи на тех бунтовщиков, что вы видели. У наших евреев есть собственные церковные здания, и они стали довольно заносчивыми. Вы увидели бы их и остальной мир, а остальной мир интересует серебро. У вас такого товара достаточно. Почему бы не влить его в наше денежное море? Вы вернете все стократно. — Он восхищенно оглядел тяжелые деревянные полки и дамастовые портьеры, закрывающие окна. — Вижу, вы знаете, как плодить монеты.

— Шейлок Бен Гоцан потратил почти все деньги, добираясь из Толедо в Венецию. А теперь он арендует весь этот дом, такой же высокий и стройный, как он сам, — гордо проговорил раввин Мадена.

— И со множеством тайников, — заметил Шейлок.

Раввин довольно рассмеялся и продолжил:

— Первый этаж сдан в субаренду. И все равно дом слишком велик для этой пары. — Он указал на Шейлока и Джессику. — Сюда бы зятя и парочку внуков. — Он улыбнулся Джессике, и она наклонила голову, чтобы не видеть его жутких глаз — один глаз у него был белый, как молоко, и слепой, а в другом, казалось, всегда горел безумный огонь. Но наклонилась она еще и затем, чтобы раввин не увидел, как она нахмурилась. Джессика опасалась, что он заведет разговор о своем сыне, Исааке. Пылкий юноша долгие часы проводил за чтением Талмуда со своим и ее отцом. Они спорили на древнееврейском или испанском, и Джессика плохо понимала их разговоры о словах и датах и скрытом смысле закона в Мишне[40]. «Если зажигание огня в Шаббат освобождает человека от сметания осколков стекла, которые человек иначе бросил бы, спотыкаясь в темноте, то законно ли тогда зажигание огня? Поскольку Закон был дан для жизни, а не для смерти, если почитание его приносит смерть, разве не законно его нарушение? Что сказал раввин Акива?» Они находили свои парадоксы бесконечно занимательными. Когда Джессика не могла уснуть, она неслышно спускалась по лестнице и слушала этих троих, и глаза у нее начинали закрываться.

Глаза. Правда, у Исаака, сына Мадены, глаза были очаровательные, с длинными ресницами и зеленые. Но когда он восторженно смотрел на нее, они казались такими щенячьими, что ей хотелось потрепать его по голове и подергать за большие уши. И, кроме того, эти самые глаза слабели от непрерывного учения. Он хочет стать раввином, как отец, но ослепнет, не дожив до пятидесяти, и его бедной жене придется все свободное время тратить на чтение вслух. Он — добрый юноша. Они с ним вместе играли, когда были детьми, и она хорошо знала, что отец выбрал его для нее. Но она никогда, никогда, никогда не станет женой этого книжного червя.

Она задумчиво тыкала ножом в рыбьи кости на своей тарелке. «Синьора Джессика ди Скиммиа… Доброе утро, синьора Джессика! Синьора Джессика, вы знаете, сын дожа, синьор…»

— Джессика! Мой сын Исаак сказал вчера…

Джессика вскочила, пробормотав извинение, и стала собирать тарелки. Отец нахмурился. Она ощутила бы жар его взгляда, если бы, не поднимая глаз, не поспешила на кухню. У нее за спиной сухой голос отца начал перечислять цифры: «Восемь миллионов фунтов серебра из Нового Света, обращаемые в наличные Священной католической Испанией каждый год! Четыреста тридцать пять фунтов шелка-сырца, прибывшие в порт Венеции!..» Джессика закатила глаза.

Ланселот Гоббо, присматривающий за огнем на кухне, помахал ей, когда она проходила мимо. Она состроила ему гримасу и прошла в ту часть кухни, что ближе к дверному проему. Сметая остатки пищи со стола в ведро, она слышала вкрадчивый голос Ха-Леви.

— В Амстердаме вы могли бы торговать всеми товарами, какими вам захочется.

— Полагаю, Амстердам — это новый Иерусалим, — услышала она голос отца. — Что, улицы там вымощены золотом или серебром?

— Смейтесь, если вам хочется, синьор Шейлок, но я думаю, наша любовь к серебру — любовь всех нас к серебру, будь мы мавры, иудеи, христиане или восточные неверные, — единственная вещь, которая может победить нашу ненависть. Зачем убивать друг друга, если мы можем извлечь пользу из нашего умения торговать и нашего богатства?

Раввин мягко засмеялся.

— Я надеюсь, в конце нас должно соединить нечто большее, чем умение торговать и богатство.

— О мире Божьем мы можем мечтать, учитель. Но я говорю о тех вещах, на которые мы сейчас должны наложить руку. Деньги и искусство делать их уважаются в моем городе. Евреи могут процветать в Амстердаме. И нам не приходится жить в гетто. У меня есть два друга, которые владеют большими домами, особняками…

— И христиане в Амстердаме не ненавидят евреев, — ядовито проговорил отец.

Джессика едва не прищелкнула языком от возмущения. Шейлок Бен Гоцан никогда не перестанет насмехаться над теми, кто пытается поколебать его взгляды. Пылая к нему ненавистью, она поспешно собрала тарелки.

— Смейтесь, смейтесь, синьор хозяин, — сказал Ха-Леви. Она слышала, как он смачно откусил оладью. — Лучше там наверху, чем здесь внизу.

Глава 12

Два дня спустя Ланселот Гоббо с хитрой ухмылкой вручил Джессике свернутую бумагу. Она выхватила ее у него из рук и отпустила слугу, но он болтался рядом, изображая звук поцелуя. Увидев почерк Лоренцо, Джессика пришла в такое хорошее настроение, что только рассмеялась.

«У фонтана на площади Сан-Марко в три в первый понедельник адвента[41], писал он своим детским почерком. Встречай меня, чтобы я мог поцеловать твое запястье, моя прикрасная еврейка, и поговорить о грядущих днях». Она сложила письмо и сунула его в рукав, гадая, права ли была Нерисса относительно интеллекта Лоренцо.

— Но это ничего не значит, — сказала она себе. — Какая беда, что он не может правильно написать свою фамилию! Главное — его фамилия Скиммиа!

Когда в назначенный день часы на башне Кампанила пробили три, Лоренцо еще не было. Джессика стояла на площади, нервничая, хотя ей было тепло в подбитом мехом плаще, который ей одолжила Нерисса. Она внимательно разглядывала одетых в темное деловых людей, и увешанных драгоценностями дам, и смеющихся галантных кавалеров в шелках красного и зеленого цветов. Лоренцо среди них не было. Она переминалась с ноги на ногу, избегая взглядов некоторых одиноких мужчин. Один из них, она была в этом уверена, подошел бы к ней, если бы она не поспешила перейти на другую сторону фонтана, едва он сделал шаг в ее направлении. — Господи милостивый, — подумала Джессика, — он принял меня за bona roba, куртизанку, как Нерисса!»

Было уже без двенадцати минут четыре, и девушка моргала, прогоняя слезы, когда почувствовала легкое похлопывание по плечу. Она обернулась и едва не кинулась в объятия Лоренцо, но потом передумала.

— Что с тобой случилось? — спросила она. — У меня так мало времени. Отец обедает не дома, но в восемь он уже вернется…

— Ах, уверен, он придет позже. Сегодня на Риальто бурный день. Я проходил мимо и видел, как он вонзал кинжал в бедного фермера, задержавшего выплату долга. — Лоренцо сделал выпад, будто у него в руке была шпага. — Только вместо кинжала он использует свой язык. Он у него острый! Его все боятся.

— Это не мог быть фермер, — сказала Джессика. — Отец дает взаймы только богатым купцам. Тем, которые, как он уверен, смогут заплатить даже в год плохого урожая.

— Давай прогуляемся. У нас еще много времени, я тебе говорю! Когда кошка из дома…

Джессика нахмурилась:

— Если отец говорит, что будет дома в восемь, значит, будет в восемь.

Но она позволила повести ее через площадь к каналу, мимо группы озабоченных членов городского совета, изучающих подточенные водой опоры моста, и через мост к узким улицам по другую сторону.

— По дороге сюда я слышал чудесную музыку, дорогая Джессика! — болтал Лоренцо. — Раздавалась она из окон дома рядом с Дворцом дожей. Лютни и гобои, как жаворонки и соловьи! Вот я и остановился послушать. — Он стал напевать без слов, как бы дергая пальцами струны невидимой лютни. — Кто знает, сколько я там простоял?

— Я знаю, — буркнула Джессика, хотя она уже и не сердилась по-настоящему: он пришел, он на крючке. — Сорок восемь минут ты потратил, прогуливаясь по мосту Риальто, следя за моим отцом. Купить тебе часы?

— Только очень красивые. Золотые, с бриллиантами вокруг циферблата. У тебя или у твоего отца достаточно дукатов. Но не стоит. Я их только потеряю, прекрасная язычница! — Они вышли на узкую улочку, и он увлек ее в тень стены дома. Джессика ответила на его поцелуй, но, когда он начал задирать ей юбку, остановила его.

— Хватит, любимый! — прошептала она.

— Не хватит, — сказал он, крепче сжимая ее бедро, но все-таки отпустил. — Хватит, красавица, но только сейчас.

Из дома вышла служанка и закричала на них. Они пошли к Большому каналу. Лоренцо нанял гондолу, и Джессика открыла свой кошелек, чтобы заплатить гребцу.

Они лежали рядом на корме, почти скрытые от посторонних глаз, и гондольер вез их по все расширяющимся улицам-каналам. Они проплывали мимо маленьких суденышек и красивых гондол, а однажды проплыли мимо великолепного судна, где за наполовину задернутыми занавесками Джессика разглядела одного из членов Совета Десяти, его везли из одного важного места в другое. Он деловито хмурился под своей красной шапочкой, которая торчала у него на макушке, подчеркивая его высокое положение. Джессика вздохнула при мысли о его сыновьях, которые, наверное, обручены уже с девицами-христианками.

Через некоторое время они приплыли в восточную гавань, откуда высокие купеческие корабли отправлялись в залив, потом на юг и, наконец, на восток в Турцию или Индию или на запад в Марсель, Амстердам, Гамбург или Антверпен. Гондольер вел гондолу вдоль берега, а они с Лоренцо рассматривали все, прижимаясь друг к другу, чтобы защититься от холодного ветра. Джессика смотрела на горизонт, где парусник набирал скорость, а потом, как на крыльях, вылетел в открытое море. Затем она внимательнее присмотрелась к потным черным рабам в порту, которые загружали тюки и коробки в чрева огромных деревянных судов. Она вспомнила острое замечание отца о рабовладельцах-христианах и, нахмурившись, похлопала себя по лбу, как бы стараясь изгнать его голос из памяти.

Лоренцо показал на симпатичное судно с надписью на носу «Эндрю» и сказал:

— Оно принадлежит моему большому другу — торговцу индийскими специями. Я не видел его уже несколько недель. Я задолжал ему двести дукатов. — Он сел немного пониже и выглянул за борт.

— Я без труда могла бы заплатить твой долг, — насмешливо проговорила Джессика.

— Хорошо, — послышался голос Лоренцо из-под одеяла. — Кажется, я видел его на набережной, с братом. — Он протянул руку и схватил ее за коленку. — Иди сюда.

— Нет. Ты что, хочешь опозорить меня перед всем светом?

— Я буду позорить тебя под одеялом.

Она показала пальцем на солнце, хотя и знала, что он не увидит ее пальца.

— Уже шесть, Лоренцо! Мы рискуем. — Она наклонилась, стянула шерстяное покрывало с его смеющегося лица и поцеловала его. — И ты знаешь, что вовсе не собираешься позорить меня.

Гребец повел лодку назад в сеть каналов. Он греб, напевая песню без слов. Лоренцо встал и тоже начал петь. У него был красивый тенор, и Джессика слушала его с удовольствием, пока он не стал петь слишком громко, его голос отдавался эхом в близких стенах Сан-Джакомо дель Орио. Она велела ему замолчать.

— Ах, Джессика, — ласково проговорил Лоренцо. — Выходи за меня замуж, и мое положение изменится к лучшему. Я понял это в тот день, когда встретился с тобой взглядом на Риальто, где ты сидела позади отца, под твоей желтой шляпой, считала его монеты, нахмурив бровки и тихо шевеля губами. Очаровательные губки! — Он поцеловал кончики своих пальцев, выражая восторг, и обнял ее.

— Судя по солнцу, уже почти семь, — заметила она, отстраняясь от него. — Меньше чем через четверть часа зазвонит колокол на Кампаниле.

— Я знаю, прекрасная язычница, я знаю.

— Прекрасная язычница. Я хочу быть одной из тех двоих.

Лоренцо налил вина из меха себе в рот и предложил ей.

— Каких двоих?

— В Талмуде говорится, что двое из шестисот тысяч евреев перестанут быть иудеями.

— Что за образованный человек! — заметил Лоренцо, насмешливо подражая испанскому акценту, что напомнило ей на мгновение выходки Ланселота. — И как считает! С твоим умением считать почему ты сейчас не помогаешь своему отцу на Риальто?

— Сам знаешь, почему! Он не хочет, чтобы мужчины вроде тебя смотрели на мои губы.

— Значит, он просто скрывает тебя. Но я хочу жениться на тебе и заставить…

Ей уже надоела эта шутка, но она улыбнулась.

— Когда, Лоренцо? Когда?

Как и отец, она не дура. Джессика знала, не хуже, чем ее подруга Нерисса, что Лоренцо хочет получить ее богатство не меньше, чем ее сердце. Род ди Скиммиа был старинный и благородный. Отец Лоренцо когда-то входил в Совет Десяти. Но старик любил швырять деньгами и в конце концов полностью растратил свое состояние. Не желая пачкать руки торговлей, он все же попытался поддержать свое существование спекуляциями на бирже в Мадриде, но потерял деньги и был вынужден продать свое имение в Терра Фирма Венецианской провинции на материке. У Лоренцо было два брата, поэтому после смерти синьора ему достанется всего лишь малая часть отцовского дома на площади Патриарка-то. Правда, существовал один выход — церковь, но церковь — это не для Лоренцо. У него были друзья среди обедневших аристократов, хотя теперь он все больше искал общества купцов. Эти новые друзья, не столь родовитые, но зато богатые, стоили гораздо больше самого Лоренцо, — у них была привычка давать деньги в долг в обмен на общество знатных синьоров и знакомство с их титулованными сестрами. Лоренцо считал такой обмен честным.

На самом деле он восхищался купцами. Они похожи на Христа, первое чудо которого было превращение воды в вино, торговцы же превращали пряности и шелк в серебряные монеты. Лоренцо гораздо чаще превращал серебро снова в вино, следовательно, опять в воду. Для него это было не богохульство, а чудо.

Хотя и служило причиной его долгов.

Джессика знала о долгах Лоренцо, но полагала, что с помощью денег ее отца его судьба изменится. Имея пять тысяч дукатов, Лоренцо мог бы сам отправиться в торговое плавание в обе Индии — Восточную и Западную, земли, богатые пряностями и рудниками, и обеспечить себе богатство на всю жизнь. Она пока еще не познакомилась ни с кем из семьи Лоренцо, но Лоренцо рассказывал ей, что им начинает нравиться этот план.

— Выбрав меня, ты наконец получишь все, чего заслуживаешь, — говорил ей Лоренцо, целуя ее, когда она торопливо высаживалась из лодки на набережной канала ди Каннареджио. — Дукаты за пряности, и пряности за дукаты, и дукаты за дом на Большом канале. Цепь счастливых превращений.

— Включая мое собственное.

Лоренцо недоуменно посмотрел на нее.

— Обращение.

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Чепуха. Несколько капель воды, которыми обрызгают твою голову, да месса в воскресенье.

Она особо не раздумывала над сменой веры. Отец покинул Испанию и никогда не оглядывался назад. Она не оглянется на гетто.

— Ты не проводишь меня до ворот? — спросила она.

— Не могу. — Впервые за этот день Лоренцо взглянул на солнце. — Поздно, клянусь. Я договорился поужинать с Бассанио в Сан-Джакомо дель Орио. Но я пришлю тебе письмо! — Лодочник оттолкнул лодку от берега. — К Нериссе! — подмигнул Лоренцо.

* * *

Джессика закрыла за собой дверь дома всего за десять минут до прихода отца. Но Шейлок казался таким усталым и рассеянным, что, когда они помолились и зажгли третью свечу на миноре — светильнике с восемью свечами в честь Хануки[42], он только велел ей отправляться в постель.

— Я тоже хочу спать, — сказал он.

Джессика почувствовала себя виноватой. Отец ужинал с членами общества сефардов, изгнанников, которые всегда говорили на испанском. На мгновение она подумала, не подойти ли к нему и не разгладить ли лаской морщинку между бровей. Но потом отец расстегнул сюртук и вытащил из-за пояса кожаный мешочек, и мысли ее обратились к тому, что же в нем может быть.

Поздно ночью, услышав его беспокойные шаги в комнате внизу, она встала с кровати и пролежала целый час на полу, подглядывая в дырку от сучка в доске пола. В слабом свете свечи, которую отец держал в руке, она увидела, как он вынул кусок стены и спрятал там кожаный мешочек. «Так, — подумала она, — место то же, как всегда».

Пока он возился в стене, она тихо вернулась в постель и закрыла глаза, надеясь, что двойной страсти Лоренцо к ее телу и к ее богатству будет достаточно, чтобы заставить его жениться на ней.

Что знает ее сухарь-отец о страсти?

* * *

Это была его гениза — тайник, где он хранил самые дорогие для него вещи. Он запустил туда руки и развернул тряпку, в которой лежало, кольцо с бирюзой. Он держал кольцо в ладонях, стоя у стены со склоненной головой и тихо покачиваясь от усталости. Он тихо шептал что-то, может быть, это была молитва.

Глава 13

Нерисса уехала из Венеции.

Джессика целую неделю ждала записки от Лоренцо. Но когда и на седьмое утро Ланселот вернулся с пустыми руками, она схватила свой плащ, сбежала вниз по лестнице и понеслась по улицам гетто, на ходу повязывая волосы желтым платком. Она быстро прошла в ворота и отправилась в южную часть города, не скрывая своего позорного красного знака в виде сердца и головного убора. Через час Джессика стучала в дверь красивого дома рядом с Ка де’Оро, где менее трех недель назад Нерисса наливала ей вино и предлагала вытянуть усталые ноги на бархатной подушечке.

Слуга, открывший двери, широко ухмыльнулся при виде ее головного убора и сказал:

— Счастливого Рождества, иудейка!

Джессика нахмурилась.

— Я ищу Нериссу, — сказала она. — Нериссу д’Орокуоре из…

— В городе вы ее не найдете, но если вы та красивая дама, которой я подавал вино за неделю до адвента, то у меня для вас есть от нее записка. — Он с любопытством посмотрел на нее. — Конечно, вы очень изменились, вся такая закутанная!

Слуга оставил ее стоять в дверях, и она нетерпеливо сдвинула тюрбан на затылок, чтобы показать свои волосы. Она гадала, куда бы это могла исчезнуть Нерисса и как ей теперь найти Лоренцо, не имея подруги среди проституток. Она завидовала тем дамам, которые свободно прогуливались среди галантных кавалеров, в борделях и других местах, где мужчины бросали кости и играли в карты на деньги.

Когда слуга вернулся с запечатанным письмом, она вскрыла его, не сходя с места, хотя молодой человек, пожелав ей хорошего дня, закрыл дверь.

«Дорогая Джессика,

Я удостоилась совершенно незаслуженного везения, и это так странно, что коротко не расскажешь. Совершенно неожиданно я встретила удивительного человека, который убедил меня, что возможна крепкая любовь между двумя сердцами, предназначенными друг для друга. Я удалилась, чтобы жить с виновником моего блаженства в прекрасном поместье на Терра Фирма, хотя по описанию это не поместье, а настоящий рай. Если ты решишь улететь из своей клетки в Новом гетто, добро пожаловать сюда, к нам. Лоренцо ди Скиммиа может стать приемлемым средством для такого полета. Он знает, что я уезжаю, и просит тебя прислать слугу к нему в дом с новостями о твоей теперешней жизни. Я думаю, он имеет в виду новости о богатстве твоего отца и о том, как ты собираешься прибрать его к рукам.

Тысяча поцелуев.

Нерисса».

За подписью следовали два указания. В одном давался адрес Лоренцо в Венеции, в другом описывалось, как добраться через Венецианский залив до Терра Фирма, к северу от Тревизо.

* * *

Джессика сложила записку, сунула ее за пояс и побежала домой, но сердце и ум бежали впереди нее.

Оказавшись у отцовского дома, она стремительно преодолела три пролета лестницы и тихо открыла дверь в его кабинет. Бесшумно ступая по половицам и настороженно прислушиваясь, Джессика простукивала стены, пока наконец не услышала звук, который говорил о том, что там пустота. Она принялась ощупывать каменную кладку, и некоторое время спустя кусок стены оказался у нее в руках. Кусок был тяжелый, но Джессика держала его, не опуская на пол. Она заглянула в темноту. Вскоре ее глаза, привыкнув к темноте, различили очертания большой шкатулки.

Конечно, на ней был замок. Когда придет время, ей понадобится лом, чтобы открыть ее.

Девушка осторожно вернула на место каменную кладку. У нее не было метлы, поэтому она облизала руки и ладонями собрала грязь с пола. Когда половицы снова стали чистыми, она протерла их подолом юбки и встала, вытирая руки о передник. Потом осторожно закрыла дверь в кабинет.

Повернувшись, чтобы спуститься по лестнице, Джессика вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за талию. Она вздрогнула, и голос Ланселота прошептал:

— Молчи, моя голубка, иначе я сам заткну тебе рот! — Она почувствовала твердость в его чреслах, когда он обхватил ее сзади, и застыла в отвращении. — Не бойся, — сказал он. — Я не такой болван, чтобы портить его дочь. Но я хочу получить часть серебра, которое ты взяла.

Джессика оттолкнула его к стене и повернулась к лестнице.

— Я ему скажу, что ты была здесь! — пригрозил он.

— Шкатулка закрыта на замок! — гневно ответила она и, повернувшись, посмотрела на него. У него были правильные черты лица и песочного цвета волосы, и он мог бы быть привлекательным, если бы не хитрая ухмылка, которая постоянно играла у него на лице, даже сейчас, когда он потирал ушибленную голень. — Я ничего не взяла! У меня ничего для тебя нет! — Тон ее смягчился. — У тебя есть лом? Можешь научить меня, как им пользоваться?

— Я мог бы достать, — сказал он, все еще потирая ногу. — Но я тебе не доверяю. Меня первого твой отец и обвинит.

— Я бы не стала это утверждать, — заметила она.

— И, кроме того, я от тебя хочу еще кое-что.

Она посмотрела на него, снова нахмурившись:

— Этого никогда не будет.

— Да не о том я говорю. Я оставлю тебя твоему Лоренцо, твоему Ромео, чтобы ты смогла открыть ему окно, как Джульетта.

— А кто они?

— Это роман.

— Ты читаешь всякую дрянь.

— Не важно! Я скажу тебе, чего я хочу. Я хочу, чтобы ты устроила меня к одному из твоих благородных друзей в дом с мраморными полами. В дом с фламандскими картинами на стенах. Гетто мне надоело.

— Мои благородные друзья? — переспросила Джессика и рассмеялась. — Мои благородные друзья потеряли свои дворцы, вот почему они, насколько я понимаю, имеют дело со мной. Их выложенные плиткой полы проданы купцам и куртизанкам.

— Ах, но у них есть более богатые благородные друзья, разве нет? Я могу передвигаться вперед скачками, от бедного аристократа к менее бедному и потом…

— К дожу. Потом — к папе.

— А почему бы и нет?

Джессика сидела на лестнице, расправляя юбки и качая головой.

— Ты ужасный болван. Не сомневаюсь, в один прекрасный день ты сам станешь папой.

— Когда я им стану, то присмотрю за тем, чтобы тебя сделали святой. Добудь мне место, моя прекрасная госпожа. С помощью твоего Лоренцо, например, если я буду играть роль посланца Меркурия между вами. Или пусть меня наймет его дружок Бассанио ди Пьомбо. И я не буду больше докучать тебе.

Джессика кивнула, задумавшись.

— Я попытаюсь, клоун, — сказала она. — Я попытаюсь.

Но получилось так, что этого не потребовалось.

Джессика отправила Ланселота с запиской к Лоренцо. После ужина в этот вечер она выглядывала в окно, ожидая его возвращения, и увидела Бассанио ди Пьомбо, приближающегося к их дому. Она не верила своим глазам: этот синьор в гетто, среди евреев в красных шапках? Его шляпа с пером и синие шелка привлекали не только ее взгляд. Дети показывали на него пальцами, когда он взбирался по наружной лестнице к двери ее отца.

Подумать только — Бассанио! Она видела его на площади, где он прогуливался с той или другой аристократкой у центрального фонтана, или на мосту Риальто, куда галантные кавалеры иногда приходили, чтобы послушать разговоры и посмотреть на купцов и ростовщиков (хотя, как насмешливо говорил отец, они мало что понимали в биржевой игре). Что ему нужно здесь?

Джессика, волнуясь, сбежала вниз по лестнице — вдруг что-нибудь случилось с Лоренцо. С одной стороны, она надеялась, что он, так же как она, переживает из-за редкой переписки, отсутствия писем, некогда исправно поставляемых ему Нериссой, вот и послал Бассанио, чтобы услышать о ней хоть слово и рассказать о собственных делах Лоренцо. Но эта мысль тоже пугала ее. Конечно, даже Лоренцо мог бы догадаться, как разбушуется ее отец при виде такого посетителя! Нет, Лоренцо не мог его послать. Бассанио здесь по другой причине, по той единственной причине, которая приводила христиан в Новое гетто.

Ему нужны деньги.

Джессика села на нижнюю ступеньку черной лестницы и прижала ухо к закрытой двери в пустую комнату, где ее отец принимал гостей, являвшихся исключительно по делу, которых не приглашали на верхний этаж для трапезы и беседы. В этой комнате он вел дела с христианами. Джессика внимательно прислушивалась, надеясь уловить имя Лоренцо.

— Государство недовольно большими займами, — расслышала она слова, которые отец произнес язвительным тоном. — Конечно, если их дают евреи.

Бассанио пробормотал что-то, чего она не расслышала.

— Три тысячи дукатов, — повторил отец. — Хорошо. — Она услышала, как защелкали костяшки на китайских счетах, которые он держал на столе.

— Да, синьор, только на три месяца. — Бассанио заговорил немного громче. В его голосе звучало смущение, когда он поспешил дать это заверение отцу. — Но вы получите деньги скоро, совсем скоро! В мгновение ока. К следующей неделе, я уверен.

Три тысячи дукатов! Неужели он столько проиграл? Потому что, как и отец Лоренцо, Бассанио ди Пьомбо истратил некогда значительное состояние своего покойного отца за карточными столами в городе. На какую глупость могут ему понадобиться эти деньги?

— На три месяца, — хитро сказал ее отец. — Хорошо!

— За это время, как я уже вам говорил, судно Антонио вернется домой.

Джессика почти ощутила, как напрягся ее отец, хотя и не видела его. Антонио ди Ардженто.

Она не была знакома с этим человеком, только видела его издали на Риальто и очень часто слышала горькие жалобы отца.

«Клоун с лицом обезьяны! Вкладывает деньги в торговлю, а сам ничего в ней не смыслит!»

По мнению Шейлока, синьор Антонио не воспользовался в свое время возможностью толком чему-либо обучиться и свое недавно обретенное богатство растрачивал сейчас на безрассудные морские авантюры, хотя, казалось бы, какое ее отцу до этого дело? Шейлоку досаждало то, что Антонио часто появлялся у него на Риальто. Антонио ненавидел евреев, хотя в Венеции это не было редкостью, он постоянно оскорблял Шейлока и чернил его бизнес. Бесстыдный человек, говорил отец, ему лет пятьдесят или больше, а он предпочитает общество молодых людей лет двадцати, мужчин вроде Бассанио или Лоренцо, и молодых купцов, отцов которых выбрал в друзья, близнецов Салерио и Соланио делла Фатториа. Обезьянье лицо Антонио, как говорил ее отец, все покрыто морщинами, но нарумянено, а его каштановые волосы — это парик. Шея у него сморщенная и жилистая, а зубы выкрашены. Только на расстоянии его еще можно принять за одного из тех молодых людей, которые шатаются с ним вместе только лишь из-за его внезапного богатства и готовности тратить его на них. Чтобы привлечь их внимание, он разыгрывал из себя великого мецената. Даже они разгадали его все, кроме Бассанио, который так же увлекся Антонио, как старший мужчина увлекся им. Бассанио считал его волшебником коммерции и внимал каждому его слову, несмотря на ужасную неудачу с вином три года назад.

* * *

Это случилось потому, что Бассанио, хотя, в общем, считал отвратительным марать руки торговлей, подумал, что игра с высокими ставками в торговле лучшая перспектива по сравнению с настоящей работой. Место в церкви или высокий пост секретаря при дворе дожа — все это скучно, требует усилий, и там нет волнующего чувства риска. Так, доведя свое состояние до опасно низкого уровня за карточными столами, он пустился в более рискованную авантюру с торговлей вином, присоединившись к Антонио, Лоренцо ди Скиммиа и одному флорентийцу по имени Грациано ди Пезаро. Игнорируя эмбарго, введенное Христианской лигой на торговлю с османами, партнеры отправили морем восемьсот баррелей испанского вина в Константинополь. Их корабли каким-то чудесным образом избежали всех опасностей на море, включая погоню за ними венецианского военного судна, и вошли в турецкий порт со своим грузом в целости и сохранности. Велико было ликование четверых партнеров, когда они услышали, что их барки успешно преодолели все трудности. И тем сильнее было их удивление, когда позже они узнали, что, поскольку мусульманам в Константинополе запрещено употреблять алкоголь, их красное вино должно быть вылито в море или отправлено на склад, без права продажи, а им придется оплатить текущие расходы в турецкую таможню.

Шейлок со своим другом Тубал-кейном потешался за ужином над этой историей. Даже Джессика смеялась.

Но тот веселый ужин состоялся до того, как она вообще начала интересоваться судьбой этих христиан. Они с Лоренцо тогда еще не перекинулись взглядами на мосту Риальто. Теперь все изменилось. Теперь резкие высказывания отца об Антонио, с которым дружил Лоренцо, вызывали у нее недовольство.

— Почему бы не предоставить их самим себе? — раздраженно сказала она недавно посреди одной из тирад Шейлока. Ей надоело, что отец видел христиан-венецианцев как одну сплошную массу дураков. Он не видел, что Лоренцо, несмотря на всю свою глупость, знал и любил музыку. Что Антонио пытался помочь своим друзьям. Что Бассанио, хоть и не очень умный, умеет… умеет хорошо одеваться! Злоба отца ее возмущала.

— Почему синьор Антонио не может быть таким, какой он есть? — сказала она. — Я слышала, он великодушен.

— Знаю, что великодушен. Я это почувствовал на себе. Он притворяется, будто в шутку хлопает меня по спине, когда я ем сыр, надеясь, что я подавлюсь, — с горячностью ответил отец. — Милая шутка для людей с тонким чувством юмора. И все это доказывает, что евреи ему противны. Хватит! С такой ненавистью я знаком с самого рождения. Но этот еще и шут, клоун для ребятишек. Он смеется над нами, чтобы развлечь своих смазливых друзей, повеселить их. Я вижу его каждый день, как он идет, такой щеголеватый, по мосту. Он один из тех храбрецов, что получают наслаждение, мучая тех, кого считают слабее себя. Притворяется, будто его интересует святое милосердие, а самого волнует то, что волнует всех на Риальто. Серебро! Он напоминает мне жестокую обезьяну, с которой я столкнулся однажды в Толедо. Он мог бы быть ему братом. Оба того сорта, что лягают тех, кто, по их мнению, не лягнет их в ответ.

Джессика знала, что ее отец может любого лягнуть в ответ, и жестоко, если это того стоило. В случае с Антонио это того не стоило. Если бы еврей ударил христианина на мосту Риальто, тюрьму снаружи он не увидел бы долгие годы, даже останься он в живых. Ничего хорошего не ждало бы и дочь такого еврея. Ненависть отца к Антонио испугала бы Джессику, если бы она видела, как каждый день отец обуздывает свой гнев против христиан. Дома он издевался над Антонио, как и его торговые друзья из сефардов — испанских евреев — все, за исключением раввина Мадены, который слушал, печалясь, что приходится выслушивать о такой злобе в стенах гетто, которое он редко покидал. Но даже кроткий ребе знал, что Шейлок прекрасно умеет скрывать свой гнев.

Теперь Джессика плотнее прижала ухо к двери. Бассанио вступился за Антонио, который согласился быть его поручителем.

— Он дает деньги в долг бесплатно! — сказал Бассанио. — Без процентов и с открытым сроком!

— Какой прекрасный человек, — отозвался ее отец. Счеты снова защелкали. — Так почему же вы не одолжите деньги у него?

— Как раз сейчас у него нет денег.

— А, понимаю! Это, наверное, потому, что он дает их в долг бесплатно, на неопределенный срок. И можно не выплачивать его до вашего христианского Страшного суда. Теперь он не может давать в долг, не важно, насколько нуждается в них его ближний. — Последовало молчание. Джессика могла себе представить, как отец бросил острый взгляд на шелка Бассанио. — Но не похоже, чтобы вы в них так уж нуждались.

— Говорю вам, синьор еврей, денег на покупку этого платья дал мне Антонио.

— Плохое вложение денег, похоже.

— Он дал их мне без отдачи!

— А что же тогда? Что он хочет взамен, синьор Бассанио?

Голос отца звучал так насмешливо, что Джессика покраснела. Она услышала, как Бассанио встает со стула и стоит, от смущения лишившись дара речи. Потом послышался стук в дверь.

— Это он, — сказал Бассанио. — Это Антонио.

— Джессика, — позвал отец.

Она вскочила на ноги. Она забыла, что Ланселота нет в доме, и помчалась вниз по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Там, на крыльце, стоял человек, которого так ненавидел ее отец. Шейлок точно описал его, великолепно изобразив жидкую пудру на его щеках, и румяна, и вытравленные усы. Она сделала реверанс, стараясь не глядеть на купца, и отвела его в комнату, где были остальные. Отец наверняка слышал, как она вскочила со своего насеста на нижней ступеньке, но она не могла не вернуться на прежнее место — это было выше ее сил.

Она слышала, как отец спросил Бассанио, не нужны ли ему эти три тысячи дукатов для совершения какого-нибудь святого паломничества. Затем последовало царапанье кочерги в камине и снова голос отца: «Это я даю вам в долг, чтобы купить посох пилигрима, добрые христиане!»

Бассанио молчал. Джессика представила, как нахмурилось его красивое пустое лицо, пока он искал остроумный ответ. Но вмешался Антонио и резко бросил:

— Что ты знаешь о паломничестве, еврей?

Ее отец ответил, что он каждый день совершает паломничество, обходя далеко стороной венецианские соборы.

Бассанио было рассмеялся, но потом резко прервал смех. «Должно быть, Антонио взглянул на него так, что он смутился», — подумала Джессика.

Мужчины переместились в дальний конец комнаты, и их разговор превратился в неразборчивое бормотание. Упоминались разные цифры, а потом Антонио произнес гневным тоном слово «процент», и она услышала, как ее отец что-то объясняет об Иакове, и Лаване, и Аврааме, и овцах. Она вспыхнула в темноте, представив себе, как Антонио и Бассанио обмениваются насмешливыми взглядами: еврей цитирует свое Писание вместо того, чтобы говорить о деньгах.

А именно ради денег они и пришли. Ясно, что они не принесли ни слова, ни записки от Лоренцо.

Джессика встала и пошла в свою комнату. Здесь она встала на колени у кровати и перекрестилась. Из-под матраса она вытащила четки и начала перебирать их, шепча слова, услышанные ею в церкви Сан-Марко: «Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum… Ave Maria…»[43]

Двадцать минут спустя внизу хлопнула парадная дверь. Она швырнула четки на кровать, на цыпочках быстро вышла на лестничную клетку и услышала последние слова посетителей.

— Проклятая сделка, да еще во время Рождества! — возмущался Бассанио. — Ты не должен был давать за меня клятву при таком договоре! Лучше бы я сначала отрезал свою собственную голову!

— Ну, не бойся, старина, не буду же я…

— Достаточно, ты меня убедил, — быстро проговорил Бассанио. — Завтра идем к нотариусу. А теперь скорее к воротам, пока стражники нас тут не заперли.

Антонио прошел в дверь перед Бассанио, и она не расслышала, что он еще сказал, но потом прозвучало имя Ланселота.

— И первые три дуката на зарплату этому парню Гоббо, чтобы забрать его из этого дома! — смеялся Бассанио. — Как ты думаешь, еврей доверяет ему подниматься в комнаты к прекрасной Джессике?

* * *

Остальное Шейлок рассказал ей за ужином на следующий день. Она бросила нож и уставилась на него.

— Что ты имеешь в виду, отец?

Он пожал плечами.

— Шутка. Эти двое смеются над моим ростовщичеством, как будто христиане в Европе тоже не занимаются этим.

Их гость покачал головой. Это был Тубал-кейн, который также работал на Риальто, а по четвергам вместе с ее отцом и раввином изучал Талмуд.

— Венеция утратит свое место среди других наций, не последовав в этом отношении за Англией, Германией и Нидерландами, — сказал он. — Если бы ее крупные коммерсанты при необходимости могли брать в долг не только у нас…

— У нас было бы меньше денег, закончил Шейлок.

Тубал-кейн ткнул ножом в сторону Шейлока:

— Но тогда бы нас меньше ненавидели.

— Не думаю. И умоляю, используй нож по назначению! Нет, я так не думаю, Тубал-кейн. Ненависть этих двоих, что были здесь сегодня, глубже, чем их пустые карманы. Они ненавидят себя, ненавидят за то, что заняли у меня деньги. Ты никогда не дождешься, чтобы эти пожиратели свинины признали правду.

— А в чем она, отец? — не удержалась и спросила Джессика, притворно сладким голосом.

Он нахмурился, услышав ее тон.

— Правда в том, что я даю в долг под высокие проценты потому, что я могу правильно оценить поручителя, и знаю, какие вложения принесут доход. Конечно, ты хочешь услышать, что им не хватает капиталов, потому что они великодушны, а у меня — излишки, потому что я кровожадный пес, жадный негодяй, хищный волк — все, что угодно! — Он снова пожал плечами и налил себе стакан воды. — Вот я и играю свою роль. Никаких процентов я с этих двоих не требую, только кровное обязательство. Возврат долга к празднику нашей пасхи, или Антонио ди Ардженто отдает мне фунт своего мяса. Почему бы и нет? Пусть на Риальто посмеются над этой историей.

Тубал-кейн нахмурился:

— Твое чувство юмора доведет тебя до беды. Что сказали бы наши отцы?

— Не знаю. Я не советуюсь с привидениями.

— Конечно нет! Кто в них верит? Но почему ты подписываешь договор, который грозит перевести тебя из еврейского суда в городской суд? Дохлый номер!

Шейлок развел руками, как бы говоря: «Разве это не очевидно?»

— Это никогда не дойдет до муниципалитета. Антонио ди Ардженто отправил один корабль в Триполи, другой — в Индию, третий — в Мексику, четвертый — в Англию, не сосчитать, сколько серебра он выбросил на воду. Он промотает эти деньги, когда серебро вернется в порт, но кое-что останется. И немало. Так что я получу свой долг прежде, чем он потратит остальное на своего дорогого Бассанио ди Пьомбо.

Шейлок одним глотком отпил полстакана воды.

— Кроме того, даже если все предприятия Антонио провалятся, у меня будет шанс опозорить его. Я не стану настаивать на договоре. Что мне делать с фунтом мяса? Это ведь не баранина. Будь я каннибалом, каким меня считают, я нашел бы для ужина мясо менее жилистое, чем у него. Я съел бы этого маленького жирненького попугая Грациано ди Пезаро, который, как верный пес, следует по пятам за ди Пьомбо и не переставая болтает. Венеция меня за это наградила бы.

Тубал-кейн хихикнул, и уголки губ Джессики дрогнули. Она поднесла руку ко рту.

— Мне не нужны деньги ди Ардженто, — продолжал Шейлок. — Я проявил бы к нему милосердие, которое, как считается, может быть только христианским, и простил его банкротство перед всей Венецией. Полей горячее масло на его голову, разве не так говорил Назаретянин? Или он рекомендовал горящие угли?

— Откуда мне знать? — отозвался Тубал-кейн. — Вы многое узнали за один визит к лютеранам в Вальядолиде, Шейлок. И вы никогда не перестаете говорить об этом.

— Ди Пьомбо пригласил меня поужинать с ними, — рассказывал далее Шейлок. — Видели бы вы лицо синьора Антонио, когда он это сказал! Как вы думаете, что сделал бы совет, согласись я на это?

— Вы сами знаете, что сделал бы совет старейшин. Зачем спрашивать? Они поступили бы с вами как с бедным Мардохеем, который пил некошерное вино с христианином, торговцем льном, из Гамбурга. Исключили бы вас из числа молящихся.

— Как плохо должны думать обо мне синьоры за то, что я не пришел, — сказал Шейлок. — И всего-то за несколько молитв.

— Три тысячи дукатов! — воскликнул Тубал-кейн. — На что им такая сумма?

— Не на честную торговлю, я уверен. Какие-нибудь обезьяньи дела. У синьора Бассанио долги. Он должен всем, включая этих сквернословов близнецов, которые развлекаются, тыча евреев в их значки, Соланио и Салерио делла Фатториа. Эти двое родились в клетке? — Шейлок отодвинул свой стул, будто хотел дать выход гневу. — Не говоря уже об этом шимпанзе, который болтается с остальными возле биржи, хотя делать ему там нечего. Этот рыжеволосый кавалер ди Скиммиа!

Джессика застыла, хотя она знала, что это имя будет упомянуто.

— Не сомневаюсь, всем им хочется иметь новое платье, чтобы произвести впечатление на дочерей дожа, — сказал Шейлок, глядя прямо на Джессику. — Разве ты не назвала бы их бесполезным племенем, дочь?

Она встала из-за стола с застывшим лицом, поклонилась гостю и поднялась по лестнице. Через минуту дверь в ее комнату захлопнулась.

Морщина на лбу Шейлока разгладились, он посмотрел на своего друга и вздохнул.

Глава 14

Ланселот вернулся — от Лоренцо ни слова.

Он прождал, сказал Ланселот, два часа у двери квартиры Лоренцо на набережной ди Гречи, вода промочила его туфли. Наконец камердинер Лоренцо поднял окно и недовольно схватил записку Джессики, сказав, что приложит ее к стопке писем и счетов, ожидающих хозяина, но не рискнет отправиться на его поиски. Ему платят слишком мало, даже за то только, чтобы он приглядывал за домом.

— Я думаю, парень вправе жаловаться, — проворчал Гоббо. — Из-за этих поручений, которые я выполняю для вас, ваш отец сокращает мне жалованье. — Он протянул руку. — Возместите мне разницу, голубка моя.

— Вот тебе золотой, — раздраженно сказала Джессика, кладя ему на ладонь крузадо. — Но ты скоро узнаешь, что его недовольство тебе выгодно. Он уступил тебя Бассанио ди Пьомбо.

— Неужели? — спросил Ланселот, широко ухмыляясь. — Ди Пьомбо! Я ему подойду. В этом человеке есть поэтическая жилка.

— И ты считаешь, что и у тебя тоже?

— Я знаю, что у меня она есть. Ах, свобода! — Ланселот подпрыгнул и щелкнул своими мокрыми каблуками. — Больше не нужно прочесывать рынок гетто в поисках бескровной говядины суккота[44] и рыбы, приготовленной кешью!

— Кошерно, — поправила Джессика. — И наш мясник называется шохет, а не суккот. Но тебе эти слова больше не понадобятся. Практикуйся во французском, а не в еврейском. Отныне ты будешь бродить среди торговцев мужской одеждой в поисках плащей с капюшонами по французской моде. Дукаты моего отца пойдут и за них тоже!

— Как это?

— Он взял в долг, твой Бассанио. Ты знаешь, где он живет?

— Знаю.

— Мой отец велел тебе уйти сегодня вечером, до того как он вернется с молитвы. Теперь, можно не сомневаться, я буду делать за тебя твою нудную работу. — Она посмотрела на него озабоченно и сердито. — А кто будет передавать мои записки?

Ланселот ущипнул ее за щеку — такую дерзость даже он позволял себе редко.

— Ах, прекрасная мамзель, известный вам синьор Бассанио близкий друг вашего любимого. Я буду играть роль вашего почтальона. Мы сделаем роман из вашего бедственного положения, совсем как французские поэмы о рыцарях и их дамах. А я буду летать на ногах с крылышками, нося мольбы о любви…

— За крузадо и дукаты.

— Твоего отца, — подмигнул он.

* * *

— Ваша дочь пропускает вечерние молитвы, — сказал раввин Мадена.

Служба закончилась, восемь мужчин собрались уходить из трехарочной левантийской синагоги. Некоторые направились к баням, другие — по домам. Шейлок прошел вперед и сел на скамью, обычно предназначенную для старейшин, перед возвышением бимахом. Раввин Мадена стоял на возвышении, величественный, в ореоле своих волос, укладывая свитки закона в ковчег для Торы.

— Знаю, — проговорил Шейлок. — Но откуда знаете вы?

— Моя жена мне сказала. Они говорили о Джессике во время миквы. — Рабби оправил свое одеяние, спустился с возвышения и сел рядом с Шейлоком. — Ваша дочь не сидела с женщинами два месяца.

Шейлок промолчал.

— Куда она ходит? — спросил рабби.

— Que me sepa! Откуда я знаю! — раздраженно воскликнул Шейлок. Потом, уже спокойнее, продолжил: — Однажды знакомый христианин сказал мне, что видел ее в церкви Сан-Марко. — Он посмотрел на рабби, в его темных глазах застыла боль. — Смотрела на образ, написанный художником Тицианом, и головной убор она сняла.

— Ах, ну, мы все ненавидим цветные шляпы.

— Не в том дело!

— Я знаю, — спокойно сказал Мадена.

Они посидели рядом, грустно глядя на закрытый ковчег для свитков Торы.

— Она разобьет мое еврейское сердце, — через некоторое время повторил раввин.

— И мое! — Шейлок внезапно обернулся к Мадене и произнес страдальческим голосом: — Церковь забрала ее мать, и все-таки она кидается к ней с распростертыми объятиями! Она…

— Она не знает, что церковь забрала ее мать, — холодно перебил его Мадена.

Шейлок замолчал. Через некоторое время он сказал:

— Один ты в Венеции знаешь, что сталось с моей Лией. Я говорил об этом один раз и никогда больше этого не сделаю. Я не хочу осквернять уши моей дочери этой историей.

— Ну хорошо, — загадочно произнес Мадена.

Шейлок задумался, ничего не ответив. Потом вернулся к прежней теме:

— Не знаю, что с ней делать. Я пренебрег всеми обычаями, обучив ее, женщину, Закону. А она отвергает все мои указания! Моя Лия кинулась к Закону, как томимый жаждой олень. Она пила учение, как свежую воду, глотала его, как манну небесную, но Джессика! И девочка со мной почти не разговаривает, она закрытая шкатулка.

— Да.

— Это ранит!

— Да.

— Внешне она вылитая мать, и я люблю ее больше жизни. Но она злит меня так, что ты и представить себе не можешь. Она поклоняется… внешнему! И не знает цену себе. Она подвергается опасности от этих молодых христианских обезьян, которые не знают цену ей. Я видел, как они пялятся на нее, даже когда ее волосы закрыты. Один их взгляд бесчестит ее!

— Может быть, она знает об этом, Шейлок. Джессика не глупая.

— Тогда почему?..

Мадена вздохнул и некоторое время посидел молча. Потом он сказал:

— У меня пятеро сыновей. Я не знаю, как обращаться с дочерями. Но думаю, твоя суровость…

— Ты называешь наш Закон суровостью?

— Я называю наш Закон свободой. Я называю суровостью ненависть.

Шейлок выглядел так, будто его укололи мечом.

— Я хочу сказать, — продолжил Мадена, — что, похоже, ты ненавидишь христиан, с которыми общаешься на Риальто, и делишься с Джессикой своим презрением к ним, как будто хочешь, чтобы она тоже его чувствовала.

— Я говорю ей, чего они стоят, чтобы защитить ее от них. Что она о них думает?

Она считает их молодыми людьми, как и она сама! Ей хотелось бы одеваться, как одеваются их сестры. — Мадена поднял руки, останавливая протест Шейлока. — Я не сомневаюсь в правильности твоих суждений, Шейлок Бен Гоцан. И я верю тебе, что Джессика непокорная. Это твоя святая обязанность охранять ее от мужчин, которые могли бы обидеть ее. Но Левит[45] учит нас любить ближнего как самого себя и…

— Разве я этого не делаю? Я даю пищу голодным в этом гетто. Даже тем беспомощным, которые едят нечистую пишу и никогда не совершили ни одной дневной молитвы. Но мужчины там, — он махнул рукой на восток, в сторону Риальто, — которые обзывают нас собаками и пренебрежительно плюют на нас, — это что, наши ближние?

— Некоторые сказали бы так, — ответил раввин Мадена, поднимая свои кустистые брови.

Шейлок презрительно фыркнул.

— Ты говоришь как христианин. Но они только болтают.

Раввин нахмурился. Его единственный целый глаз засверкал, как горящий уголь.

— Я говорю как кто?

— Ах, рабби, прости меня, — сказал Шейлок с покаянным видом.

— Трудно беженцу, испанскому еврею, обращенному в христианство, некогда принимавшему причастие, уподобиться еврею, сыну Измаила, рожденному в гетто, чья нога ни разу не ступала в церковь.

— Ты прав. Прости меня.

Мадена перестал хмуриться, и его лицо обрело привычную для него мягкость.

— Я прощаю тебя, ближний мой! — сказал он, посмеиваясь. — В Испании евреи делают все, что могут, чтобы выжить. Но, касаясь вопроса любви, я хочу напомнить тебе, Второзаконие гласит: мы должны любить чужестранцев так же, как любим своих ближних.

— Ну, это обо мне, — заметил Шейлок. — Я — чужестранец.

Шейлок покинул молитвенный дом в плохом настроении. У выхода он задержался, засовывая новый кожаный футляр, в котором хранился его молитвенник, под пальто. Он не был от природы суеверным, но все-таки что-то побудило его застегнуть пальто справа налево, чтобы отвратить дьявола, который может явиться с этого зловещего направления.

«Суровый, — сказал раввин. — Это правильное слово?»

Шейлок вовсе не считал всех христиан дьяволами. Есть и хорошие гои. Он и сам знал четверых в Вальядолиде. И двоих в Толедо. Один из них даже был священником! И он знал также, что не все евреи тот материал, из которого делаются хорошие мужья. Он знал женатого мужчину в Новом гетто, который содержал двух любовниц и имел наглость оправдывать свои действия, утверждая, что, поскольку эти женщины — вдовы, его нельзя считать неверным супругом.

«Это не жены ближнего моего!» — услышал однажды Шейлок, как он говорил раввину. Раввину, не меньше! Да, еврей может смеяться над Законом. Даже добрый Тубал-кейн, любящий Талмуд, заплатил как-то брокеру-христианину, чтобы поднять цены на шелк, и тот пустил на Риальто слух, будто два корабля из обеих Индий потерпели крушение в открытом море. Как Тубал оправдывал это? Он заявил, что, хотя закон Моисея запрещает ему предоставлять лживые свидетельства, ни Моисей, ни Мишна ни слова не сказали против платы христианам за то, чтобы они солгали!

Однако Тубал-кейн и даже этот плут Бен-развратник были мужчинами состоятельными. Они платили долги и кормили свои семьи. В основном они выполняли свои обещания. Антонио, и Бассанио, и Лоренцо ди Скиммиа… Эти, с другой стороны, едва ли даже мужчины! У Шейлока кулаки сжимались при виде большинства из них. Он ненавидел их слабые длинные итальянские имена. Слишком много слогов!

Все еще стоя в дверях синагоги, он потер лоб, борясь с приливом гнева и страха за Джессику, повторяя строки из писания, чтобы охладить свой разгоряченный мозг: «Господь милостив, милосерд и справедлив. Хорошо человеку, который поступает великодушно и дает, кто ведет свои дела по справедливости. Потому что справедливый никогда не исчезнет, его всегда будут помнить».

Вздохнув, Шейлок заставил свою руку расслабиться. Он медленно побрел по маленьким ухоженным дворикам левантийской синагоги.

«Возможно, в Иерусалиме, — подумал он. — Христиане Европы отдали Восток османам. Там муэдзин созывает мусульман на молитву, наряду с христианами и иудеями. Там избранные ходят по священной земле! Там не одеваются по парижской моде, не носят маленькие красные попугайские перышки. Каким глупцом выглядит этот ди Пьомбо, у которого они развеваются, как плюмаж, на бархатной шапочке… На Востоке…»

Но он размечтался, разве нет?

— Израиль внутри нас, — сказал ему однажды раввин. — Это самый хороший урок, какой я извлек из каббалы. Нет другого священного места, кроме сердца человека. Ни Компостела, ни Мекка, ни Иерусалим. В этом твои лютеране правы. Только сердце.

— Ах, но они считают сердце беспросветно грешным, — ответил Шейлок. — Чудесное небо, пронизанное черными нитями греха.

— Это тоже очень хорошо, — ответил раввин Мадена и на мгновение стал похож на отца Бартоломео из Толедо. — Добро всегда будет сильнее.

Однажды Джессика рассердила Шейлока, сказав: сердце не может выбирать, что ему любить. Не может выбирать? Какой же тогда толк от сердца? Его сердце сделало свой выбор! Из тысячи оно выбрало женщину, стоившую больше, чем все рубины мира.

Шейлок снова остановился у ворот храма, чтобы приколоть красный знак на рукав, перед тем как выйти в мир гетто. Он заглянул в женский двор, где сидели и смеялись жены и дочери евреев. Бен Гоцан услышал, как одна из них быстро говорила на ладино, и ощутил старую боль.

Двадцать два года он прожил в Венеции как монах-капуцин, хотя многие отцы предлагали ему своих дочерей для брака, особенно с тех пор, как выросло его богатство. И вдов в гетто было достаточно. Временами он сожалел, что не взял mujer, женщину, которая вразумила бы Джессику.

Несколько раз, будучи моложе, он позволил плотским желаниям завести его к zonas в доме Малипьеро в Венеции гоев. Но теперь он этого уже не делал. Так не стоит жить, и это притупляет память о Лии. Поэтому он оставался один. Он не забудет Лию. Мертвая, она все еще владела его сердцем.

Шейлок особенно остро ощущал свое одиночество и пустоту постели, когда слышал — как это иногда случалось в гетто — голос женщины, говорящей на ладино или на испанском с акцентом Центральной Испании, Кастилии или Ламанчи. Или видел какую-нибудь женщину, чей жест или фраза выдавали в ней жительницу Толедо. То, что несколько недель назад он сказал Ха-Леви из Амстердама, будто он никогда не думает об этом городе, было неправдой. Он ненавидел ростовщичество, которым занимался в Венеции. Он томился по стрижке овец и расчесыванию шерсти и ткачеству — тому, что он делал в Толедо своими руками, которые теперь ежедневно часами считали монеты, складывали цифры и щелкали костяшками счетов. До боли в груди ему не хватало деревьев и высохших холмов Ламанчи. Здесь всюду была влага: в воздухе, на его коже, в горле, и все-таки здесь ничего не росло, только плесень и мох. Венеция — город воды и камня. В Толедо апельсиновые и лимонные деревья цвели даже в самом центре города.

Он остановился и прислонился головой к стене дома.

Джессика — это все, что осталось ему от Лии, а Джессика никогда не знала ее. Ни один мужчина из тех, кого он теперь знал, не знал Лию. И ни одна женщина тоже, и, если бы он взял женщину, ничего не знающую о том, кем была для него Лия, образ Лии затуманился бы, а потом и вовсе исчез. Он один носил в сердце ее лицо.

— Zakhor, — сказала Аструга. — Не забывай помнить.

— Синьор?

Шейлок открыл глаза. На него вопросительно смотрел мальчик.

— У вас что-то с головой?

— Она полна тяжелых мыслей, — сказал Шейлок, выпрямляясь, и похлопал мальчика по плечу. — Домой, быстро, ужинать. Закон запрещает бродить по гетто ночью.

* * *

Несмотря на фантазии Ланселота Гоббо о постоянной передаче записок между Джессикой и Лоренцо, был уже февраль, когда он появился в их доме. Джессика исхудала от беспокойства и от двойного груза забот, легших на ее плечи после ухода слуги.

— Прекрасная еврейка! — сказал Ланселот, когда она открыла задвижку. Джессика уставилась на него, выпучив глаза. Он был одет в чулки персикового цвета и зеленовато-голубую ливрею и щеголял в шапочке с пером.

— Так вот куда пошли дукаты моего отца, заработанные тяжелым трудом! — сказала она, втаскивая его в дом.

Он, гордый своим видом, пошаркал перед ней ногой.

— И у меня таких три пары!

— Ты, клоун, где записка? Я готова задушить Лоренцо…

— Он навещал друзей на Терра Фирма, он сожалеет о своем молчании…

— Он участвовал в рискованных предприятиях Бассанио!

— Да, и теперь лорд Бассанио начинает большую игру.

— Лорд Бассанио?

— Скоро им будет или будет богат, как лорд, если ему повезет в этой игре. Дама с материка, которой досталось богатство от…

У Джессики сердце чуть не выскочило из груди, и она схватила Ланселота за горло. Лоренцо в этом участвует? Он ее бросил? Она однажды прошла мимо него на площади Сан-Марко, где он прогуливался с отцом, и, хотя молодой человек помахал ей, его отец посмотрел на нее так, будто она какое-то чудовище из лагуны. А ведь она выходила из церкви Сан-Марко и на ней было платье, какое носят женщины-христианки, ей дала его Нерисса. Сердце ее забилось, она подумала: Лоренцо мог бы представить ее сейчас сеньору ди Скиммиа. Но молодой человек только тайком помахал ей, когда они проходили мимо. Он тихо что-то сказал отцу, на что старый синьор громко ответил: «Свиное ухо не превратить в шелковый кошелек». Джессика вспыхнула при этом воспоминании.

— Лоренцо собирается жениться на этой синьоре? — сказала она, встряхнув Ланселота. — Что он говорит?

Ланселот освободился из ее рук и вручил ей записку. Она поспешно развернула ее и внимательно изучила содержание.

— Слишком долго читаете, что там написано, — заметил Ланселот, самодовольно ухмыляясь и поправляя свой вышитый воротник.

Джессика обняла его.

— Клоун, я знаю, что ты ее уже прочитал. Можешь сказать Лоренцо: да, я буду здесь в назначенную ночь; да, мой отец будет долго изучать Талмуд со своим другом; да, я стану женой христианина, да!

Глава 15

Пять недель спустя раздался громкий стук в парадную дверь Шейлока Бен Гоцана. Джессика открыла ее и обнаружила на крыльце отрезанное свиное ухо.

Губы ее искривились от ужаса и отвращения, а потом она догадалась. Она закрыла дверь и прислонилась к ней, борясь со слезами. Ясно. Кто-то из знатной семьи ди Скиммиа решил: будет очень забавно пробраться в гетто и оставить ей это вульгарное послание. Брак с Лоренцо не сделает ее положение в обществе выше, чем положение этого животного из свинарника.

Она встала и открыла дверь. Вещь была нечистая и отвратительная, но она кое-как схватила ее и внесла в дом, где завернула в бумагу и выбросила далеко в переулок за кухней.

Джессика поблагодарила всех святых за то, что отца не было дома и он ничего не видел. Однако после полудня она убедила себя, что этот отвратительный дар хороший знак, доказательство того, что Лоренцо намеревается выполнить свое обещание. Очевидно, он сказал своей семье или некоторым ее членам об их с Джессикой планах.

— Не беспокойся, любимая, — успокаивал он ее на следующий день, когда они целовались в тени церкви Мадонны дель Орто. Ее отец в последнее время более внимательно следил за ней, и теперь, если, когда они с Лоренцо встречались, то здесь, поближе к воротам гетто. — Не бойся, — повторил он, гладя ее руку. — Когда над тобой совершат обряд крещения, и я надену кольцо на этот красивый пальчик, они все будут очень довольны. — Он задумчиво нахмурился. — Хотя наличных у меня мало. С кольцом нам придется подождать.

* * *

Он придет за ней во вторник Масленой недели, когда весь город погрузится в карнавальное веселье. Каналы, и реки, и гавань будут забиты лодками с музыкантами; толпы пьяных и ряженых заполнят все улицы так, что, несмотря на всю пунктуальность отца, ему понадобится больше часа, чтобы добраться к себе домой от дома Тубала. Евреи в Венеции, конечно, не праздновали христианский праздник, но у молодых христиан в масках был обычай взбираться на ворота Нового гетто и делиться своим хорошим настроением с его обитателями, швыряя бутылки с вином в людей, дергая мужчин за бороды и бросая кирпичи, завернутые в горящую бумагу, в синагогу, при этом они громко и весело распевали.

Чтобы помочь Лоренцо, Бассанио ди Пьомбо сегодня побывал на Риальто и еще раз пригласил Шейлока Бен Гоцана отужинать с ним, намереваясь задержать заимодавца допоздна или даже на всю ночь разговорами об их делах. Дома Шейлок пересказал Джессике историю о нелепом приглашении Бассанио.

— Эти глупцы думают, что мы только из прихоти не едим моллюсков и свинину! — воскликнул он, качая головой. — Как будто мы могли бы так просто это делать!

Джессика часто так и думала, но она не хотела рисковать и вызывать гнев отца, высказывая подобные мысли. Не сегодня вечером.

— Мы с Тубал-кейном будем изучать наш Закон, пока венецианцы занимаются тем, что нарушают свои законы, — сказал Шейлок. В глазах его светилась любовь к Талмуду и Торе.

— Что вы будете изучать сегодня? — неожиданно для себя спросила Джессика.

— Разное. После Талмуда мы продолжим дискуссию о наказаниях, понесенных нашими обидчиками в Египте. Обрушилось ли на них множество маленьких лягушек или только одна большая? В иудаизме много туманного.

Они улыбнулись друг другу. Джессика ощутила теплое чувство к отцу и вместе с ним — укор совести.

Отец взял ее за плечи и поправил покрывало, которым она повязала волосы.

— Что это за наряд?

— Это день переодеваний, разве нет?

— Что, будут маски? — Он нахмурился. — Да, пьяная толпа с факелами! Запри двери, Джессика. — Он ласково погрозил пальцем. — Не выглядывай в окно и не суйся на улицу, чтобы посмотреть на христианских дураков с закрытыми лицами.

Она закатила глаза.

— Ах, ты можешь обратиться к Всевышнему, чтобы он спас тебя от меня, — продолжал он. Но я хотел бы спасти тебя от них! Дочка, христианские молодые люди не хотят добра еврейским девушкам. Они…

— Племя обезьян! — закончила она вместе с ним, и, что редко бывало, они дружно рассмеялись.

Джессика смотрела в прямую спину отца, когда он спускался по лестнице, одетый в темное пальто и с тюрбаном на голове. Если бы она сейчас подумала о трудной дороге, которую прошел отец, чтобы попасть в Венецию, или вспомнила бы времена, когда вместе с ним читала из Пятикнижия и он помогал ей, водя ее пальцем по древнееврейским письменам, то ее сердце не выдержало бы. Поэтому она не стала думать об этих вещах. Вместо этого она поднялась в свою спальню и запустила руки под матрас, ища свои четки. Пальцы коснулись бусин, а потом, рядом с ними, чего-то более твердого.

Это были каминные щипцы, которые она принесла сегодня утром из кабинета отца.

Шейлок спустился на два этажа и постоял у двери, ведущей на последний лестничный пролет. Он подумал немного, и на его лице появилось выражение страдания, потом он медленно вытащил из кармана ключ и запер дверь снаружи.

— Только чтобы быть уверенным, — пробормотал он.

* * *

К четверти шестого в гетто послышались звуки бьющегося стекла и пение. Из своего высокого окна Джессика видела огненные точки на улицах внизу и горящие здания. Группа смеющихся юнцов пробежала под ее окном, таща сыплющего проклятиями юношу, красная шапочка свалилась с его волос. Она наблюдала за тем, как они дотащили его до угла, окружили и стали пинать ногами.

Джессика закрыла окно.

Она надела на себя рабочие штаны Ланселота, оставленные им в его комнате, и старую рубаху отца. Плотно обмотала волосы вокруг головы и заколола их, прикрыв испанской шапкой, которую нашла спрятанной на дне его сундука. Затем взяла каминные щипцы и свечу и пошла вниз по лестнице в его личную комнату. Сердце у нее стучало так сильно, что она чувствовала его биение. Она прошла по комнате, поставила свечу на пол и вынула из стены кусок каменной кладки, за которым скрывался тайник гениза. Порывшись немного внутри темного отверстия, Джессика обнаружила закрытую на замок шкатулку. Она была такая тяжелая, что ей пришлось с трудом подтянуть ее кверху, потом, отпустив руки, Джессика отскочила назад, и шкатулка с грохотом упала на пол. «Она что, свинцом выложена?» — подумала девушка, с силой ударяя щипцами по замку. Несколько ударов — замок открылся, и она, со свечой, опустилась на колени и заглянула внутрь.

В шкатулке лежали разные вещи. Обрывок древнего свитка на древнееврейском, украшенный геометрическими узорами и изображениями цветов и растений и покрытый то ли ржавчиной, то ли кровью. Джессика нетерпеливо отбросила его в сторону. Под ним лежали мешочки с серебром и золотом, принесенные отцом с Риальто. Их содержимое она пересыпала в большой кожаный мешок, купленный ею на Мерчерии. Три бриллианта засверкали в пламени свечи, и она тоже сунула их в мешок.

Джессика взяла столько, сколько могла унести, потом порылась в вещах отца — не припрятаны ли там какие-нибудь еще мелкие и драгоценные вещи: изумруды или рубины. Ветхая тряпка развернулась сама, когда она торопливо схватила ее, и из нее выпало кольцо.

Она поднесла его к свече. Это было кольцо с бирюзой, камень чем-то испачкан и пронизан темными прожилками. Ободок потемнел от грязи, но она разглядела — это хорошее серебро и хорошая работа.

Джессика услышала вопли с улицы и быстро сунула кольцо в карман. Потом вскочила на ноги и бросилась к окну. Это был не Лоренцо. Развлекались несколько матросов из порта: дрались, выпивали, распевали песни и громко требовали женщин. Джессика задула свечу. Она вытащила мешок с монетами из комнаты отца и поволокла его вниз по лестнице. Лежащий у нее на сердце камень был так тяжел, как мешок, и с каждой ступенькой она шла все медленнее. Ей виделись теплые карие глаза отца.

Жильцы с первого этажа были в синагоге. Она подождет Лоренцо у их квартиры, перед входной дверью.

И, может быть, она скажет Лоренцо, что не может покинуть дом таким образом.

Над первым этажом она повернула ручку двери и толкнула ее.

Дверь не открылась.

Джессика остановилась, потрясенная.

Она в заключении — и тут в сердце у нее вспыхнул гнев. Пламя возмущения, ярко пылая, взметнулось к небесам.

— Тогда я спрыгну! — громко произнесла Джессика и побежала в кабинет отца. Но конечно, окна здесь были забраны решетками. Она села на пол и расплакалась от злости, но ненадолго. Девушка вскочила и побежала по дому, обшаривая спальни, и шкафы, и корзины для белья. Она хватала любую простыню, чистую или грязную, какую ей удавалось найти.

Потом она уселась в своей комнате у вновь зажженной свечи и стала крепко связывать простыни.

В семь, в назначенный час, Лоренцо не было. В темноте Джессика склонилась над своими четками, бормоча молитвы, обращенные к Марии.

«Не дай моей злости затихнуть, Святая Мать, — умоляла она. — Не дай моей злости затихнуть!» Девушка потянула за веревку из простыней и плотнее затянула узел, которым та была привязана к основанию кровати.

Прошло пятнадцать минут, потом двадцать.

Отец говорил, что вернется к восьми.

Наконец, когда колокол на церкви Мадонны дель Орто пробил полчаса, она услышала голос Лоренцо внизу на улице и, всхлипнув, облегченно вздохнула. Затем вскочила на ноги и выглянула из окна.

— Здесь! — крикнула она вниз. — Лоренцо, я наверху!

Она увидела, как он покачнулся на булыжной мостовой, одетый в платье диких расцветок и покрытый праздничным конфетти. Рядом с ним стоял, ухмыляясь, его друг Салерио, купец. Тот человек с набережной. Тогда в гондоле Лоренцо признался, что должен ему деньги, и она мимолетно подумала, явился синьор Салерио в этой карнавальной маске ради развлечения или из-за своих денег. Впрочем, это не имело значения.

Невысокий мужчина с факелом в руке выступил из-за спины Салерио на середину улицы. На нем была маска волка, которую он сдвинул на лоб.

— Прекрасная Джессика! — сказал он, распахивая объятия.

— Бог с тобой, Грациано!

— Иди сюда, красавица! — крикнул Лоренцо, невнятно выговаривая слова. — Твой сокол ждет тебя! — Он покачнулся, но удержался на ногах и поднял бутылку, приветствуя ее. Сердце у Джессики упало, когда она увидела, насколько нетвердо. Лоренцо стоит на ногах. И мысли не могло быть о том, чтобы он взобрался по стене дома и помог ей спуститься.

— Я не могу! — громко сказала она. — Дверь закрыта.

— Тогда бросай деньги! — завопили Грациано и Салерио в один голос, заходясь от смеха.

— Мне придется сначала спустить их! — крикнула Джессика, благодаря Пресвятую Деву за то, что пение и крики, раздававшиеся во всех концах гетто, несколько заглушали ее голос. — Отойдите! — Она с трудом подняла крепко завязанный кожаный мешок на подоконник и столкнула его вниз.

Мешок с глухим стуком шлепнулся на мостовую, трое мужчин завопили и кинулись развязывать его. Никто из них не заметил, как Джессика выбросила веревку из простыней в окно и взобралась на подоконник. Она подергала верхнюю простыню, проверяя, крепко ли та привязана.

— Шестьдесят три фута прямо вниз, — прошептала она. Потом повернулась и спустила ноги в ночной воздух.

Серебристый звук рассыпавшихся монет встретил ее, когда она достигла земли.

— Я здесь! — восторженно крикнула она. — Здесь, любимый! Только теперь мужчины подняли глаза.

— Смотри! — засмеялся Грациано. — Она лазает, как обезьяна!

* * *

«Я благодарю Господа от всей души вместе со всеми честными прихожанами. — Шейлок разговаривал сам с собой, прокладывая себе путь по улице, полной битого стекла и обломков кирпича. — Велики творения Господа, изучаемые всеми, кто находит в этом удовольствие. Полно чести и величия его творение, и его справедливость длится вечно».

С первым ударом колокола на церкви Мадонны дель Орто, отбивающего восемь часов, он свернул за угол и остановился. Свисая с верхнего этажа его дома, на резком мартовском ветру развевалась белая веревка.

В часовне церкви Мадонны дель Орто гуляки захихикали, когда нанятый священник окропил водой голову Джессики. Он спросил ее что-то о Христе, томящемся на деревянном кресте над алтарем, закатив глаза к небу. Ее рука была в руке Лоренцо. Джессика произнесла слова, которые ей велел произнести священник. Но пока губы ее шевелились, глаза смотрели мимо распятия на одетую в синее Мадонну на картине, висевшей на стене, на лицо Девы Марии.

Глава 16

История разнеслась по всей Венеции, хотя началось все на Риальто, где сделки совершаются даже в первый день Великого поста. Рога у еврея выросли на дюйм, и дьявол перенес его через стену гетто, потом оставил на площади Сан-Марко, где он стоял, вопя от гнева из-за потери своего бриллианта из Франкфурта и своих дукатов, а уж потом, мимолетно, из-за потери своей дочери. Соланио делла Фатториа, близнец купца Салерио, давился от смеха, изображая жесты, которые, по его мнению, делал ограбленный еврей.

— Дочь моя! — захлебываясь, говорил он, брызгаясь вином, которое было у него во рту, на рукава слушавших его купцов. — О, мои дукаты! О, моя дочь! Бежала с христианином! Справедливость! Закон! И… и… — два камня! — Он схватился за промежность и повысил голос до фальцета, а его слушатели разразились хохотом. — Два роскошных дорогих камня украдены моей дочерью!

На самом деле произошло вот что: Шейлок перебрался через стену гетто, там, где она была ниже всего, — у Фондамента дельи Ормезини, потом нанял лодку, которая перевезла его через узкий канал, отделяющий еврейскую часть от собственно Венеции. Двадцать минут спустя он появился под балконом Бассанио, где молодой человек сидел без куртки и навеселе, распевая рондо с Соланио. С улицы Шейлок прокричал оскорбления, перемежая их испанскими проклятиями, и потребовал, чтобы ему сказали, где Лоренцо ди Скиммиа. Бассанио и Соланио приставили ладони к ушам и притворились, будто не понимают его чужеземный говор. Вне себя от гнева, Шейлок схватил камень, собираясь швырнуть его в парочку, но тут как раз кто-то пробежал слева и ударил его кулаком по голове. Шейлок упал на булыжники, в левом ухе у него звенело, он посмотрел вверх и увидел Антонио, стоявшего над ним с ухмылкой на лице. Его бледная кожа, видневшаяся из-под расстегнутой рубашки, составляла резкий контраст с розовым лицом, осыпанным пудрой.

— Раз в году ты одет по сезону, щеголь, — презрительно ухмыльнулся Шейлок, когда Антонио поднял ногу, чтобы пнуть его. Шейлок схватил его за ногу и потянул, так что Антонио с воплем рухнул на землю, а Бассанио и Соланио наверху завизжали от смеха. Шейлок замахнулся, намереваясь ударить кулаком в лицо христианина, но Антонио закрыл лицо руками, и Шейлок, не веря себе, опустил кулак.

— Трус, — презрительно прошептал он.

На его голову брызнула струя воды, и он подскочил, глядя наверх. Соланио расстегнул панталоны и мочился на улицу.

— Ты теперь крещеный, еврей! — крикнул он. — Как и твоя дочь!

Бассанио нетвердо поднялся на ноги, чувствуя неловкость из-за грубой выходки купца.

— Идите домой, синьор Шейлок! — крикнул он. — Джессика сейчас уже почти замужем за Лоренцо. Соединилась с Лоренцо так тесно, как кольцо и палец. В церкви Мадонны дель Орто…

Соланио, смеясь, закрыл Бассанио рот рукой.

— Ну что ты натворил?

Шейлок сорвал с головы тюрбан, испачканный Соланио, и швырнул его в пьяного Антонио, который тщетно пытался подняться на ноги. Затем сплюнул и побежал сквозь толпу карнавальных гуляк назад в Новое гетто. Он спотыкался и скользил на влажных, поросших мхом каменных улицах, выпрямлялся и еще быстрее мчался дальше. Но когда он добежал до северо-восточной стены церкви Мадонны дель Орто, в здании было темно.

На лужайке у церкви Шейлок выхватил факел у распевающего мужчины в маске, слишком отупевшего от пьянства, чтобы заметить это похищение. Мужчина еще стоял, удивленно уставившись на свои пустые руки, а Шейлок обогнул церковь, разыскивая незапертую дверь. В конце концов он забрался в окно. Хотя он знал, что в церкви никого нет, он искал всюду — в ризнице и за алтарем, пока, наконец, в слезах не вернулся в тихую ризницу. Потом, уже у двери, Шейлок обернулся, высоко поднял факел и погрозил им нарисованному Христу, висевшему на кресте в алтаре.

— Ты! — в гневе завопил он. — Ты — кусок дерева!

Была почти полночь, когда он добрался до восточной гавани, но здесь все еще толпились горожане в маскарадных костюмах. Шейлок проталкивался сквозь толпу босоногих женщин с разрисованными лицами, любопытствующих немецких путешественников, одетых в черное несмотря на праздник, пестро разодетых венецианских гуляк, турецких моряков и купцов в фесках и мимо одинокого лысого англичанина, сидевшего на парапете, царапающего что-то на дешевой бумаге и бормочущего себе под нос — глаза у него туманились мечтой. Из костюмированных участников праздника и иностранных гостей мало кто заметил высокого мужчину без шляпы со знаком в форме сердца на рукаве, который расспрашивал носильщиков и лодочников о своей дочери.

Наконец паромщик у западной пристани за монету дал Шейлоку ответ, которого он опасался. К мужчине обращалась пара, подходящая по описанию, которое дал Шейлок. Он показал Шейлоку маленький бриллиант, который они дали ему взамен обещания доставить записку синьору Антонио ди Ардженто, которого они, торопясь подняться на борт судна, не успели отыскать. По настоянию Шейлока паромщик дал ему бумагу, и в мерцающем свете факелов Шейлок прочитал поспешно нацарапанные слова. На ломаном итальянском Лоренцо благодарил Антонио за то, что тот одолжил им свой единственный оставшийся шлюп, на котором он со своей молодой женой сможет уплыть в Геную. В записке сообщалось также, что, как договорились, они встретились на набережной с виноторговцем и в погашение долга виноторговцу, который поставил Антонио вино для его карнавального праздника, а также в качестве бонуса за любимую обезьянку этого торговца отдали ему старинное серебряное кольцо.

На следующий день Шейлок сидел в своей комнате рядом с открытой облицованной свинцом шкатулкой, которую Джессика оставила на полу, и раскачивался взад и вперед в своем таллите. Потом разорвал свои одежды и пробормотал кадиш — молитву о мертвых. На улице евреи гетто убирали с улицы стекла, кирпичи и мусор. Раввин Мадена выкрикивал снизу его имя. Но Шейлок заткнул уши.

В этот вечер он постучал в дверь Тубал-кейна.

Друг обнял его.

— Тебя не было на Риальто, — сказал он. — Ты вернешься?

— Да. — Глаза Шейлока были затуманены.

Тубал-кейн озабоченно посмотрел на него.

— Ты знаешь, они в Генуе, — проговорил он. — Ты будешь их преследовать?

— Нет.

— Не знаю, что тебе и сказать, друг мой. Сегодня я стоял рядом, когда к Антонио подошел один из его кредиторов и пожал ему руку. Этот мужчина показал ему кольцо, которое получил от твоей дочери за обезьянку.

Шейлок посмотрел на свои длинные пальцы.

— Это мое кольцо с бирюзой, — произнес он через некоторое время. — Я получил его от Лии, когда был еще холостяком.

— Ах, — только и сказал Тубал-кейн.

Губы Шейлока задрожали от боли, а может, от презрения.

— Я не продал бы его и за стаю обезьян.

— Что я могу сделать, Шейлок?

— Помоги мне.

— Мой кошелек всегда открыт для тебя! — Тубал-кейн схватил Шейлока за руку. — Как много она…

— Не это, — возразил Шейлок. — Не деньги. Вот что. Ты слышал, что суда с пряностями синьора ди Ардженто задерживаются?

— Конечно. Но не бойся, просто на море штиль. Ветер еще подует. Один корабль напоролся на риф, его уже отремонтировали. И несколько моряков сбежали с корабля в Африке, но их заменят.

— Даже если так, — сказал Шейлок. — Даже если так. Я хочу распустить слух на Риальто.

* * *

На следующей день языки брокеров затрещали от восточной гавани до моста торговцев. Против всех ожиданий корабли Антонио ди Ардженто оказались пропавшими. Один пошел ко дну на мели Гудвина, второй, возвращаясь из Триполи, подвергся нападению пиратов. Третий, идя курсом из Мексики, просто исчез в западной Атлантике, вблизи Бермуд, как будто его проглотило море или он растворился в воздухе.

Шейлок спокойно занимался делами в своей лавочке на Риальто и слушал все догадки и предположения. Антонио не появлялся, зато приходили его кредиторы.

После работы Салерио и Соланио делла Фатториа, как собаки, шли за ним по пятам, когда он направился на север к Новому гетто.

— Еврей. — Они плюнули в него. — Еврейская собака! Не хочешь посмотреть на нас?

— Если я собака, то берегитесь моих клыков, — отрезал Шейлок, не замедляя шага. — И скажите вашему другу Антонио, что Пасха близится. Пусть он посмотрит на свой договор! — Он остановился и достал из-под плаща нож, потом вытащил из кармана ломоть кошерного сыра, купленного в гетто, отрезал кусок и бросил его парочке. — Вы ели сегодня, свиньи?

— Твоя дочка вышла замуж за христианина! — крикнул Салерио, уворачиваясь от сыра.

— Это правда, и она проклята за это, — сказал Шейлок, продолжая свой путь. — И вы тоже будете прокляты в своем христианском аду. Вы знали — никто не знал этого лучше, чем вы, — о побеге моей дочери.

— Это уж точно!

Шейлок снова остановился, и близнецы тоже остановились. Шейлок раздраженно поглядел на них:

— Может, вы прекратите преследовать меня? У вас что, один ум на двоих? Или у вас нет дома, некуда идти?

— Что ты собираешься сделать с договором Антонио, дьявол? — спросил Соланио.

Шейлок засмеялся.

— Привести в исполнение. Взять его мясо.

Мужчины испуганно посмотрели на него.

— На что оно годится? — спросил Салерио.

— На наживку для рыбы. Если не сгодится, чтобы подкормить что-нибудь еще, то оно подкормит мою месть. — Он презрительно покачал головой. — Посмотрите на себя, марионетки! Мне объяснить вам то, что понял бы и полоумный? Антонио насмехался над моими убытками, издевался над моими барышами, охлаждал моих друзей, подогревал моих врагов, а какая у него была на это причина? То, что я еврей. Да разве у еврея нет глаз? Разве у еврея нет рук, органов, членов, чувств, привязанностей, страстей? Вскормленные той же едой… — Шейлок посмотрел на остатки сыра в своей руке и с отвращением швырнул его в мужчин. Соланио попытался поймать сыр, но не смог. Немедленно появились две дворняжки и принялись драться за него у ног близнецов. — Фигурально говоря, хочу я сказать! — продолжил Шейлок. — Разве еврея ранят не тем же оружием, он болеет не теми же болезнями, не лечится теми же средствами, не греется и не мерзнет в ту же зиму и лето, что и христианин? Если нас уколоть, разве у нас не потечет кровь? Если нас пощекотать, разве мы не засмеемся? Если нас отравить, разве мы не умрем? — Мужчины уставились на него, то ли сбитые с толку, то ли ошеломленные его словами. Он заговорил медленнее: — И… если… вы… обманываете… нас, разве мы не должны мстить?

Салерио открыл было рот, чтобы ответить, но Шейлок жестом остановил его.

— Щеголи, — сказал он почти добродушно. — Вопросы были риторические.

Обнаженная Джессика раскинулась на тонких льняных простынях в гостинице в Генуе. Ее волосы, густые, темные и длинные, рассыпались по плечам. Маленькая обезьянка пристроилась на столбике кровати, и она кормила ее крошками сладостей, купленных ими на набережной.

Ее муж сидел, вытянув ноги, на покрытом ковром полу, раскладывая столбики дукатов между голых ног.

— Но это не все, — сказал он.

— Жадина! — Джессика улыбнулась обезьянке. — Если все хорошо продумать, этого достаточно для торгового предприятия, пусть и маленького сначала. Не поставки красного вина в Константинополь. — Она рассмеялась серебристым смехом. — В любом случае эти деньги позволят нам начать дело. — Лоренцо молчал, и она гадала, слушает ли он ее. Она взглянула на него и увидела, что он уставился на нее, бледный, как мертвая голова. — В чем дело? — спросила она.

— Джессика, — медленно произнес он, — этого не хватит даже для уплаты моих долгов.

Она села.

— Не хватит? Сколько же у тебя долгов?

— Достаточно, чтобы проглотить эту сумму и все еще мычать в ожидании корма.

— И ты мне ничего не сказал? — Крик Джессики заставил обезьяну затрещать. Она вскочила на ноги. Они с Лоренцо в ужасе уставились друг на друга, как Адам и Ева после того, как отведали яблоко.

— А где остальное, Джессика?

— Что ты имеешь в виду, ты… ты… лжец?

Лоренцо ударил кулаком по воздуху, будто желая отогнать ее оскорбление.

— У твоего отца больше денег, чем здесь!

На мгновение она подумала, что сейчас ударит его.

— Ты тупой дурак, неужели ты думал, что я разорю своего отца? Его деньги в банке Биржи! Если бы я знала, что нам потребуется больше, то спланировала бы все по-другому! Это… — она топнула ногой, и столбики монет на полу подпрыгнули и развалились, — только его недельный доход. Я не взяла ничего, только это и несколько драгоценностей из его генизы!

— Его — что? — поморгал Лоренцо.

— Ах, ты… ты! — Она откинулась на постель и схватилась руками за голову.

— Джессика, мы не проживем на это. Ты должна вернуться и получить его благословение!

— Я должна — что?

— Ты можешь сделать это, я убежден! Я не украл твою добродетель, как он опасался, я женился на тебе, как полагается! Я даже могу дать ему внука, который будет называться гражданином Венеции. И как христианин, как богатый христианин, этот мальчик в один прекрасный день будет заседать, как мой отец, в Совете Десяти! Подумай, как это понравится старому еврею! Имя ди Скиммиа насчитывает четыре века, он будет гордиться…

Она сидела, смотрела на Лоренцо, продолжающего говорить и восторженно жестикулировать, и чувствовала, как кровь медленно отливает от лица. У ее плеча бестия, которую она купила на кольцо своей матери, ухмылялась, подпрыгивала и трещала ей в ухо.

Часть III. Нерисса

«Со мной получишь то,

что многие желают».

Глава 17

Когда зад Нериссы с глухим стуком шлепнулся на крутую лестницу высокого дома Шейлока Бен Гоцана в Новом гетто, она страдала не столько от боли, сколько от мысли о возможных царапинах и синяках. Красные и зеленые синяки испортят красивую поверхность того, что синьор Пьетро Делфин прошлой ночью назвал шедевром Божьего творения.

— Прекрасно, — восторгался он, оценив ее сзади, потом поцеловал кончики своих пальцев и воздел руки к небесам. — Округлость, редко встречающаяся на этой земле, и ямочки! Я видел щечки Магдалины Тициана…

— Неужели? — восхищенно воскликнула Нерисса. — Неудивительно, что протестанты негодуют против наших святых образов!

— Я имел в виду ее лицо, конечно! И я заметил бело-розовый цвет лица младенца Христа, написанный тем же мастером в Риме, до того, как он продал картину кардиналу Альдобрандини. Мягкость, пышность кожи ребенка, затененной веером из перьев, который держит около него святой Иероним, — ах! Это тронуло меня до слез. Но, дорогая Нерисса, даже эти святые виды не сравнятся с экстазом или благодарностью, которые я сейчас испытываю, глядя на творение не рук человеческих, но Бога! Мне хотелось бы вернуться сюда с моими холстами и масляными красками…

Твердые шаги этажом выше прервали восторженную речь синьора Делфина. Нерисса быстро обернулась, опустила ночную рубашку и сказала:

— Уходите! Разве я не предупреждала вас? Наверху личный покой хозяина, и по ночам он иногда ходит. Он сказал мне: если после десяти в этой комнате не будет полной тишины, он спустит меня с лестницы, а теперь, боюсь, он услышал вас…

Она сунула плащ синьору в руки и быстро вытолкала его в дверь, ведущую в переулок, шепотом поблагодарив за золотую брошь и серебряную монету и терпеливо приняв его прощальный поцелуй и обещание в следующий раз вернуться с рисовальными принадлежностями. Но синьор Бен Гоцан услышал, как мужчина бежит по переулку к стене гетто, и открыл свое окно, намереваясь выплеснуть содержимое горшка на голову этого типа. Нерисса задула свечу и смотрела, как ее обожатель исчез за углом. Делфин избежал помоев, но не грубого выкрика: «Прочь, негодяй!»

Нерисса рассуждала: синьор Бен Гоцан дождется утра и уже тогда вышвырнет ее — он захочет преподать ей урок, показать, как он это сделал, и чтобы она услышала, почему. Поэтому, вместо того чтобы лежать без сна в постели, которую они с синьором Делфином собирались измять, она встала, собрала свои пожитки — скромное имущество, но увеличившееся за время ее шестимесячного пребывания в доме за счет приличного количества золотых безделушек и плотно набитого кошелька с серебром — и стала ждать восхода солнца. Она бы сбежала из дома до рассвета, поскольку не собиралась готовить завтрак для человека, который, прежде чем съесть его, вышвырнет ее в открытую дверь, как ядро из испанского мушкета. Но потом вспомнила, что если она не приготовит еду, то эта работа ляжет на плечи его дочери. Это — да еще ее уход без прощания может показаться Джессике предательством.

Кроме того, Нерисса таила слабую надежду на то, что страстная мольба о прощении вернет ей расположение синьора Бен Гоцана.

Надежда эта не оправдалась. «Zona!» — гневно крикнул синьор на следующее утро, таща ее за локоть вниз по лестнице к открытой парадной двери. Под мышкой левой руки он нес ее сундучок, который вышвырнул на улицу первым. Джессика выбежала на шум из своей комнаты и стояла, открыв рот, на площадке второго этажа, слишком злая или испуганная, чтобы издать хоть звук. Нерисса постаралась, как могла, помахать ей, извиняясь, хотя потом и пожалела об этом, потому что лицо Бен Гоцана потемнело, когда он заметил это. Он прошипел что-то по-испански о венецианских потаскухах, которые портят его дочь.

— Ваш город погряз во грехе, — сказал он, сталкивая Нериссу с лестницы вслед за ее сундучком. — Вы все живете по учению Эпикура[46], вы отвергаете Закон, вы поклоняетесь плоти!

Нерисса не знала, кто такой Эпикур, и не была уверена, какой закон она нарушает, наслаждаясь с синьором Пьетро Делфином, хотя, летя по лестнице, она решила это выяснить. Третья часть обвинений хозяина, однако, тронула ее сердце. «Вы поклоняетесь плоти!» Неужели это правда? Она испытывала удовольствие, когда ею восхищались, ей нравились комплименты, которые мужчины делали ее лицу, ее фигуре, ее волосам. Нерисса с удовольствием разглядывала внешность других людей: хорошо одетые донны на улице, с пышными жабо и сетками на волосах, посыпанными серебряным порошком; мужчины в мехах. И временами она была близка к тому, чтобы отказаться от вечерней молитвы, потому что голова ее была полна воспоминаниями об интимных встречах с мужчинами. Даже у синьора Делфина, плоскостопого и слегка рябого, были некоторые телесные черты, которые заставляли ее ласково улыбаться после его поспешного бегства накануне вечером, когда она без сна лежала в постели. Без сомнения, ей следовало бы направить свои мысли на более духовные вещи или, по крайней мере, подумать о том, куда она направится из гетто.

— Плыви в свой город и отмойся! — крикнул ей синьор Бен Гоцан с верха лестницы.

Нерисса злилась на хозяина за то, что он вышвырнул ее на улицу. Она хорошо делала свою работу и считала нечестным, что ее выбрасывают из дома, где платили хорошо и всегда вовремя. Чтобы опозорить его перед соседями, вышедшими из своих домов поглазеть на происходящее, Нерисса подняла руку и сделала оскорбительный жест, которому научилась здесь, в гетто сефардов.

— Венеция — не мой город, синьор! — громко прокричала она. — Я родилась в Падуе.

«Или, точнее сказать, недалеко от нее», — подумала девушка, приглаживая свои золотисто-рыжие кудри. Она наклонилась, подняла сундучок и захромала к воротам гетто и дальше к Фондамента делла Пескариа. Вернуться в деревню? Ни за что. Родители отправили ее, чтобы она нашла себе хорошее место в приличном доме. Приползти назад в их жилище было бы позорно, и они бы ей не обрадовались, какова бы ни была причина ее возвращения. У отца было еще девять детей, все младше ее. Занятые своим выводком, мать и отец не станут содержать ее, взрослую женщину.

Что же касается Падуи, то репутация у нее там была не очень хорошая.

В шестнадцать лет она, с босыми ногами, испачканными виноградным соком, пришла пешком с виноградника своего отца в дом падуанского лавочника, жена которого умерла незадолго до этого. Любезный мужчина согласился обеспечить ее обувью, одеждой, комнатой, а взамен она должна была раз в неделю надраивать полы в его доме, готовить и стирать на него и его двух дочерей в возрасте двенадцати и четырнадцати лет. Нерисса довольно хорошо справлялась со своей работой, но ее дружба со старшей из дочерей беспокоила хозяина, и, как оказалось, не зря потом он рвал на себе волосы. Юная Катерина так привязалась к Нериссе, что, пренебрегая занятиями музыкой, старалась помочь Нериссе быстрее приготовить еду, потом они вместе отправлялись бродить по городу. То, что Нерисса строила глазки приказчикам в лавках во время их прогулок, ее хозяина мало волновало, хотя в городе и сплетничали, что девушка, которую нанял синьор Баптиста Минола, целуется с сыновьями из известных семей Падуи при луне в зарослях самшита. Конечно, в таких разговорах мало приятного, но больше всего синьору Миноле не нравилось другое: быстрая, смелая, задиристая речь, которая слетала с губ его дочери Катерины за ужином после прогулок с Нериссой, будто служанка вкладывала дух богини войны в голову его дочери.

— Почему женщина должна надевать в церковь вуаль? — могла спросить Катерина, вскидывая голову и бросая на отца вызывающий взгляд.

— Таков древний обычай, и… и… потому что мужчины…

— Обычай, какой бы древний он ни был, может быть глупым и устаревшим!

— Ах, какая ты умная, дорогая. Но хорошие девушки в этом городе…

— Жеманные дуры, делающие то, что им велят.

— И ты должна вести себя так, Катерина! Это обязанность детей и женщин.

— Женщина — взрослый человек, она уже не ребенок.

— И ты думаешь, что ты уже совсем взрослая и готова спорить с более опытными людьми?

— С более опытными людьми, может быть, и нет, но с тобой — да.

В смущении синьор Минола мог только сбивчиво выговорить:

— Кто внушил тебе такие мысли?

Вращая вертел на кухне, Нерисса затаила дыхание, молясь: «Боже, не дай ей сказать «кухарка»!» Но у Катерины хватало ума защитить свою подругу без вмешательства Бога, и она отвечала:

— Думаешь, я сама не могла бы придумать такое?

В конце концов Минола, бормоча извинения, отослал Нериссу домой к родителям, сказав, что хоть она и прекрасная служанка, но он не может держать ее в своем доме, поскольку она нарушает мир в семье. Обвинение было несправедливым, ведь Нерисса вовсе не собиралась сеять раздор в доме Минолы.

Во время своих прогулок с Катериной она только вспоминала вслух о том, что, как оказалось, затронуло какую-то струну в сердце девушки. Она говорила о своем родном доме, там требовалось много рабочих рук, и мальчики значили больше, чем девочки, но мать значила не меньше, чем отец. У Нериссы были братья, но она сама управлялась с давильным прессом начиная с десяти лет, пока следующий по старшинству, Джакомо, не стал достаточно большим, чтобы занять ее место. Вечерами на ферме за обеденным столом велись веселые, а иногда и яростные споры, в которых женщины участвовали так же активно, как и мужчины. Ее собственная мать однажды выплеснула кувшин испорченного оливкового масла на голову отца, когда он обвинил ее в том, что она купила червивый сыр, чтобы сэкономить деньги, и он ее за это не наказал. Нерисса просто делилась этими и другими такими же воспоминаниями с Катериной, но ее рассказы вдохнули новую жизнь в молодую девушку, как будто она была парусом с нарисованным на нем драконом, а речи Нериссы — волшебным западным ветром.

Так Нериссу уволили, и она покинула Падую. О городских парнях она не сожалела. Некоторые были красивы, но ни один из них не заставил ее сердце забиться от любви. Нерисса отправилась не домой, а дальше на восток, к побережью. Позади она оставила целый город молодых людей, восторженно говоривших о ее поцелуях среди самшитовых деревьев и о летящем башмаке, брошенном Катериной Минолой в порыве гнева из окна отцовского дома.

* * *

А теперь и синьор Бен Гоцан тоже уволил ее.

Парень с мечтательными глазами, которому Нерисса позволила нести ее сундучок на площадь Сан-Марко, читал строки поэта Петрарки, восхваляя ее кожу. Он пригласил ее пожить с ним в его квартире у западной гавани, но тот факт, что у него было время среди дня таскать ее пожитки и следовать за ней, подобно верному псу, остановил ее. Какая бы работа у него ни была, похоже, это была ночная работа, нечестная, и могла привести ее к столкновению с законом.

Поэтому Нерисса дала ему монету и поставила свой сундучок недалеко от Дворца дожей, глядя на прикрытых фиговыми листками Адама и Еву на стене, высеченных в розовом мраморе и белом известняке.

Она служила в трех богатых семьях в Венеции и в каждой из них обращала пристальное внимание на аристократическую моду одеваться и манеру говорить. Она многому научилась в этих домах, но из всех домов ее увольняли по схожим причинам. Первой хозяйке дома не понравилась манера Нериссы делить с ее старшим сыном спальню в обмен на обучение чтению. Вторая застала ее целующейся с кузеном одного из членов семьи на кухне. Эта дама так стремилась удалить Нериссу с глаз своего собственного супруга, что отправила ее, не слушая никаких оправданий, в одном из своих самых модных платьев и с наилучшими рекомендациями к синьору на Риальто, где ее муж вел свои дела. Этим синьором оказался Шейлок Бен Гоцан, который теперь не поверил бы ни единому слову гоя ни в чем, так он сказал, среди всего прочего, когда она вылетала из его парадного входа этим утром.

Нерисса понимала, что не стоит просить у него рекомендации.

На Кампаниле пробило десять. Она почувствовала, как влага проникает сквозь ее тонкие башмаки. Страж дворца подошел к ней и спросил, что она тут делает. «Сижу на своем сундуке», — ответила девушка. Он спросил, чем бы ей хотелось заняться. Если это то, чем хотелось бы заняться ему, то они могли бы заняться этим, когда кончится его дежурство. Она мило поблагодарила его, но сказала, что надеется к тому времени найти более доходное место.

Страж казался достаточно дружелюбным, а Нерисса была одинока, так что она рассказала ему историю, случившуюся с ней утром.

— Прошу тебя, скажи мне, — попросила она его, — какой закон в этом городе нарушает женщина, совершая акт Венеры с мужчиной?

— Как сказать, — ответил страж. — Возможно, твой еврей-хозяин ссылался на закон о прелюбодеянии.

— Ах, но он касается нарушения супружеских обязательств. Я не замужем, и синьор Делфин тоже. — Она выглядела опечаленной. — Был когда-то женатый мужчина, который приходил ко мне в гетто. Гость моего хозяина. Он пробирался ко мне после ужина, когда синьор Бен Гоцан думал, будто он отправился домой. Его звали Бенджамин, и он так ласково разговаривал со мной, и мне, должна тебе сказать, было так любопытно увидеть обрезанного… Ну, готова согласиться, это было прелюбодеяние. И я просила Христа простить меня за это! Его бедная жена!

Страж рассмеялся:

— Венецианские жены привыкли к этому. Да они и сами так поступают.

— В Новом гетто измен меньше, — сказала Нерисса, нахмурившись. — Я так думаю.

— Не вижу беды в твоих любовных занятиях! — Страж подмигнул Нериссе. — Хотя Христос их и запрещает.

— Нет, он не запрещает, — возразила Нерисса. — Я прочитала Библию не один раз, пока изучала буквы. Христос ничего не говорит о моих любовных делах.

— Ну, священник запрещает их.

— Священник как та лиса, которая не может поймать курочку и поэтому считает, что и остальные не должны их ловить.

— Не знаю, о какой лисе мне ты говоришь, но знаю некоторых священников, которые едят курочек. Иначе говоря, женщин.

— Тогда почему бы мне не есть мужчин, хотела бы я знать? Что тут плохого? Я делаю всю свою работу по дому. Почему же хозяин называет меня zona?

Страж нахмурился.

— Что это такое?

— Уверена, это значит проститутка.

— Ах, вот о каком законе шла речь! Если ты берешь деньги за свою работу…

— Акт Венеры — это не работа.

— Все равно, если тебе за это платят, тогда закон говорит, что ты должна иметь лицензию и жить в домах Малипьеро, предназначенных для этого. Ты говоришь, что умеешь читать?

— Да.

— Тогда я тебе помогу. Иди по улице, и за гостиницей с вывеской «Бык», недалеко от острова Риальто, ты увидишь этот дом. Кастелян спросит с тебя шесть дукатов, а мадам проверит тебя, и, если под одеждой ты окажешься такой же красивой, как выглядишь снаружи… — он снова подмигнул, — тогда они дадут тебе лицензию и комнату.

Нерисса нахмурилась:

— Это такой закон?

— Закон Блистательной Республики!

— Хорошо, попробую следовать закону. — Нерисса встала и подняла свой сундук. — Попытаюсь.

— Я не могу оставить свой пост, а то я помог бы тебе, — сказал страж.

— Кто-нибудь подвернется, я уверена, синьор.

— Поговори с кастеляном. Невысокий такой. Скажи ему, ты от Джузеппе.

— Ты, кажется, хорошо знаешь это место! — через плечо крикнула ему Нерисса.

— Это место работы, как и любое другое, — сложив ладони рупором, крикнул страж вслед удаляющимся золотисто-рыжим кудрям. — Может, я увижу тебя там сегодня вечером!

Глава 18

Так Нерисса стала одной из обитательниц домов Малипьеро и прожила там пять месяцев. Это были чистые дома, и женщин от оскорблений охраняли стражи, оплачиваемые городом. Мужчинам с ножами вход был воспрещен. Она могла сама выбирать себе клиентов, и, поскольку выбирала себе только тех мужчин, которые ей нравились, то называла их друзьями, а не клиентами. Она старалась избегать женатых мужчин, хотя, конечно, мужчины часто лгали. Никому из мужчин, с которыми она встречалась, не удалось затронуть ее сердце, что радовало ее. Так она была более свободна, во всяком случае.

Женщины здесь собрались самые разные, как с хорошим, так и с плохим характером, и многие — что-то среднее. Но всем им нравилась Нерисса, которая подкупала их не только своим умом и теплотой, но и знаниями, которые она прибрела в деревне: о том, как предохраняться от беременности. Эти приемы — заваренные травы и соблюдение лунного календаря — помогают, говорила она, хотя, как хорошо известно, не всегда.

В целом Нерисса с удовольствием находилась среди сестер-проституток, и особенно ее радовало то, что ей не нужно подметать полы, или отыскивать кошерную пищу на рынке, или помнить о том, что нельзя класть говядину на блюдо с молочными продуктами, или что нельзя соединять мясо и молоко в одной посуде. Да, к раздражению синьора Бен Гоцана, она путала посуду. Но как может кто-нибудь делать все по правилам? В домах Малипьеро ничего этого от нее не требовали. Ее работа здесь заключалась в том, чтобы с важным видом прохаживаться по Мерчерии, а потом лежать в кровати.

И все-таки ее раздражало, что шелка и драгоценности, манившие ее взгляд на Мерчерии, были запретными для нее, теперь уже по венецианскому закону. Страж у Дворца дожей не подумал о том, чтобы предупредить ее: куртизанкам из Малипьеро отказано в ожерельях и жемчугах и всех видах драгоценностей, им полагается носить одежду особого цвета (к тому же тускло-коричневого!), как будто женщины, живущие по закону Венеры, должны ходить в одеяниях сестер из Санта-Марии. Нерисса особенно издевалась над правилом, запрещающим ей носить кольца не только на пальцах, но и на других местах, которые можно себе вообразить. Теперь безделушки, полученные ею от Пьетро Делфина, чаще всего хранились в ее закрытом на замок сундуке, хотя время от времени она поддавалась велению сердца и надевала браслет на лодыжку, где никто не мог его видеть, когда она разгуливала по площадям.

«На других местах, которые можно себе вообразить», — думала Нерисса, прогуливаясь, и закатывала глаза к небу.

Строгости в одежде мучили ее тем более, что она получала бархатные шляпки и меха в подарок от кавалеров, проводивших время в домах Малипьеро. Здесь они выпивали, шутили и исчезали в комнатах с женщинами. Наверху они все раздевались догола. Но почему в других местах она не должна выглядеть так же ослепительно, как здесь?

Она задала этот вопрос острослову по имени Грациано ди Пезаро, лежавшему однажды ночью с ней в ее комнате. Его шляпа со страусовым пером свисала со столбика кровати, а его бархатные рукава с прорезями, сквозь которые проглядывал красный шелк его рубашки, валялись на полу.

— Вижу, ты восхищена моим снаряжением, — громко сказал он, соперничая со смехом, раздающимся снизу, и с пронзительными криками попугая в комнате Джованны рядом. — Ты восхищаешься моим снаряжением? — Он подмигнул Нериссе и, не дождавшись ответа, продолжал: — Моим мужским снаряжением, я имею в виду, ну и одеждой тоже! Камзол из Франции, жабо, — он махнул в сторону желтого воротника, свисающего с ручки двери, — из Мадрида. Конечно, они не сами перелетели через Средиземное море, нет, нет! — Он рассмеялся. — Их доставили с большим трудом.

— Чьим трудом? — спросила Нерисса. — Сомневаюсь, что твоим.

— Ткачей, что толкают свои челноки, и кораблей, которые везут эти товары, преодолевая встречный ветер, так же как и мне приходится напрягаться, чтобы бросить…

— Игральные кости? — сострила Нерисса, но Грациано продолжал болтать, будто ничего не слышал. Он рассказывал о своих новых шелковых панталонах, и об отвратительно большом количестве иностранных рабочих в Венеции, и о везении в карты, что позволило ему возместить часть потерь, от которых он пострадал во время предприятия с кораблями, оно неудачно завершилось в Константинополе. Она повернулась на бок, думая, что его болтовня усыпит ее, но только она задремала, как в никчемной болтовне Грациано пробилось нечто важное.

— …мой хороший друг Лоренцо ди Скиммиа, — говорил Грациано. — Кардинал был недоволен, когда он отказался поступать в семинарию, после того как его отец приложил столько усилий, чтобы его приняли, и после того, как сам кардинал пообещал Лоренцо, что, возможно, он получит епископат. Кардинал Гримани даже заверил Лоренцо лично, что сан священника не запрещает флиртовать с женщинами, пока этих дам принимают тайно, что у него самого такое правило…

Нерисса села и сказала:

— Что такое ты говоришь? — чем поразила синьора ди Пезаро, не привыкшего к тому, чтобы люди прислушивались к его словам. — Лоренцо ди Скиммиа — епископ! — Она засмеялась. — Какая глупость!

— Ты его знаешь?

— Это тот длиннорукий любовник, который в прошлом году почти взобрался на стену, чтобы посетить мою госпожу в гетто, но его отправили вниз, вылив ему на голову ведро отходов!

— Что? Джессика окрестила Лоренцо…

— Не Джессика. Ее отец!

— Еврей Шайлох!

— Друзья зовут его Шейлок, но это тот самый человек. И Лоренцо отказывается от епископского сана, потому что чахнет по его дочери!

— Ну, сейчас Лоренцо здесь, внизу!

— Он там?

— Или в какой-нибудь из комнат наверху.

— Больше похоже на это. Но давайте не будем говорить о нем, синьор. Расскажите мне лучше об этом любвеобильном кардинале!

Знакомство кардинала Гримани с Нериссой д’Орокуоре организовал Лоренцо, чтобы в некоторой степени отблагодарить великого человека за бесплодные усилия, потраченные тем ради него — самого молодого представителя мужского рода ди Скиммиа. Нерисса же радостно согласилась передавать записки между Лоренцо ди Скиммиа и Джессикой Бен Гоцан — эта была ее доля участия в сделке. Нерисса встречалась с Лоренцо в домах Малипьеро или, когда кардинал поместил ее в роскошном доме, в своих новых апартаментах недалеко от Ка Д’Оро. Она встречала Джессику на площади, или на набережной Большого канала и канала ди Каннареджио, или в церкви Сан-Марко у статуи Магдалины.

Теперь Нерисса одевалась в меховые плащи, и широкие плоеные воротники, и высокие, украшенные драгоценными камнями головные уборы, не так, как проститутки, которые ходили по городу скромно одетые в простые платья, без драгоценностей на пальцах и в ушах или на других местах, которые можно себе вообразить.

С глазами, подведенными углем, с волосами, заколотыми серебряными гребнями, с глубоко вырезанным корсажем и в серебряных туфельках Нерисса выглядела как венецианская дама.

Она не испытывала глубокой умопомрачительной страсти к кардиналу, но он ей достаточно нравился. Он был добрый, хотя и не мог, как оказалось, следовать закону церкви относительно священников и женщин. Его собственное требование к Нериссе было совсем простое. Он — человек занятой, фаворит папы Григория и часто ездит в Рим. Ему изредка требуется ее общество в его Дворце. В другое время она может наслаждаться роскошью апартаментов, предоставленных ей в Ка Д’Оро: пять комнат, слуги, бархатные диваны и портьеры из дамаста, на стенах картины кисти Тициана и Караваджо. Все — ее, а взамен от нее требуется лишь одно. Нерисса не должна использовать это место для встреч с другими мужчинами.

Она старалась. Целых две недели она тщательно избегала манящих взглядов мужчин на площадях, в церкви Сан-Марко, на Мерчерии. Но на третью неделю не устояла перед мягким взглядом рабочего, везущего на тележке камни и доски к мосту Риальто, и его мускулистыми ногами, напомнившими эскиз к статуе Давида, выполненной флорентийским скульптором, который она видела во дворце кардинала. После этого первого вечера, когда было нарушено обещание, показалось уже не столь страшно открывать свои апартаменты для других друзей, если даже, временами, только для того, чтобы выпить с ними вина и поговорить. Она знала, что в один прекрасный день кардинал узнает о ее проступке. Но возможно, если она попросит его о прощении, он позволит ей остаться.

Однако в течение месяца произошло событие, которое позволило ей не беспокоиться о том, что скажет кардинал.

Она спускалась по ступеням церкви Сан-Марко после вечерни, размышляя над тем, какую путаницу она устроила из своей исповеди.

— Я лжесвидетельствовала, — сказала она священнику через решетку.

— Кому?

— Мужчине, которому я обязана.

— Он ваш муж?

— Нет.

— Он ваш любовник?

— Да.

— Почему он на вас не женится?

— Ах, синьор священник, думаю, этот вопрос нужно оставить до его исповеди.

— Вы полагаете, что можете объяснять мне мой духовный долг, женщина?

— Послушайте, отец, я только хочу признаться, что обманула доверие.

— Вы развратничаете с мужчиной, который вам не муж. Я считаю это большим грехом, чем… Погоди, женщина! — сердито прошептал священник, когда Нерисса поднялась, вздохнула и покинула исповедальню.

— Христос, прости меня за то, что ты считаешь самым дурным в моем поведении, — пробормотала она, глядя на резную фигуру на распятии, висящем над высоким алтарем. Если правила церкви действительно запрещают ей наслаждаться радостями любви, может быть, что-то неправильно в этих правилах. Хотя, может быть, и нет.

— Ш-ш-ш, — произнес голос у ее локтя, когда она спускалась по церковным ступеням.

Она посмотрела в ту сторону, откуда раздался голос, и увидела стройного молодого человека, одетого в одеяние и шапочку церковного служки. Голос у него был приятный, хотя возраст юноши по голосу определить было трудно. Его синие глаза сияли.

— Я слышал вашу исповедь, — сказал он.

— Вы — что?

— Я притаился в трансепте.

— Это против правил!

— Нет, не против. Это в правилах. Можете назвать мне отрывок из канонического права, который запрещает мне притаиться в трансепте и слушать то, что я услышу?

Нерисса ошеломленно уставилась на него и ничего не ответила.

— Я так и думал. Не можете. Я немного изучал это.

— Почему?

— Меня интересует закон.

— Почему вы заговорили со мной?

— Потому что мне понравился ваш ответ священнику. Мне хотелось бы подробнее обсудить этот вопрос. — Молодой человек пошел рядом с ней по площади.

— Разве у вас нет обязанностей? — спросила Нерисса. — Что вы за церковный служка?

— Скажу вам правду: я вообще не церковный служка.

— Так кто же вы такой, черт возьми?

— Я мог бы стать правоведом, если бы я мог отрастить… Нет. Не здесь. Отведите меня куда-нибудь, где мы были бы одни, и я вам все откровенно расскажу.

Нерисса остановилась и подозрительно посмотрела на парня. Она привыкла к таким приемам, но этот парнишка выглядел необычно молодым для такого красноречия, и что-то в его лице заставляло предполагать — он ищет не просто любовных объятий, если вообще их ищет.

— Сколько вам лет? — спросила она.

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть! Но ваш голос… — Нерисса внимательно посмотрела в лицо юноши. — Вы не…

— Не здесь! — Юноша схватил Нериссу за локоть и повел ее к краю площади. Пешеходы искоса смотрели на странную парочку: хорошо одетая красавица быстро шагает по плитам площади с алтарным мальчиком, схватившим ее за руку.

— Он ведет девушку к матери, которая ее выпорет, — заметила одна женщина, обращаясь к своей подруге. — Брат и сестра.

— Больше похоже на сестру с сестрой! — засмеялся фальшивый служка, заталкивая Нериссу в боковую улицу.

В ее апартаментах в Ка д’Оро церковное облачение и шапочка были сняты, и прямые золотистые волосы упали на плечи юноши. Это была, без сомнения, женщина, и самая странная, какую только встречала Нерисса. Кроме волос, ничего красивого в ней не было: квадратный подбородок, хриплый голос «От курения табака, привезенного на судне из Нового Света», — объяснила она. А фигура — тощая и мускулистая, совсем не такая пышная и мягкая, как у самой Нериссы. Расставив ноги, как будто чувствуя себя свободно в панталонах, надетых под одеянием служки, она раскинулась на диванчике, где два дня спустя юная Джессика, утром сбежавшая из отцовского дома, будет пить некошерное вино и с волнением ждать новостей о Лоренцо.

— Меня зовут Порция, — сказала гостья. — Леди Порция Бель Менте. У вас есть эль?

У Нериссы эля не было, но она налила молодой женщине красного вина и спросила:

— Где вы взяли шапочку и облачение?

— Одолжила в церкви в Тревизо.

— Одолжили?

— Ну, да. В законах того города ясно говорится, что церковное облачение клира — собственность аристократии, которая платит большие налоги в регион, а мой отец и был таким аристократом. Так что, если бы дело дошло до суда, я смогла бы доказать, что эта одежда принадлежит мне. Не то чтобы я хотела ее иметь. — Порция сделала маленький глоток и облизнула губы. — Я ее верну сразу же по возвращении. Но, правда, я заинтересована в том положении из церковного закона, который вы подняли во время своего коллоквиума с этим идиотом-священником.

— В моем — что?

— Диспут. Дебаты.

— Я не собиралась дебатировать с ним, я ничего не знаю о церковном законе. Я просто говорила с точки зрения здравого смысла.

— Это точно, у вас его достаточно.

— Благодарю вас, синьора. И опять-таки: вы были в церкви Сан-Марко, чтобы…

— Шпионить. Вы разве не слышали о Совете епископов, который собирался здесь на этой неделе?

Нерисса покачала головой: кардинал не обсуждал с ней церковные дела.

Порция наклонилась вперед, полная энтузиазма:

— На нем обсуждались многие важные положения церковного закона и позиция папы относительно инквизиции в Испании, а также стоял вопрос о том, нужно ли укреплять подобное рискованное предприятие при церкви Венеции, где инквизиция довольно нестрогая. И основной момент — сопротивление Венеции общей политике церкви относительно евреев и мавров в христианском мире.

— Вы присутствовали на этом собрании?

— Переодетая. Я сделала много заметок. Вот, посмотрите! — Из складок своего сброшенного одеяния Порция достала толстую пачку бумаг, исписанных тонким, витиеватым почерком. Она поколебалась, глядя на Нериссу. — Вы умеете читать?

— Умею, — сказала Нерисса. — Хотя, уверена, не так хорошо, как вы, и я не смогу читать это, пока не выпью по крайней мере три бокала вина.

Порция рассмеялась так, что обрызгала вином свои бумаги, и поспешно осушила страницы о свое платье.

— Вот. Ну, я не виню вас, синьора…

— Нерисса д’Орокуоре. И я не синьора.

Порция пожала плечами.

— Это слово не имеет точного определения. Вы хорошо говорите.

— Я сама этому научилась.

— У вас странное имя: «Золотое сердце». Но, несмотря на ваше имя, вы правы: это собрание в основном сплошная скука, и тысячу раз мне хотелось вмешаться, потому что я уже видела ответ на вопрос, тогда как половина собравшихся потратила бы много часов на обсуждение, еще больше запутывая все. Но постепенно я поняла, что этим епископам хотелось послушать себя, и только.

— Вы правы, я думаю.

— Я всегда права.

— И вы приехали сюда из Тревизо самостоятельно? Совершенно одна, с Терра Фирма?

— Да, конечно. Я наняла лодку. Это было не сложно. Почему бы мне и не путешествовать? — Порция встала и приняла позу участника дебатов, Нерисса рассмеялась. — Я не заметила, чтобы вас сопровождала армия слуг, несмотря на вашу красивую одежду, — добавила Порция, снова садясь. — Вы тоже не боитесь ходить одна.

— Однажды я пришла одна из Падуи в Венецию, — похвалилась Нерисса.

Порция задумчиво нахмурилась:

— Мне кажется, вы несколько преувеличили. Между Падуей и Венецией есть залив.

— Ну, по правде говоря, часть пути я проделала на лодке.

— Лучше говорить все как есть.

— Вы можете очень действовать на нервы, синьора Порция.

— Мой отец тоже так говорил, пока совсем не лишился разума.

— Ах, мне жаль.

— Для этого есть причина. — Порция вздохнула и задумалась, но через мгновение снова оживилась. — И все-таки я найду выход. — После такого загадочного высказывания она подняла бутылку вина и подмигнула. — Я хочу выпить за вас, Нерисса.

Подмигивание и доверительный голос затронули что-то глубоко спрятанное в Нериссе. К своему собственному удивлению, она почувствовала, как забилось ее сердце.

— Нет, синьора Порция Бель Менте, — сказала она, поднимая свой бокал. — За нас!

Глава 19

Никогда прежде ум не привлекал Нериссу к другому человеку больше, чем плоть. Слабое предвестие того потока она ощутила еще в Падуе, когда гуляла вдоль реки Бренты, весело шутя с юной Катериной Минолой. Но Катерина была ребенком, а Порция… женщина, хотя она и скрывает свой пол. Казалось, она не была ни мужчиной, ни женщиной, а тем и другим сразу.

Меньше всего Нериссу смущало то, что она предпочитала мужскую одежду, вроде одеяния и шапочки церковного служки, а через день после их знакомства явилась в куртке и панталонах венецианского моряка (где она только смогла раздобыть такой наряд?). Ее истинная двуполость была глубже.

Она проявлялась в ее сильных жестах: она стучала кулаком по столу, чтобы подчеркнуть сказанное, слишком решительно отбрасывала красивые светлые волосы, когда качала головой, категорически не соглашаясь с тем, что говорила Нерисса. Это она делала много раз за те часы, когда они сидели и пили вино в кардинальских апартаментах.

Спорящая женщина не была редкостью. Нерисса сама кричала на синьора Бен Гоцана и показала ему фигу в тот день, когда он вышвырнул ее из своего дома. Женщины в доме Малипьеро ссорились и таскали друг друга за волосы. И дорогая мама самой Нериссы была вспыльчивой особой, склонной пронзительным голосом выражать свое неудовольствие, она могла выплеснуть ведро воды или кувшин оливкового масла на своих детей и мужа, если считала это нужным. Но у Порции была совсем другая манера спорить. Кажется, она изучала дебаты как вид искусства и теперь с холодной страстью следовала их правилам в своих речах. Она никогда не показывала, что разозлилась; никогда не повышала голоса, за исключением того, когда этого требовали законы риторики. Однако она кидалась, как кошка на мышь, на нелогичные высказывания в манере, которая часто смущала, но и восхищала Нериссу. Порция много читала: греческие и латинские книги в оригинале, комментарии к Библии, канонический закон. Нерисса мало что читала, кроме Библии в доме ее первого хозяина в Венеции.

Но две женщины в эту ночь говорили обо всем или, почти, обо всем: о войне между католическими государствами и Османской империей, о странном поведении англичан в Венеции, о правильном сборе урожая винограда (об этом Нериссе было что сказать, хотя Порция доказала ей, что по некоторым пунктам она ошибается). Слушая Порцию, Нерисса испытывала удовольствие, барахтаясь в море красноречивых рассуждений. Она ощущала себя Иродом, слушающим Иоанна Крестителя. Порция раздражала и сбивала ее с толку, но ей нравилось ее слушать.

А говорила Порция почти всю ночь. Она продолжила анализ дебатов между епископами церкви, свидетельницей которых была, когда делала свои записи в тени как секретарь и ей приходилось прикусывать себе язык, сказала она Нериссе, чтобы не начать поучать этих ученых мужей.

— Их всех буквально затрясло от гнева, когда Венеция отказалась признать власть папы! — ликующе сказала она, подливая себе вина.

— Венеция — что? — переспросила Нерисса.

— Сопротивление. Нежелание! Венеция — купеческое государство, как и должно быть. Оно процветает от торговли. Церковные деятели не могут понять, что независимость Венеции от Рима дает ей свободу и благосостояние. Ах, как мне хотелось сказать им, что власть церкви, навязанная народам, в конце концов ляжет тяжелым грузом, то есть налогом, на их собственную казну! Почему бы не дать государствам возможность процветать и потом получать с них свою десятину?

— Но как церковь могла бы принудить Венецию, подчиниться ей?

— У вас есть какая-нибудь еда? — неожиданно спросила Порция. — Будьте добры, — добавила она, когда Нерисса встала, чтобы вызвать колокольчиком слугу. — У меня есть манеры, знаете ли, но только когда они мне нужны. А мы ведь сестры, не правда ли?

— А сестры могут рыгать в присутствии друг друга, это вы имеете в виду? — заметила Нерисса, направляясь к двери.

Порция засмеялась ей вслед.

— Хорошо сказано! Я постараюсь не рыгать.

Нерисса поговорила со слугой, слегка приоткрыв дверь. Она платила ему лишнюю монету, и он не рассказывал кардиналу о ее посетителях, но Порция была явлением настолько диковинным, что она предпочитала, чтобы ее слуга слышал только голос ее гостьи. Женщина в панталонах под церковным облачением была бы, возможно, для молодого человека настолько необычным явлением, что он не смог бы промолчать об этом, даже за дукат.

— Но вернемся к моему вопросу! — сказала Нерисса, снова садясь на диван.

— Я о нем не забыла, — ответила Порция. — У церкви непростые отношения с Венецией. Как может существовать здесь смешанное государство? — удивляются церковники. Государство бывает или христианское, или языческое. Обсуждался, в частности, вопрос о том, что Венеция укрывает мавров и евреев, не требуя их обращения в христианскую веру.

Порция понизила свой и без того низкий голос и воздела кулак в воздух.

— «Ни одно христианское государство не может пережить такое! — возвестил епископ Дембо. — Османы нас разрушат!»

— Ах, чудесно! Если бы вы украли одежду епископа, а не смиренного служки, возможно, вы смогли бы тоже произнести речь!

— И сказать им всем, если бы меня разоблачили, что одеяние принадлежит синьорам государства, а не церкви? Да, то был бы веселый диспут! Эта мысль пришла мне на ум слишком поздно, дорогая Нерисса. Хотя я и хотела произнести речь даже как служка. Я хотела сказать епископу Дембо, что в своих собственных странах османы позволяют христианам, евреям и маврам жить бок о бок.

— Может быть, он уже знает об этом?

— Если и знает, то он не использовал эту информацию. И я напомнила бы ему, что папа Григорий сам неодобрительно относится к принудительному обращению в веру.

— В гетто я слышала другое.

Порция отставила бокал и с интересом посмотрела на нее.

— Нерисса, — сказала она, — уж не хотите ли вы сказать мне, что вы — еврейка! Ну, вы выглядите как… как… — Впервые она искала слова. — Как христианка, — наконец проговорила она.

— Я не еврейка, — засмеялась Нерисса. — Я работала на одну семью в Новом гетто. Но ни у одной из женщин там я не видела ни рогов, ни хвоста.

— Тогда, значит, у мужчин?

Нерисса внимательно посмотрела на Порцию — конечно, она шутит. Но под светлыми бровями глаза ее гостьи были задумчивы и серьезны.

— Мадам, — сказала Нерисса, — разве в ваших книжках вам не встречалось описание евреев?

— Да много раз! — воскликнула Порция. — В «Путешествиях» Мандевиля, где рассказывается о тайном языке евреев и заговоре с целью поработить христиан. Джон Фокс — есть такой пуританский проповедник в Англии — и Мартин Лютер в Германии очень убедительно доказывают, что евреи — потомки Каина. И есть еще, конечно, писания архиепископа Алонсо де Фонсеки относительно странного смрада, идущего от евреев, а также о том, как евреи распяли ребенка в Ла Гардии. Особенно много де Фонсека писал о рогах.

— Вы очень начитанны, — с восхищением проговорила Нерисса. В дверь постучали, она встала и, приоткрыв дверь, вернулась с каплуном, которого разрезала для себя и Порции. — У Христа тоже были рога? А святой Павел? Он смердел?

Порция засмеялась:

— Признаюсь, я не была знакома ни с одним евреем.

— А я была, — ответила Нерисса, немного холодно, думая о мужчине — синьоре Бен Гоцане, прозванном Бенраспутник, и о его визите к ней в комнату. Она почувствовала, что Порция пронзительно смотрит на нее, и, выпрямившись, откашлялась, прочищая горло.

— Если бы вы были знакомы с кем-нибудь из них, то поняли бы, что те, из Совета Десяти, заставляют их носить значки и шляпы, потому что боятся, как бы женщины-христианки не стали влюбляться в них и рожать от них детей.

Порция нахмурилась, задумавшись.

— Но я никогда не читала об этом!

— Я тоже. — Нерисса слегка постучала себя по лбу. — Это импровизация, так считала моя мать.

— Снова здравый смысл, — заметила Порция. — Ну, рога или не рога, я считаю, присутствие евреев в Венеции нужно терпеть ради блага государства. Нашей церкви не нравится ростовщичество. И еврейская вера. Но кто-то же должен этим заниматься, иначе предоставление денег в долг не будет приносить прибыли, и венецианская торговля пошатнется и рухнет в море. Мы будем похожи на исчезнувший город Атлантиду в мифе Платона.

— Я не знаю этот миф, но знаю: этот дом погрузился на дюйм в Большой канал с тех пор, как я появилась здесь месяц назад.

— Возможно, под тяжестью разговоров, которые вы здесь ведете.

— Охо-о! — протянула Нерисса. — Я бы сказала, это первый разговор, имеющий вес, который услышали эти стены.

— Или выдерживали эти полы, могли бы сказать вы, — заметила Порция, деликатно беря куриную ножку кончиками пальцев. — Чтобы подкрепить метафору. О погружении и так далее.

— А что такое — метафора? И что такое ростовщичество?

— Первое — поэтическая фигура речи, второе — одалживание денег под проценты.

— Ах, это и делал мой хозяин-еврей.

— Что?

— Одалживал деньги. Не поэзию.

— Тогда ваш еврейский ростовщик — опора Венеции, поддерживающая город. Что бы ни говорили епископы, почему бы ему не продолжить свою счастливую жизнь здесь?

Нерисса хотела ответить, но Порция подняла руку, останавливая ее.

— Это был риторический вопрос, Нерисса! Венецианцы готовы принять в свои объятия толпы евреев.

Нерисса сидела молча, вспоминая, как Джессика однажды прибежала домой в слезах, потому что какая-то женщина плюнула в нее и порвала ее тюрбан на Мерчерии.

— Теперь можете высказаться вы, — непринужденно проговорила Порция. — О чем вы думаете?

Нерисса рассказала.

— Но это неприятное происшествие, о котором можно сожалеть и которого можно было избежать. Плюнувшая в нее женщина отрицала ложную веру девушки, а не ее саму.

— Может быть, и так, но она плюнула в спину моей подруги, а не в ее ложную веру.

Порция снова подняла руку, ладонью вперед, прерывая ее.

— Однако! Хотя женщина поступила плохо, наше смешанное государство организовано так, чтобы предотвращать такие неприятные действия. Девица может сделать две вещи. — Порция на пальцах объяснила возможности, которые были у Джессики. — Она может оставаться в Новом гетто, мирно живя среди своих. Или она может стать христианкой и снять оскорбительную одежду еврейки.

Нерисса почувствовала себя почти убежденной.

— На самом деле, думаю, она склонна сделать последнее, — сказала она.

— С другой стороны, однако, если ее отец хочет быть евреем…

— Они есть еврей.

— Если он хочет оставаться им и быть ростовщиком, то пусть он остается в сфере, которую город ему предоставил. Тогда у него все будет хорошо.

— Да, возможно, вы правы.

— А как вы покинули службу у еврея и перешли на службу к кардиналу? — спросила Порция.

Нерисса удивленно вытаращила глаза.

— Ах, не думайте, что можно видеть на стене портрет кардинала Гримани работы Тициана и не задуматься над тем, кто заказал его! Как же вы оставили службу у того еврея?

Нерисса широко улыбнулась:

— Ах, синьора, это совершенно другая история.

* * *

Порция была не очень похожа на женщину, даже когда спала, одетая в красивую, с оборочками ночную рубашку, купленную Нериссой на деньги кардинала. Она была высокая, и рубашка доставала ей лишь до костлявых коленей. Ее ноги, выглядывающие из-под подола рубашки, были красивой формы, но тоже костлявые. Она похрапывала, как крупный мужчина или старая женщина, и почесывала живот, что напомнило Нериссе об ее отце-крестьянине. И лежала она раскинув ноги, как матрос, одежду которого она одолжила для своего путешествия. Возможно, ей снилось, как завтра она будет играть роль матроса в гондоле. Нериссе ее непривлекательный вид во сне показался забавным, хотя раскинувшаяся и похрапывающая Порция заставила ее сначала лечь на пол, а потом и переместиться на бархатный диван в соседней комнате.

На следующее утро Нерисса помогла Порции заколоть ее прекрасные светлые волосы и убрать их под матросскую шапочку и оправила ее морскую накидку. Порция наклонилась и поцеловала ее на прощание, и, не придавая этому значения, они обе весело рассмеялись.

* * *

Письмо пришло неделю спустя из поместья, называемого «Бельмонт», недалеко от Тревизо на Терра Фирма.

«Я склонна спасать всех, кто, как я считаю, испытывает ужасные страдания, и вести их к лучшей жизни, — сообщалось в нем четкими буквами. — Следовательно, вы должны отправиться в путь с доверенным слугой, который передаст эту записку. Он доставит вас в «Бельмонте», где вы станете моей компаньонкой. Полагаю, вы будете благодарны за это предложение. Чек прилагаю. Банковская фирма, которая в нем указана, примет его и снабдит вас достаточными средствами для переезда. Не привозите сюда кардинала. Боюсь, его общество будет означать слишком много диспутов даже для меня. Мы с ним не согласились бы ни в чем, за исключением признания очарования Нериссы д’Орокуоре.

С горячим дружеским приветом, ваша синьора Порция Бель Менте».

Нерисса развернула чек и уставилась на него. Порция прислала ей пять тысяч дукатов.

Она никогда в жизни не видела денежный чек. И никогда даже не мечтала об обладании одной десятой от суммы, указанной в этой бумаге. Сначала она хотела превратить его в наличные и бежать из Венеции на ферму своего отца и подарить ему добычу, — ну, часть ее, — чтобы показать своей семье, что ее неудачи в конце концов обернулись удачей. Но здравый смысл победил. По ту сторону Венецианского залива ее, возможно, ударят по голове и ограбят, и оставят в положении худшем, чем раньше.

И, кроме того, она неделю не думала ни о чем, кроме Порции. Дукаты или не дукаты, с ними или без них, но Нерисса опьянела от радости. Она снова увидит Порцию и услышит ее речи. И более того, думала она, складывая письмо и чек и пряча все у себя на груди, если синьора Порция может свободно раздавать такие суммы, значит, в «Бельмонте», без сомнения, можно будет получить еще больше дукатов. Эти она сможет сохранить, а из тех часть отправит своим родителям.

— Вы считаете мое положение ужасным? — спросила она молодого слугу в красной ливрее, который одобрительно оглядывал роскошные апартаменты Нериссы и саму Нериссу. — Так считает ваша госпожа, — пояснила она.

— Если жить здесь на золотых подушках ужасно, то тогда в вашей спальне, наверное, скрывается дьявол, которого я не вижу, — ответил слуга таким тоном, будто хотел получить разрешение на расследование этого дела. — Если мне будет позволено так сказать. Но моя госпожа всегда права.

— И это вас не утомляет? Ну, ее постоянная правота? — Нерисса взяла очарованного слугу за руку.

— Я… не должен был так говорить, — засмущался молодой человек.

— Не бойся, — успокоила его Нерисса. — Я дам ей хорошую порцию оливкового масла.

— Оливкового масла? Что вы под этим подразумеваете? — спросил слуга.

Она подмигнула ему.

— Здравый смысл.

Глава 20

Гондола перевезла их к судну в восточной гавани. Нерисса вдыхала морскую соль, слушала крики чаек и гомон рабочих. Она наблюдала, как черные рабы катили бочки во чрева кораблей, и только мимолетно подумала: как отнеслись бы эти люди к аргументам Порции относительно справедливости смешанного государства в Блистательной Республике Венеции.

Нерисса оставила два письма у слуги во дворце Джессике и кардиналу, который должен быть доволен, что она, в отличие от его последней любовницы (давно скрывшейся во Флоренции и теперь умершей в нищете), не утащила его серебряное блюдо. Она хотела развлечь кардинала и его друзей, заставив их поломать голову над тем, в какую же сказочную страну она бежала.

Теперь, закутавшись в теплое пальто, она стояла на палубе корабля. Слабый бриз нес шлюп на восток вдоль городской черты, мимо островов мертвых. Потом судно взяло курс на запад, и более сильный ветер натянул паруса. Судно шло вдоль побережья материка на север к Тревизо и к реке Фьюме. По расширяющейся реке они прошли мимо ферм с красными черепичными крышами и мимо бурых полей со стерней аспарагуса. Далеко впереди, как крепкие неровные зубы, белые Альпы вгрызались в холодное синее небо.

* * *

Если бы Нерисса читала легенды и романы, она могла бы подумать, что «Бельмонт» явился со страниц Вергилия, или Овидия, или Ариосто. Но она могла сравнивать это место только с описанием Рая в Библии своего прежнего хозяина. Здесь были каналы, орошавшие пышные сады; здесь были полудрагоценные камни, сверкавшие в белых стенах виллы; здесь были яркие цветы, расцветавшие в теплице даже в январский холод. Этот Эдем был фантастическим, но и реальным, потому что здесь они с Порцией прогуливались в атласе, и серебре, и парче, а музыканты играли на лютне, флейте и виоле во время ужина и после него. За обедом они с Порцией ели фазанов, ягоды, сливки и пили вино из полудюжины стран.

Дом Порции казался конечным пунктом мифических путешествий, рассказы о которых Нерисса слышала от купцов, приходивших в дома Малипьеро, от синьора Бен Гоцана и его друзей с Риальто, когда они вместе ужинали. На благо Порции трудился шелковичный червь, заматываясь в нить. Для нее инки в Южной Америке добывали золото на своих горных рудниках; женщины в Восточной Индии, не разгибая спины, собирали стручки на плантациях и превращали их в шафран; мужчины собирали апельсины в солнечной Севилье и грузили их на корабли в декабре. Завершив свой переход по морю, эти товары стекались под своды «Бельмонта».

С благоговейным страхом Нерисса наблюдала за тем, как бочки с зерном закатывают в кухни и кладовые, считала бочонки с молодым вином — плод труда крестьян, таких, как ее отец, которые растягивали руки и ранили ноги, собирая и выжимая виноград на виноградниках своего лендлорда. Она дивилась тому, как Порция безмятежно принимает как должное все эти вещи, из-за которых тысячи людей работали до смерти. Госпожа Бель Менте считала себя госпожой от природы, в отличие от Нериссы, которая на Мерчерии обычно ощущала себя именно тем, кем она и была, — куртизанкой, покупающей драгоценности на деньги любовника.

Но «Бельмонт» не Мерчерия. Здесь Нерисса чувствовала, что Порция одаривает ее всеми щедротами, именно одаривает, а не снабжает, включая те невообразимые тысячи дукатов, которые она прислала Нериссе в Венецию, чтобы, в этом Нерисса не сомневалась, ей не приходилось смиренно просить денег при необходимости. В присутствии Порции она чувствовала себя гостем и другом. И, даже предложив свою помощь в управлении огромным домашним хозяйством, она знала: дружба — вот что было ее настоящей обязанностью, ее долгом. Ей нравился этот долг, приправленный смехом. Работу по хозяйству она трудом не считала. К тому же ей пришлись по сердцу цветы из теплицы, и изысканный стол, и постоянная музыка в «Бельмонте». А кому бы все это не понравилось?

И в доме было полно мужчин.

Порция рассказала ей о посетителях и о том, что было поводом для их присутствия, — не только сама вилла и окружающие ее земли, но и то, что находилось за тополями, что нельзя было рассмотреть из больших окон, выходящих в сад: овцеводческая ферма, и виноградники, и поля зерновых и мака. Там простирались также земли, приносившие более пятидесяти тысяч дукатов в год, на которые Порция не могла претендовать, не имея еще кое-чего или кое-кого, а точнее: не позволив кому-нибудь заполучить и ее деньги. Этот кое-кто, сказала она Нериссе с плохо скрытым отвращением, должен стать ее мужем.

Так говорилось в завещании ее отца Бель Менте.

— Глупость! — сказала Нерисса, протягивая половину сосиски шелковистому спаниелю Порции. Собака схватила ее и быстро слопала.

— Согласна, — отозвалась Порция. — Пока я не выйду замуж, мне предоставляется вилла, но я ею не владею. А мне ненавистна сама мысль о муже! Но я как-нибудь получу эти деньги.

— Получите?

— Получу, — заверила ее Порция, и глаза у нее сверкнули стальным блеском. — Я найду способ.

— Способ получить деньги? Но, синьора Порция… — раздумчиво проговорила Нерисса. Они прогуливались по оранжерее возле январских роз, а снаружи шел снег. — Вы послали мне…

— Пять тысяч дукатов, да. Не из «Бельмонта». Из инвестиций, которые я сделала по доверенности на Риальто. Один английский лорд, который здесь бывает, посоветовал мне купить акции чего-то, что называется «Левантийская кампания». У этой группы лондонцев какие-то дела с турками. Я получила стократную прибыль.

— Но…

— Даже Венеция не любит торговать с протестантами, не говоря уж о мусульманах, но это на самом деле неправильно: в коммерции не должно быть границ. Я понимаю твой вопрос. Ты хочешь знать: почему, если я могу получать такую огромную прибыль на Риальто, мне нужно волноваться по поводу имения моего отца?

— Я не заходила бы так далеко, — серьезно проговорила Нерисса. — Но если уж вы занялись этим… Чем больше прибыль от этих инвестиций, тем меньше, мне кажется, необходимость…

— Выходить замуж, чтобы стать больше чем гостем в доме моего покойного отца. Да. Но этот вариант меня не устроит, Нерисса, даже стань я такой богатой, как Рейна Наси.

— Я слышала о Мидасе, а кто такая Рейна Наси?

— Одна очень мудрая еврейка.

— С рогами? — поддразнила ее Нерисса.

— Откуда мне знать! Она торговала пряностями и основала банк, и теперь у нее золота больше, чем у султана! — Глаза Порции загорелись от зависти и восхищения. — Ее арестовали, но она бежала из Венеции прежде, чем я успела с ней познакомиться, и теперь живет в Константинополе.

— Ну почему бы вам не стать такой, как она?

— Чтобы меня арестовали? — сказала, смеясь, Порция.

— Вы знаете, я не это имела в виду.

Порция резко покачала головой. Ее волосы заблестели в свете факелов и жаровен, обогревающих оранжерею.

— Я не хочу быть Рейной Наси. Я хочу быть Порцией Бель Менте. Я хочу иметь свои собственные деньги и деньги отца тоже. — Она ударила кулаком в воздух. — Я справлюсь с его головоломкой!

Завороженная, Нерисса не могла отвести взгляд от ее пылающего лица. Порция говорила о деньгах, но глаза ее пылали не от жадности и не обычной добротой. Пробыв короткое время в «Бельмонте», Нерисса уже знала о страсти Порции к решению логических проблем. Она хотела серебра и земель, но больше всего она хотела победить в игре с высокими ставками. Ее ум жаждал загадок и вызова, как мужчина жаждет поцелуя женщины. Порция готова терзать свой мозг, чтобы подчинить мир своему желанию, она находила удовольствие в борьбе. Путь к имению отца лежал через мужа, а ей была ненавистна сама мысль о нем.

— Ты думаешь, я позволю какому-нибудь мужчине управлять мной? — спросила она Нериссу, которая догадалась, что вопрос риторический. Порция не собиралась отказываться ни от «Бельмонта», ни от своего стремления управлять собственной жизнью. Она победит в этой игре с отцом, подумала Нерисса, и, когда все будет сделано, ее триумф станет полным.

Глаза Порции светились внутренней уверенностью в победе. Глядя в эти глаза, трудно было бы поверить, что она может проиграть. Так считала Нерисса, пока Порция не рассказала о втором условии в завещании своего отца.

— Как она может выиграть? — спросила Нерисса у Грациано ди Пезаро. Ее старый клиент из домов Малипьеро взглянул на мраморный пол в холле «Бельмонта».

— Как можно знать, сколько глыб мрамора требуется на комнату? — спросил Грациано. — Как же получается, что заказывают нужное количество?

Нерисса помолчала, потом ответила:

— Думаю, если плитка окажется лишней, ее снова продадут поставщику или используют еще где-нибудь в доме.

— Ах! — восхищенно хлопнул в ладоши Грациано. — Очень изобретательно. А о чем ты хотела спросить меня, моя маленькая распутная нимфа? — Он похотливо поднял бровь.

— Ничего особенного, — сказала Нерисса, с нетерпением ожидая, когда женихи уедут и они с Порцией смогут обсудить их недостатки. Она вздохнула: — Кое-что риторическое.

Она не очень обрадовалась, увидев Грациано среди венецианских кавалеров, явившихся накануне вечером на быстроходном судне, потому что его болтовню считала утомительной. Но он прилип к ней, как репей, подмигивал и подталкивал локтем, почти открыто поздравляя с тем, как ловко она добилась успеха, с тех пор как они познакомились в домах Малипьеро. Она сразу сообщила ему, что Порция хорошо знает ее историю, больше всего боясь двусмысленных жестов и выразительных взглядов в присутствии хозяйки дома.

— Она поймет, что ты имеешь в виду, и уже поняла, — сказала она Грациано. — И не думай, что «Бельмонт» — публичный дом, потому что в нем нахожусь я.

У Грациано вытянулось лицо, и Нерисса, раскаиваясь, взяла его за руку и предложила показать ему окрестности. У него было достаточно времени для прогулки. Сам он не был поклонником Порции и просто сопровождал Бассанио, который навострил уши, услышав о смерти старого гранда, отца Порции, и слухи о том, что богатство синьора достанется тому, кто завоюет его дочь. Эта новость быстро распространилась среди участников маскарада в двенадцатую ночь, и Бассанио был не единственный, кто пытался поймать свой шанс. Он считал себя очень находчивым и умным, поскольку ему удалось быстро получить заем у Шейлока Бен Гоцана с Антонио в качестве поручителя, и затем он перерыл всю Мерчерию в поисках туфель с шелковыми розочками на носах, и испанского гофрированного воротника на шею, и бархатных шапочек.

— Я — Язон, — ликующе сообщил он Грациано. — Я отправляюсь на поиски золотого руна!

— Чтобы содрать с нее золотое руно, хочешь ты сказать, — уточнил Грациано, у которого временами случались проблески остроумия.

Но когда Бассанио в своем свеженьком парадном одеянии явился в контору агента гавани, чтобы нанять лодку до «Бельмонта», усталый чиновник указал ему на список на стене и велел приписать свое имя.

— Корабль уже зафрахтован, — сказал агент. — Есть место только для одного.

Бассанио хотелось явиться к синьоре Порции в блестящем одиночестве, спуститься по трапу нанятого шлюпа (можно нанять за пятьсот дукатов из денег, полученных от синьора Бен Гоцана) в сопровождении слуги в зелено-синей ливрее. Но оказалось, такой лодки невозможно было получить — столько кавалеров желали попасть в Тревизо. Он с неохотой присоединился к толпе полных надежд венецианских аргонавтов на дырявом судне, которое вышло в реку и отправилось в западном направлении спустя несколько недель после того, как Нерисса прибыла в «Бельмонт». Он втиснул своего нового слугу на борт, хотя Гоббо пришлось спать внизу вместе с крысами. В последний момент Грациано, не желая оставаться в стороне от такого веселья, тоже прыгнул на палубу. Ее заполняла толпа в мятых бархатных камзолах, ругательства вылетали из надушенных ртов, а наманикюренные руки взволнованно поглаживали изящные бородки на свежевыбритых подбородках.

Путешествие обошлось бы дешевле, не проиграйся Бассанио в карты — игра шла под грот-мачтой.

В «Бельмонте» у женихов было много свободного времени, они играли в шары и кувыркались в снегу. Каждый надеялся, что синьора Порция выглянет в окно комнаты, где она проводила в уединении утренние часы, и заметит стройную ногу в оранжево-коричневом чулке. Нерисса знала, что Порция разговаривает в день только с одним мужчиной, а остальное время проводит за письмом и чтением. Если она вообще выглядывала из окна своей библиотеки, то только для того, чтобы отметить что-нибудь забавное, над чем они с Нериссой посмеются вечером, сидя у камина без корсетов (хотя Порции корсет вряд ли был нужен) и попивая эль и вино.

В эти дни Нерисса выполняла обязанности управляющей хозяйством: она раздала указания целой армии поваров, конюхов и лакеев приготовить еду и вычистить стойла и мчаться сломя голову к местным образованным мужчинам с записками от Порции, в которых она просила одолжить ей еще книг. Работа у Нериссы была простая. И у нее находилось время погулять в оранжерее и пофлиртовать с мужчинами, многие из которых пытались ущипнуть ее за зад, на котором еще оставались следы от падения с лестницы в доме Бен Гоцана.

— Все к лучшему, — сказала Порция в ответ на рассказ о приставаниях женихов. — Тебе нужно отделять овец от козлищ. Пусть они щиплют тебя, если им хочется, а потом отправляй таких собирать вещи.

— Это хорошо для вас, проводящей дни за чтением в мягком кресле! — заметила Нерисса. Но на самом деле она не имела ничего против обязанности, которая, естественно, пала на нее.

Так, она сочла рассуждения одного молодого человека настолько милыми, что ей не очень захотелось уступать его своей госпоже. Хотя, как выяснилось, он сам уже решил: синьора Порция, увы, не для него.

Нерисса пробыла в «Бельмонте» двенадцать недель, когда услышала, как громкий мужской голос возвестил:

— Я — Петруччо Белла Лингва!

Одетая в розовый муслин, расшитый серебром, Нерисса напевала и составляла список гостей. Сначала она проигнорировала заявление мужчины, но потом, когда он с шумом швырнул свою шляпу на стол рядом с ней, она подняла глаза. Он стоял перед ней — гигант с грудью как бочка и руками, которые, казалось, могли свалить оленя. Лицо у него было простое, но глаза приятные, широко расставленные и светящиеся умом.

— И кто же вы? — вежливо спросила Нерисса.

— Мог бы быть медведем с шотландского нагорья. Но нет! Я джентльмен из Вероны, который, наслышавшись о вашей красоте и о вашем уме…

— Не тратьте ваш собственный ум. Я не синьора Порция.

— Ах, но, возможно, я и говорю о вас! — сказал он, нисколько не расстроившись.

— Что же вы могли слышать обо мне? — спросила Нерисса, немного нервничая.

Синьор Белла Лингва опустился на одно колено и запел на падуанском диалекте песню о белизне ее кожи и золоте ее волос, только он переставил слова, восхваляя золото ее кожи и белизну ее волос.

— Я нахожу вас глупым, — сказала она и засмеялась. — Откуда вы знаете, что я из Падуи?

Он вскочил на ноги.

— Каждый мужчина сказал бы это по вашей речи. Хорошо. Вы меня разгадали: я прибыл, чтобы ухаживать за синьорой Порцией, хотя страж у ее ворот также очень красив и остроумен, и, если мне не повезет с синьорой, что маловероятно, я заберу вас с собой в Верону.

— Нет, не заберете, — возразила Нерисса. — Мое место здесь, с ней, что бы ни случилось с вашим сватовством. И не будьте таким самоуверенным!

— А почему бы и нет? Я — мужчина, который голыми руками победил османов при Лепанто лет девятнадцать назад.

— Когда вам, насколько я могу судить, было шесть лет.

— Пять! Четыре года спустя я отправился в морское плавание в Мексику. Посреди Атлантики в мой корабль ударила молния, и он затонул, предоставив мне, единственному выжившему, шагать по воде и беседовать с дельфином. Он вез меня милю — другую, как водяной конь — Ариона[47], пока не устал. Остаток пути я проплыл сам. Оказавшись в Новом Свете, я победил племя индейцев, откусив им головы своими зубами, и вернулся в Италию с тысячей фунтов золотом.

— Вплавь?

— Я греб одной рукой. Прибыв домой, я отпраздновал свое четырнадцатилетие с сотней женщин из Падуи — города, где самые милые женщины, — он подмигнул Нериссе, — а о том, как мы резвились, скромность и ваш румянец не позволяют мне рассказывать.

Нерисса, конечно, не покраснела, а рассмеялась. За Петруччо уже выстроилась очередь из мужчин, послышались недовольные голоса. Нерисса сунула карандаш за ухо и заткнула список за пояс, чтобы женихи не смогли изменить порядок имен.

Вставая, она стряхнула с колен одну из маленьких лягушек, которые во множестве развелись в укромных уголках хорошо оборудованной теплицы.

— Мне нужно присмотреть за садовниками в оранжерее, — сказала она ожидающим своей очереди мужчинам, которые начали громко жаловаться. Нерисса подняла руку. — Тех, кто жалуется, в журнал записывать не буду. — Громкие жалобы сменились недовольным шепотом.

— Идемте, синьор Петруччо, — сказала она. — Я дам вам совет, как разрешить задачу, хотя, уверена, она будет несложной для того, кто обогнул земной шар в шестнадцать, чтобы выдернуть волосок из бороды великого Хана.

— Я вам уже рассказал об этом? — удивился Петруччо, радостно беря ее под руку.

— Вы вплотную подошли к этому.

— Но, к своему удивлению, как только она рассказала Петруччо об условиях, которые поставил отец Порции, он не захотел выполнять ни одно из них.

— Дурацкая затея, — прямо заявил он.

— Но почему?

— Это не испытание ума или даже проницательности. Только простое везение! Послушайте, синьора, я мог бы рискнуть своей жизнью ради дела, которое считал бы достойным риска. Я был готов совершить невозможное и сделал бы это. Но сначала я хочу узнать кое-что о товаре, который покупаю. Я хочу представлять его размеры. А что мне известно о леди, кроме того, что она богата? Конечно, не могу сказать, чтобы это для меня ничего не значило.

— Думаю, из-за этого вы и прибыли сюда.

— Так и есть.

— Мне кажется, вам она понравится. А вы — ей. — Но сердце Нериссы упало при этих словах: справедливость этих слов поразила ее. Этот мужчина действительно казался подходящей партией для Порции. Подруга говорила, что не склонна полюбить мужчину; что она хочет найти способ — вплоть до убийства после вступления в брачный союз — отвергнуть всех женихов и все-таки завоевать богатство своего отца. Но остроумие синьора Петруччо могло бы изменить ее мнение.

И тогда какое место будет занимать Нерисса в «Бельмонте»?

И все-таки она не могла заставить себя обмануть Порцию, как не могла расхолаживать мужчину, который мог бы принести счастье ее подруге и, не исключено, полностью изменить натуру Порции, и к лучшему. Так что пусть решение останется за ним. Нерисса посмотрела на него, вопросительно подняв брови.

— Нет, — проговорил Петруччо. — Будь это состязание умов, я принял бы в нем участие. Или если бы нужно было что-то делать. А тут простое отгадывание загадок, как в сказке. Я уезжаю. Вы едете со мной.

— Нет! — смеясь, возразила Нерисса. — Я — не то, что вам нужно. У меня мало денег, несмотря на мою одежду.

Он выглядел разочарованным.

— Ну, возможно, я все-таки надумаю жениться на вас, — сказал он. — У вас быстрый ум. И я смогу продавать развратникам в Вероне разрешение взглянуть на ваше очарование.

— Мою золотую кожу и белые волосы?

— Подумайте, как довольны они будут, увидев, что на самом деле эти цвета перепутаны!

— Нет, синьор! — отвергла его предложение Нерисса, касаясь цветочного лепестка.

— Что! — завопил он. — Отказать мне ради роз в марте?

— Не ради роз, — уточнила она. — Совсем другое держит меня здесь, добрый сеньор.

— Совсем другое будет удерживать вас там, в Вероне.

— Вы хотите завоевать меня своими непристойными речами?

— Пусть попугаи говорят. Петруччо будет действовать!

— Думаю, ваши действия будут достаточно хороши для какой-нибудь остроумной девицы.

— Не просто достаточно хороши. Я стану превосходным супругом! — Петруччо так сильно хлопнул Нериссу по спине, что карандаш вылетел у нее из-за уха и упал на пол оранжереи. Он наклонился, чтобы поднять его, но, опустившись на колени, взглянул на нее: — Не пинайте меня, пока я тут, внизу.

Она покачала головой, не удержавшись от смеха.

— Синьор Петруччо, я польщена вашим вниманием. Но я уже сделала свой выбор здесь, в «Бельмонте».

— За деньги?

— За любовь.

— Покажите мне моего соперника! — заревел великан.

Она заткнула уши.

— Добрый синьор, я думаю, вы утомите меня через день.

— Но мне ведь нужна жена! Остроумная и красивая! И богатая!

Нерисса взяла у него карандаш и вытащила из-за пояса сложенную бумагу.

— Думаю, я могу предложить кого-нибудь. В Падуе.

— У меня есть друг, который мог бы приютить меня в Падуе, — задумчиво проговорил Петруччо. — Она богата?

— Очень прилично обеспечена. Ее отец торгует мануфактурой, у него пять магазинов в городе. Спросите своего друга, знает ли он семейство Минола. Вот адрес.

— А как она выглядит?

— Не похожа на кустарник, — успокоила его Нерисса, продолжая писать.

— Вы давно ее видели?

— Думаю, лет шесть назад.

— Шесть лет! — воскликнул Петруччо. — Тогда она уже могла найти себе мужа.

— Нет. — Нерисса оторвала клочок бумаги и сунула его в лапу Петруччо. — Готова спорить, не нашла.

Этим вечером они с Порцией обе пребывали в дурном настроении.

Во второй половине дня, после отъезда синьора Петруччо, госпожа жестоко издевалась над очередным женихом, который слишком далеко зашел в своих ухаживаниях. Ей не понравилась его внешность, и поэтому она сделала все, чтобы отговорить его от сватовства еще до того, как он попробовал пройти испытание, необходимое, чтобы завоевать ее руку. Мужчина настаивал, изящно перенося ее острые нападки, продолжавшиеся и после того, как он проиграл состязание. Потом она захлопнула дверь за разочарованным женихом, отряхнула руки и заявила, что отделалась от него. Нерисса, которая до сегодняшнего дня наслаждалась насмешками над глупыми охотниками за состоянием за их спинами, впервые рассердилась на Порцию, хотя постаралась скрыть это от других слуг.

— Вам следовало подождать с нападками на его внешность, пока он не покинет дом, — сказала она, когда они поджаривали ноги в дюйме от камина.

Порция зевнула.

— Я хотела повеселить тебя. Он так тщеславен, что все мои шутки принимал за комплименты.

— Я не так в этом уверена. Он изо всех сил старался быть галантным. И я видела, как ваша служанка поморщилась, когда вы смеялись над его внешностью.

— Эта мавританка? Это совершенно не важно.

— Почему?

Порция прищелкнула языком.

— Ладно, Нерисса, с этого момента я буду добра к ним ко всем, просто чтобы доставить тебе удовольствие, — раздраженно бросила она, потянувшись за книгой, которую оставила открытой на столе после обеда. — Всем этим павлинам, и обезьянам, и попугаям, и фатам нужны мои деньги, а не я. А теперь я хочу почитать, о чем говорит Цицерон, оратор. Я уверена, он не станет попрекать меня, как ты. Фи, стыдно! Я думала, после смерти отца меня никто больше не будет отчитывать. Я тебе не ребенок!

— Нет, вы — мой друг, — сказала Нерисса с некоторой горячностью, на мгновение пожалев, что не уехала с синьором Петруччо. — И как ваш друг я должна сказать вам: хоть ум ваш — ваша красота, но сердца нет у вас!

Глава 21

Частью из-за этой их первой ссоры Нерисса и сделала то, что сделала на следующий день.

Ближе к полудню венецианские женихи уехали. Они прекрасно проводили время в «Бельмонте», играя в карты, но за прошедшие недели стали задумываться, стоит ли им подвергаться испытанию. Это был их второй массовый визит. Объединившись за прошедшие три месяца в команды, они все теперь считали себя друзьями и сейчас толковали о том, как, заправившись взятыми в долг деньгами, вернуться из Венеции, возможно, на флотилии из четырех кораблей, а не на одном галеоне. И тогда-то устроить настоящие гонки! Они все — аргонавты, заявляли они. Между собой Порция и Нерисса называли их галеон «Корабль дураков», хотя и не сегодня, потому что сегодня женщины не разговаривали друг с другом.

Прежде чем подняться на борт судна, Грациано и Бассанио поцеловали Нериссе руку.

— Мы вернемся через две недели, — пообещал Бассанио. — Примчимся сюда на крыльях судна, похожего на орла!

— Я так понимаю, вы притащитесь в гавань на какой-нибудь дырявой и невероятно дорогой барке, — отозвалась Нерисса, держа наготове свой карандаш и календарь. — В какой день?

— Бассанио подсчитал.

— В Страстную пятницу, определенно.

— При таких частых визитах и новом гардеробе для каждого визита вы быстро истратите деньги синьора Бен Гоцана, — заметила Нерисса.

— Чьи?

— Синьора Шейлока.

— А, — сказал Бассанио. — Ну, возможно, в следующий раз синьора Порция позволит мне узнать условия состязания, которое я, конечно, выиграю. А пока мы с Грациано хотим вложить то, что осталось от наших денег, в новое дело, которое задумал синьор Антонио.

Легкое недовольство мелькнуло на лице Грациано.

— Ходят слухи, Бассанио, что нынешние предприятия Антонио…

— Я этим слухам не верю! — улыбаясь, прервал его Бассанио. — Конечно, его корабли вернутся с триумфом из Индий и из Нового Света. И потом он собирается отправить партию четок и молитвенников верующим в Англию.

— Этой протестантской нации на севере от нас? — поинтересовалась Нерисса.

— Ветер дует в нужном направлении, — перебил их Грациано, поднимая палец в воздух. Затем он поцеловал Нериссе запястье. — Нам пора отправляться, прекрасная куртизанка!

Нерисса вырвала у него свою руку.

— Конечно, отправляйтесь. Я нахожу ваше общество не столь приятным, когда вы называете меня шлюхой.

— Я сказал «куртизанка», красавица!

Бассанио положил ладонь на руку своего друга.

— Ему не хватает такта, — извинился он. — Но он…

— Невысокий?

Грациано подмигнул Нериссе.

— Ну, вам ли не знать, что говорится о мужчинах маленького роста и их…

Нериссе хотелось заметить: она не раз убеждалась в том, что поговорка неверна, но решила: умнее будет ничего не говорить. Она притворилась, будто не поняла шутки.

Незадачливый слуга Бассанио, Ланселот, спешил от дома к порту, сгибаясь под грузом двух сундуков, которые он держал под мышками.

— Я полчаса разыскивал камзол на гороховой подкладке! — жаловался он.

— Прочь, аргонавты, — помахала Нерисса, направляясь к вилле.

В холле она села в обитое штофом кресло, постукивая каблуками по полу из прекрасного каррарского мрамора. Она знала, что за закрытыми дверями большой комнаты, внизу, Порция принимала самого состоятельного жениха, которому предстояло разделить судьбу остальных. Он был испанским аристократом из Арагона и отвратительно говорил по-итальянски, хотя Порция, многозначительно взглянув на Нериссу, советовала своим слугам не насмехаться над беднягой, но сохранять отныне печальный вид, как английские пуритане.

Нерисса, нахмурившись, пнула ножку кресла. Она решила сегодня не наблюдать за испытанием женихов — ей хотелось показать Порции, что она еще не простила ее поведения накануне вечером. После того как Нерисса назвала ее бессердечной, Порция поднялась с дивана с книгой в руке, вышла из комнаты и захлопнула за собой дверь. И ее холодность этим утром была доказательством того, что она тоже не простила Нериссу.

Аристократ был богат почти как испанский король, разбогатев на том, что его семья финансировала Кортеса, первооткрывателя, вернувшегося из Нового Света с золотом индейцев. Если бы он женился на Порции, эти двое стали бы фантастически богаты. Конечно, сначала ему придется выполнить условия отца Порции. Но Порция заявила: она достаточно умна, чтобы выбрать свой путь к успеху.

Она хотела, чтобы Нерисса помогла ей сделать этот выбор. Но теперь, рассердившись, она будет выбирать сама и, скорее всего, вышвырнет Нериссу из своей жизни.

За закрытой дверью гостевой комнаты она слышала серебристый смех Порции. Желудок у нее сжался. «Хватит подслушивать и раздумывать, — подумала она. — Пойду взгляну, что делается на кухне». Нерисса резко встала.

И тут она заметила красивого солдата, слонявшегося у дальней стены холла. Он легонько постукивал пальцем по висевшему на поясе мечу, оценивающе разглядывая ее. Когда она встретилась с ним глазами, он поднес руку к груди и поклонился — быстрый наклон темноволосой головы. Потом улыбнулся. У него были великолепные зубы, такой белизны, какую редко встретишь в Италии, хотя она обычна среди испанцев, которых Нерисса видела в Новом гетто. Глаза у него были спокойные и темные, а осанка изящная: прямая солдатская спина, хотя сейчас он стоял не по стойке «смирно», а вольно — одна нога согнута, колено выдается вперед, другая упирается в стену за ним. Рукоятка его красивого серебряного оружия сверкала в косых лучах солнечного света, проникающего в высокие окна портика.

— Вы не жених, — отметила она, спокойно отвечая на его взгляд.

— Я служу в гвардии Арагона, госпожа, — сказал он, указывая на закрытую дверь комнаты. Он говорил с испанским акцентом, что напомнило ей голос синьора Бен Гоцана, хотя у ее хозяина-еврея влияние Толедо со временем ослабело. Этот человек говорил так, будто он покинул Испанию всего месяц назад, хотя его итальянский был довольно гладкий.

— Я не госпожа, — сказала она.

— А я не господин, хотя надеюсь на повышение в чине.

— В армии?

— А где же еще? — Он убрал ногу от стены и шагнул к Нериссе. — Если вы не госпожа, возможно, вы не пожалеете час своего времени на рядового солдата?

Она посмотрела на его стройную фигуру и на руку, покоящуюся на рукоятке меча. Даже в расслабленном состоянии мускулы руки натягивали тонкое черное сукно его военного плаща. Она подняла глаза и снова увидела его оценивающий взгляд. Он медленно улыбнулся.

— Меня не призовут на службу до вечера, — проговорил он.

— Меня могут вообще больше не призвать на службу, — сказала Нерисса. — Так что, думаю, я могу выделить для вас больше чем один час.

* * *

«Грациано подходил мне больше, хоть он и дурак, — думала позже Нерисса, лежа рядом с солдатом. Она провела ладонью вдоль его руки. — Но все-таки это было приятно». Она встретилась глазами с мужчиной. Глаза у него были очень темные и, при ближайшем рассмотрении, очень странные. Казалось, они впитывали и поглощали свет. Нерисса перевела взгляд на его руку, которую он положил на нее, и впервые заметила у него на пальце перстень.

Это было полированное серебро. Пять светлых, извивающихся нитей из металла образовывали ободок, в который был вставлен камень — бирюза с темными прожилками.

— Кто тебе его дал? — спросила она. — У тебя есть жена?

— Есть.

Нерисса ощутила жгучий стыд. Почему она не подумала спросить его об этом раньше? Почему она вообще ни о чем не подумала?

— Она мне кольцо не давала. И пока мы тут разговариваем, она, можно не сомневаться, трахается со слугой в том доме, где работает, так что не говори о ней. — Он откинул простыню и сел. Она увидела шрамы на его широкой спине и слегка коснулась их. — Что это?

— Какие? — Он повернул голову и стал показывать: — Эти — следы отцовских побоев. Этот — поножовщина в Кордове. А этот от мушкетного ядра. Я ощутил его огонь в битве при Лепанто.

Нерисса в удивлении уставилась на него. Он совершенно не походил на фантастического синьора Петруччо, но ложь была та же.

— Ты не мог быть при Лепанто. Тебе было всего…

— Девять лет. Я был юнгой в Испанской армаде Христианской лиги. Я даже не хочу рассказывать о том, что там со мной там делали солдаты с нашей стороны. Теперь мне двадцать восемь, и я рад, что стал наемником. Мой корабль затонул в шторм у западного побережья Англии в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом, когда Испанская армада была отправлена в ад. Но не я. Я вцепился в доску, и течение принесло меня в пролив Кале. Я чуть не утонул. Но меня выбросило на берег, и я заковылял назад в Арагон, чтобы получить свою плату от моего благородного господина. Я ввязался в эту его пустую затею, но, когда все кончится, я расстанусь с ним и с испанской армией. — Он отвязал мех с красным вином от ремня, на котором висел меч, плеснул глоток себе в рот и предложил вина Нериссе.

Она отказалась, заметив:

— Но ты говорил о повышении в чине.

— Так и будет, только не в испанской армии, — сказал он, затыкая мех с вином и вытирая рот рукой. — В Венеции. Надеюсь стать лейтенантом и, возможно…

— Кем?

— Капитаном. Мужество доказывается мечом. Так сказал мне торговец рабами, у которого я когда-то подметал полы, и я понял, что это правильно. La pura verdad[48].

— Я не говорю на твоем языке, — сказала Нерисса.

— Нам и ни к чему разговаривать. — И он снова потянулся к ней.

* * *

Но потом, как оказалось, ему захотелось поговорить. Он рассказал ей, что взял кольцо с бирюзой из коробки в лавке виноторговца, где оно лежало вместе с другими драгоценностями и монетами. Торговец вином по неосторожности оставил коробку на столе, когда пошел в задние комнаты, чтобы принести ему бочонок красного испанского вина.

— Я взял кольцо, потому что видел его раньше и оно мне понравилось. Черт знает, как оно попало к венецианскому виноторговцу, но это наверняка то кольцо, которое лежало на полке у моего прежнего хозяина. Я видел, как он сплетал серебряные нити, пока подметал пол в его мастерской. Он сказал, что оно для его дочери, что однажды она подарит его своему мужу. Но потом он, видно, передумал, потому что камень был с трещиной, и отдал или продал его другой женщине. Позже я видел его на пальце мужа этой другой женщины. — Лицо у него стало мертвым и пустым, когда он сказал это.

— Где? — спросила Нерисса.

— На Шаб… за тайным ужином.

— Что за ужин? — спросила она. — Ужин в Шаббат?

— Не твое дело, — холодно проговорил он. — Это такая тайная еда в Испании. Я не хочу снова влезать в это дело. Я покончил со всем с тех пор, как покинул Толедо.

— Почему ты уехал оттуда?

— Я ненавидел это место. Половина тамошних христиан евреи или мавры. И некоторые… — Он остановился. — Почему я говорю с тобой о вещах, которые давно умерли и похоронены?

— Я не знаю. Не хочешь — не рассказывай.

Но он продолжил:

— Так случилось, что я ввязался в дела церкви в своем родном городе, и в результате погибла женщина. Церковных деятелей и священников, тех, что вздернули ее на дыбу, знали даже в собственной семье этой женщины, и некоторые их избегали. Даже некоторые из христиан. Ее отец был идальго, довольно важный. Он умер от пьянства через месяц после смерти дочери. Некоторые подумали, что он сам убил себя. — Солдат криво улыбнулся. — Во всяком случае, мне не хотелось бы, чтобы узнали о моей роли в этом деле.

Нерисса отодвинулась от мужчины на диване как могла дальше и натянула простыню до подбородка.

— Ты хочешь сказать, что ты…

— Был инквизитором, мучителем? Конечно нет. Я был невинным ребенком. Они заплатили мне серебром и сладостями. Я только исполнил свой долг: сказал одному чиновнику, где могут собираться евреи.

— И ты не чувствуешь за собой вины? — спросила Нерисса, ужасаясь.

Он снова посмотрел на нее своим мертвым взглядом, потом дружески улыбнулся.

— Почему я должен говорить тебе о своей вине? Ты что, священник? Какое тебе дело, если я ненавижу евреев?

Она внезапно глубоко вздохнула, сама не зная, почему. Он бросил на нее пронзительный взгляд:

— Ты — не из них.

— Нет. Но я знала некоторых.

— Как и я. — Он хрипло рассмеялся. — Самый первый из них был моим отцом. — Он показал на свою спину. — Это он так исполосовал меня, хотя ему в этом помогала и моя мать, пока я не подрос настолько, чтобы дать ей в зубы. Это было уже после того, как он бросил нас обоих и она отправила меня на улицу попрошайничать, поставив мне несколько синяков, чтобы я вызывал жалость. — Он быстро взглянул на нее. — Если бы я собирался и дальше жить в Испании, я не стал бы рассказывать тебе, что мой отец — еврей.

— В Венеции евреи не скрывают своей веры. У них не бывает тайных застолий. Они свободны.

Он жестко рассмеялся.

— Свободны? Я видел евреев в Венеции. С нашивками в форме сердца на рукавах и в красных шапках. Их не берут на государственную службу и в армию. Я их презираю.

— Почему? Ты презираешь их всех, потому что твой отец был одним из них и бил тебя? Твоя мать, догадываюсь, была христианкой и вышвырнула тебя на улицу попрошайничать. — Три месяца подшучиваний с Порцией отточили речь Нериссы. — Из этого следует, что ты должен ненавидеть всех христиан.

— Я их ненавижу.

Нерисса засмеялась.

— И мавров?

— Этих больше всего.

— Почему?

— Потому что они носят свои знаки отличия на своей шкуре. Их чернота видна даже отчетливее, чем сердце на рукаве. Клянусь Янусом[49], я должен бы жалеть их. Ведь мавры не могут скрыть своего дьявола.

— Дьявола? — Глаза ее наполнились слезами, когда она вспомнила причину своей ссоры с Порцией: злое издевательство ее подруги над лицом жениха. — Возможно, все мужчины — дьяволы. Но какой же дьявол может быть в коже?

Почему я должен рассказывать о своих мыслях женщине? — сказал солдат. — Шлюхи, и воры, и тигры — все вы. Говорю, мне нет дела до всех мавров. Но я хочу служить одному в Венеции. Хорошая шутка, не правда ли? У меня есть рекомендация от моего прежнего хозяина в Испании, ну, того, у которого я подметал полы. Рекомендация. Он написал ее лет двадцать назад, до того как я его покинул, хотя, возможно, и написал-то он ее только для того, чтобы я ушел. Я не плохо делал свою работу, но он ненавидел мое пение.

— Ах, так ты поешь?

— Нет. Однажды он сделал красивый меч для одного мавра, который оказался христианином, великим героем, теперь он генерал армий Венеции. В команде мавра служат наемники. Они собрались со всей Европы, чтобы сражаться с турками. А я служил с ним при Лепанто, хотя был всего лишь ребенком. Я расскажу ему об этом, покажу мой шрам и рекомендацию. И пошлю за своей женой-шлюхой. В Венеции я найду свое счастье.

— Надеюсь, ты будешь разговаривать со своим героем-мавром более вежливо, чем со мной, после того как я удовлетворила твое желание.

— Конечно, — сказал испанец. — А теперь дай мне поспать.

Через пять минут он уже глубоко дышал, наслаждаясь коротким солдатским отдыхом. Нерисса смотрела на его красивое лицо и прекрасную фигуру и чувствовала отвращение и к лицу, и к фигуре, и к себе самой. В душе у нее вдруг возникло страстное желание увидеть свою подругу, посмеяться с ней у огня. Ей не хватало прекрасного ума Порции.

Это — дьявол. Она сказала бы об этом Порции, которая, без сомнения, уже расправилась с господином из Арагона и в этот момент искала Нериссу, чтобы поведать ей, как она это сделала. Порция согласится с ней, что, хотя родители этого солдата и монстры, — если он рассказал о них правду, — этот факт все равно не оправдывает его собственное злодейство. Конечно, в домах Малипьеро Нерисса встречала женщин, с которыми плохо обошлись. Их насиловали родные дяди, избивали дюжины мужчин, и все-таки они оставались жизнерадостными и добрыми, не теряли надежды на лучшее будущее. Этот же — заслужил те несчастья, которые выпали на его долю!

Разве на самом деле не христианский долг обокрасть его? Так думала Нерисса, заворачиваясь в простыню и незаметно снимая кошелек с его поясного ремня. Затем она на цыпочках отступила к двери маленькой каморки, в которой они лежали, и уже положила руку на замок, но потом обернулась, чтобы еще раз взглянуть на него. Он спал, и грудь его спокойно поднималась и опускалась.

Нерисса прокралась к постели, опустилась на колени и осторожно сняла кольцо с его пальца.

Глава 22

— Чего-чего, а слез от Порции она не ожидала.

— Ты сказала, будто у меня нет сердца! — рыдала та. — Ну, теперь ты видишь, что оно у меня есть, потому что ты его разбила.

Она казалась почти красивой, со вспыхнувшим лицом цвета розы, прекрасными светлыми волосами, которые разметались по плечам, как золотая канитель на белом шелке ее ночной рубашки. Но после двух часов всхлипываний глаза ее покраснели и опухли.

— Как ты могла так поступить? — снова и снова обращалась она к Нериссе. — Как ты могла? Я думала, ты добрая, а ты — жестокая. Ты хотела ранить меня и наказать. Разве не так?

И Нерисса, сама плача при виде такого огорчения подруги, смогла только произнести: да, может быть, немножко, но совсем не так, совсем не так сильно. Это был всего лишь мужчина, ведь она сама всего лишь обыкновенная женщина, Порция знала это, когда приглашала ее в «Бельмонт». В чем же дело?

— Ты…

Служанка-мавританка открыла дверь в комнату, неся свежее постельное белье для Порции. Увидев, в каком состоянии хозяйка, она остановилась на пороге.

— Оставь нас! — закричала Порция. Нерисса с сочувствием посмотрела на женщину, но кивнула. Та быстро поклонилась и ушла, закрыв за собой дверь.

Порция повернулась к Нериссе:

— Ты смеялась надо мной с женихами, ты, со своей красотой и изяществом. «Странная синьора Порция, она ходит как мужчина и говорит как они». Разве я этого не слышала? «Она любит спорить и слишком умна. Ни один мужчина не взял бы ее в жены, если бы не ее деньги!» Как будто я хотела мужа! Ты думала, что я этого не слышала?

Нерисса в изумлении уставилась на нее, качая головой.

— Госпожа, может, ты когда-то и слышала эти слова…

— И не раз, от тех жеманных мамзелей из соседних поместий, которые так долго прикидывались безмозглыми, что в конце концов и стали такими!

— Но Порция! — Нерисса встала на колени рядом с ней на покрытый ковром пол. — Разве ты когда-нибудь слышала, чтобы я говорила такие вещи? Я твоя подруга!

— А я хорошо плачу тебе за то, чтобы ты была моей подругой! — вскипела Порция, выпрямляясь в своем дубовом кресле. — Ты неблагодарная.

Женщины молча скрестили взгляды. Щеки Порции побледнели: она поняла, что сказала непростительную вещь, и ожидала вежливого, холодного, оскорбительного, как пощечина, ответа.

Но Нерисса только мягко сказала:

— Ты думаешь, тебе нужно было платить мне за это? — Положив голову на колени Порции, она улыбнулась ей и состроила гримасу. Порция снова начала плакать, в то же время смеясь.

Нерисса соскользнула на ковер.

— Порция, я считаю тебя самой чудесной личностью, какую я когда-либо встречала. Необыкновенной! Ты стащила одежду церковного служки!

— В соответствии с законом семейству Бель Менте было пожаловано право на эту вещь! — фыркнула Порция, поднимая палец.

— Ты шпионила за епископами! Ты… ты… боже мой, твой разговор — это как «Источник молодости» Понсе де Леона[50]. Он как музыка, хотя я и не всегда понимаю, что ты хочешь сказать. Я пожертвовала хорошей жизнью в Венеции, чтобы приехать к тебе, не зная, что меня тут ждет. Ты знаешь, что я молилась и заранее прочитала на итальянском Библию кардинала? Павел писал евреям, что вера — залог исполнения того, на что надеешься. Я закрыла Библию и отправилась сюда в надежде, что твоя дружба будет настоящей и надолго. Я буду платить тебе серебром, чтобы быть рядом с тобой, — прибавила она, смеясь. — Вот! — Она бросила кошелек испанского солдата в подол Порции. — Я взяла его у мужчины, когда он лежал голый и спал…

— О нет! — огорченно воскликнула Порция. Выражение страдания снова появилось на ее лице. — Ты коснулась его! Разве ты не знаешь, как я люблю тебя?

Нерисса серьезно посмотрела на нее:

— Возможно, я не знала.

— Ну, — жалобно проговорила Порция, помолчав, — полагаю, теперь ты захочешь покинуть меня? У тебя есть деньги, которые я тебе дала. Ты можешь поделиться ими со своей семьей. Я не потребую их возврата.

— Нет, — сказала Нерисса. — Нет. Многие думают, что им нужны только плотские объятия, но их сжигает более глубокое желание. Думаю, я это поняла. Тела по-своему красивы. Но мне нужно что-то большее.

— Что, Нерисса? — фыркнула Порция, совсем не изящно вытирая глаза рукавом рубашки.

Нерисса встала и поцеловала ее.

— Кто-то, с кем можно поговорить.

* * *

— Нам нужно подобрать тебе мужа, — сказала на следующий день Порция, когда они прогуливались на весеннем солнце. За ними по пятам следовал ее коричневый с белыми пятнами спаниель в надежде, что с ним поиграют.

Нерисса рассмеялась.

— Как же это впишется в наш план стать веселыми компаньонками? — Она наклонилась, чтобы погладить собаку.

— Я как следует подумаю над этим. Но ясно, что ты не можешь обходиться без мужчины.

— «Лучше жениться, чем гореть», — сказал апостол.

— Интересное высказывание, — задумчиво проговорила Порция. — Что он хотел сказать: лучше жениться, чем гореть в аду, или лучше жениться, чем гореть в пламени мучительного плотского желания?

— А ты как думаешь? — Нерисса наклонилась за палкой и бросила ее в сторону деревьев. Спаниель помчался за палкой, но потом свернул, отвлекшись грязной лужей.

— Или он хотел сказать, что лучше жениться, чем бегать с факелом в одной руке, поджигая поля, здания, ненужные бумаги…

— Такие, как завещание твоего отца?

— Тут ты попала в точку!

— Иди медленнее! — сказала Нерисса, запыхавшись. — Полагаю, замужество лучше того, что ты перечислила. Но я не хочу иметь мужа, который бы разлучил нас. А это значит слишком много спрашивать с мужчины.

— Я предложу сделку, которая его устроит, — заявила Порция, останавливаясь под деревом. — Я скажу ему, что мы должны остаться вместе, как две вишни на стебле.

— Хм-м… Неплохая мысль, — одобрила Нерисса. — Но я оставляю за собой право на отказ, если твои аргументы не убедят меня. — Она сунула руки в карманы и вскрикнула: — О, я и забыла о нем!

— О чем?

Из складок своего фартука Нерисса вытащила перстень с бирюзой.

— Это я тоже украла у испанца.

— Нерисса!

— В свое оправдание могу сказать: он сам украл кольцо у его настоящего владельца, — проговорила Нерисса, отдавая его Порции. — И он был дьяволом.

— Убедительное оправдание, — заметила Порция, косясь на перстень. — Бирюза! — Странное выражение мелькнуло на ее лице. — Я видела где-то похожий, давно… — Она подумала, покачала головой. — Возможно, это был просто сон. — Она подбросила кольцо в воздух одной рукой и поймала его другой. — Итак, ты украла это у дьявола. Я видела, как твой дьявол сегодня изящно следовал за своим господином на их испанский корабль. Господин выглядел мрачным, но изверг был довольно спокойным. Кажется, он еще не заметил своих потерь.

— Ну, — сказала Нерисса, — ты знаешь, как ведет себя дьявол. Всегда делает хорошую мину при плохой игре. Да и кому мог бы пожаловаться этот парень? Ты — великая госпожа, а у меня ключи от твоего дома. Он же — простой солдат.

— Здравый смысл, как всегда. — Порция надела кольцо с бирюзой себе на палец, оно свободно болталось. — Кольцо дьявола слишком велико мне. Но мы найдем ему применение. Мы придадим ему особое значение, заставив дрожать женихов.

— Его сделали для мужчины, — сказала Нерисса. — Камень с трещиной, но серебро довольно тяжелое. И работа тонкая. Думаю, ты можешь подарить его тому, кому захочешь сделать что-нибудь приятное.

Порция покраснела.

— Ах, Нерисса, ты считаешь меня гордой дурой, да? — Она опустила кольцо в карман своих мужских панталон.

— Я тебе сказала, что я о тебе думаю.

— Бессердечная?

— Возможно, нет.

— Сердце перевешивают мозги?

— Возможно, — согласилась Нерисса. — Но за это я и люблю тебя.

Слезы снова подступили к глазам Порции. Она взяла Нериссу за руки и крепко сжала.

— Тогда научи меня, Нерисса.

— Я? Чему я могу научить тебя?

— Впереди у меня жизни больше, чем позади, и мало опыта в доброте. Я могу набить много шишек, прежде чем научусь ей. Но я наблюдала за тобой.

— Как… наблюдала за мной?

— Как ты общаешься с моими женихами. Со слугами, которые тебя любят. С дворняжкой, которую я пнула у Ка д’Оро, в тот день, когда мы встретились. Ты позвала ее и дала ей булку. Будь моим сердцем, Нерисса. И научи меня, как ты это делаешь.

Нерисса покраснела, как мак.

— Порция, я не такая хорошая, какой ты меня считаешь.

— Это зависит от понимания слова «хорошая». Оно имеет два…

— Стоп! — засмеялась Нерисса. — Значения мы обсудим позже. Я остаюсь! А сейчас давай пойдем и посмотрим, как причаливают новые барки.

— Ах, женихи. Женихи, влекомые надеждой? — спросила Порция.

Нерисса посмотрела на величественную виллу, на смеющееся лицо своей подруги и на бриллианты в золотой оправе в ушах Порции, резко контрастирующие с грубой шерстяной рубахой и панталонами, которые госпожа предпочитала для прогулок. Она поблагодарила Господа за свое редкое счастье и в ответ на вопрос Порции покачала головой.

Лишь немногие мужчины знают, на что они надеются. Однако в «Бельмонт» они плывут на крыльях желания.

Часть IV. Порция

«Я не смею ни выбирать того, кого хочу, ни отказать тому, кто мне не нравится: воля живой дочери порабощена волей умершего отца».

Глава 23

— Что нам нужно, — сказала Порция, — так это парочка глупых мужчин.

— Лоренцо ди Скиммиа уже женат, — сказала Нерисса, задумчиво морща лоб. — Неудачно. Хотя и не очень. В нем есть доля упрямства, это помешало бы твоим планам.

Порция перевернула страницу гроссбуха, где записывала свои денежные вложения.

— Я знаю этого Лоренцо?

— Узнаешь. — Каблучки новых туфелек Нериссы застучали по мраморному полу, когда она подошла к Порции и передала ей письмо. Оно пришло сегодня утром и было подписано: «Джессика ди Скиммиа». В нем рассказывались все новости о ее подруге: она скоропалительно вышла замуж; семейство ди Скиммиа отреклось от Лоренцо, отказав ему даже в скудном отцовском наследии и закрыв для них свои двери на площади Патриаркато. Их пребывание в миланском поместье троюродного брата Лоренцо, у которого Лоренцо занял тысячу дукатов, проигравшись на собачьих бегах, затянулось.

— Его молодая жена, моя дорогая подруга Джессика, извиняется и просит разрешения посетить нас вместе с мужем, — сказала Нерисса.

— Джессика? — Порция посмотрела на письмо.

— Дочь моего прежнего хозяина, ростовщика.

— Ах, эта маленькая еврейка.

— Не называй ее так, моя дорогая. Она пишет, что ее окропили магической водой и она теперь христианка. И особенно благословенна, потому что особенно бедна.

— Тогда почему бы ей не приехать в «Бельмонт»? Всякий дурак — охотник за состоянием так и делает. Напиши. Напиши ей, она может приехать, когда захочет.

— Спасибо, синьора Порция.

— Считаю, что она поступила мудро, выбрав христианина, но почему она вышла замуж за христианина без копейки в кармане?

— Он обманул ее насчет своих долгов, и она недооценила сумму, которая ему требуется. Он внушил ей, будто то, что она сможет унести из дома ее отца, хватит на все. Она знала: он не мудрый Соломон, но ей в голову не могло прийти, что он думает, будто у нее есть доступ ко всем деньгам отца. Посмотри, вот здесь она пишет. — Нерисса ткнула в страницу. — Он думал, евреи держат все свое богатство в мешках с золотом, запрятанных в стенах.

— А они так не делают?

— Порция! Ты просила меня научить тебя сердечности. Позволь мне начать с поучения: евреи — люди, у них есть сердца и мозги. Они не великаны — людоеды из сказки!

— Я никогда не читала волшебных сказок, дорогая.

— Да, думаю, ты их не читала. — Нерисса сняла кошку с кресла и заняла ее место на подушке. Кошка протестующе замяукала, но успокоилась, когда Нерисса взяла ее к себе на колени и почесала за ушком. Вдруг кошка напряглась, задрожала и прыгнула на кисти, обрамляющие края турецкого ковра. Маленькая лягушка выскочила из кистей, едва ускользнув от кошачьих когтей, и исчезла между стеной и спинкой дивана.

— Я пошутила, — сказала Порция, возвращаясь к письму. — Похоже, этот Лоренцо то, что нам нужно. Жаль, мне не удалось подцепить его раньше, чем это сделала твоя Джессика. Я могла бы оплатить его потери. Оплатила бы его долги и взяла бы его под уздцы, заключив контракт, прежде чем допустить до игры. И заставила бы его жить в Венеции и не досаждать нам здесь.

— Нет, дорогая Порция, ди Скиммиа не для тебя. Если мы с тобой собираемся жить, как нам хочется, не обуздывая самих себя, нам нужны мужчины, которые не только будут идиотами, но которых можно вести, как быков с кольцом в носу. Мужчины, которые поверят всему и будут делать то, что им скажут.

— Н-Да, — задумчиво протянула Порция. — Хорошо сказано. В эту пятницу вернутся Бассанио и Грациано.

Нерисса сбросила кошку с колен и встала.

— Грациано?

* * *

Порция признала бы право Нериссы на отказ, но была уверена, что своим бойким язычком сможет убедить подругу в правильности своего выбора мужа для нее, да и любого другого плана, который придет ей в голову. Разве она не обыгрывала своего отца в шахматы уже в четыре года? И разве не доказала в семь лет, что ее дядя не прав в дебатах о границах его имения, обнаружив в документе ее деда на собственность положение, касающееся сервитута[51]? Ее отец не заметил это положение, пока она не указала ему на это, и он был ей благодарен — его доход увеличился, но благодарен он был только до тех пор, пока она не предложила ему научиться читать на латыни так же хорошо, как она, чтобы лучше разбираться в контрактах.

Теперь ей казалось, именно в этот момент их узы начали рушиться.

Отец любил ее, когда ей было три года. Но по мере того как она становилась выше ростом, разгуливая по его паркам и читая книги размером с нее, синьор Бель Менте все больше сутулился и мрачнел. Порции не исполнилось и восьми, когда он замучил трех женщин, тщетно добиваясь рождения наследника. Когда умерла третья женщина, его желание изменило курс. Тогда он стал думать только о том, как воспитать дочь скромной, серьезной и достаточно изящной, чтобы завоевать сердце наследника какого-нибудь аристократа. Солдат в прошлом, один из тех, кто отличился с мечом в руке в битвах с язычниками, он теперь наслаждался плодами мира после того, как христиане почти уничтожили турецкий флот в заливе у Лепанто. Плодами христианского мира, в понимании синьора Бель Менте, стали богатые земли, вилла с мраморным полом и постель с покорной юной женщиной.

Когда дочь подросла, сын ближайшего землевладельца в Тревизо показался ему подходящей добычей. Но планы синьора оказались под угрозой: Порция в свои пятнадцать лет украла лошадь у отца юноши и проскакала на ней полпути до Вероны, чтобы купить ящик книг на деньги, подаренные ей на день рождения. Синьор Бель Менте дал ей серебро, чтобы она истратила его на туфли и платья под руководством старой служанки, и гребни, чтобы подчеркнуть красоту ее волос. Но монета ушла на «Каталог звезд» Тихо Браге, трактаты Галилео о волнообразном качании маятника и три книги по римскому праву, такие толстые, что домой Порции пришлось везти их в тележке. Оправдывая похищение лошади, она сослалась на вековой устав Тревизо, определяющий границы для скота, пасущегося на вольном выпасе. В гневе ее отец вернул животное его владельцу, тот принял лошадь, но ясно дал понять, что его семья не примет девушку.

Порция не могла взять в толк, почему она не является наследником своего отца, которого тот так жаждет. Ее не интересовали битвы на мечах, страсть ее отца, но разве солдатская служба является источником богатства? Процветание, как рано постигла она, зависит от удачного вложения денег, хорошего управления землями и умения использовать закон. Девушка засела за законы и отправлялась в суды, где делала заметки, сидя на галерее вместе со студентами. Она разговаривала с мужчинами в Тревизо о делах на Риальто, и на фондовой бирже, и на голландской бирже. С ее точки зрения, отец должен был бы благодарить ее за советы. Но он так не думал. Он ругал ее за любовь к странствованиям и ненавидел ее манеру постоянно спорить. Порция никогда не кричала, не вопила, не рыдала, не дулась, чтобы выиграть спор, как поступала бы любая нормальная женина. Она холодно излагала свою позицию и опровергала логику противника. Она изучала ораторское искусство и применяла риторические жесты: открытая ладонь — munero, предложение уступить деньги; сжатый кулак — pugno, отказ уступить; пустая ладонь — demonstro non-habere, невозможность дать требуемое. Она могла стоять в библиотеке отца, волосы стянуты на затылке грубой ниткой, и театрально бить кулаком по воздуху, доказывая при этом своим ровным голосом, в красноречивых выражениях, что он дурак, фигляр, растратчик доходов, которые лучше было бы вышвырнуть в море, чем вложить их туда, куда он их вложил (почему не в голландские тюльпаны, до того как цена на них выросла, она ведь его предупреждала, что так будет?). У него ума меньше, чем у паршивой дворняжки, и не ему спорить с человеком, который самостоятельно изучил семь языков, в том числе латынь и древнегреческий.

Ее следовало бы выпороть, конечно, но отец не хотел поднимать руку на свое единственное дитя. Поэтому он выбросил ее книги в залив и впервые увидел ее в гневе, настоящем, это был уже не риторический прием. Злость дочери так испугала его, что синьор Бел Менте заперся в своей комнате, вместо того чтобы запереть ее. Там он и оставался целый день, прислушиваясь через дверь, как его восемнадцатилетняя дочь отдает приказы местным рыбакам выловить и высушить книги. Он никогда не спрашивал потом, удалось ли ей таким образом спасти их. Вопрос был бы логичен, но к тому времени, как он отпер дверь своей спальни на следующее утро, одетый в желтую юбку с фижмами своей последней, третьей жены, и с ее жемчужными серьгами в ушах, он навсегда оставил логические рассуждения. Он побьет свою дочь новым способом, станет тем глупцом, каким она в своем красноречии его так часто объявляла.

Несмотря на всю свою сообразительность, Порция никогда так и не смогла понять: было ли сумасшествие ее отца настоящим или всего лишь тактическим приемом, чтобы избежать разговоров с ней. Отец выглядел вполне здоровым, требовал на завтрак перепелиные яйца, но мог закричать петухом и разбить яйцо о свою голову, стоило ей появиться со счетными книгами и предложить приобрести земли, для чего требовалась его подпись. Отец мог бы не разрешить ей действовать как его наследнику, который, он в этом не сомневался, должен быть мужского рода и которого он, кажется, отчаялся иметь.

Кажется, отчаялся. Так было до той поры, когда проявилась его последняя месть.

Это произошло после его похорон, при чтении завещания. Когда Порция услышала условия завещания, слезы у нее высохли, и лицо сначала побледнело, а потом покраснело от гнева. Ее настоящую печаль о потере отца, — потеря, которая, она была в этом уверена, постигла ее задолго до того, как он действительно умер или стал сумасшедшим, — поглотила холодная злость: как будто он вылез из могилы, этот бог, теперь уже на бумаге, чтобы снова превратить ее в улыбающуюся куклу трех лет от роду.

«Настоящим даром торжественно заявляю, — громко читал адвокат, — что земли, движимое имущество, дом, доходы, ренты и вся остальная собственность Франсиско Бел Менте, будут управляться по доверенности будущим мужем Порции Бель Менте и что этим мужчиной будет тот, кто без подсказок и совершенно случайно или любым другим образом правильно выберет особый, волшебный, славный, великолепный и с красивым тиснением ларец, в котором хранится портрет моей дочери. Ларец этот один из трех ларцов из золота, серебра и свинца, которые я купил в лавке мастера Хулиана дель Рейа, оружейника из Толедо в 1567 году, потому что моя дочь умоляла об этом, когда была маленькой и гораздо более очаровательной, чем потом, когда выросла…»

Конечно, содержание завещания этим не исчерпывалось: слуги должны были трижды обежать голыми вокруг амбаров в праздник Богоявления, а спаниеля синьора следовало одевать в парчовый жилет и через одну Пасху выпивать глинтвейн за его здоровье. По Порция уже не воспринимала красочные пункты завещания, которые заворожено слушали все присутствующие. Она встала и молча направилась в свою спальню. Она не бросилась в слезах на шелковые простыни. Вместо этого Порция встала на колени у стены рядом с серебряным ларцом, упомянутым в завещании и теперь до краев заполненным заточенными гусиными перьями, которыми она писала. Рядом с этим стоял другой, золотой, в котором хранилась бумага. Она вынула пачку пергамента, вместе с фальшивым дном, сделанным плотником пять лет назад. С настоящего дна шкатулки она достала переплетенную копию комментариев к законам о наследстве в Блистательной Республике христианской Венеции.

Глава 24

Хотя Бассанио сказал Нериссе, что вернется в пятницу через две недели, он, должно быть, выражался фигурально: говорил о пятнице, а подразумевал понедельник. Он явился в полдень через три дня после обещанного срока и через день после Пасхи, праздника, самым примечательным событием которого была не месса, а пожалование золотого одеяния спаниелю и поднятие за его здоровье бокалов с глинтвейном, ритуал, дата которого пришлась на этот год. Бассанио спустился с борта пассажирского судна с рваными парусами в обтягивающих чулках цвета сливы, испанском плаще из ярко-красного шелка и зеленой бархатной шляпе, украшенной красной брошью. За ним вприпрыжку спешил Грациано в синей атласной куртке и узких панталонах и в своей собственной великолепной бархатной шляпе. (Позже он признался Нериссе, что должен шляпнику за нее восемь дукатов.) Тулья шляпы была утыкана перьями попугая.

Следом за обоими кавалерами шел слуга Бассанио Ланселот Гоббо, пыхтя под тяжестью сундука с одеждой.

Порция наблюдала из своего кабинета через открытое окно со свинцовыми стеклами за тем, как Нерисса делала реверанс мужчинам на палубе. Рядом с ней стояла служанка Ксанте, мавританка, вид у нее был недовольный, а возможно, ей немного нездоровилось. Она помогла Ланселоту с сундуком. Он не взглянул на нее со своей обычной ухмылкой, с какой оглядывал фигуры служанок, что удивило Порцию. Видимо, Ланселота не интересовала мавританка.

Нерисса повела двух господ, обращая их внимание на красоту зацветших садов, как будто приглашая их прогуляться там. Порция видела, что Нерисса делает все возможное, чтобы продемонстрировать, более чем обычно, теплое отношение к гостям. Ей было жаль подругу: ясно, что перья попугая на шляпе Грациано только укрепили опасения, которые Нерисса питала к прекрасному плану Порции.

— Он фат из фатов! — вскричала неделю назад Нерисса, когда Порция предложила ей в мужья Грациано. — Согласна с тобой: прекрасный кусок плоти, но как ты можешь связывать меня с ним, пока смерть не разлучит нас?

Порция холодно посмотрела на нее:

— Я думала, тебе нравится хороший кусок плоти.

Нерисса резко опустилась в кресло. Ее юбки взметнулись вокруг нее, потом улеглись, как простыни, которые встряхнули.

— Ах, я уверена: это просто игра. Ты не простила меня за испанского солдата и теперь хочешь наказать на всю жизнь, навязав мне какого-то злобного дурака.

— Болтун, тут я с тобой согласна, но злобный?

— Я слышала, как он разглагольствовал о чужестранцах в Венеции, о тех, кого ты восхваляешь за оживление наших рынков. Евреи, мавры, французы, немцы, ужасные голландские протестанты — он зарубил бы их топорами, он задушил бы их веревками, он утопил бы их в рассоле! У каждого народа, вещал он, есть свой недостаток. Голландцы — пьяницы, они сожрали бы все доходы в мире — как будто он сам не пьяница или не хотел бы иметь все деньги мира! Французы продают самые плохие вина и говорят в нос — как будто он что-нибудь понимает в винограде или как будто я считаю музыкальными его пронзительные вопли. Мавры, по его словам, берут за свою работу меньше одного турецкого солтани, и добрые венецианцы из-за этого вынуждены попрошайничать, вместо того чтобы зарабатывать на хлеб, таская тяжести в порту. Он сам, конечно, и пальцем не шевельнул бы, даже чтобы принести из сада корзинку персиков. А что касается евреев — ах, тут и конца нет! Евреи делают порох и продают его туркам, чтобы те разрывали христианских солдат на три части и они взлетали бы прямо в небеса! Евреи распространяют чуму, они…

Порция подняла руку, хихикая.

— Я уже начинаю лучше думать о твоем Грациано. Он мыслящий человек.

Нерисса презрительно рассмеялась.

— За его разглагольствованиями не скрывается никаких мыслей. Он просто повторяет то, что слышал от своего отца и его друзей.

— Ну, так значит, его отец не совсем дурак. Я против того, чтобы мужчин всех национальностей высылали из Венеции. Пусть они демонстрируют свои цвета на нашем Риальто! И все-таки есть на что сетовать. Разве я не видела плохого поведения людей разных национальностей в моем собственном доме, где испанцы, англичане и все прочие толпятся, мекая и блея, как козлы и бараны?

— Синьора Порция, в большинстве своем вы встречались лишь с одним из каждого сорта. Неужели вы стали бы чернить всю нацию за грехи отдельных мужчин?

— Хороший ответ! Ты начинаешь постигать логику.

— Больше чем логику. «Тот, кто без греха, пусть…»

— Довольно! — Порция подняла руку. — Библия — потом, во время наших молитв.

— У тебя редко находится время для них, ты постоянно занята тем, как добыть деньги и как их растратить, составлением планов, как получить еще больше и как больше истратить, моя дорогая госпожа, — упрекнула Нерисса.

— Обещаю тебе, что найду время для исповеди сегодня вечером и расскажу священнику обо всех моих ужасных грехах. Между прочим, у меня есть ты — мой крест на дневные часы. Ну, слушай! — Сидя за столом, Порция хлопнула в ладоши. — Давай перечислим все дела строго по порядку. — Она стала загибать свои длинные пальцы. — Первое. Я не могу пренебречь завещанием моего отца — оно ратифицировано и одобрено венецианскими олухами, его можно было бы высечь в камне. Второе. И все же я найду способ сделать так, чтобы его ограничения не препятствовали моим желаниям. В-третьих. Это желание — похожий на овцу муж, достаточно глупый, чтобы следовать моим указаниям во всех финансовых делах, раз уж он получил все по условиям благословенного завещания. В-четвертых. Такая овца, по имени Бассанио, ожидается на этой неделе. Он спустится с трапа своего нанятого судна, готовый к убою. В-пятых. С ним прибудет Грациано, хороший кусок мяса со строгими взглядами на дурные привычки иностранцев, и, если Бассанио выиграет нашу брачную игру, Грациано мог бы стать подходящей парой для Нериссы, чтобы удовлетворять желания ее плоти…

— И дать мне ребенка, такого же глупого, как его отец?

— Или такого умного, как ты! И мы заставим Грациано следовать примеру Бассанио — я имею в виду овечье послушание. Мы заставим его продать нам свое длительное отсутствие в обмен на деньги для игры. Ах, Нерисса, он пойдет на это! — В восторге она наклонилась вперед. — Он повторяет все, что делает Бассанио, вплоть до острот его свинцового ума, которые падают из его рта, как ядра из плохо стреляющей пушки.

— Твоя фантазия зашла слишком далеко.

— Недостаточно далеко! Я хочу тебя убедить.

К тому времени, как прибыли венецианцы, диспут еще не был закончен. Женщины провели десять дней, перебраниваясь, будто супружеская пара, пока Бассанио играл в карты с Грациано или сидел в холле, пиная ногой перекладину кресла, как это делала Нерисса в тот несчастный день визита арагонского господина две недели назад. За эти десять дней прибыли еще три жениха и отбыли, обескураженные или напуганные, после того как им сообщили обо всех условиях завещания, как и многие мужчины до них. Среди прочих абсурдных вещей — таких, как завтрак из яиц ржанки, приправленных чесноком, утром в день состязания претендентов, — завещание требовало от каждого мужчины, участвующего в игре, подписать контракт, запрещающий ему участвовать в дальнейших ухаживаниях где бы то ни было. Правило действует даже в том случае, если мужчина не угадал и ему не удалось выиграть «Бельмонт» и Порцию. Но было бы почти невозможно заставить выполнить этот пункт, и обе — Порция и Нерисса догадывались, что мужчины, проигравшие игру, не собирались давать обет безбрачия. Так, две недели назад господин из Арагона покинул дом, бормоча что-то о плавании к дому богатой наследницы в Барселоне. Но язык контракта Бель Менте пугал некоторых: например, шанс один из трех, что удастся пройти брачное испытание, и вуаль, которая скрывала лицо Порции, пока мужчины делали свой выбор.

Бассанио из Венеции уже знал, как выглядит Порция. Он побывал в этом доме еще тогда, когда был жив ее отец, прослышав, что сумасшедший тревизец продает бесценное серебро за крошечных болотных лягушек. Этот слух побудил Бассанио пройти на лодке из Венеции к островам мертвых, через лагуну, чтобы поохотиться на маленьких прыгающих бестий в низкой мокрой растительности среди камней на переполненных кладбищах. Хотя он испачкал свои бархатные штаны, ползая на коленях, ему удалось за три часа поймать десять крошечных лягушек и заточить их в коробку с проволочной крышкой. Он направил шлюп к «Бельмонту» и едва не совершил сделку с синьором Бель Менте, когда в комнату ворвалась Порция в мужских бриджах для верховой езды, размахивая одним из испанских клинков своего отца.

— Слушай, дочь! — вскричал ее отец, вытягивая вперед руку. — Великолепные прыгающие лягушки в обмен на эту старую грязную голову Христа, сделанную Челлини[52], не знаю, для чего она вообще. Каково, дочь! — Он отскочил в сторону, опрокинув кресло. Лягушки, вырвавшись на свободу, прыгнули, спасаясь, на пол, а синьор Бель Менте и Бассанио выбежали из комнаты, чтобы избежать меча справедливости Порции. Синьор Бель Менте, дрожа, удалился в свою спальню, а расстроенный Бассанио на набережную дожидаться возвращения шлюпа. Лягушки нашли дорогу к влажным местам в кухне, где месяцы спустя Нерисса собрала восемь из них в свой передник и вынесла в сад. Две оставшиеся размножились, так что теперь в «Бельмонте» лягушки часто появлялись на стенных панелях, или на зеркалах, или на изящных клавишах из слоновой кости клавесина в большой гостиной.

Меч Порции был устрашающим, но сама Порция — великолепна. Бассанио она напомнила Афину, праведный гнев при виде происходящей несправедливой сделки сделал ее простые строгие черты лица величественными. Такая женщина могла бы соответствовать его запросам, подумал он. Он мог бы носить ее в руке, как щит, и она могла бы подавить язык сплетен своими извергающими огонь глазами. Она могла бы стать богиней домашнего очага: хорошо приглядывала бы за слугами, назначала цену и покупала продукты для их стола, который ломился бы не только от прекрасной рыбы, мяса и птицы, но и от остроумных гостей, привезенных из Венеции. Она, конечно, тоже была бы рада иметь мужа, способствующего еще большим ее успехам, особенно если у него есть такой способный советчик, как мастер торговли Антонио ди Ардженто.

Бассанио не забыл и само поместье «Бельмонт» с его штофными портьерами, бархатными диванами и турецкими коврами; его землями, простирающимися на мили вниз по реке в сторону Венеции, и его серебром работы Челлини. С учетом мудрых советов Антонио, который станет у них частым гостем по вложению денег, как прекрасно будет процветать поместье!

Итак, известие о смерти синьора Бель Менте нашло Бассанио совершенно созревшим для ухаживания за дочерью этого человека.

«Почему бы и нет? — подумал он. — Я парень привлекательный, и, хотя мое состояние за последнее время истощилось, по одежде это незаметно».

И, без сомнения, Порция уже забыла о лягушках.

* * *

— Агнец на заклание, — с удовлетворением сказала Порция Нериссе. Она опустила портьеру при виде мокрого от дождя сада, где прогуливались Бассанио с Грациано, прикрывая свои шляпы с перьями руками в перчатках. — Апрель время свадеб. Прочие аргонавты остались на обочине. Это третий визит этой пары. Время пришло.

— Почему? — спросила Нерисса. — Потому что три — счастливое число?

— Во-первых, потому, что так считает Бассанио, и, во-вторых, потому, что он уже два раза надевал чулки цвета сливы. Он почти без денег. А… теперь давай подумаем, в какой ларец мы положим мой портрет на этот раз. Нужно это тщательно обдумать. Какой из них наиболее достоин этого?

— Я думаю, ты уже сделала наилучший выбор, — улыбнулась Нерисса. — Позволь мне выбрать новые страшилки для двух других ларцов.

— Ты можешь поймать лягушку?

— Она там задохнется.

— Ты со своим теплым отношением к существам с холодной кровью! К пиявке ты тоже отнеслась бы с такой же заботой?

Нерисса передернулась.

— Нет. Пиявка подошла бы Бассани, но я не хочу их касаться. Лучше фунт грязи в один из ларцов, а в другой… Может, положить колоду крапленых карт, чтобы он смог зарабатывать себе на жизнь, если сделает неправильный выбор?

Порция захлопала в ладоши.

— Великолепно! Ну, на этот раз, я думаю, свинцовый ларец. Что касается расположения ларцов, то считаю, мы должны отодвинуть их от стены и расставить полукругом на подставках, в центре комнаты, я — тоже на ковре, а ты — у дальней стены…

— Порция. — Нерисса сидела, сложив руки на коленях.

Порция остановилась, не закончив жеста.

— Что такое? — Она опустила руки, вдруг забеспокоившись. — Ты ведь не оставишь меня один на один с этим предприятием?

— Конечно нет. Но если ты хочешь получить Бассанио, почему бы тебе просто не подсказать ему ответ?

Порция покачала головой:

— Это испортит игру.

— Игру! Дорогая, мы говорим о муже. Ты своей жизнью рискуешь.

Порция снова подняла обе руки ладонями вверх.

— Ничего не поделаешь. Все будет испорчено, если я не стану играть по правилам.

— Я тебя не понимаю! Подсказывать и подсказывать, пока Бассанио не отгадает правильно, — разве это значит соблюдать правила твоего отца? — удивилась Нерисса.

— А, вот ты о чем! В завещании нет никаких возражений против намеков.

— Если следовать пунктам завещания, то мы должны признать, что оно также говорит: мужчина должен выбирать «полностью случайно и рискуя».

Порция подняла одну ладонь еще, а другой рукой театрально указала на Нериссу.

— Можешь не цитировать мне завещание. Я знаю его наизусть. Я утверждаю: он выбирает «случайно и рискуя», даже если я делаю намеки, потому что кто может сказать, поймет ли он намек?

— Порция, мне нет дела до указаний твоего отца, но если ты хочешь твердо придерживаться духа завещания…

Порция топнула ногой в редком порыве искреннего гнева.

— Мой отец был душевнобольным, когда придумывал все это! — закричала она. — Почему я должна заботиться о духе его сумасшедших правил?

Нерисса в недоумении развела руками.

— Тогда порви завещание и делай, как тебе хочется! Или ты такая же сумасшедшая, как твой отец? Напиши свой брачный контракт для Бассанио…

— О, я и напишу, — заверила ее Порция.

— И вели другому удалиться!

— А как же тогда насчет развлечения?

— Развлечение! Мы опять там, откуда начали! — возмутилась Нерисса. — Я поражена твоей безумной логикой и начинаю сомневаться в твоем уме. По-твоему, развлечение — это выиграть, оставаясь в рамках буквы закона твоего отца, и черт с ним, с его духом. Ты не хочешь признать игру сумасшествием, хотя от нее зависит выбор твоего мужа. И мое счастье тоже зависит от нее, Порция, потому что, убедишь ты меня или нет выйти замуж за Грациано, я бросила свой жребий вместе с тобой. Подумай, Порция! Муж — это… серьезное дело. Если Бассанио проиграет, тогда может выиграть более умный мужчина, который, не исключено, разрушит все твои планы: вышвырнет меня вон и тебя сделает несчастной!

— Я это знаю! — Порция села в свое кресло и подперла руками голову. — И этого я боюсь!

Нерисса подошла и опустилась рядом с ней на колени.

— Тогда прекрати игру.

Порция повернулась и в упор посмотрела на Нериссу.

— Почему ты не посоветовала этого раньше, когда здесь был принц Арагонский или марокканец, который так тебе нравился? Или пьяница-голландец? Или русский аристократ? Тогда опасность была так же велика.

— Нет, не была, — сказала Нерисса. — Перед тем как кто-нибудь из них начинал выбирать, я выкрадывала твой портрет из ларца, не сказав тебе.

— Что?

— Да, я это делала. Риск был слишком велик. Для голландца я положила во все ларцы бутылки с элем.

Порция в шутливом возмущении уставилась на свою подругу, а потом рассмеялась.

— Ах, но, так или иначе, все они выбирали.

— Тебе повезло. Они могли и не делать этого.

— А я ничего не знала о твоей проделке. Следовательно, я еще не нарушала клятву…

— Да, ты была верна своим странным правилам. Но теперь началась другая игра. Тебе нужен этот мужчина, а он может сделать неправильный выбор. Ну? Почему бы теперь не закончить игру?

Порция опустила руки на колени и тихо сказала:

— Я не могу.

— Порция, если ты не можешь поделиться со мной своими чувствами, я покину тебя. Я не смогу остаться.

Нерисса стала подниматься, но Порция потянула ее за рукав.

— Нет! Я скажу тебе, почему я не могу. Ты заметила старика, который сидит в дальнем углу за красной драпировкой, он всегда присутствует в комнате вместе со мной?

Нерисса кивнула.

— Мужчина в черной шапке и черном плаще? — уточнила Нерисса. — Я думала, это старый слуга на пенсии, которого держат здесь из милости.

— Ха! Он и есть старый слуга, но если бы я могла, спустила бы его прямо с тех ступеней…

Нерисса вздрогнула.

— Прости меня. Неприятная тема для тебя. Нерисса, он был адвокатом моего отца. Если адвокат решит, что я, хоть в малейшей степени, нарушила условия завещания, — в его интерпретации, не в моей, — тогда я ничего не получу. Я потеряю все, даже крышу над головой. Имение перейдет к кузену из Милана, которого я никогда не видела. И за тобой, Нерисса, он тоже наблюдает, чтобы убедиться, не подменила ли ты кости. Я удивлена, что он не заметил, как ты доставала мой портрет из ларцов.

— Я делала это ночью. Я пробиралась вниз, подложив подушки под простыню, на тот случай, если бы ты захотела взглянуть на меня, — сказала Нерисса. — Почему ты мне об этом раньше не рассказала?

— Прости меня! — сказала Порция, умоляюще складывая руки. — Должна была бы, я знаю. И я бы сделала это, перед тем как подвергнуть испытанию Бассанио. Но я опасалась, что ты не одобришь риск, на который я шла, делая жениху, которому я отдаю предпочтение, такие намеки, какие я делала выбранному, чтобы выиграть для нас игру. Избежать взгляда синьора Немо Фонтеччио будет самой трудной частью игры. — При этих словах глаза ее загорелись, будто она имела в виду лучшую часть игры.

— Но, Порция, — возразила Нерисса, — я не похожа на тебя. Я мало что знаю о законах. Но разве закон в этом случае не может быть на твоей стороне? Из всего, что ты мне рассказывала о своем отце, не трудно было бы доказать…

— Non compos mentis[53], — сухо закончила Порция. — Если бы ты знала, как я устала! И будь я кем-нибудь другим, дело было бы сделано, а я была бы счастливой наследницей. Но мне требуются три свидетеля его безумия, кроме меня самой, поскольку я больше всего выигрываю от этого завещания. Я не могла найти ни одного. Священник видел, как он разгуливает в желтой нижней юбке, и все-таки объявил, что он в здравом уме. Все адвокаты и синьоры в Тревизо вслух выражали одобрение планам моего отца, хотя смеялись над ним у себя дома. — Голос у нее стал мрачным. — Видишь, как обстоят дела? Все думают, что гордой Порции нужен муж, который смог бы ее укротить. Говорю тебе, умную женщину в Северной Италии не любят! — Внезапно погрустнев, она взглянула на Нериссу. — Впрочем, возможно, это только меня не любят.

— Ах, моя дорогая, тебя люблю я.

— Тогда помоги мне! — Порция соскользнула с кресла и опустилась на колени рядом с подругой. — Старый длиннолицый Фонтеччио не сможет наблюдать за нами обеими сразу. С нашими двумя умами ему не справиться!

* * *

Этим вечером Порция допоздна сидела за письменным столом, составляя свой собственный контракт с Бассанио. Она так углубилась в работу, что не заметила, как в комнате стемнело.

Будущему мужу придется подписать два документа. Первым будет сумасшедший контракт ее отца, в котором определялись не только условия игры, но и наказание вечным безбрачием для проигравшего. Второй контракт, составленный лучше, чем отцовский, Порция сейчас переписывала на тонкий пергамент. Эту вторую бумагу она покажет Бассанио после того, как игра будет сыграна. По первому контракту ее брачные права и обязанности, вместе с надеждой на наследование, зависели от согласия Бассанио признать ее обладательницей «Бельмонта» и его денег, земель, строений и движимого имущества. Второй контракт станет сюрпризом для адвоката ее отца, но теперь она была более искушенной в брачном законодательстве, чем он, и он не сможет оспорить его, не сможет и Бассанио, имей он даже мозги для этого. Следовательно, если Бассанио предпочтет не подписывать этот контракт, тогда незадолго до свершения церемонии его брак должен считаться несостоявшимся, — не похоже, чтобы этот глуповатый щеголь пошел на это.

Да ни один мужчина не захочет этого.

Порция поставила точку над последним пунктом в документе и вытерла испачканные чернилами руки платком. Она улыбалась. Хорошо. Она выиграет игру своего отца, если выиграет Бассанио.

И он выиграет.

Она открыла верхний ящик письменного стола, чтобы сунуть туда документ. Там, среди карандашей и заточенных перьев, лежало кольцо с бирюзой, снятое Нериссой с испанца и переданное ей. Она вынула его. На этот раз она не надела его себе на палец, а только подержала на ладони, разглядывая яркую синеву камня с дефектом, темные прожилки, которые испортили его красоту. Как и тогда, когда она впервые увидела кольцо, ей показалось, что она держала его в руках.

Дверь между холлом и соседней комнатой внезапно открылась, и она застыла, как будто ее застигли на месте преступления. Она услышала голос Нериссы: ее подруга вошла в соседнюю комнату и заговорила с Ксанте, служанкой-мавританкой. Порция бросила кольцо назад в ящик стола и встала с кресла, собираясь поздороваться с ними. Но, услышав свое имя, снова медленно села и прислушалась.

— Можешь не сомневаться в ее доброте, — говорила Нерисса.

— Я… не уверена в этом, синьора, — произнес мягкий голос мавританки по-итальянски, слегка запинаясь.

Скрипнуло кресло, это Нерисса села в него.

— Давай отдохни, — сказала она Ксанте. Услышав это, Порция слегка нахмурилась — девушке в это время полагалось стирать простыни.

— Помни, мы поможем тебе заполучить хорошего мужа, — сказала Нерисса. — Не забывай мой совет.

— Если так, поверьте, я никогда не забуду вашей доброты, — послышался мягкий голос с акцентом.

— Знаешь, я и сама скоро могу выйти замуж, — хихикнула Нерисса. — Синьора Порция, уговорив меня взять в мужья Грациано, уверяет: его можно привести к тому, что он попросит моей руки.

— Этот? — недоверчиво спросила Ксанте. — Он почти так же плох, как…

— Я совсем не уверена, что хочу его! Но она почти убедила меня. Она думает, что я могу сделать из Грациано терпимого супруга, если держать его на расстоянии. Она очень верит в мою способность менять нравы других. И она разработала дополнительный план, как спасти меня, если ее надежда не оправдается. Если он станет мне невыносим, я использую свое влияние на одного старого друга. Кардинал, к которому прислушивается папа. Мой союз будет аннулирован, говорит синьора! Ах, но ты качаешь головой.

— Простите меня, — сказала Ксанте. — Но разумно ли выходить замуж при таком… — она поискала слово, — таком риске?

Порция так сжала перо, что костяшки пальцев у нее побелели. Кто такая эта служанка, чтобы давать им советы?

В голосе Нериссы звучала только задумчивость и немного меланхолии.

— Возможно, нет, Ксанте. Но мужчины несовершенны. И женщины тоже. Что-то не так с нами со всеми.

— Но с одними больше, с другими… меньше, синьора, — последовал ответ.

Нерисса нежно засмеялась.

— Даже Ланселот может стать лучше.

Порция услышала, как служанка вздохнула.

— Позвольте мне не говорить о нем, — сказала она. — Я благодарю вас, синьора, но меня ждет белье. — Порция услышала, как она поднялась и сделала реверанс, отчего юбки зашуршали, и пошла к двери. У двери она остановилась.

— Синьора Нерисса…

— Что, Ксанте? — Шаги Нериссы направились к ней. Порция напряглась, чтобы слышать их разговор.

— Солдат, который прибыл с принцем Арагонским… Я видела, как вы разговаривали с ним.

— И?.. — Голос Нериссы стал чуть строже.

— Ничего. Только мне подумалось, что его лицо мне знакомо. А когда он проходил мимо двери в кухню, я увидела картинку на… — она помолчала, — верхушке его меча.

— На рукоятке.

— Да. Это была женщина на постели, одетая как дуэнья, белая, окровавленная… Я подумала, может быть, он ранил вас.

Голос Нериссы повеселел.

— Не пугайся дьявольских картинок, которые тебе мерещатся. Он не ранил меня. И я не… — Порция услышала, как Нерисса провела руками по своему платью, как будто оттирая их от грязи. — Ксанте, не бойся за меня. Это он был в опасности, а не наоборот. — Она заговорила театральным шепотом: — Я ограбила парня! Немного серебра и кольцо. Никогда не бойся за меня, дорогая. Он может причинить неприятности другим женщинам, но, думаю, в нашей истории его роль сыграна до конца. Бог послал его, чтобы показать мне кое-что.

— Что, синьора?

— Что красивое тело может таить смерть.

Нерисса ничего больше не объяснила, но Ксанте как будто поняла ее.

— Вот загадка, Ксанте, — продолжала Нерисса. — Воровать плохо, но я рада, что ограбила этого красивого солдата. Бог не часто велит нам воровать, но мне почему-то кажется: на этот раз я сделала это по Его подсказке. Я думаю, Он может быть выше и больше своих законов.

Ксанте засмеялась.

— Думаю, синьора Порция стала бы…

— Браниться?

— Да, бранить вас за то, что есть что-то больше, чем закон. Она так его любит! Но я не знаю. Я говорю ей совсем немного. Ее язык для меня слишком быстрый и острый. И это… как мы говорили раньше… она не говорит мое имя. Она смотрит не на меня, а… — Ксанте снова остановилась, не находя подходящего слова.

— Сквозь?

— Да, сквозь меня. Как будто меня здесь нет.

— Сердце у нее доброе, Ксанте, — сказала Нерисса, когда они обе покинули гостиную и закрыли за собой дверь.

Порция сидела в своем кресле, темнота скрывала ее вспыхнувшие щеки, если бы кто-нибудь мог ее видеть. Но она была одна. «И это… как мы говорили раньше…» Так. Они говорили о ней с глазу на глаз. Ксанте и Нерисса.

Порция приподнялась в кресле, собираясь найти Нериссу и предостеречь ее: она не должна, не должна разговаривать столь фамильярно с обычной работягой, которая складывает постельное белье и чистит посуду; если Ксанте ждет ребенка, как можно было понять из первых фраз, сказанных Нериссой, то ей немедленно надо найти не «хорошего мужа», а крестьянина в деревне. И Нериссе даже в шутку не следует говорить о своем воровстве с теми, кто работает в доме. Но тут Порция резко села, вспыхнув от стыда.

«Хотя ум ваш красив, сердца у вас нет».

Некоторое время Порция раздумывала о делах и заботах Нериссы и Ксанте.

Потом она чиркнула кремнем и зажгла свечу. Из нижнего ящика своего стола Порция достала трубку с длинным чубуком и пакет с виргинским табаком. Она курила, глубоко затягиваясь и время от времени закашливаясь.

Глава 25

— Сюда. Нет. Вот туда.

Следуя указаниям Порции, Ксанте сдвинула мраморный постамент к левому краю мягкого турецкого ковра. Нерисса следовала за ней с закрытым серебряным ларцом. В углу гостиной сидел синьор Фонтеччио, сложив руки и подозрительно косясь на них из-под своей черной шапки. Он не предложил им свою помощь.

— Так удобнее, правда, добрый синьор? — окликнула его Порция, любезно улыбаясь. Сегодня ее волосы, заплетенные в косы, были свернуты кольцами и перевиты двойными нитями жемчуга. Но и косы, и жемчуга, и даже золото ее волос были едва видны под темно-серой вуалью, закрывающей ее голову. Как Ксанте и Нерисса, она была в платье свинцового оттенка и черных туфлях. На шее у нее висел карандаш.

Синьор Фонтеччио едва кивнул, подвигавшись в своем кресле и потопав ногой. Морщина на лбу у него стала глубже.

— Как я не догадалась? — шепнула Нерисса Порции, вернувшись на середину комнаты. — Он довольно неуважителен, и эта одежда…

— Сдержанность адвоката, — ответила Порция, понизив голос. — Он щеголяет своей должностью. Конечно, он знает, что мы хотим сделать, он не дурак. Но он не может нас остановить, если все, что мы делаем, всего лишь подсказка.

— Вы в этом убеждены?

— Разве он возражал, когда я подставила ножку голландцу, который, пошатываясь, направился, как мне показалось, к правильному ларцу?

— Не-е-ет, — протянула Нерисса. — Но я думаю, он отнес его неровную походку на счет эля, которым мужчина запил завтрак из чеснока и яиц ржанки.

— Он не смог бы доказать ничего другого, что бы он ни думал. Так будет и сегодня, если мы проявим достаточно осторожности. — Порция подергала за свой большой болтающийся на шее карандаш. Она увидела, как Нерисса незаметно обменялась улыбкой с Ксанте, подошедшей к ним на середину комнаты. Их близость кольнула ее в сердце.

— Не смейтесь надо мной, — недовольно шепнула она. — Я знаю, что говорю.

Нерисса сделала изысканный реверанс, все еще насмешливо улыбаясь. Ксанте отошла к стене.

Порция оглядела комнату.

— Теперь все отлично.

Три постамента с ларцами стояли на равном расстоянии друг от друга на огромном красновато-коричневом ковре. С одной стороны стоял серебряный ларец, с другой — золотой. Ксанте отполировала оба ларца до сияющего блеска. Тусклый свинцовый ларец стоял, неполированный, на более высоком постаменте точно в центре и ковра и комнаты.

Порция хлопнула в ладоши, и слуга, одетый в ливрею свинцового цвета, открыл дверь, чтобы впустить Бассанио. Грациано стоял на шаг позади Бассанио в прихожей и последовал за ним, будто привязанный к своему другу невидимой нитью. Но Нерисса быстро подошла и захлопнула дверь под его возмущенный пронзительный вопль. Потом она присоединилась к Ксанте, стоявшей у стены.

Хотя Бассанио уже трижды побывал в «Бельмонте», начиная с происшествия с лягушками, он впервые оставался с Порцией один на один. Это была в самом деле та же комната, в которой, в тот первый приезд, он попытался купить серебряную голову Христа работы Челлини за лягушек в деревянном ящике с проволочной крышкой. Теперь он нервно оглядел пол, словно ожидая, что маленькие бестии вот-вот прыгнут на его бальные туфли. Ему даже показалось, что он увидел одну лягушку, только что скрывшуюся за музыкальным пультом. Он незаметно взглянул на Порцию, которая только улыбнулась за вуалью и подергала за свой карандаш.

Теперь Порция выпрямилась во весь рост. Она сделала маленький шаг от края ковра к свинцовому ларцу и открыла рот, чтобы заговорить, когда синьор Фонтеччио встал и сказал пронзительным голосом:

— Синьора должна стоять на равном расстоянии от всех ларцов.

Он снова резко сел, взмахнув мантией.

Она обиделась. Такого правила раньше в игре не было, и она не сомневалась — это не было правилом. Но Порция решила не спорить сейчас с адвокатом, она прояснит это потом, после того как Бассанио выиграет. Она восприняла вмешательство адвоката как знак того, что он внимательно наблюдает за ними.

Ну, пусть наблюдает! Она не намерена нарушать условия брачного контракта.

Бассанио стоял молча и в благоговейном страхе наблюдал за спектаклем с ларцами несколько остекленевшими глазами.

«Господи, — подумала Порция. — Чем меньше он думает, тем лучше». Она подняла руку и сказала громко, театрально:

— Я могла бы сказать вам, как правильно выбирать, но тогда я нарушила бы клятву. А я никогда этого не сделаю. — Она повернула голову и выразительно посмотрела на синьора Фонтеччио. — Так что обходитесь без меня.

— Позвольте выбрать! — сказал Бассанио, голосом столь же театральным, как и у нее. — Жить так, как живу я, — ведь это пытка.

Ксанте слегка прижалась к стене, Порция уловила движение и с любопытством взглянула на нее, потом обратила взгляд на Бассанио:

— Пытка, Бассанио? Сознайтесь, к своей любви вы примешали измену, не так ли?

— Ух… — задумался Бассанио, потом лицо его просветлело. — Одну лишь гадкую измену — недоверье, мешающее мне поверить в счастливую любовь!

— Ах, боюсь, вы говорите так, как говорят под пыткой, — тогда люди могут все сказать.

Ксанте заметно задрожала, и Порция снова взглянула на нее, на этот раз в тревоге. Она больна? На самом деле беременна? Этим утром, занятая подготовкой комнаты и самой себя к приходу Бассанио, Порция не успела расспросить Нериссу об этом. Впрочем, если честно, ей и не хотелось этого делать. Она не знала, что сказать, как определить свои собственные чувства относительно дружбы Ксанте с Нериссой и ее присутствия в доме. Но, возможно, ей следовало бы все-таки задать этот вопрос. У служанки была своя роль в тяжелом испытании Бассанио. Если она свалится, их планы могут рухнуть.

Теперь Бассанио воздел руки к небу, не отходя от закрытой Нериссой двери комнаты, бойко продолжая остроумный причудливый образ, предложенный Порцией:

— О, пытка блаженная, когда палач мой сам…

— Пора влюбленному сделать свой выбор, — напомнила Нерисса. Порция удивленно посмотрела на нее. Она держала руку Ксанте в своих руках, и Ксанте хотя все еще дрожала, но выглядела более спокойной. — Синьора Порция, ведите его!

— Да, — сказал Бассанио, который, казалось, счастлив был избавиться от поэтического труда. — Пустите же меня к моей судьбе — к ларцам.

Порция едва заметно кивнула Нериссе и сказала:

— Пусть так! В одном из них скрываюсь я. Коль любите меня вы, так найдете. — Она махнула рукой в сторону ларцов, на которые Бассанио метал взгляды с того момента, как вошел в дверь. — Пусть музыка сопровождает выбор, — прибавила она.

Синьор Фонтеччио открыл рот и вскочил, намереваясь протестовать, но его слова заглушили громкие звуки флейты, лютни, виолы и барабана, которые немедленно раздались в соседней комнате. Из складок своей одежды Порция достала маленький колокольчик со свинцовым язычком. Когда Бассанио пошел рассматривать ларцы, сцепив руки за спиной, Нерисса и Ксанте, переставшая дрожать, выступили вперед и запели:

Скажи мне, где любви начало,

Ум, сердце ль жизнь ей даровало?

И чем питаться ей пристало?

Ответь, ответь!

В глазах впервые возникает,

От взглядов пищу получает,

В своей же люльке умирает,

Пусть отпоет ее наш звон.

Я начинаю: динь-инь-он![54]

Бассанио приближался к золотому ларцу. Порция неожиданно и громко позвонила в колокольчик, он остановился, закрыл уши и посмотрел на нее. Она потянула за свой карандаш и сказала:

— Из чего сделаны ларцы, синьор Бассанио ди Пьомбо? Вы знаете?

Синьор Фонтеччио гневно смотрел на нее. Он заговорил, но при первом же его слове Ксанте и Нерисса снова запели свою песню.

— Синьор Фонтеччио! — окликнула его Порция, заглушая их голоса. — Вы собирались поделиться вашими мыслями о том, как делали колокола?

— Какой у них серебряный звон! — сказал Бассанио, широко ухмыляясь. Он повернулся к серебряному ларцу и нагнулся, чтобы прочитать карточку, которую Порция поставила перед ним. — «Со мной получишь то, чего достоин ты».

— Начнете с хлеба, Бассанио? — сказала Нерисса, прерывая свою песню. Она показала на стол рядом с собой, на который Ксанте положила ломоть ячменного хлеба и кусочек масла. — Хлеб? — Она стукнула по столу. — ХЛЕБ?

Бассанио покачал головой, изумленный.

— Я не голоден сейчас, благодарю вас. — Но ее вопрос отвлек его от цели, и он снова обернулся. — Да что же я… — пробормотал Бассанио. Он быстро взглянул на свинцовый ларец в середине комнаты и прочитал надпись на карточке: «Со мной ты все отдашь, рискнув всем, что имеешь».

— Риск! — сказала Порция. — Риск!

— Ах, простите. Риск. Хм-м! — Он отвернулся от свинцового ларца и снова посмотрел на золотой ящик.

Нерисса вытаращила глаза на Порцию. Порция позвонила в свой колокольчик, но на этот раз Бассанио не поднял взгляда. Поглощенный золотым ларцом, он, казалось, не читал надпись, а просто восхищался изделием или, возможно, его цветом. Казалось, он мысленно взвешивает ларец.

— Что там написано? — крикнула Нерисса.

— Что? Ах! Надпись! — Бассанио наклонился. — «Со мной получишь то, что многие желают». — Он выпрямился улыбаясь. — А все желают Порцию! — сказал он. — Она — золото среди женщин. — Он протянул руки вперед. — Здесь я, пожалуй, сделаю свой…

Нерисса подтолкнула Ксанте, и та, громко и притворно чихая, спотыкаясь, шагнула вперед. Она наткнулась на Бассанио, который локтем толкнул ларец, тот перевернулся и с глухим стуком упал на пол. Он нагнулся, чтобы поставить его на место, но синьор Фонтеччио проворно, не по летам, подскочил к нему прежде, чем он смог коснуться ларца.

— Не трогайте ларцы! — прошипел он. — Отойдите! — Он жестом велел Бассанио сойти с ковра, пока сам поставил ларец и карточку на постамент.

— Ох, — неестественно простонала Ксанте, хватаясь за голову. Она прошла с Бассанио к краю ковра и подтолкнула его локтем. — Моя голова… Моя голова. Она такая… такая…

— Тяжелая, правда? — крикнула Порция. — У тебя тяжелая голова, я думаю.

— Твоя красивая тяжелая голова, — подхватила Нерисса, присоединяясь к Порции, стоящей у средней стены. — Тебе нужно в постель…

— Красивая? Может, драгоценная? — уточнил Бассанио, лицо его просветлело. — Драгоценная? Золотая?

Он двинулся к золотому ларцу.

— Что ты положила в золотой ящик? Магнит? — тихо возмутилась Порция, обращаясь к Нериссе. — Он видит только золото!

— Я положила туда красивое зеркальце и деньги на обратный путь в Венецию! — прошипела Нерисса. — Крапленые карты в серебряном ящике.

— Остановите же его, сейчас он откроет не тот ларец! — резко сказала Порция, отчаянно звоня в колокольчик. Бассанио задержал руку у самой крышки золотого ящика и взглянул на нее.

Когда она встретила его взгляд, все хорошо продуманные планы вылетели у Порции из головы, и она неожиданно почувствовала себя пустой и глупой. Она открыла рот, но слова не шли с языка. Она видела вопрошающий взгляд Бассанио и за ним хмурый взгляд синьора Фонтеччио, и вдруг поняла, что не может заставить никого из них ни сделать, ни не сделать что-либо. Поэтому она закрыла глаза и стала молиться.

— Вам не всегда везло в игры, где есть риск, синьор Бассанио, — услышала она слова Нериссы, произнесенные спокойным тоном. Подруга говорила негромко, но в тихой комнате ее голос прозвучал громко. — Возможно, сегодня вам больше повезет.

Молчание. Потом Порция услышала, как Бассанио сделал два шага в сторону и поднял крышку ларца. Она затаила дыхание и медленно открыла глаза.

Бассанио стоял перед открытым свинцовым ларцом, держа в руке маленький портрет женщины в бархатном платье, голову которой украшала сложная прическа из колец золотых волос. У женщины, изображенной на портрете, было мягкое и приятное выражение лица и глаза благородного бирюзового цвета.

— Это вы, я угадал? — спросил он.

Конечно, как только ему стало ясно, что он выиграл, Бассанио стал без конца расхваливать портрет и его сходство с прекрасной Порцией. Сняв вуаль, Порция позволила целую минуту сравнивать ее с портретом.

— О, что за полубог природу так постиг? — вскричал Бассанио, одной рукой держа портрет, а другой — поднимая ее лицо за подбородок. — Художник, как паук, сплел золотую сеть — ловить сердца мужчин. Но ее глаза! Один из них его б лишил обоих! Но посмотри, насколько…

— Достаточно, синьор Бассанио, — резко оборвала Порция. — Вам будет приятно узнать, что портрет был написан прославленным художником Джулио Романо, и стоит он значительную сумму. Ну а теперь вам нужно подписать бумаги. — Она посмотрела через комнату на синьора Фонтеччио, который быстро и сердито разговаривал с Нериссой, а стоявшая слева от него Ксанте отчаянно пыталась заинтересовать его маслом и ячменным хлебом. В прихожей музыканты продолжали играть.

— Не хотите ли поздравить моего Геркулеса, синьор Фонтеччио? — крикнула Порция через всю комнату. — Он принял вызов.

Порция услышала, как Грациано заколотил в дубовую дверь.

— Что произошло? — донесся его приглушенный крик. — Мы выиграли?

— Ах, впусти дурака, — сказала она Нериссе, которая снова закатила глаза, но пошла к двери.

— Синьора Порция, я не совсем уверен, что вызов был принят честно, — сказал адвокат, вырываясь от Ксанте и широким шагом направляясь к Порции, так что мантия развевалась. — В духе завещания вашего отца…

— Разве в этом завещании есть дух? — спросила Порция, вытаскивая документ из-за пояса и разворачивая его. — Должна сказать, я не обнаружила духа в этом завещании, только несколько слов, оговорив дальнейшие условия. Эти условия мы выполнили.

— «Только случайно и рискуя». — Адвокат твердо указывал пальцем на соответствующее предложение в документе. — Только случайно и рискуя жених должен был пройти это испытание!

— Синьор Фонтеччио, — Порция скомкала завещание в кулаке, уперев руки в бока, — вы находили постоянное удовольствие в том, чтобы напоминать мне, как это завещание ограничивает мои расходы. Прошу вас запомнить: я знаю его формулировки, по крайней мере, так же хорошо, как и вы. Сегодня вы были свидетелем действий синьора Бассанио ди Пьомбо, когда он делал свой выбор среди моих ларцов.

— Они не ваши, синьора…

— Когда-то были и скоро снова станут моими! Теперь, что бы вы ни думали об увиденном и услышанном, вы не можете отрицать, что этот молодой человек действовал без поддержки — наугад, случайно и с риском. Об этом же говорит и то, что он рискнул войти в дом прямо с дождя и именно сегодня. И разве это не чудо, что он не забывает дышать?

Синьор Фонтеччио открыл было рот, но не нашелся что ответить. Помолчав, он брюзгливо сказал:

— Я принесу брачный контракт, — и удалился.

Глава 26

Бассанио подписал контракт, оставленный отцом Порции, но отказался подписывать дополнение Порции.

Порция уставилась на него и раскрыв рот слушала его объяснения. Да, в письмах он обещал ей, что, если выиграет состязание женихов, она станет его любезной госпожой и будет командовать им во всех делах. Да, он даже поплывет к антиподам собирать для нее землянику в непроходимых лесах Виргинии. («Он скоро узнает, что я предпочитаю табак», сказала тогда Порция Нериссе, комкая письмо.) И все-таки, продолжал Бассанио, при этом Грациано кивнул и ухмыльнулся, как хозяин «Бельмонта», он должен взять на себя обязанности управителя состоянием своей жены. Пусть Порция держит в подчинении все домашние дела. Пусть она посылает в Севилью за апельсинами, в Индию за пряностями для их празднеств! Пусть она нанимает и увольняет слуг по своей воле!

— Я начну с него, — сказала Порция, прерывая его и указывая на Ланселота Гоббо. Ланселот виновато подскочил и вынул руку из блюда с засахаренным инжиром, стоявшего на столе кедрового дерева. — Пусть он собирает свои чулки цвета сливы и к утру убирается. Больше он не будет развлекаться с моими служанками. А с вами, синьор, — она снова пронзительно посмотрела на Бассанио, который, как рыба, только открывал и закрывал рот, — нам предстоит еще многое обсудить до того, как брак будет совершен.

Ланселот облизнул палец и умоляюще взглянул на Нериссу, когда Порция схватила Бассанио за локоть и указала на свой кабинет. Она услышала, как Нерисса шепнула несколько слов Гоббо — она-де поговорит о нем с госпожой при условии, что он не переступит больше порога своего хозяина. Ксанте, стоящая за ними, сердито нахмурилась, а Порция твердо посмотрела на Нериссу и сказала:

— Дорогая, ты лучше поговори сейчас с Грациано. Полагаю, у него есть для тебя предложение. А что касается моего жениха, оставь меня наедине с ним на время. — Она повела Бассанио в свой маленький кабинет с большим письменным столом и захлопнула за ними дверь. — Ну, — проговорила она, — садитесь.

Бассанио начал послушно опускаться в удобное кресло у стола.

— Не туда! — сказала Порция, указывая на стул с другой стороны стола.

Он перешел туда и сел.

— Синьор Бассанио, — начала она, садясь в кресло за письменным столом, и несколько смягчила тон: нужно было бы сказать «любимый». — Порция сложила руки перед собой. — Вы можете считать меня необразованной девочкой, не закончившей школу, но, уверяю вас, в целом я отличаюсь от того, что вы себе воображаете.

Бассанио выглядел сконфуженным. Он поднял палец и начал говорить, но вскоре погрузился в загадочное молчание.

Порция вздохнула и спросила:

— Что вы хотели бы услышать?

— Ах, — Бассанио наклонился вперед, — думаю, несколько приятных слов, приличествующих фантазии новобрачной.

— А, слов! Итак, вы жаждете поэтической позолоты, которая, как печать, скрепила бы наш брачный контракт. Очень хорошо. Дайте подумать. — Она встала, отошла от стола, широко раскинула руки и сделала глубокий реверанс. — Мой дух покорный вверяет вам себя для управленья, мой синьор, мой господин и мой король!

Кто-то тихонько постучал в дверь. Порция нетерпеливо распахнула дверь и увидела Нериссу. Она стояла, сложив руки перед собой.

— Мне посылать за священником? — беспокойно прошептала она. — Что случилось?

— Я рассказываю Бассанио о его правах и интересах.

Нерисса выглядела озабоченной и раздраженной, хотя на этот раз и попридержала свой язык. Порция читала ее мысли. Все выходило из-под их контроля, они действовали неправильно с самого утра, Порции следовало признать это и сделать все возможное, чтобы выпутаться из ненормальной ситуации. Но та мрачно взглянула на Нериссу и закрыла дверь, хотя не раньше, чем ее спаниель, все еще одетый в свою пасхальную парчовую куртку, с тявканьем ворвался в комнату. Порция снова уселась в кресло, не обращая внимания на собаку, прыгающую у ее ног.

— Так! — сказала она. — Поднимая нить…

— Как Тесей в лабиринте с нитью Ариадны!

— Если хотите. — Порция снова раскинула руки. — И я, и все мое отныне ваше. Доныне я была хозяйкой этой прекрасной виллы, госпожою слугам, сама себе царицей! Ныне ж мой дом, и слуги, и я сама — все ваше, моего господина.

— Я принимаю этот дар! — вскричал Бассанио, вскакивая с места.

Порция опустила руки и указала на стул.

— Сядьте!

Спаниель сел, и Бассиано тоже сел.

— Довольно поэзии. Факт тот, господин Бассанио, что вы растратите мое состояние за год, если станете распоряжаться деньгами. Вот почему этот контракт гарантирует, что у вас не будет такого права. Да, деньги отныне ваши! Но подумайте вот над чем. Я три года управляла ими и хочу сказать вам откровенно: под моим управлением, со смерти моего отца, доходы «Бельмонта» увеличились в пять раз. Я получила кругленькую сумму по доверенности в Амстердаме, торгуя перцем из Ост-Индии, и в настоящее время я ожидаю еще больших прибылей от левантийской кампании…

— Милая, я так счастлив, что в вашей прелестной головке роятся мысли о торговле, — прервал ее Бассанио. — Потому что я пришел к заключению, что торговля имеет огромное значение для нашего государства. Наши купцы — это новые Ясоны, посылающие свои корабли во все концы света за золотым руном. Они — Галаады[55] в поисках новых Граалей! Я — аристократ и лично торговлей не балуюсь, только использую этих людей в качестве своих посредников. Но вместе мы сможем получать прибыль не в пять, десять, двадцать, нет, в сто раз большую! Потому что у меня есть советник, мой дорогой друг, лучший из всех возможных друзей, Мерлин в коммерции, Соломон в торговле шелком и пряностями… клянусь Христом, очень мудрый человек, и зовут его…

— Антонио ди Ардженто, — закончила Порция, сдерживая гнев.

— Так вы его знаете?

— Слышала о нем.

— И вы слышали о его…

— О планах продавать вино непьющим язычникам в Константинополе? Да. И о новом предприятии: продавать четки и предметы для католической молитвы протестантам-англичанам.

— Ах, ну, что касается этого, я получил новую информацию об отношении англичан к папе…

— Новую? — Порция приподнялась, потом снова опустилась в кресло и вежливо улыбнулась. — Бассанио, я не хочу больше тратить время на пустую болтовню с вами. — Она показала на документ. — Здесь лежит дополнение к вашему брачному контракту. Подпишите его, или наш брак — который я теперь не могу предотвратить — останется незавершенным. Потому что ваше посещение моей спальни — это то, что я могу предотвратить. И я предостерегаю вас: незавершенный брак нетрудно аннулировать, особенно если папа прислушается к голосу дражайшего друга.

Послышался стук в дверь и сердитый голос синьора Фонтеччио:

— Что все это значит, синьора Порция?

— Вы все еще здесь, синьор?

— Что он подписывает? У вас есть свидетели? Предупреждаю вас, вам не уклониться от условий завещания вашего отца…

— Я не собираюсь от них уклоняться! — крикнула ему в ответ Порция. — Завещание будет выполнено по всем предписаниям! Хотя я несколько исправила условия, — тихо проговорила она и встала. — Бассанио, я оставлю вас, чтобы вы прочитали и подписали документ.

Порция быстро вышла из комнаты и в поисках Нериссы направилась в сад. Она нашла ее в беседке, целующей Грациано, и сердито схватила подругу за руку.

— Идем со мной!

* * *

— Будьте добры, оставьте меня! — сказала Нерисса, сбрасывая ее руку. — Что еще, синьора? Я уже, можно сказать, прихожу в замешательство. Вы дали мне разрешение соблазнить Грациано, он сделал предложение, и я, потакая вашим желаниям, согласилась рассмотреть его предложение, хотя у меня есть серьезные сомнения. Я начинаю думать, вы выдумали всю эту схему, жуя семена турецкого мака. Грациано в мужья? У него красивые ноги и нежные губы…

— Ух! Нерисса, оставь свои мысли о ногах и губах, пока мы не обсудим все до конца. Бассанио говорит, что не подпишет мое дополнение к брачному контракту! Кажется, он больше доверяет моему сопернику, а это не кто иной, как этот идиот Антонио ди Ардженто! Я никогда не встречалась с ним, но я его ненавижу. Я ненавижу его!

— Остыньте! — сказала Нерисса, стоя на садовой дорожке. — Гнев и ненависть вам не к лицу. Ну, прислонитесь к этому персиковому дереву. Дышите!

— Я знаю, как дышать! Что мне делать? Как мне убедить его? Если он все еще считает Антонио мудрым советником — и это после всех потерь, понесенных им из-за его советов! Что мне делать, чтобы разрубить их узы? Но Бассанио выиграл игру и твердо намерен жениться на мне! Ах, Нерисса, Нерисса! — Порция опустилась к подножию дерева и обхватила голову руками. — Я смирилась с первой брачной ночью. Даже с детьми! Я знаю, что со временем он вернется к другим женщинам в Венеции и оставит меня одну. Это я могу перенести, но деньги! Отдать их в руки дурака!

— О, Небо! — Нерисса опустилась на колени рядом с ней. — Возможно, нам нужно помолиться.

Порция рассмеялась и сказала:

— В последний раз я молилась, чтобы Бассанио выиграл в испытании женихов. Теперь я уже начинаю жалеть, что он выиграл! Как можно молиться о греховных вещах?

— О каких греховных вещах? — удивилась Нерисса.

— Я читала эту Библию, которую ты так любишь цитировать, хоть и думаешь, будто я ее не читала. «Жена да убоится своего мужа». Как я могу молиться за то, чтобы получить право управлять своим собственным имуществом, если Бог ожидает от меня, что я отдам его мужу?

— Ну, — сказала Нерисса, подумав, — не знаю. Но я буду молиться за то, чтобы дела повернулись так, как должно быть.

Они сидели молча и держались за руки. Обе закрыли глаза. Через некоторое время Нерисса произнесла:

— Аминь.

И тот же миг Порция проговорила:

— У меня есть идея.

Они открыли глаза и посмотрели друг на друга.

— Мне придется опять рискнуть, — сказала Порция. — Еще раз.

Капля упала ей на бровь, и она подняла глаза. Снова пошел дождь.

* * *

— Синьор Бассанио, — сказала Порция. День клонился к вечеру, и солнце наконец-то выглянуло из-за облаков, которые весь день стояли над «Бельмонтом». Его косые лучи падали в широкие окна и освещали ее волосы, которые Нерисса украсила жемчугами. Порция сменила наряд. Теперь она выглядела как королева, в малиново-золотой парче, с шелковым шлейфом, ниспадающим складками на мраморные плитки пола в холле. Она прочитала восхищение во взгляде Бассанио, когда он смотрел на ее наряд.

— Я убеждена, что в глазах Господа вы, мой супруг, для меня сам Христос. Господин мой и моего состояния!

— Ах, и вы будете дорогой госпожой моего сердца…

— Ш-ш-ш! — прервала его Порция, нежно улыбнувшись. Она сделала низкий реверанс. — Хочу сказать, я с благодарностью принимаю ваш комплимент. И в честь вашей склонности к гиперболам и символам сердечной преданности я принесла вам подарок.

— Синьора, любой подарок от вас будет принят как благословение Небес, как манна в пустыне, и я буду охранять его, как тысячеглазый пес охраняет врата ада, — заверил ее Бассанио.

— Я не сомневаюсь в этом, как и в вашем обете привезти мне клубнику из Нового Света. Поэтому возьмите этот дар и примите условия, которые я изложила здесь, — она указала на лист пергамента, лежащий на маленьком столе, — в исправленном контракте. Нерисса?

Нерисса открыла ларец и достала кольцо с бирюзой, украденное ею у испанского наемника. Порция подняла его вверх.

— Мои земные владения и себя саму я отдаю вам с этим перстнем. Расставшись с ним, отдав иль потеряв его, вы даете мне основание вернуть себе все названные мною вещи. Так гласит составленный мною контракт. Но это всего лишь ритуал, дорогой Бассанио. Подписание этой бумаги, я имею в виду. Конечно, вы никогда не потеряете перстень.

— Конечно нет! — отозвался Бассанио, лицо которого сияло от поэтичности момента. — Камень…

— Очарователен, правда? Бирюза. Синяя как мои глаза, пронизанная черными нитями, чтобы напоминать нам, что совершенен лишь Бог, а не мы.

— Ах, прекрасный образ. И ободок…

— Сделан так, чтобы символизировать соединение наших душ в браке. — Порция заметила, как ему стало неловко, когда он ощупывал две сдвоенные серебряные нити. Она удовлетворенно улыбнулась.

Крутя перстень в руке, Бассанио сказал:

— Тут, кажется, четыре нити…

— Пять на самом деле, — заметила Порция.

— Они обозначают пять праздничных нарядов, которые Иосиф дал Вениамину, — пояснила Нерисса. — В Книге Бытия.

— Ах, праздничные одежды! Великолепно. — Бассанио глубокомысленно кивнул. — Ну, я могу только сказать, если этот перстень расстанется с этим пальцем… — Он поднял руку вверх; перстень соскользнул вниз так, что бирюза упала на ладонь, и он поправил его, вернув перстень на палец. — Если этот перстень расстанется со мной, расстанусь с жизнью я!

— Вам совсем нет необходимости умирать, — уточнила Порция. — Последствия будут финансовые. — Она постучала по вновь составленному документу острым пером, врученным ей Ксанте, которая стояла рядом с ней. — Синьор Фонтеччио согласен быть свидетелем при подписании.

Когда Бассанио подошел к бумаге, Нерисса подтолкнула Порцию и шепнула:

— Добавь побольше сладости в твои рассуждения!

— Я действительно согласился быть свидетелем, — кисло проговорил синьор Фонтеччио. — Но, синьор ди Пьомбо, должен посоветовать вам…

— Ах, какое отношение имеет сухой совет к восхитительному риску в любви? — прервала его Порция, широко взмахнув руками. — Подпиши, руководствуясь священными правилами волшебного кольца, мой Бассанио, и стань хозяином этой виллы! Этого тела! Моего сердца!

— Подайте мне перо! — вскричал Бассанио.

Глава 27

Это Лоренцо ди Скиммиа принес весть о крушении кораблей Антонио.

Они прибыли во время ужина, со своими пустыми кошельками и печальным письмом от ди Ардженто. Нерисса, Грациано и новобрачные, Порция и Бассанио, сидели за столом. Порция пыталась уклониться от прикосновения руки Бассанио, который держал вишни, обмакнутые в сливки, у ее губ. Она раздумывала, как бы ей продлить его интерес к вину и таким образом избежать исполнения супружеских обязанностей до следующей ночи. Она посмотрела на руку Бассанио в перчатке, которую он надел не только элегантности ради, но и для того, чтобы не уронить кольцо в салат.

— Пока ободок не будет выровнен и уменьшен, любовь моя! — пояснил он. Она уклончиво улыбнулась.

Ксанте предлагала Грациано нарезанные кружками апельсины из Севильи. Ее с Ланселотом разделял стол — Ланселот стоял за креслом своего господина. Благодаря заступничеству Нериссы слугу на это время освободили от других обязанностей. Нерисса сидела в конце стола и, сама того не желая, смеялась дурацким шуткам Грациано. Порция заметила, что она выпила красного испанского вина больше, чем обычно. Но когда слуга ввел усталую пару, молодого человека и молодую женщину в поношенных шелках, и представил их как чету ди Скиммиа, Нерисса вскочила, не пошатнувшись, и поспешила обнять женщину с испанскими глазами, которая стояла, отряхивая с капюшона дождевые капли. Порция прищурилась, разглядывая темные пышные волосы и оливковую кожу гостьи. Девушка в ответ тоже обняла Нериссу и затем встала немного в стороне от всех. На ее лице смешались застенчивость и вызов. Порция заметила, как в глазах ее вспыхнула зависть при виде золота, дерева и мрамора в комнате. «Вышла замуж за дурака, растратившего ее деньги», — с сочувствием подумала Порция. Она поднялась и протянула ей руку.

— Вы синьора ди Скиммиа?

Девушка сделала глубокий реверанс. Очевидно, она научилась у кого-то искусству христианской учтивости, подумала Порция: возможно, у аристократов, в чьих домах они в последнее время вращались. Не похоже, чтобы она научилась этому у своего мужа, который и сейчас хлопал по спине Грациано и Бассанио, громко хвастаясь тем, какой путь они с женой преодолели, добираясь сюда из Милана. Порция, к своему удивлению, заметила, что Джессика походила на любую другую молодую женщину, только была более красивой, чем большинство, и, конечно, более красивой, чем сама Порция. Кожа выдавала ее испанское происхождение, и Порция вспомнила, что Нерисса рассказала о ней: дед Джессики идальго из Толедо. Значит, она по крайней мере на четверть христианка.

Хотя теперь уже, конечно, полностью христианка.

— Мой дорогой Лоренцо, ты пропустил мое бракосочетание! — говорил Бассанио, обнимая друга. — Короткий ритуал для долгой… — Он поискал подходящее слово. Порция удержалась и не произнесла слов, мелькнувших у нее в голове: «Епитимьи? Каторги?»

Лоренцо поддержал его:

— Святой день! Поздравляю, Бассанио, тебя и твою прекрасную невесту, синьору Порцию Бель Менте, от имени благородного семейства ди Скиммиа из Венеции и от меня, Лоренцо ди Скиммиа…

— Недавно отрекшейся от него, — пробормотала Нерисса на ухо Порции, отойдя от Джессики, чтобы взять у Ксанте поднос с апельсинами, она боялась, как бы служанка не уронила его. Женщина, казалось, впала в одно из своих таинственных состояний и стояла неподвижно, а поднос качался на кончиках ее пальцев. Нерисса подхватила его и, повысив голос, предложила:

— Кусочек солнца Севильи, дорогие гости?

— …и моей жены, Джессики! — провозгласил Лоренцо, принимая дольку апельсина. — Моей дорогой язычницы! Моей прекрасной язычницы, благородной Джессики!

— Благородная Джессика! — фыркнул Грациано.

Порция заметила, как вздрогнула девушка.

— Садитесь, Джессика, — проговорила она как можно приветливее. — Итак, вы бежали к нам из дома своего отца в Новом гетто.

Джессика побледнела. Она осталась стоять и, не глядя на своего супруга, сказала:

— Лоренцо, лучше бы ты сообщил наши новости.

— Боже мой, я совсем забыл! — Из своего плаща Лоренцо достал сложенную бумагу. — Я получил это от Салерио делла Фатториа, которого мы встретили, поднимаясь на лодке вверх по реке, а его дела заставили вернуться в Венецию. — Он вручил письмо Бассанио. — Это касается тебя, ДРУГ.

— Что это?

— Клочок бумаги и то, что там написано — весело отозвался Лоренцо.

Нерисса весело взглянула на Джессику, но Джессика только с отчаянием посмотрела на нее, как будто ее толкали на дно колодца. Все молчали, пока Бассанио распечатывал письмо. Через мгновение он взглянул на Порцию, побледнев еще сильнее, чем Джессика.

— Антонио ди Ардженто потерял свои деньги, — сказал он шепотом. — Все. Слухи подтвердились. Его корабли… ни один из них еще не прибыл в порт.

— Ах, — проговорила Порция, пробуя одну из вишен с длинным черенком, — какое счастье, что я не вложила деньги в его предприятие.

Бассанио посмотрел на нее, лицо его еще оставалось пепельного цвета.

— Но я вложил.

Она перестала жевать и уставилась на него. Джессика, Лоренцо и Грациано, пораженные, обменялись взглядами. Порция медленно произнесла:

— Дорогой Бассанио, вы сказали мне только сегодня, что у вас вообще нет денег. Это заявление не удивило меня, хотя я сочла невежливостью признаваться в этом после того, как вы выиграли и стали моим мужем, а не до того. Но не важно. Вы можете добавить к этому что-нибудь еще?

Бассанио с несчастным видом опустился в кресло.

— Порция, когда я сказал тебе, что мое состояние — ничто, я должен был бы сказать тебе, что оно еще хуже, чем ничто. Я… взял заем под залог состояния Антонио ди Ардженто. Прошу прощения. Я должен был рассказать тебе об этом.

Порция снова принялась есть вишни, глядя на него в упор.

— Да, ты должен был рассказать мне о состоянии своих дел. Но гораздо безопаснее сообщить мне об этом теперь, когда у тебя есть мое состояние, не правда ли? — Она посмотрела на вновь прибывших гостей и на Ксанте и Нериссу, которые стояли рядом у края стола, сложив на груди руки, и уголки губ у них были опущены, как будто они внезапно поняли, что вместо свадебного веселья оказались на похоронах. — Ну, садитесь, все! — распорядилась Порция. — Вино еще есть, и есть половина зажаренного кабана.

Джессика села. Казалось, ей стало немного не по себе при виде остатков головы кабана на блюде в центре стола. Ксанте пошла в кухню и вернулась с блюдом фруктов и хлеба, которое поставила перед Джессикой. Джессика с любопытством взглянула на нее и благодарно улыбнулась.

— Дай мне письмо, — сказала Порция, вынимая его из дрожащих пальцев Бассанио. Она прочитала вслух:

«Милый Бассанио! («Милый — Бассанио?» — удивилась она про себя.)

Все мои корабли погибли. Кредиторы мои делаются жестоки, положение мое очень плохое. Мой вексель еврею просрочен. И так как, заплатив по нему, мне невозможно будет остаться в живых, то между нами все долги уплачены, и я только хотел бы увидеть тебя перед смертью. Однако поступай по своему усмотрению: если твоя любовь ко мне не побудит тебя приехать, пусть не побуждает и мое письмо[56].

Порция сложила письмо.

— Вот, значит, как. Мне неизвестны подробности этого дела, хотя полагаю, что дело грустное, но в любом случае, мой супруг, у тебя нет долгов. Он так говорит, здесь. — Она ткнула пальцем в письмо. Все уставились на нее, лишившись дара речи. Порция развела руками. — Что? Что такое?

Нерисса быстро проговорила:

— Синьора Порция хочет сказать, что долг Бассанио синьору Антонио уплачен, потому что она выплатит его, конечно, и избавит Антонио от грозящей ему ужасной смерти, как он пишет в своем письме. Разве не это вы имели в виду, синьора Порция?

— Ну да, конечно! — с готовностью подтвердила Порция, меняя выражение лица и демонстрируя глубокую озабоченность. Про себя она подумала, как бы она жила без веселых вечеров с Нериссой, и в двадцатый раз дала себе обет никогда не отпускать от себя подругу. Нерисса — крестьянка, но она как дома среди этих благородных венецианцев. Сама Порция — аристократка по рождению, но чувствует себя чужой, присутствуя при их городской болтовне, как чужестранец, прибывший из другой страны, словно их жизнь и их вера чужды ей.

Она подняла взгляд и, к своему удивлению, увидела, что Джессика ди Скиммиа смотрит на нее с сочувствием.

Порция слегка улыбнулась ей и заметила, как потемнели ее глаза, когда Нерисса спросила:

— Смерть за долг, в Венеции? Никогда не слышала большей странности. Кто этот еврей, угрожающий убить Антонио?

Джессика скорбно посмотрела на свою подругу:

— Мне больно говорить, но это мой отец.

* * *

В дверь кабинета Порции, где она уединилась после ужина, тихо постучали.

— Входи, Нерисса, — откликнулась она.

— Это не Нерисса, — раздался женский голос. Дверь приоткрылась, и темноглазая женщина неуверенно заглянула в комнату. — Это Джессика ди Скиммиа. Могу я поговорить с вами, синьора?

Порция предложила Джессике более удобное место, чем стул, который она отвела Бассанио сегодня днем. С беспокойством и одновременно с облегчением она наблюдала после ужина, как Бассанио поспешил в свою комнату собирать одежду, чтобы ненадолго съездить в Венецию. Он будет присутствовать на разбирательстве дела Антонио в гражданском суде с временным сертификатом в руках на владение деньгами — деньгами «Бельмонта», — которыми оплатит долг Антонио. Он вернется сразу, как только разбирательство будет закончено. «Я спать не буду, пока не вернусь к тебе», — заверил он Порцию.

Порция сдержалась и не спросила, почему в таком случае он берет с собой три перемены одежды. Это ее не волнует. Как долго он останется в городе — не главная ее забота.

Ее волновала его дружба с Антонио ди Ардженто.

Как будто прочитав ее мысли, Джессика сказала:

— Синьора, простите мне мою вольность, но я думаю, вам нужно знать: Антонио ди Ардженто держит вашего супруга в полном рабстве.

Порция прижала руки к губам и медленно кивнула:

— Кажется, так оно и есть.

— Если мне позволено будет сказать, Нерисса писала мне о вашей мудрости и остром уме. Я по себе знаю, каково это выйти замуж за глупца, который ничего не знает о деньгах и у которого ваше серебро утекает меж пальцев, как вода. Так что догадываюсь, синьора, я буду говорить открыто, — что, каковы бы ни были ваши чувства к вашему супругу, вы не можете желать, чтобы он распоряжался доходами от вашего имения, а тем более чтобы он делал это по совету какого-то шального венецианского купца.

Порция подняла брови.

— Простите меня, синьора. Возможно, вы сочтете меня невежественной. Я выросла в Новом гетто, и мне пришлось научиться вежливым речам у христианской аристократии.

Порция хрипло хихикнула.

— Ну, у меня вы этому не научитесь. Я белая ворона среди аристократов. Продолжайте, Джессика. Я нахожу вас чрезвычайно красноречивой.

— Я думаю, вы должны найти способ разоблачить Антонио. Лоренцо рассказал мне еще о десяти планах Антонио, которые окончательно лишат нас всех наших денег.

— Вы хотите сказать, что я не должна давать свои деньги для освобождения этого Антонио от его ничтожного долга в три тысячи дукатов? Что я должна позволить вашему странному, кровожадному отцу вонзить нож в его грудь и вырезать фунт мяса, чтобы освободиться от вмешательства Антонио с его советами?

Джессика побледнела.

— Не думаю, что до этого дойдет, если только мой отец… не сошел с ума.

— Отцы, как известно, имеют обыкновение сходить с ума.

— Но если он убьет Антонио, — если закон позволит ему зайти так далеко, — это не решит вашу проблему, — продолжала Джессика. — Бассанио будет почитать Антонио еще больше, считая его жертвой. Антонио годами забивал голову Бассанио, как, впрочем, и Лоренцо, своими планами. Антонио эти планы редко приносили удачу, но Бассанио станет претворять их в жизнь, будь Антонио жив или мертв. Он опустошит вашу казну. И Антонио превратится в…

— Мученика, — прервала ее Порция. — Святого, которому нужно поклоняться.

Джессика кивнула.

— Но неужели ваш отец действительно может убить Антонио?

— Он очень зол, — сказала она с глубокой болью. — Это я ранила его, но страдать будет Антонио. Не думаю, что ваши деньги изменят что-то. У моего отца денег достаточно. Этот вексель на фунт мяса был составлен в шутку. Он хочет унизить Антонио.

— Как и я, — заметила Порция.

— Мой отец может сделать из Антонио посмешище в суде, но тот все-таки останется героем для Бассанио — еще бы, подставил грудь ножу дьявола-жида, — с горечью проговорила Джессика. — Использует ли дьявол-жид свой нож или нет, не важно. Антонио все равно предложит себя в качестве…

— Агнца для заклания.

Джессика улыбнулась ей.

— Овцы для шохета, хотела я сказать.

— Для чего?

— Не важно. — Джессика наклонилась вперед. — Леди Порция, вы должны помешать Антонио стать жертвой и добиться контроля над своим состоянием каким-нибудь другим способом. Если вы не прервете это дело, вы рискуете всем, чем владеете.

— И всем, чем сможете владеть вы, поскольку ваш муж явился сюда, чтобы занять у меня денег.

Джессика густо покраснела.

Порция протянула руку через стол и похлопала девушку по руке.

— Теперь я была слишком прямолинейной. Не бойтесь, Джессика. Я сочувствую вашему положению. — Она откинулась в кресле. — Поймите, мне все равно, кому я даю деньги, пока их даю я! Вы со своим Лоренцо будете иметь достаточно, если я получу права на то, что принадлежит мне. Я нахожу ваши советы мудрыми. Я разделяю ваши взгляды. Бассанио нужно заставить уважать меня. Но как прервать это дело между Антонио и вашим отцом? Как мне это сделать?

— Я не знаю! — воскликнула Джессика. — Но, судя по тому, что рассказывает мне Нерисса, вы с вашим умом сможете что-нибудь придумать.

— Ах, она слишком хорошо обо мне думает.

— Она любит вас, — просто сказала Джессика.

Порция мягко улыбнулась:

— А я — ее.

Джессика встала, сделала реверанс, собираясь уходить, но остановилась в нерешительности.

— Есть еще одна вещь, — проговорила она. — Новости о кораблях Антонио. Провалились шесть его предприятий. Шесть кораблей затонули, возвращаясь из Триполи, Англии, Мексики, Лиссабона, Берберии и…

— Индии, да. Очень неудачно.

— Мне кажется, не похоже на правду. Синьора Порция, есть люди, распространяющие слухи на Риальто, чтобы поднять цены на свои собственные акции.

— Я слышала об этом.

— Я только предлагаю: обратитесь к посредникам, которые у вас есть, пусть они расследуют тайну полного банкротства Антонио. Если это сделать вовремя, то, возможно, дело так и не дойдет до суда. Есть такой человек, Тубалкейн, который работает на Риальто. После окончания работы он часто ходит в восточные доки. Стоило бы порасспросить его.

Порция записала имя.

— Спасибо, Джессика. — У нее в голове мелькнула какая-то мысль, и она взглянула на свою гостью. — Мужчины считают вашего отца кровожадной собакой. Ваше мнение о нем кажется… более сложным.

Джессика промолчала.

— Почему вы покинули его дом?

Джессика опустила глаза и тихо сказала:

— Он хотел, чтобы я стала… другой. Он пытался заставить меня изучать Закон…

Заставить вас?.. — Порция уставилась на нее, не находя слов, а это с ней редко случалось.

Девушка подняла голову — впервые на ее лице снова появилось выражение застенчивости и вызова. Она, не моргнув, выдержала взгляд Порции. Недолгая близость между ними исчезла, но Джессика все еще стояла, как бы ожидая серебряной монеты за свои умные советы. Неужели она так же, как сама Порция, стремится к выгоде? Но нет. Порция видела в ее глазах жажду чего-то большего, чем деньги, и поняла, что это. Девушка искала дружбы, ей хотелось попасть в тот волшебный мир, в котором, как ей казалось, правит Порция. Вот эти вещи она и надеялась купить.

Порции было ее жаль, и не в последнюю очередь потому, что Нерисса научила ее понимать, что такие вещи купить нельзя.

Зато другие можно. Дело всегда в деньгах, а их Порция могла дать. Так что она сухо сказала Джессике:

— Дорогая, все будет хорошо. И я хочу наградить вас за вашу помощь.

* * *

Настойчиво пожелав Грациано спокойной ночи, Нерисса молилась, когда дверь отворилась и в ее комнату вошел мужчина. У нее перехватило дыхание, и она вскочила на ноги.

— Кто вы? — закричала она.

Мужчина приложил к губам палец в перчатке. Он был строен и высок ростом и с редкими усиками. На подбородке виднелся слабый намек на каштановую бородку. На нем были черные сапоги с серебряными пряжками, берет из мягкой кожи и бриджи, предназначенные для верховой езды. Они были очень похожи на те, что день назад Нерисса видела на Порции.

— Кто вы? — прошептала Нерисса, садясь на кровать и присматриваясь к изящным движениям мужчины. Про себя она произнесла «Отче наш», молясь, чтобы Бог не ввел ее в искушение.

Мужчина сел в кресло у двери, подальше от света свечи.

— Как вы думаете? — хриплым шепотом спросил он Нериссу.

Нерисса скосила на него глаза:

— Скажите что-нибудь еще.

— Бассанио — болван, как и Лоренцо, и Грациано тоже, и у меня есть план, как навсегда поставить их на место.

— Порция! — Нерисса прижала руки к щекам. — Сейчас не время для маскарада! Что ты задумала?

Порция сняла кожаный берет и встряхнула головой. Нерисса снова закричала:

— Твои волосы!

— Да, я их обрезала! — прошипела Порция. — Тихо! — Она пригладила золотистые волосы, которые торчали теперь колючими пучками. — У меня кружится голова.

— Тогда приляг. Ты пьяна, пьяна, пьяна…

— Не так уж я пьяна. У меня есть план. Бассанио рассказал нам, какой странный договор Антонио подписал с евреем. Любой дурак выиграет это дело в пользу Антонио. Я знаю адвоката, которого они наняли. Он живет в Падуе и обычно давал мне почитать книги. Он жадный. За серебро я смогу убедить его в чем угодно. Мы сегодня же навестим его и вытащим из постели. Он напишет для меня письмо. Я знаю закон. Я сама выкуплю Антонио!

Нерисса грустно посмотрела на ее.

— Твой отец был сумасшедший, — сказала она. — Жаль, что это настигает таких молодых.

— Нерисса, это можно сделать. Мой голос часто принимают за мужской. Много раз я видела, как люди смотрят на меня, когда я говорю. И ты, знающая меня лучше, чем кто бы то ни было, входишь в их число, включая Бассанио. Ты вот сейчас не сразу узнала, даже когда я заговорила.

— Ты сидишь в полутьме.

— Сейчас маскировка была сделана наспех. Я поработаю над этим и над голосом. Ну, вставай! Мы попрощались с нашими мужьями…

— Твоим мужем. Я не давала согласия на брак…

— Не увиливай. Мне нужна твоя помощь. Вставай! Одевайся!

Нерисса упала на спину на своей постели и застонала: «Нет, нет, нет!»

Корсаж, верхняя юбка, плащ и сапоги полетели ей на живот — Порция влезла в гардероб своей подруги и стала швырять вещи на кровать.

— Судебное заседание назначено на пятницу, — энергично говорила Порция, роясь в шкафу. — Мы оставим записку Джессике и ее щеголю Лоренцо. Они могут изображать здесь господина и госпожу, купаясь в клубнике со сливками. Пусть она носит наши платья. Пошли, мой корабль идет быстро, он не будет делать остановок. Мы окажемся там раньше Бассанио. Идем!

Серый свет зари проник в комнату в западной части дома, где синьор Немо Фонтеччио провел последнюю ночь своей оплачиваемой службы в имении Бель Менте. Он встал в ночной рубашке и со скрипом прошел к отхожему месту. Облегчившись, натянул ситцевую рубаху и панталоны и потянулся к вешалке на стене, где хранил свою шапочку и мантию юриста.

— Что за черт? — пробормотал он, когда рука его коснулась пустого крючка.

Глава 28

Они миновали зеленые поля аспарагуса и дикого ириса, и заросли жимолости по берегам, и маки, которые сверкали, как рубины, в прибрежной траве. Но когда они пересекли залив, краски исчезли. Город Венеция высился перед ними, как остров из серого камня.

Нерисса обиженно сидела на палубе шлюпа, принадлежащего Порции, одетая в одежду клерка, которую Порция позаимствовала у падуанского законоведа. Практика этого человека процветала. Он был счастлив предать своего венецианского клиента Антонио, если Порция заплатит ему за эту услугу. Она заплатила также за наряд клерка для Нериссы, который они взяли из комнаты его помощника. Нериссе эта сделка не очень нравилась.

— Эта одежда мне не подходит, — жаловалась она Порции. — Почему я иду у тебя на поводу?

— Потому что я восхищаю тебя своей смелостью.

— Мне хватало приключений и до того, как я встретила тебя, — возразила Нерисса.

— Но не хватало остроумных разговоров и не было лебедей, плавающих в прудах, — сказала Порция. — Теперь у тебя все это есть. Разве ты не благодарна мне?

— Если на меня снизошло такое благословение, то почему я дрожу на мокрых досках этой лодки, в шерстяных бриджах, которые так сжимают мою лучшую часть, что я хожу как в тисках?

— Может, ты прекратишь разговор об обидах, нанесенных твоей лучшей части?

— Нет! И, говоря об этих оскорблениях, я должна сказать еще кое-что о синьоре Бен Гоцане.

— Шейлоке, ты хочешь сказать.

— Порция, он не будет настаивать на условиях своего векселя. Он откажется от иска еще до того, как мы явимся в суд. Фунт мяса! Это убило бы Антонио, а мое сердце говорит, что Бен Гоцан не убийца.

— Есть его обращение в реестр судебных дел, он утверждает, что намерен им стать. Так там написано.

— Что бы там ни было написано, я знаю его. Я не называю его своим другом, уверяю тебя. У меня до сих пор на левой ягодице вмятина от падения с лестницы…

— Опять ягодица! И вмятина! Разве так может быть?

— Может, кому и не верится, только это так. Но, Порция… — Нерисса понизила голос, хотя по палубе ходили только матросы, время от времени с любопытством поглядывая на них. — Я знала убийц. Я видела их в домах Малипьеро, с глазами пустыми и мертвыми. Ну, в твоем собственном доме, этот арагонский наемник…

— Да? — сухо переспросила Порция. — Что еще о нем?

Нерисса помолчала и потом спокойно продолжила:

— Так вот: я не думаю, что синьор Бен Гоцан имел в виду лишить его жизни. Вот увидишь, Антонио будет избавлен от этого тяжелого испытания, и мы тоже.

— Ну, моя дорогая, я выслушала его дочь за ужином прошлым вечером и после него, и у меня сложилось другое представление. Бен Гоцан обвиняет Антонио, потому что именно он арендовал корабль, на котором бежала Джессика. Если бы он схватил их, то вернул бы свою дочь домой до того, как Лоренцо уложил ее в постель и сделал необратимо христианской супругой. Теперь он жаждет мести. Жиды всегда жаждут мести! Я читала, что они любят орудовать ножами. А что насчет тех псалмов, которые ты всегда велишь мне читать? Я их читала. Я нашла в них множество заявлений царя Давида о том, как Бог пускал стрелы в своих врагов, и поджигал их, и бросал их в ямы, и отрезал им губы…

— Порция, католические епископы читают те же самые стихи, но только говорят об османах!

— Но кто написал их, я тебя спрашиваю? Я только следую логике. — Порция напустила на себя обиженный вид. Откинув драматическим жестом капюшон, она широкими шагами зашагала на корму.

Нерисса опустила голову на колени и тихо застонала. Ее укачивало.

* * *

Поднявшись по мраморным ступеням муниципального суда и войдя в прохладный холл с колоннами, Порция ощутила целую гамму чувств: две части священный трепет и три части ревнивая зависть. Вокруг нее расхаживали мужчины в мантиях, в черных шляпах, обсуждая с глазу на глаз дела, и апелляции, и приговоры, вынесенные Советом Сорока, приправляя свой разговор латинскими терминами.

«Вот же вам! — подумала она, с удовлетворением размахивая своей одолженной мантией. — Вот!»

За ее спиной Нерисса испуганно прошептала:

— Порция! У тебя левый ус отклеился!

Порция задумчиво потерла лицо, морщась, как будто раздумывая над тем, как лучше защитить портового агента от взяточника-полицейского.

— Так лучше? — углом рта произнесла она.

— Да.

— И называй меня Бальтазар. Иди поскорее, ну. Наше дело рассматривается в три, и начнется оно вовремя или нет, наше заблаговременное появление дополнительный козырь в нашу пользу. Мы появимся прежде, чем заполнится четвертая скамья и появится почтенный судья один из самых старых среди Совета Сорока.

— Ты появишься! Не я, Порция…

— Бальтазар.

— Опомнись. Ты похожа на молодого правоведа, я признаю. Но никто не примет меня за мальчика.

Порция остановилась на ходу.

— В данном случае твой здравый смысл говорит мудро, юный Буонавентуро. Не таращи на меня глаза! Ты меня убедил, не в последнюю очередь потому, что твой Грациано, который прилип к Бассанио, как репей, и который, можно сказать, хорошо знает твою персону…

— Не говоря о синьоре Бен Гоцане, в доме которого я жила!

— …обязан быть свидетелем в суде. Следовательно, ты должна остаться за дверью и сидеть, надвинув шляпу на глаза.

Нерисса облегченно вздохнула.

Порция считала, что сердце у нее железное, но оно забилось, как обычное человеческое, когда она открыла дверь в зал заседаний суда Сорока.

Она заморгала от апрельского солнца, бившего в большие окна. Ей хотелось бы, чтобы свет был не таким ярким. Первое, что она увидела, — спину Бассанио в блестящем шелке и руки в желтых перчатках, которыми он жестикулировал, стоя у барьера, отделяющего возвышение для судей от места для свидетелей. Он с кем-то разговаривал. Опасаясь, как бы он не почувствовал ее взгляд и не обернулся, Порция отвела глаза, прошла к дальней стороне барьера и разложила там свою книгу и бумаги. У нее с собой был том венецианских гражданских законов и копия векселя Антонио ди Ардженто еврею Шейлоку, засвидетельствованного Бассанио, который вчера она поспешно отыскала под стопкой легкого белья в гардеробе своего молодого супруга. Ее сердце так колотилось, что она боялась, как бы мужчины, болтающие в зале, не услышали его стук. Но никто не обратил на нее особого внимания, когда она встала среди них, спокойно изучая свои бумаги. Судя по их разговорам, это были дельцы: купцы и горстка правоведов, пришедших на судебное заседание из-за необычности дела, они говорили о своих собственных кораблях, со страхом комментируя катастрофу с кораблями Антонио, с удовольствием рассуждая об известной грубости евреев. Ее взгляд привлекла красная шляпа на голове молодого человека с большими ушами и меланхоличными зелеными глазами. Он стоял у стены рядом с высоким темноволосым синьором, который по-отечески похлопал его по плечу. Молодой человек закрыл кожаную папку. На рукаве его плаща было нашито красное сердце.

Она похолодела, услышав голос Бассанио почти рядом с собой.

…должен! — говорил он. Она отвернулась и сгорбилась. Другой мужской голос, расстроенный и низкий, спросил:

— И значит, ты доволен своим браком?

— Дорогой Антонио, — сказал Бассанио, — для меня и моего состояния это самое лучшее.

— Тогда мне все равно, что станется со мной.

Внезапно откуда-то сверху у нее за спиной раздался пронзительный смех Грациано. Порция подпрыгнула и, украдкой взглянув наверх, увидела этого фата на галерее у задней стены помещения, футах в пятидесяти от себя. Потом она снова увидела спину Бассанио в ярком шелке — ее супруг быстро шел к узкой лестнице, ведущей на галерею, к Грациано. При этом она успела заметить двух изысканно одетых близнецов, стоящих рядом с Грациано, шепотом о чем-то разговаривающих.

Дверь за высоким судейским столом открылась. В нее вошел седобородый судья, величественный в своей высокой черной шапке. На Кампаниле колокол пробил три, и шум стих, когда зрители разместились на галерее. Все прибыли в суд вовремя.

Порция осталась стоять на месте. Она не смотрела ни вправо, ни влево, избегая взглядов мужчин, оставшихся в зале. Вспомнив все гражданские дела, которые она слушала с галерей в Виченце, в Вероне, она ждала, пока судья удобно устроится в своем кресле, потом, оставив свою книгу и вексель на барьере, уверенно направилась к нему и вручила бумагу. Она спиной чувствовала взгляды присутствующих, но не сводила взгляда с судьи, пока он читал записку, в которой правовед из Падуи, синьор Белларио, отказывался от дела по причине болезни и рекомендовал на свое место синьора Бальтазара, молодого доктора права, специалиста по гражданским делам, недавно принятого в адвокатуру.

Она с радостью отметила, что судья косит.

— Ну хорошо, — сказал он наконец, поерзав в высоком кресле. — Займите свое место, синьор Бальтазар. Вы ознакомились с тяжбой, которую здесь разбирает суд?

Она выкурила три трубки табака на палубе шлюпа этой ночью, чтобы голос у нее стал более грубым, хотя от запаха табака Нерисса почувствовала недомогание. Теперь она произнесла по возможности низким голосом:

— Я подробно познакомился с делом.

— Антонио ди Ардженто и Шейлок, подойдите, — сказал судья.

Порция повернулась и взглянула в зал — двое мужчин вышли вперед из-за деревянного барьера. Тихое бормотание раздалось на галерее, но тут же стихло под строгим взглядом судьи. Порция выпрямилась во весь рост и оглядела участников процесса.

Кроме юной Джессики, которая частично была христианкой, она никогда в своей жизни не встречала ни одного еврея. За ужином в «Бельмонте» Бассанио, Лоренцо и Грациано насмехались над старым чудовищем Шейлоком. Теперь она с любопытством разглядывала странное обезьяноподобное лицо купца с его напудренной, дряблой кожей, неестественно розовыми щеками, освещенными ярким послеполуденным солнцем. Видела его впавшие, обведенные углем глаза и мрачный взгляд. Так вот какой он, этот старый еврей!

— Синьор Шейлок, — начала она, обращаясь к нему, и остановилась: на галерее раздался смех. Искренне недоумевая, ненавидя себя за вспыхнувшие щеки, она посмотрела на судью и спросила: — Который здесь купец? Который жид?

Судья указал на размалеванного человека:

— Это синьор Антонио. Другой — жид.

Теперь она посмотрела на этого другого, который стоял рядом с Антонио, скрестив на груди руки. Она почувствовала себя запутавшейся, будто ее неправильно информировали о подробностях этого дела и о многих других вещах в жизни.

Противником Антонио оказался тот высокий синьор, который по-отечески похлопал по плечу молодого человека в красной шляпе у стены: темноволосый мужчина с красивыми глазами, среднего возраста, одетый в хорошо сшитую одежду, какую носят самые состоятельные купцы на Риальто. Он выглядел на добрых десять лет моложе Антонио.

На самом деле Порция об этом, конечно, не знала: Шейлок Бен Гоцан лишь накануне подстриг бороду и укоротил волосы до длины, принятой у венецианских граждан. Он снял свой еврейский тюрбан и значок и, войдя в зал суда этим утром, заставил судебного клерка замолчать под его строгим, испепеляющим взглядом. Сейчас у него на голове был темный бархатный берет, купленный им на Мерчерии.

— Ваше имя Шайлох? — спросила она.

— Шейлок мое имя.

Порция не уловила особого различия в произношении, но кивнула, как будто поняла. Ни в лице, ни в фигуре мужчины она не заметила ничего, что отличало бы его от христианина. Однако выражение их лиц было совершенно разное. Если лицо христианского купца выражало уныние, Шейлок Бен Гоцан выглядел почти веселым. Она продолжала разглядывать его, и он удивленно поднял брови.

Взяв себя в руки, Порция снова обратилась к нему:

— Вы предъявили странный иск.

— Еще более странному человеку. — Шейлок указал на Антонио в зеленом шелковом камзоле и обтягивающих штанах.

Горожане на галерее засмеялись, хотя, искоса взглянув наверх, она заметила негодование на лицах друзей Антонио и услышала крик Грациано:

— Придержи язык, еврейский клоун!

«Какой же дурак этот Грациано!» — подумала она и снова обрела уверенность в себе.

— Тишина! — Шум стих. Она посмотрела на Антонио, который очнулся от своей меланхолии и понял — казалось, только сейчас, — что стройный юноша, стоящий перед ним, не его официальный защитник.

— А где синьор Белларио? — спросил он.

— Болен. — Порция в упор посмотрела на купца. Страх, мелькнувший в его глазах, сменился покорным смирением. Она показала на заимодавца: — Вы знаете, что он может предъявить вам иск?

Антонио равнодушно пожал плечами.

— Да, так он говорит.

— Вы признаете вексель?

— Да.

Что с парнем? «Мне все равно, что станется со мной…» — вспомнилась ей странная и грустная жалоба в письме, обращенная к Бассанио. Неужели это правда?

Порция заговорила еще более низким голосом:

— Если вы признаете вексель… — Закашлявшись, она остановилась. Судебный клерк принес ей воды. Поблагодарив его, она сделала глоток и продолжила: — Тогда еврей должен быть милосердным.

— А по какой причине? — вежливо осведомился ростовщик. — Скажите мне.

Порция была готова к громким возражениям, но не к этому спокойному тону. Она собиралась ответить на горячие выкрики еврея страстным призывом к милосердию, которое должно было тронуть судью до слез. Но этот Шейлок поразительно спокоен!

Но она достойно ответит.

Увещевающим тоном Порция начала:

— Природа милосердия не в принуждении. Это как теплый дождь, спадающий с неба на землю. Это… — она подняла два пальца, глядя на судью, — дважды благословенно! Это благословенно для того, кто дает, и для того, кто берет. И власть… всего сильнее у тех, кто властью облечен. Она приличнее венчанному монарху, чем корона.

Она услышала скрежещущий звук и покосилась влево. Шейлок Бен Гоцан достал из кармана маленький нож и оселок и теперь точил лезвие. Зрители забормотали. Порция отвела взгляд от мужчины и снова посмотрела на судью, подняв руки и возвысив голос:

— Милосердие есть свойство Бога самого, земная власть тогда подобна Божьей, когда с законом милость сочетает! — Скрежет лезвия по камню стал громче, и она сделала гримасу. Затем повернулась к Бен Гоцану и заговорила еще громче: — Жид, за тебя закон, но вспомни только, что, если б был без милости закон, никто б из нас не спасся.

Синьор Бен Гоцан рассмеялся.

— Это зависит от религии человека. Но милость и спасение души не имеют ничего общего с этим делом. — Он положил свой нож на барьер и достал из-за пазухи договор. Он встряхнул бумагу, расправляя ее. — Я обращаюсь к закону. Неустойка и оплата по векселю.

— Вы не можете взыскивать платеж по такому векселю, Шейлок!

Он пожал плечами и поднял руки, ладонями вверх, двумя пальцами держа бумагу.

— Я могу проиграть эту тяжбу, но что мне остается? Только попытаться. Я не могу ничего поделать со своей волчьей и кровожадной натурой.

Услышав гогот с галереи, Порция в ответ на его слова насмешливо улыбнулась:

— Итак, ужасный жид, вы готовы вырвать мясо у христианина. Но мясо — не деньги. Что вы могли бы с ним сделать?

— Я мог бы обратить его в деньги.

— Каким образом?

— Я мог бы продать его христианам — пусть едят его во время своей мессы. Вы ведь практикуете там своего рода каннибализм, разве нет?

Теперь горожане на галерее не смеялись, но стали свистеть и шикать, а судья заерзал в своем кресле. Порция ощутила свое преимущество и решила им воспользоваться:

— Ваше богохульство в любом случае отвратительно. Но в муниципальном суде Венеции мы допрашиваем не еретиков, а нарушителей гражданского права. Разве он, — Порция указала на Бассанио, — не может внести одолженную сумму?

— Да, он может! — Бассанио подскочил к барьеру галереи, и Порция поспешила перевести взгляд со зрителей на судью. Краем глаза она заметила бумагу в руке Бассанио, затянутой в перчатку. — Вот, я предлагаю это за него. Да, двойную сумму!

— Ч-то? — не удержалась Порция и чуть не обернулась, чтобы посмотреть на Бассанио, но, спохватившись, снова обратила взор на возвышение для судьи.

— Если этого мало, я обязуюсь удесятерить сумму. Ручаюсь головой, рукой и сердцем!

Порция в гневе заскрежетала зубами. «Я получу его руки, голову и сердце!» Все еще не сводя глаз с судьи и не глядя на Бассанио, она заставила себя говорить спокойно и рассудительно:

— Даже если бы у синьора Бассанио были эти деньги — в чем я сомневаюсь, — это невозможно. — На галерее послышался ропот, и она повысила голос: — Закон Венеции защищает договор, подписанный добровольце, хотя его исполнение смертельно для подписавшего. Только Совет Десяти может изменить закон, а он этого не делал.

— О, Даниил[57] здесь судит! — лукаво заметил Шейлок. К ее изумлению, он подмигнул ей. До нее дошло, что еврей единственный в этом зале догадался: она не тот, за кого себя выдает. Она быстро отвернулась, ломая голову: усомнится ли еврей в ее звании и не потребует ли остановить процесс? Игру необходимо продолжать. Скорее всего, он не выдаст ее. Если ему известно, что она обманщица, то он больше, чем кто бы то ни было, будет ожидать ее провала. А значит, она в безопасности.

В любом случае теперь она не может отступить.

Еврей наклонился к ней и вручил ей документ.

— Читайте, — сказал он. — В нем моя клятва. Я поклялся взять фунт мяса у этого купца, если он не вернет мои дукаты в день платежа. День наступил. Я должен нарушить клятву и стать клятвопреступником? Нет, я им не стану, даже ради Венеции… — Он презрительно скривил губы, произнося название города.

Порция схватила бумагу и развела руки в театральном умоляющем жесте.

— Будьте милосердны! — воскликнула она. — Дайте мне порвать вексель!

— Нет, — ответил он.

Антонио жалостливо кашлянул:

— От всей души я умоляю суд вынести свой приговор!

Порция повернулась к нему, подавляя гнев при виде этого человека с лицом клоуна, разыгрывающего перед Бассанио роль мученика.

— Пусть так, — холодно сказала она. — Готовьте грудь для ножа еврея.

Слушатели разинули рты. Невероятно, но Антонио расшнуровал свой камзол, обнажив тело, такое белое, будто его никогда не касался дневной свет.

— Знаете, здесь больше чем один, — мягко проговорил Бен Гоцан.

«Матерь Божья!» Порция бросила на него опасливый взгляд.

— Что — больше чем один? Не один договор?

— Еврей.

Она недоуменно посмотрела на него.

— Вы постоянно говорите просто «еврей», без имени. А ведь здесь их больше чем один.

Мужчины на галерее зашикали. Порция стиснула вексель так, что костяшки пальцев у нее побелели. Ему не удастся заставить ее ораторствовать на эту тему! И все-таки он не затмит ее, как и Антонио, который уже снял камзол и рубашку и стоял, раскинув руки, как Христос, бледность тела резко контрастировала с его лицом, напудренным розовой пудрой.

Так. Мученик здесь, городской остряк там. Ладно же. Они оба у нее в руках, и скоро они об этом узнают.

Она посмотрела на судью и, к своему удивлению, увидела, что он дремлет, склонившись на бок в своем кресле. Его локоть стукнулся о стол, он вдруг выпрямился, поправил свою высокую шапку и сказал:

Продолжайте.

— Антонио! — выкрикнул Бассанио из-за барьера. — Я женат на женщине, которая мне дорога, как жизнь.

Выражение ревности вспыхнуло на лице купца.

И внезапно Порция поняла, что их связывает.

Бассанио продолжал, потерев глаза, как будто смахивая слезы:

— Но жизнь сама, жена моя, весь мир — все не дороже мне, чем жизнь твоя, — театрально произнес он. — Я отдал бы за тебя жизнь, если бы мог.

— Спустись сюда и сделай это, шут! — Шейлок Бен Гоцан, внезапно разозлившись, указал ножом на Бассанио. — Благочестивые христиане, щедрые на обещания! Будь мой нож у вашей груди, вы бы сказали что угодно, чтобы избежать боли. — Он указал клинком на Антонио. — По крайней мере, сердце вашего друга говорит его устами. Это больше того, что я ожидал. Обычно он бежит, как трусливый пес.

Судья поднялся с места, чтобы призвать к порядку. С галереи Бассанио уставился на Бен Гоцана, открыв рот. Когда выкрики сверху стихли, Антонио повернулся и протянул руки к Бассанио:

— Привет мой шлю твоей жене достойной! — крикнул он. — Скажи, как я любил тебя! Воздай честь мертвому. Когда ж рассказ окончишь, пусть судит, была ли у Бассанио любовь!

Шейлок Бен Гоцан стоял рядом, с насмешливым глубокомыслием взирая на эту драматическую игру.

— Очень хорошо, очень хорошо, — одобрил он. — Но у меня на это нет времени. Мы можем завершить наше дело?

— Вы чересчур спешите пролить кровь человека, синьор Шейлок! — сказала Порция.

Шейлок пожал плечами.

— Сейчас еврейская Пасха, святое время, и приближается мой Шаббат. А до заката солнца мне еще нужно отравить три колодца.

На галерее раздался смех, мужчины стали повторять друг другу эту шутку. Порция раздраженно прикрыла глаза.

— Тишина!

Когда в зале стало тихо, она украдкой взглянула на судью. Веки у него были полуопущены. Не важно. Не ему, а Антонио нужно показать, кто главный в этой игре.

Она посмотрела на ростовщика, который нетерпеливо постукивал ногой.

— Жид Шейлок, приготовь свой нож.

Невозмутимо улыбаясь, высокий мужчина подошел к Антонио с занесенным ножом. Антонио стоял, опустив руки и глядя в пол, но теперь он снова поднял руки и вызывающе посмотрел на своего противника. Горожане следили за ними в испуганном молчании. Судья спал.

Порция встала между мужчинами. Бен Гоцану она сказала:

— Приготовься отрезать свой фунт мяса. Но не пролей ни капли крови.

Глаза ди Ардженто метались между нею и Бен Гоцаном, купец выглядел растерянным. Гул восхищения пронесся по залу, Порция торжествующе посмотрела на ростовщика.

Бен Гоцан невозмутимо ответил:

— Я крови не возьму. Исаак?

Молодой человек с печальными глазами в красной шляпе поднялся со скамьи и вышел к барьеру, неся ведро и тряпки. Шейлок наклонился через барьер, чтобы взять их, говоря:

— Конечно, я вытру все, что выльется. Кровь останется собственностью синьора ди Ардженто.

Возмущенные крики раздались с галереи. Пот заструился по спине Порции. Проклятый жид! Когда шум стих настолько, что ее уже могли услышать, она подняла руку, останавливая Бен Гоцана, который снова начал приближаться к Антонио со своим ножом. Она взяла с барьера свой свод законов.

— Подожди! — крикнула она. — Смотри отрежь не больше и не меньше, чем фунт: хотя б превысил иль уменьшил вес на часть двадцатую двадцатой доли ничтожнейшего скрупула…

— Хватит медлить, — перебил ее Бен Гоцан. — Мясо будет взвешено настолько точно, насколько позволит инструмент. — Молодой человек в красной шляпе передавал теперь через барьер весы мясника. — Я не шохет, — сказал Бен Гоцан, — но каждый мужчина может отрезать мясо маленькими кусками и взвешивать по ходу дела. Исаак Бен Амос, сын раввина, сегодня здесь вопреки совету своего благородного отца, но он искушен, так же как и вы, мой юный Даниил, в разборе текстов. Вместе вы и он сможете признать, что не нарушен ни один пункт подписанного векселя.

Антонио тихо застонал, но только Порция услышала его. И снова суд превратился в сумасшедший дом. Шейлок Бен Гоцан снова поднял свой нож над ожидающей грудью купца. Со смесью страха и восхищения Порция смотрела на Бен Гоцана.

Она оглянулась на беснующихся горожан. В самом конце зала дверь приоткрылась, и оттуда выглянула побледневшая Нерисса.

«Этот человек не убийца», — вспомнились Порции слова Нериссы.

Порция оторвала свой взгляд от лица Нериссы и посмотрела в глаза мужчины, который удерживал нож в футе от грудины. В этот миг она поняла, что Нерисса была права.

Шейлок Бен Гоцан не стал бы резать. Он разыгрывал великолепную шутку за счет своего врага. В последний момент он бросил бы нож на пол, вежливо поклонился, простил долг и вышел из зала суда. Он просто хотел поднять цену своего милосердия. Продать свое прощение, но не за деньги, а за унижение своего врага. Он явился сюда только для того, чтобы показать христианам их глупость, воплотить их ночные кошмары, сыграть и переиграть роль ужасного жида, и так высмеять их суеверие, и клевету, и ложь.

Но она понимала и еще кое-что, чего не понимал еврей: Антонио жаждал смерти.

Он не умрет. Возможно, он тоже понял это. Но Бассанио не знал этого, и Бассанио никогда не забудет, как Антонио стоял перед жидом, раскинув руки и ожидая удара ножа. Если жид сохранит ему жизнь, то он и Антонио восторжествуют.

А она окажется самым большим глупцом в христианском мире.

Все это мгновенно промелькнуло в голове Порции, и она поняла: предсказание Джессики ди Скиммиа может сбыться. Значит, она должна остановить и милосердие Шейлока и жертву Антония. Она должна остановить Шейлока до того, как он сам остановится. Поэтому, увидев, как его рука с ножом медленно, едва заметно, начала опускаться, она разыграла свою последнюю карту.

Порция быстро пролистала свод законов, затем, потрясенная, будто только что обнаружила там нечто, что на самом деле увидела накануне вечером, сидя над тонкими страницами за своим письменным столом в «Бельмонте», потребовала:

— Погоди, жид. Здесь есть еще кое-что!

Удивленный, Бен Гоцан остановился и уставился на нее, все еще крепко сжимая в руке нож.

Она двумя руками подняла тяжелую книгу.

— Это записано в законах Венеции! По закону чужестранец не имеет права прямо или косвенно покушаться на жизнь кого-либо из местных граждан.

Бен Гоцан побледнел. Он молча смотрел на нее, а зрители на галерее затаили дыхание.

Потом он выпустил из рук нож, и тот со звоном упал на пол. Шейлок кивнул.

— Ах да, — прошептал он. — Чужестранец. — Казалось, он почти не слушал, как Порция, положив тяжелую книгу на барьер, читает, в деталях, законы Венеции, направленные против чужестранцев. Имущество иностранного преступника переходит государству. Жизнь иностранного преступника зависит от милости государства. Закончив читать, она встретилась взглядом с Бен Гоцаном и увидела в глубине его темных глаз что-то такое, от чего ей стало стыдно, и она отвела глаза.

— Разве это государство? — низким, гневным голосом произнес Бен Гоцан, указывая на спящего судью.

— Он — судья! — прогремела в ответ Порция, стыдясь своего стыда. Она снова встретилась глазами с Бен Гоцаном и, на этот раз испепеляя его взглядом, потребовала: — На колени и проси пощады у судьи!

Бен Гоцан посмотрел на нее с глубоким презрением. Он скрестил руки на груди и не шелохнулся.

Антонио опустился на пол. Мужчины на галерее радостно кричали и смеялись. Судья внезапно очнулся и спросил, что происходит, а когда Порция ему все объяснила, призвал всех к порядку. Он заявил, что Антонио свободен, и потребовал от еврея Шейлока разделить свои деньги пополам между государством и Антонио. Сбитый с толку и ошарашенный Антонио сначала покачал головой, потом пришел в себя настолько, чтобы согласиться со своим адвокатом: да, конфискованное имущество ростовщика должно быть, как выразился юный правовед, «поделено с зятем Шейлока, Лоренцо ди Скиммиа, пока жив Антонио, а останься Антонио без наследника, оно перейдет после его смерти к тому же Лоренцо». Шейлок в ужасе посмотрел на Антонио и Порцию, потом обернулся к судье и, воздев кверху руки, сказал:

— Возьмите тогда и мою жизнь, раз вы отбираете у меня средства, на которые я живу!

— Я дарую тебе жизнь, — сказал судья, внезапно оживившись. — Мы милосердны.

— Даруй, но если он станет христианином! — сказал Антонио. В его глазах и в голосе появился вызов. Грациано, теперь спустившийся в зал с галереи, закричал:

— Сделай из него христианина! Сделай из этой собаки христианина! Тащи его к купели в Сан-Марко!

— Быть по сему, — произнес судья. — Приговор будет подписан немедленно. Заседание суда закрыто.

Купцы толпой устремились вниз с галереи, перебрались через барьер и потащили Шейлока Бен Гоцана из зала суда. Молодой Исаак бросился ему на помощь и сам попал в драку. Мужчины с Риальто с воплями сорвали у него с головы красную шляпу и сердце с рукава:

— Крестить и этого тоже!

У ростовщика глаза были закрыты, а губы шевелились, и, когда его тащили за руки мимо Порции, она услышала, как он шепчет что-то мелодичное и горестное. «Да пребудет он в памяти вечно!» — говорил на древнееврейском Шейлок. Но этого языка Порция не знала.

* * *

Бассанио пробился сквозь толпу, чтобы обнять Антонио.

Порция снова отвернула лицо от своего мужа и низко натянула шапку. Дверь позади судейского места захлопнулась за черной спиной судьи. Она поспешила в другом направлении к двери, ведущей в коридор.

Нерисса, ослабев от страха, все еще стояла в дверях, менее чем в двадцати шагах от кричащего, размахивающего руками Грациано и растерянным взглядом следила за творящимся.

Порция схватила ее за руку и прошипела:

— Идем!

Едва они вышли из дверей здания, где происходило судилище, как с балкона, выходящего на улицу Сан-Лука, послышался голос Бассанио:

— Юный Бальтазар! Твоя плата! Постой!

— Не останавливайся! — крикнула Нерисса, но Порция остановилась и медленно обернулась. Над улицей, на высоте примерно тридцати футов, склонился ее улыбающийся супруг. Он казался синешейкой, готовой взлететь. Муниципалитет, этот храм справедливости, такой величественный еще сегодня утром, сейчас, казалось, клонился и погружался в мутные воды канала.

Она сложила руки рупором.

— Да, да, я хочу получить свою плату! — крикнула она хрипло. — Как насчет этих желтых перчаток?

— Этих? — спросил Бассанио, глядя на свои руки. Рядом с ним на балконе появился Антонио, одетый в свою кричаще-зеленую рубашку с пышными рукавами и камзол. Бассанио стянул перчатки и бросил их Порции. Она наклонилась, чтобы поднять их, и прятавшаяся за ее спиной Нерисса резко повернулась и быстро зашагала к набережной, будто собиралась нанять лодку.

— А больше вы разве ничего не хотите? — крикнул Бассанио.

Порция надела перчатки.

— Дело велось pro bono. Бесплатно, за счет Венеции. Но я хочу получить вот этот красивый серебряный перстень в обмен за спасение жизни вашего друга.

— Ах, вот этот, — сказал Бассанио. — Он не очень хорош. Камень с дефектом, и ободок…

— Вы разве не хотите выразить мне благодарность?

— Хотим, очень хотим. Мы в вечном долгу у вас. Поверьте, я готов отдать вам все товары на Мерчерии, чтобы доказать свою благодарность.

— Вам принадлежат все товары на Мерчерии?

— Нет, нет! Это лишь фигура речи. Этот перстень… Моя жена его дала…

— Отдай его правоведу! — резко сказал Антонио, севшим от злости голосом. Странный тон для человека, которому недавно спасли жизнь, но Порция удержалась от замечания. — Моя любовь стоит больше, чем любовь твоей жены, — раздраженно бросил он.

Бассанио посмотрел на перстень, уже соскользнувший с его пальца.

— Оно все равно мне не подходит, — сказал он. — Я привезу ей подарок, и она меня простит.

Скорее, чем потребуется, чтобы произнести «Верую», перстень оказался на мокрых камнях у ног Порции.

* * *

Солнце опустилось уже низко, когда Порция потащила Нериссу к восточным докам.

— Идем! Мне нужно спросить кое о чем одного человека, а с наступлением темноты его уже здесь не будет.

Гневные слова снова вернулись к Нериссе.

— У тебя есть еще какие-то уловки? Это было жестоко, Порция, жестоко! Я слышала почти все и видела конец! А что насчет твоего мужа и Антонио?

— Думаю, теперь мне не нужно бояться супружеской постели, — задыхаясь от быстрой ходьбы, проговорила Порция. — Но я намерена получить права на то, что мне принадлежит, еще до того, как брак будет аннулирован. — Она повертела перстень на своем пальце. — И этот перстень мне поможет.

— Смотри, теперь ты не потеряй его! Но как ты могла так поступить с этим беднягой евреем, Порция?

— Мир, Нерисса, это сцена, где каждый человек должен играть свою роль. Я играла роль Иисуса, изумляющего старших своей мудростью, а он играл роль жестокого жида. Не я написала пье…

— Жестокая!

Порция резко остановилась и обернулась к Нериссе.

— Я — жестокая? Твой мужчина с красивыми испанскими глазами собирался вырезать сердце у человека! — Схватив Нериссу за локоть, она снова заставила их спешить, не обращая внимания на возмущенные взгляды подруги. — Он собирался взять нож и…

— Ты знала, что он не собирался этого делать! Он играл в эту игру. А они отобрали у него все и выкинули его на улицу! Грациано вопил и кусался, как пес. Даже не думай, что я свяжу с таким свою душу. Придется меня сначала распять на дыбе, чтобы я так поступила! Знаешь, недавно на мне хотел жениться один из Вероны, страшен лицом, но остроумен! Боюсь, я опоздала. Теперь уж он принадлежит другой. Так тому и быть. Я вернусь на ферму своих родителей, Порция! Да! Я попрошу их принять меня, это лучше, чем выходить замуж за такого мерзавца, как Грациано ди Пезаро. Здравый смысл блюет при таком спаривании!

Нерисса ругалась, пока они не дошли до длинной набережной, где рабы таскали сундуки и катили бочки — их темные, мокрые от пота спины блестели в последних лучах солнца.

Часть V. Ксанте

«Коль любите меня вы,

так найдете».

Глава 29

В декабре 1568 года, когда Шейлок Бен Гоцан, которому было двадцать один, впервые миновал ворота, украшенные львом, символом Венеции, а в лодке вместе с ним была его маленькая дочка, взбунтовались мавры на юге Испании. Причиной послужила новая Pragmatica, свод законов, введенный королем Филиппом Вторым. Он запрещал употребление арабского языка на всей территории Испании и повелевал сжигать священный Коран. В тот день, когда он был опубликован, мориски — мавры, насильственно обращенные в христианство, — которые десятилетиями скрывали свою истинную веру, — выбегали из своих домов, выкрикивая «Alla’ Akbar», потрясая мечами, которыми их снабдили турки-османы. Они убивали христианских священников и тех, кто этих священников защищал, и продавали в рабство христианских женщин и детей.

Вся Андалузия была залита кровью.

Потребовалось больше года, чтобы подавить восстание.

Когда христиане снова отвоевали Гранаду, оставшихся там мавров выселили в разные регионы Испании. Король объявил новый закон: каждый мориск мужского пола старше шестнадцати лет, обнаруженный в пределах шестнадцати лиг от Гранады, подлежит смерти, каждая девочка старше девяти с половиной лет — продаже в рабство.

Pragmatica соблюдалась.

В 1571 году испанские, венецианские и австрийские армии уничтожили тридцать тысяч турок и разбили весь флот Османской империи при Лепанто, недалеко от побережья Греции. Все христиане Европы ликовали (за исключением протестантов в Англии, которые, хотя и опасались турок, ненавидели Испанскую армаду не меньше). Однако Испания скорбела по тысячам своих солдат, которые были убиты, ранены или захвачены в плен в великой битве. Мелкий чиновник в толедском Алькасаре сердился из-за того, что при Лепанто был ранен его племянник. Ядром из турецкой пушки молодому человеку едва не оторвало руку. Племянник был простым моряком с ничем не примечательным именем Мигель де Сервантес Сааведра, который не хотел быть не кем иным, только солдатом. Однако с действующей рукой он вряд ли мог сделать еще что-нибудь для мира. Томимый жаждой мести, его дядя рьяно преследовал отступников-мавров. Вскоре он обнаружил доказательство того, что один мориск в Толедо летом 1568 года получил от турок деньги и оружие и отправил все это своим родственникам в Андалузии. Этот мавр был схвачен и передан инквизиции в Валенсии.

Он приходился двоюродным братом оружейнику Хулиану дель Рею.

Старый мастер прямо об этом своей дочери ничего не рассказывал. Но в тринадцать она была уже достаточно умна, чтобы догадаться, почему ее отец, пренебрегавший христианскими праздниками и посещавший мессу не чаще раза в месяц, начал закрывать свою лавку, как положено, в Страстную неделю и каждое воскресенье ходить в церковь. Теперь он молился по-арабски только в Рамадан, в темноте своей комнаты. В другие дни он не опускался на колени лицом к востоку на молитвенный коврик даже при закрытых ставнях и начал креститься перед статуями Святой Девы и Христа, которые несли в пасхальной процессии. Он никогда не упоминал имени своего двоюродного брата, но в следующий год после подавления восстания город часто произносил его вместе с именами других новообращенных мавров, исчезнувших в тюрьмах Толедо, Сарагосы, Валенсии и Мадрида.

Ксанте слышала эти разговоры.

Однажды, на семнадцатом году жизни, Ксанте увидела на дне медного кухонного котла странное отражение: лицо и фигуру дяди, с искривленным ртом, распятым на дыбе. С криком ужаса она отбросила котел и побежала к отцу, который шлифовал стальной клинок в своей литейной мастерской.

— Твой двоюродный брат Гаспар…

Он взглядом остановил ее. Она поняла, что отец давно догадался о судьбе своего кузена и не хочет, чтобы упоминали об их родстве, даже в его собственном доме.

Этой ночью отец пришел к ней, когда она уже лежала в постели, и положил руку ей на лоб.

— Ксанте, ты смешанной крови, — сказал он. — Наполовину еврейка — по матери, наполовину мавританка — по мне. Я не прошу тебя соблюдать какую-нибудь веру. Я только прошу тебя оставаться в живых.

Она молчала, но отец не уходил, будто ожидая ответа. Помолчав, он сказал:

— Послушай меня, Ксанте. В вере нет ничего святого. Ты видишь, куда привела Гаспара его вера.

— Да, я видела, — тихо отозвалась она.

— Только жизнь священна, и всякая жизнь священна.

Странно было слышать это от человека, который зарабатывал на хлеб, делая мечи и ножи. Но хотя отец любил свое искусство и гордился остротой своих клинков, он был человеком мирным, и она приняла его высказывание как глубоко искреннее.

— Всевышний — это жизнь и любовь, — продолжал он. — Как и музыка. Обещай мне, что будешь жить.

Она протянула руку и коснулась выступающих жил на его руке.

— Обещаю, — сказала она.

* * *

Ее мать умерла от чумы, и отец никогда снова не женился. Всю свою боль и всю свою любовь он вкладывал в свое ремесло и заслужил имя, ставшее известным в Португалии, Италии и Франции и даже за пределами католической Европы в Германии, Голландии и Англии. Ксанте знала: отец надеется, что его слава как мастера, если уж не его набожность новообращенного, защитит их обоих от глаз инквизиции. Но она знала также и другое: он боялся, что это им не поможет. Весь Толедо знал о судьбе Елизаветы де ла Керды, дочери богатого идальго, которая со скандалом вышла замуж за новообращенного испанского еврея. Положение ее отца в Алькасаре не спасло ее от церковного наказания, хотя де ла Керда было старым христианским именем.

— Из-за этих страхов твоя мать оставила веру своих родителей, когда взяла меня в мужья, и я был счастлив, что она так сделала, — сказал отец на следующий вечер за ужином. На столе не было вина — вина на столе у них никогда не было, — и по натуре он не был разговорчив, поэтому она не могла понять, что заставило его вспомнить эту старую историю. Как и накануне вечером, он выглядел потерянным — казалось, его одолевал глубокий страх за ее будущее.

— Твоя мать выбрала ту жизнь, которую вел я, — говорил он. — Мы делили ее, пока Аллах нам позволил.

— Ты боишься, как бы я не выбрала смерть? — спросила его Ксанте.

Отец печально посмотрел на нее:

— Говорю тебе: никогда не выбирай ее, беги от смерти как можно дальше.

Он наклонился над столом, отодвинув в сторону лепешки и финики, которые она положила перед ним. Хотя он часто изображал из себя христианина, но все равно не стал бы есть свинину и насмехался над морковкой и репой, если она приносила их с огорода, — это еда для свиней, говорил он.

— Беги от смерти и выбирай жизнь и любовь, если сможешь. Твоя мать полюбила меня, — он ткнул себя пальцем в грудь, — но случись это сегодня, она не смогла бы выйти за меня замуж.

— Почему?

— Есть новый закон. Мне рассказал о нем вчера один мадридец, который пришел за рапирой. Браки между новообращенными христианами запрещены.

— Что?

— Limpieza de sangre. Король Филипп свихнулся на мысли об очищении испанцев, пусть на это потребуются сотни лет. Ах, бедная Ксанте, у тебя изъяны с двух сторон. Тем больше причин найти христианина, который женится на тебе и даст твоему ребенку христианскую кровь. Но тут я могу тебе помочь. — Он слабо улыбнулся. — Я делал мечи для лучших семей в Ламанче. Мое серебро и мое имя убедят их, что маленькая смуглая мориска не так уж плоха. И чей-нибудь сын захочет очистить твою кровь.

Насмешливый тон отца не мог скрыть серьезность его предложения. Ксанте похолодела. Сердце у нее сжалось, как будто все ее тело втиснули в один из ларцов, стоявших на отцовских полках, — безделушки, сделанные из остатков серебра, бронзы, или стали, или золота.

Но она была послушным ребенком, поэтому только опустила глаза и мягко сказала:

— Мне пока еще рано замуж.

— Ты отдала перстень, который я сделал для тебя, чтобы ты вручила его своему мужу, — сказал он. — Отдала этой бедной девушке, которая так пострадала от своего выбора. Но это было всего лишь кольцо из металла. Кольцо, которое действительно имеет значение…

— Моя невинность, я знаю, папочка, — проговорила она, покраснев.

Несмотря на ее послушание или из-за него, она не могла заставить себя сказать отцу, что уже рассталась с кольцом, которое имеет значение. Мать научила бы ее, как справляться со своими страстями и охранять свое тело, но у нее с четырех лет не было матери. Смутные предостережения монахини, учившей ее читать, мало что значили по сравнению с чувствами, вспыхнувшими в ней к одному юному толедскому мориску. Парень обещал жениться и соблазнил ее сладкими речами, хотя она и сама этого хотела, следует признать. Три ночи подряд они провели лежа под раскидистым миндальным деревом у стены отцовского двора. На четвертую ночь парень не появился, хотя клялся, что придет. Прошли месяцы, прежде чем Ксанте снова встретила его. Он вышел из своего дома с друзьями в разгар празднования предстоящей на следующий день свадьбы с девушкой — мориской из сельской местности. Он громко приветствовал ее и сообщил новость, как будто ей не на что было обижаться, а ему не за что просить прощения. Казалось, его привычка лгать о своей религии полностью подчинила себе его природу — лишила законной силы его обещания, сделала его бессердечным и красноречивым. Хотя сердце Ксанте было разбито, она пожалела его молодую жену.

Несколько дней спустя молодой человек снова навестил ее в отцовском саду, когда Хулиан дель Рей спал в полуденную жару.

— Пришел объясниться, — сказал он. — Да, женился на другой, но что еще я мог сделать? Я понял, что люблю другую. Любовь не выбирают.

Она отдала ему свое сердце, и он разбил его. Ксанте проплакала неделю, а потом поклялась осторожнее выбирать, кого ей любить.

Теперь ее отец думает, что сделает выбор за нее. Ксанте улыбнулась старому человеку, который склонился к ней через стол. Он считал ее прекрасным спелым плодом, который будет рад сорвать каждый молодой человек.

До вступления в силу нового закона мориски одалживали христианскую одежду для свадьбы, а потом снова переодевались в арабскую одежду и повторяли церемонию на свой лад, за закрытыми дверями. Наутро после свадьбы жених показывал отцам обоих породнившихся семейств рубашку с пятнами крови своей уже теперь не невинной жены.

Если такую одежду показать было нельзя, то между семьями возникали всякого рода сложности.

«За одно я могу благодарить новый эдикт», — подумала Ксанте.

* * *

Ксанте долго раздумывала над судьбой молодой Елизаветы де ла Керды, о которой весь Толедо знал, что она изменила свое имя на Лию Гоцан.

Когда синьора пришла в лавку ее отца в тот холодный февральский день, Ксанте было восемь лет, она видела, что перстень с бирюзой, который она сама положила на полку, сиял, как та девушка, которая шла к нему. Ее захватила красота Елизаветы, но еще больше — видение сверкающего сердца, знак иудейки, бьющегося на груди молодой женщины. Девушка выглядела как Непорочная Дева Мария с сердцем наружу, словно его выжгли на ее коже, но только оно было сверкающее и пульсировало. Перстень тоже пульсировал, когда девушка держала его в руке.

В ту ночь, разглядывая синий камень перстня, пытаясь раскрыть его тайну, Ксанте увидела в его пугающей глубине тень высокого мужчины, держащего младенца. Но образ быстро исчез. Для нее кольцо не пульсировало и не светилось, и она была бы рада уступить его Елизавете, она знала, что молодая женщина вернется за ним. И через год это произошло. Ксанте была счастлива видеть, как очаровательная девушка и ее высокий красивый жених прогуливаются по извилистым улочкам Толедо, смеясь и болтая, склонив головы друг к другу. Они всегда были так поглощены друг другом, что не замечали ее, маленькую девочку, почти такую же смуглую, как ее отец, мавр, которая застенчиво улыбалась им так, будто это она дала их друг другу.

Когда мальчик, подметавший у них полы, рассказал ей о смерти молодой женщины от рук инквизиции, она побежала в дальний угол отцовского двора и ее вырвало. Ей казалось, будто все, что у нее есть внутри, выйдет наружу и она останется пустой и что ее высохшая пустая кожа взлетит на небеса Всевышнего. Она молилась о смерти, лежа в грязи. Она чувствовала себя больной и испуганной.

Но недомогание прошло, и она поднялась, чтобы приготовить ужин.

На следующий день Ксанте услышала, как этот же мальчик поет еврейскую свадебную песню, которой ее учила мать, когда ей было три года. Отец временами тоже напевал ее, иногда без слов. Но мальчик исказил мелодию и заменил слова песни другими — насмешливыми, непристойными. Отец резко велел ему замолчать, потому что если и была когда-нибудь душа без музыки, так это душа этого мальчика. Последовала ссора, и на следующий день мальчик исчез.

* * *

Хулиан дель Рей не дожил до того, чтобы найти настоящего христианина в мужья своей дочери.

Однажды вечером, — ей было двадцать один год, — Ксанте обнаружила его лежащим на холодном кузнечном горне, рука его сжимала серебряную рукоятку почти готового меча. Умиротворенное выражение его лица противоречило солдатской хватке руки. В смерти, как и в жизни, отец был противоречив. На его похороны пришли не только толедские мориски, но и большинство христианских донов из города и из сельской местности Ламанчи. После того как были совершены христианские ритуалы, она пришла домой и разрыдалась. Не зная почему, она порвала свою одежду и несколько дней просидела в затемненной комнате, не обращая внимания на стук соседей в дверь, пила только воду, постилась и скорбела.

На десятый день она с трудом поднялась и пошла на кухню готовить.

Ксанте снова открыла лавку и наняла работников своего отца. Дела у нее шли неплохо.

* * *

Проходили годы, за нее сватался не один жених из христиан, но она всем отказывала. В их лицах она видела пугающие видения: мужчины и женщины, висящие на веревках и на дыбе, горящие дети.

У нее случались головные боли. Однажды, выходя из большого собора после мессы, Ксанте увидела, как в одной из часовен рабочие вешают нарисованного Христа. Написанный маслом плащ Мессии был ярко-красным, как кровь. Мессию окружали мужчины: солдат в испанских доспехах, сановник, машущий белой, с длинными пальцами рукой, какой-то человек жестоко тянул Христа за связанные руки. Она остановилась и в ужасе уставилась на полотно, почти не замечая молодого художника, который указывал на стену и на смеси испанского и, возможно, греческого давал рабочим какие-то указания. Рабочие с любопытством смотрели ей вслед, когда она побежала прочь, преследуемая красным цветом плаща Христа.

После этого видения стали являться чаще.

Иногда она видела, как мучились люди, закованные в металл, с которым работали ремесленники в мастерской. Тогда она удалялась в заднюю часть дома, где хранила книги записей и пересчитанное серебро. Ей всегда хорошо давался счет, и ей нравилось складывать в столбики и считать монеты. Теперь ее успокаивало ощущение твердых денег в пальцах. Лица на монетах были спокойны. Они не двигались и не кричали от боли.

Чувство уверенности, придаваемое ей славой отца, начало исчезать, когда стали заметны ее очевидные странности.

Покупатели и мастеровые не молчали, и пошли слухи о видениях Ксанте. Она — орудие дьявола, говорили в народе. Один мужчина видел, как она что-то невнятно бормотала при свете свечи и произносила заклинания. Он не солгал, но колдовство это сводилось всего-навсего к подсчетам недельной выручки и расходов на содержание лавки. И все-таки некоторые женщины бормотали и делали жесты против дьявола, когда проходили мимо нее на базарной площади. Это по-настоящему пугало ее, потому что от путешественников, которые заходили в лавку, она знала, что в Шотландии и частично во Франции существуют гонения на ведьм. Хоть речь шла о протестантском сумасшествии, в этот век страха кто мог бы сказать, что это не распространится и на сумасшедшую Испанию? А она — мавританка и дочь еврейки.

Однажды на улице Капуцинов ее окружили трое мужчин, они тянули ее за плащ с капюшоном, обзывали языческой ведьмой и сообщили, что ее имя значится в списках Святого Братства. Затем они вытолкали ее на середину улицы, один из них высек кремнем огонь и поджег кусок дерева, потом коснулся горящей деревяшкой ее запястья.

— Посмотрим, будет ли гореть черная ведьма, — сказал он.

Она закричала, стала вырываться, наконец они отпустили ее со словами:

— Беги, колдунья!

Она пробежала мимо своего дома, а когда остановилась, сердце ее стучало о ребра. Она подумала о всех друзьях-христианах своего отца, к которым могла бы обратиться за защитой. Но перед ее мысленным взором возникла стена из огня и образ Елизаветы де ла Керды — нет, Лии Гоцан, — кричащей от боли.

Она не доверяла христианам.

Она не доверяла никому.

Ксанте заставила себя идти спокойно и медленно назад к лавке отца. В задней комнате в сундуке, полном бумаг, она отыскала старый журнал со счетами и адресами зарубежных клиентов отца за прошлые годы. Она пролистала их, ища имена аристократов в Англии, Нидерландах, Италии. Наконец Ксанте наткнулась на пожелтевшую расписку на две тысячи мараведи от некоего синьора Бель Менте из «Бельмонта», Тревизо, в государстве Венеция.

Ксанте немного говорила по-итальянски. Она выучила язык, чтобы лучше разговаривать с чужеземными клиентами, приходившими на площадь Сокодовер. Девушка осторожно положила листок бумаги в конверт, а потом легла спать, положив его под подушку.

В эту ночь ей снился Иерусалим, хотя она никогда не видела этот город. Она слышала призыв муэдзина на молитву, когда шла среди розовато-белых зданий. Но когда взошло солнце, розовый цвет зданий во сне превратился в красный и потек вниз по стенам храмов и мечетей.

Она проснулась от оранжевого света факелов и хриплого смеха мужчин, доносившегося с улицы.

— Здесь живет мавританская ведьма! — крикнул один голос. Послышался сильный стук в дверь лавки, потом звон разбитого стекла.

Ксанте вскочила на ноги, схватила плащ, кожаный мешок с мараведи, выручкой за месяц, и начала вылезать через окно своей спальни, но тут вспомнила о клочке бумаги под подушкой. Она спрыгнула назад, забрала его и выскочила в окно, как раз когда рухнула дверь в лавку. Она слышала тяжелые мужские шаги в передней комнате и звон металла.

Ксанте никогда не была сильной, но какой-то дух отваги придал силу ее рукам и ногам: она влезла на ветвистое дерево во дворе и перебралась через высокую стену во двор соседей, а оттуда выскользнула на улицу. Девушка добежала до Ворот Солнца, где спали нищие, и села, притворившись одной из них. Утром, когда городские ворота открылись, она прошла по мосту через Тахо и пошла, не останавливаясь, пока не дошла до Мадрида.

Глава 30

У Порции Бель Менте не было причины помнить ее.

Порции было три, а Ксанте всего восемь в тот день, когда отец Порции купил три ларца у Хулиана дель Рейя в Толедо. Прошло двадцать три года, и вот Ксанте подошла к боковой двери большого поместья «Бельмонт», забрызганная грязью, со стертыми ногами, пройдя пешком и проехав верхом половину Испании, исхудавшая от морской болезни во время плавания по морю на восток и вверх по реке. Она вспомнила Порцию только потому, что отец часто с удовольствием говорил об итальянском аристократе, с ума сходившем по мечам и по своей своевольной дочери. А еще потому, что Ксанте больше никогда в жизни не видела волос, так похожих на золотую нить для вышивания.

Служанка проводила ее к Порции.

— Две служанки недавно уволились, возмущенные, — сказала синьора. — Им было убедительно доказано, какие убытки принесла их привычка делать покупки на рынке!

Ксанте с симпатией посмотрела на донью и покачала головой, удивляясь такой глупости этих служанок. В кармане своего плаща она сжимала расписку, которая удостоверяла ее личность и доказывала связь между синьором Бель Менте и ее отцом. Но когда Порция спросила ее по-испански, умеет ли она застилать постели, Ксанте только кивнула и оставила бумагу в кармане. Если у нее когда-либо и было желание привлечь к себе особое внимание, то Испания ее от этого излечила.

В следующие месяцы Нерисса удивлялась: почему эта странная золотоволосая синьора, постоянно говорившая или переворачивающая страницы трех книг сразу, которую интересовало все на небе и на земле, ничего не хотела знать о своих слугах. Хорошо ли они делают свою работу? Крадут ли они? Ей нужно было только знать: «да» или «нет». Ксанте была одной из трех мавританских девушек в «Бельмонте». Две другие были рабыни из Северной Африки. Но Порция всех их путала. Ксанте посылали то разливать вино гостям, то выносить ночные горшки, то присмотреть за детьми соседей, приехавших в гости, то начищать кастрюли в судомойне. Мавританки шутили между собой: хозяйка дома считает, что они все — одна женщина, а может быть — двадцать. Но они ее не поправляли. Выполнив работу по дому, женщины меняли шелковые платья, которые носили горничные, на поношенные фартуки кухонной прислуги.

Но вот Нерисса д’Орокуоре знала, кто есть кто.

Ксанте была в «Бельмонте» уже почти год, когда появилась Нерисса. Она явилась, разодетая в шелка и парчу, и, будь Ксанте новичком в поместье, она приняла бы Нериссу за синьору. Как бы то ни было, ей понадобилась целая неделя, чтобы понять: Нерисса — не гостья в доме, а высокопоставленная дуэнья, главнее ее в доме только Порция. Ей были доверены ключи от дома, и управление слугами, и развлечение пестрых группок женихов, играющих в карты в холле. Обо всем этом она догадалась, когда Нерисса стала разгуливать со связкой ключей, позвякивающих у нее на поясе.

Ксанте расставляла вазы с цветами в зале, где обычно обедали гости, когда услышала за спиной веселый голос:

— Ксанте!

Она вздрогнула, расплескав воду из вазы, и обернулась с сильно бьющимся сердцем, чтобы сделать реверанс. Она даже вспомнить не могла, когда в последний раз слышала свое имя, произнесенное кем-нибудь, кроме служанок, но сейчас это был другой голос.

Нерисса, улыбаясь, стояла в дверях.

— Тебя ведь так зовут, правда?

— Да, — сказала она, не поднимая глаз.

Синьора Порция не была в этом уверена.

Сама того не желая, Ксанте состроила гримасу. Она тут же спохватилась, но Нерисса успела заметить, как она скривила губы.

— Ничего удивительного. Вы, мавританские женщины, скользите как привидения, выполняя свою работу бесшумно и хорошо! А волосы и глаза у вас одного цвета! — Ее глаза при этом весело блестели. — Вы должны простить нас, венецианцев, за то, что мы вас путаем.

Ксанте сдержанно улыбнулась.

— К тому же у моей хозяйки голова занята важными мыслями, — продолжала Нерисса с широкой улыбкой. — У нее нет времени «на нашу компанию».

Ксанте никогда не забывала, кем был ее собственный отец, и ни на миг не ощущала себя ниже по положению, чем синьора. Поэтому она удивилась, что у нее не вызвало раздражения — наоборот, даже порадовало, что Нерисса включила себя в эту «нашу компанию». Она украдкой взглянула Нериссе в глаза и поняла: ей хотелось бы подружиться с этой дружелюбной, улыбающейся женщиной. И, поняв это, почувствовала боль в сердце — она ощутила свое полное одиночество.

— В чем дело? — огорченно спросила Нерисса. — Пожалуйста, не плачь. — Она подошла к Ксанте и обняла ее за плечи. — Я шучу. Знаю, как неприятно, когда забывают твое имя. Знаешь, моя мать постоянно забывала, как меня зовут!

Ксанте не могла себе представить такое. Она улыбнулась, услышав такую бессмыслицу, и почувствовала теплое прикосновение руки Нериссы.

Нерисса сжала ее плечо.

— Я твое имя запомню. Ксанте. Это из твоего родного языка?

— Мой родной язык — испанский, донья, — настороженно ответила Ксанте. Нерисса улыбнулась и кивнула, открыто глядя на девушку. Ксанте немного расслабилась. — Это баскское имя, я думаю. Моему отцу нравилось «X», потому что это похоже на крест в начале имени. — Она подняла руки и из двух пальцев сложила крест.

— Ах, он был очень набожный?

Ксанте вспомнила: в последние годы своей жизни Хулиан дель Рей постоянно посещал мессу и преклонял колена.

— Трудно сказать, — осторожно проговорила она.

— Как тебе его должно не хватать!

Ксанте поморгала, прогоняя вновь подступившие слезы:

— Да, донья. Да.

* * *

Ее обязанности в «Бельмонте» были нетрудные. Ксанте ничего не имела против того, чтобы начищать посуду в судомойне, или застилать мягкие постели для гостей Порции, или собирать цветы в саду, или выметать маленьких лягушек из складок драпировок. Временами ее все еще посещали видения в окнах и в стекле, и в посуде она видела женщин, горящих в кипящем масле, детей, которых закалывают мечами, мужчин, кричащих на дыбе от боли. Но такие образы, годами преследовавшие ее в Испании, в «Бельмонте» появлялись все реже. Ей потребовалось несколько месяцев, чтобы привыкнуть к тяжелому влажному воздуху Северной Италии. И всю первую зиму в поместье она непрестанно кашляла. Но через некоторое время она почувствовала себя здоровой и головные боли, мучившие ее в Толедо, исчезли. Ксанте постепенно привыкала к своему новому миру. Она уже бойко объяснялась по-итальянски и научилась радоваться зелени полей, окружающих поместье.

«Бельмонт» был Эдемом своего рода.

И здесь, как и в настоящем Эдеме, был свой змей.

Впервые она увидела его у огня в кухне. Этот белокурый молодой человек назвался Ланселотом Гоббо, и для слуги он был одет чрезвычайно изысканно. Лицо его было бы красивым, если бы не постоянная насмешка в глазах. Несмотря на свою сдержанность, Ксанте почувствовала, что ей приятно его внимание, когда он шутил, потирая руки, покрасневшие от резкого январского ветра на реке, по которой он и его еще лучше одетый господин плыли на север.

— Мы прибыли, чтобы победить! — воскликнул он. — Мы убьем драконов в «Бельмонте» и захватим его госпожу и все ее богатства! Мы — Ясон! Эней! Персиваль! Галаад!

— А ваше имя? — спросил повар, вращая целую свинью на вертеле.

— Я — Ланселот, прекрасный рыцарь. Вы знаете эту историю?

Повар сплюнул в огонь.

— Я не умею читать.

Ланселот посмотрел на Ксанте, которая, улыбаясь, перчила жаркое.

— Ах, но вы-то совсем другая, синьора. — Он встал и поклонился. — Я вижу, как скромно вы отводите взгляд от этого мертвого животного. — Он указал на свинью. — Вижу, как вы кривите губки. Синьора, это — охотничий трофей!

— Нет, — засмеялась она. — Это грязное животное выросло в хлеву.

Его, как он признался позже, крестили по-другому. В приходской книге он значится как Бальби — имя, не подходящее к его поэтической натуре, поэтому он уже в раннем возрасте поменял его. Ему нравятся пьесы, и баллады, и рыцарские романы Ариосто и Малори, которые он читал в библиотеке своего первого хозяина до того, как его отправили в суровый дом одного старого еврея, который не читал ничего живого.

— А теперь я попал в Аркадию и увидел тебя, мавританская принцесса, говорящую с акцентом твоего далекого королевства!

— Аркадия? — спросила она, кутаясь в свой плащ с капюшоном, — дул пронизывающий ветер, а они шли к краю леса, чтобы набрать веток на растопку.

— Сказочная страна, место зеленых пастбищ.

— Нам придется подождать несколько месяцев, пока пастбища зазеленеют. И я не стыжусь своего происхождения, хотя я и не принцесса.

— Я думаю, вас заколдовали и заключили в вашу темную кожу.

Ксанте нахмурилась:

— Я заключена в свою темную кожу так же, как вы — в свою веснушчатую.

— Он засмеялся, словно она удачно пошутила, и ущипнул ее.

— Вы мне покажете комнату, где отдыхают спутники рыцарей?

Она улыбнулась, несмотря на возмутивший ее щипок.

— Идемте. — Ксанте повела его назад к дому и через лабиринт коридоров ввела в маленькую чистую комнату с двумя кроватями. — Вот эта — ваша кровать, — сказала она. — Возможно, другую займут еще до конца недели.

— Я был бы счастлив, если бы вы составили мне компанию в этой комнате, марокканская принцесса!

— Я — нет! — Она отошла от него.

— Ах, вы хотите только приятной беседы. Вы — принцесса. Я буду у кухонного очага сегодня вечером, принцесса Мелисандра…

— Принцесса — что?

— И я поведаю вам эту историю! Вы будете меня ждать? В десять часов?

Ксанте со смехом кивнула.

Он казался ей клоуном, фатом и павлином. И она была удивлена, что, не увидев его у очага, как он обещал, почувствовала себя немного разочарованной. Повар и другие слуги шутили, что Ланселот Гоббо занят другой девушкой в доме, более покладистой.

Ксанте лежала без сна в своей постели. Казалось, хищный ветер грызет ее внутренности. Она смотрела на освещенную луной стену и вдруг с тревогой заметила, как там вырисовывается образ женщины, склонившейся над столом, за спиной у нее стоял едва различимый дьявол. Она в ужасе закричала и спрятала голову под одеяло. Сердце у нее колотилось.

Пробили часы, она снова взглянула на стену. Стена была светлая и пустая. Ксанте закрыла глаза, но сердце продолжало колотиться. Страх не оставлял ее.

Впервые за несколько лет Ксанте принялась молиться Всевышнему. Мысленно она не видела ни лица Бога, ни цвета его кожи. Ум ее отупел от страха. Из памяти исчезли слова католической молитвы и арабских молитв из ее детства. Она молилась по-испански, почти без слов: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Наконец она уснула.

Глава 31

Следующий день Ксанте провела за стиркой белья. Поздно вечером она пришла в большую кухню и вздрогнула, увидев Ланселота, сидящего в одиночестве у огня, уперев сапоги в горячие кирпичи. Он весело улыбнулся ей. Она нахмурилась.

— Что значат эти нахмуренные брови, моя принцесса? — вскричал он.

Ксанте почувствовала себя глупо, ей было стыдно признаться, что она ждала его прошлым вечером и ее обидело, что он не пришел. В конце концов, его приглашение — всего лишь пустые слова, флирт, ничего серьезного. Почему она решила, будто он говорит, что думает? Она женщина, ей тридцать один год, она привыкла к одиночеству. А он — хитрый молодой пес, любитель женщин. И разве она хочет, чтобы ей снова разбили сердце?

Но ее терзало одиночество.

— Сегодня я расскажу тебе несколько историй, — сказал он. Она наливала себе суп из котла и ничего не ответила. — Какие истории вам нравятся, принцесса? — Он наклонился к ней.

— Истории, в которых мужчины делают то, что говорят, — недовольно проворчала Ксанте, не удержавшись.

— Значит, вы любите забавные истории.

Она подняла глаза и увидела рядом его смеющееся лицо. Зубы у него хорошие — ровные и все целые, — но внезапно его веснушчатое лицо вызвало у нее отвращение — в его блестящих глазах она увидела жестокость.

Он положил свою белую руку на ее темную.

— Ну и какого ребенка мы с тобой сделаем?

Ксанте отшатнулась, уронив в котел половник, которым черпала суп.

— Никакого, прошу вас. Он будет пегий.

Ланселот, разозлившись, неожиданно схватил ее за талию.

— Сука, ты что, гордишься своей родословной?

Она начала кричать, но он быстро закрыл ей рот ладонью, развернул ее и наклонил над доской, на которой повар резал апельсины и где еще валялись кожура и нож. Она потянулась за ножом, но неудачно нож упал на пол. Ланселот оттолкнул его ногой в дальний угол кухни.

— Дьявол! — сказал он, задирая ей юбку. — Ты не прекрасная Лукреция, но я буду твоим Тарквинием. Помни, что ты — всего лишь рабыня.

* * *

Час спустя, когда Ксанте лежала на своей постели, умываясь слезами, у нее перед глазами возникла та же стена пламени, которая искажала лица друзей-христиан в Толедо в тот день, когда головорезы обозвали ее ведьмой и обожгли ей запястье. Теперь она все снова и снова потирала этот блестящий шрам. В нем она видела огонь, вздымающийся перед лицами и фигурами тех, кто протягивал к ней руки. Нерисса стояла за пламенем, подзывая ее, и даже Порция с ее суровым лицом протягивала ей руку. Но огонь преграждал Ксанте путь и поглотил бы ее до того, как она дошла бы до них.

Она закрыла глаза, пытаясь избавиться от видения, но пламя, оранжевое и черное, продолжало пылать за закрытыми веками.

— Хватит! — закричала она, заглушая свой крик подушкой. — Хватит!

В отчаянии она поднялась и вышла из своей комнаты в дальнем конце виллы, где жили все слуги. Взяв со стены в коридоре факел, она с трудом двинулась к средней части дома, там все еще слышался смех и голоса, становившиеся все громче по мере того, как она приближалась к гостиной. У полуоткрытой двери в большую комнату, где стоял клавесин с клавишами из слоновой кости, она остановилась.

Порции здесь не было. По условиям завещания отца она весь день не показывалась мужчинам, прибывшим в «Бельмонт», чтобы свататься к ней, бывая в их обществе всего лишь один час. И в этот час за ней строго наблюдал старый адвокат, составивший странное завещание ее отца. Но Нерисса наслаждалась обществом все время, и этим вечером она, раскрасневшаяся и веселая от вина, тоже была в комнате, смеясь в компании венецианских кавалеров Бассанио ди Пьомбо и Грациано ди Пезаро. Эти трое сидели за столом и играли в карты. Разливая им вино и смеясь вместе с ними, тут же был и Ланселот, выглядевший свежим, как апельсин. Когда он наполнял бокал Нериссы, та подняла на него взгляд, поблагодарила игривой улыбкой и назвала добрым синьором.

Ксанте хотела подойти к Нериссе, но сейчас все мысли об этом улетучились у нее из головы. Она повернулась и пошла на кухню, освещая себе путь факелом. Хотя было уже поздно, она разожгла огонь и в его свете нашла и подобрала что-то с пола у стены. Потом нагрела воды. В своей комнате Ксанте налила воды в оловянный таз, разделась и сидела в нем целый час, снова и снова намыливаясь и смывая с себя невидимую грязь.

Нож, подобранный на кухне, она положила рядом с тазом, в пределах досягаемости.

* * *

Кто-то, возможно Нерисса, рассказал Ланселоту, что Ксанте — не рабыня, а испанская мориска из хорошей семьи, потому что после этой ночи он стал обращаться к ней вежливо, без ухмылки. Он больше не трогал ее, а когда они сталкивались в кухне или в коридоре, быстро проходил мимо, и в глазах его мелькал страх. Это вызывало у нее улыбку — он опасался, как бы она не доставила ему неприятности. Так и было бы, скажи она слово Порции, или Нериссе, или даже только его господину, Бассанио, который, хоть и несколько туповатый и легкомысленный, казался добрым. Но она ничего не сказала никому из них. Даже другие служанки не услышали от нее ни слова, кроме предупреждения избегать Ланселота в пустых комнатах и темных углах. Она хранила молчание о своем изнасиловании. Ей хотелось забыть об этом, поэтому она ничего и не говорила.

Но забыть об этом Ксанте не удавалось.

* * *

Потеплело, наступила весна. Это было время Великого поста, слуги и гости ели рыбу и угрей, выловленных в реке Фьюме, и пироги с овощами, и никакого мяса в течение недели. Но мясо разрешалось есть по воскресеньям. Когда наступило первое воскресенье поста, стол ломился под тяжестью блюд из свинины. Ксанте стало тошнить, но еще хуже она почувствовала себя при виде жареной свинины, поэтому, накрывая на стол, она под любым предлогом старалась не задерживаться в комнате и, как челнок, мелькала между кухней и столом. Нерисса озабоченно смотрела на нее. В этот день, когда Порция появилась с очередным гостем, Ксанте выпила на кухне чашку воды, чтобы заставить себя вернуться и разливать вино гостям. Потом она услышала громкий голос, говоривший:

— Ах, синьора! Какой прекрасный прием для вашего покорного слуги! Но вина я пить не буду, и я не могу есть это животное, в которого наш пророк из Назарета обратил дьявола!

— Что он говорит? — услышала она шепот слуг. Ксанте с вином подошла к двери и увидела необыкновенно высокого черного мужчину с кольцами в ушах и бритой головой. У него было самое красивое лицо, какое она когда-либо видела. На нем были мешкообразные штаны и туника марокканского принца, а в руке он сжимал кривой меч, от которого слуги, несущие блюда на стол, испуганно отводили глаза. Ксанте вытаращила глаза и на время даже забыла о беспорядке в желудке.

Африканец поднял меч.

— Этим ятаганом, обращенным против врагов Аллаха…

— Врагов Аллаха? Вы имеете в виду солдат-христиан? — колко спросила синьора Порция. Она стояла в сверкающем желтом платье под вуалью, как всегда, когда появлялась перед женихами.

Ослепленный аристократ на мгновение замолчал, потом широко улыбнулся.

— Этот меч также выиграл три битвы с султаном Сулейманом!

— О, замечательно, — сказала Порция, хлопая в ладоши. — А сейчас отложите его, пожалуйста. Мы будем есть дьявольское животное, а вы можете есть что захотите. Хотя бы лук-порей.

С другого конца стола Нерисса метнула сердитый взгляд на свою хозяйку. Но африканец только поклонился и улыбнулся и отдал свой меч слуге, который вытаращил глаза при виде драгоценных камней на рукоятке, когда он уносил его. Ксанте заметила, что великан с трудом сохранял приятное выражение лица при виде блюда со свининой, стоявшего перед ним на столе. Себе на тарелку он положил хлеб и лук-порей. Ксанте хотелось остаться и посмотреть на него, но ей снова стало плохо, когда она взглянула на еду. Она передала вино служанке, которая подошла, чтобы взглянуть на гостя, и выбежала из дома на свежий весенний воздух.

Несколько часов спустя, подметая в прихожей мраморный пол, Ксанте заметила: широкая дверь в гостиную отворилась и вышел гость, его улыбка несколько померкла. За ним следовала его свита из трех темнокожих слуг или рабов.

— Прощай, жара, пора проследовать на холод! — сказал он, театрально воздев руки к небу. Затем повернулся и низко поклонился Порции, которая стояла, скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая ногой. — Порция, я проиграл и удаляюсь.

Он выпрямился и гордо зашагал к выходу. Ксанте, опершись о метлу, улыбнулась ему, но он посмотрел на нее как на пустое место.

У него за спиной Порция отряхнула руки и бросила Нериссе:

— Скатертью дорога этому черномазому дьяволу.

Мужчина остановился, одна рука на мече. Он обернулся и, казалось, впервые заметил Ксанте, которая, плотно сжав губы, стояла рядом с ним, держа в руке метлу.

Он поклонился ей.

Потом, сопровождаемый своими слугами, африканец направился прочь от дома.

Ксанте смотрела ему вслед. Подбежала Нерисса, выкрикивая:

— Подождите, синьор! — Нерисса выбежала на крыльцо и быстро спустилась по мраморным ступеням. Она догнала марокканца и что-то сказала ему, извиняясь за плохое настроение своей хозяйки, сделала реверанс и очаровательно улыбнулась. Мужчина поклонился ей и пошел по дорожке к пристани, за ним его слуги несли багаж, так высоко задрав носы, что Ксанте удивилась, как это они не упали. Нерисса стояла, удерживая свои юбки на ветру, и смотрела им вслед. За спиной Ксанте Порция скрылась в гостиной и с шумом захлопнула за собой дверь.

Нерисса повернулась и, поднявшись по ступеням, вернулась в дом. Ксанте встретилась с ней взглядом, и Нерисса сказала:

— Извини, Ксанте.

* * *

— Войдите!

Ксанте открыла дверь в комнату Нериссы, как раз когда часы в комнате пробили восемь. Красивая одежда небрежно валялась на кровати, кресле и на полу и даже на стоявшей под золотым распятием скамеечке, предназначенной для моления. К удивлению Ксанте, на скамеечке прямо на нижней юбке, брошенной на нее, стояла на коленях Нерисса.

— Извините, — сказала Ксанте, останавливаясь в дверях.

Но Нерисса встала и подошла к двери.

— Ксанте, садись. Ты сегодня плохо выглядела еще до того, как синьора Порция так расправилась с марокканским великаном. — Она подвела Ксанте к постели и отбросила лежавший на простыне белый носовой платок, вышитый красными вишнями. Голос у нее был резкий, но добрый. — Ксанте, у тебя будет ребенок?

Ксанте села на кровать, закрыла лицо руками и всхлипнула.

Нерисса опустилась на колени рядом с ней.

— Отец — Ланселот, да?

Ксанте изумленно посмотрела на нее:

— Откуда вы знаете?

Нерисса отмахнулась от вопроса.

— По тому, как он обращается с тобой. Как будто получил от тебя то, что хотел, а теперь боится, что ты можешь потребовать что-нибудь от него.

Ксанте посмотрела на нее глазами все еще полными слез. Какое-то мгновение она раздумывала, не рассказать ли Нериссе обо всем, что случилось. Но уста ее остались запечатанными. Говорить теперь не имело смысла: что было, то было.

— Мы можем заставить его жениться на тебе, — деловито предложила Нерисса.

— Нет! — Ксанте выпрямилась, вытерла лицо фартуком. — Только не его!

— Но если он — отец…

— Он — плохой. Подлый.

— Клоун — может быть, но подлый?

— Я не смогу доверять такому человеку.

— Но нам приходится доверять, Ксанте. В самом деле, только это нам и остается. Вся жизнь — азартная игра.

— Я не знаю такой игры, — ответила Ксанте. — В моем доме мы в карты не играли.

Нерисса твердо взглянула в ее мокрое от слез лицо и, помолчав, сказала:

— Ну хорошо. Не Ланселот. Мы найдем тебе другого мужа.

— Чтобы он стал отцом чужого ребенка?

— Ш-ш-ш. Если в приданое дадут землю или хорошую должность, почему бы и нет?

Ксанте покачала головой:

— Мне стыдно просить о такой помощи.

— Нам всем бывает нужна помощь, Ксанте.

— Ах, но к кому я могу обратиться за помощью? Подруга Нерисса, бывают ли вообще мужчины, которые выполняют то, в чем клянутся?

Нерисса засмеялась.

— Я так не думаю. Да и большинство женщин тоже так не думают. — Она задумалась. — Однако когда-то я работала у одного мужчины… жесткого в некоторых вопросах, но он хорошо мне платил и всегда, всегда в условленное время. И если он говорил: случится вот то-то, это и случалось.

— Но этого мужчины здесь нет, чтобы жениться на мне. Как я смогу позаботиться о ребенке? — печально проговорила Ксанте.

— Ах, тихо. Мы тебе кого-нибудь найдем. Я поговорю с Порцией, и она найдет тебе мужа или семью, которая воспитает твоего ребенка. Ей нравится делать людям подарки.

Ксанте почувствовала, как у нее сжался желудок. Она наклонилась вперед, закрыв глаза. Нерисса положила ей руку на лоб.

— Ксанте, как давно это случилось?

— Почти три месяца.

Нерисса нахмурила брови, словно раздумывая, но не над тем, что делать Ксанте, а над тем, сказать ли ей, что она думает. Потом тихо проговорила:

— Я хотела бы, чтобы ты это знала. В домах… в месте, где я когда-то была, я встретила женщину — и не одну, — которая думала, что не сможет содержать ребенка. Она… они знали способ, как избавиться от семени в ранние месяцы. Некоторые так делают, Ксанте, это несложно. В огороде «Бельмонта» растет рута. Мне кое-что известно о свойствах этой травы. Если сделать из нее отвар… Опасно немного, но…

Вишни, вышитые на платке, который лежал у подушки Нериссы, скатились в кучку. Ягоды стали жидкими, как капли крови. Ксанте закрыла глаза.

Нерисса поспешно сказала:

— Значит, нет. Мы не будем этого делать. Ксанте? Что такое?

Ксанте открыла глаза.

— Меня мучают видения, — тихо сказала она. — Плохие — о пытках и страданиях невинных. Сейчас я видела одну такую. Но она исчезла.

Нерисса была ошеломлена.

— Как давно это началось?

— Всю мою жизнь. Меньше с тех пор, как я покинула Испанию. Но больше с тех пор, как… как… приехали венецианцы. Синьор Бассанио и Грациано.

— И Ланселот.

— Да. — Ксанте сжала лоб руками. — Картины появляются неожиданно, когда я слышу разговор о жестоком, а иногда по неизвестной мне причине.

— Очень странно! Но эти синьоры из города теперь уже уехали.

— Они вернутся. И если синьора Порция выйдет замуж за синьора ди Пьомбо, я не смогу… — прошептала Ксанте и вдруг громко сказала: — Эти картины! Я на все готова, чтобы избавиться от них!

Нерисса сидела рядом с ней, обняв ее сгорбленные плечи.

— Это дьявольские лики, — хрипло произнесла она. — Но мы сильнее его. Ты должна прогонять дьявола, как это делаю я.

— Как?

— Смехом.

Ксанте слабо улыбнулась:

— Но его лики не…

— Веселят? Тогда думай о веселых вещах. И молись.

Ксанте глубоко вздохнула.

— Кому мне молиться? Мои родители еврейка и мусульманин, которые притворялись христианами. Может быть, они так и считали! А я… я даже не знаю имени Бога.

— Он знает твое имя, — проговорила Нерисса.

Из коридора служанка позвала Ксанте. Она встала, расправляя фартук:

— Мне нужно застелить постели.

— Жизнь не так уж трагична, Ксанте! — сказала Нерисса. — Мы миримся с миром, как можем. Смеяться — это полезно.

Она смотрела на дружескую улыбку Нериссы: красные губы изогнуты, как лук, на светлокожем лице. Она смотрела на ее золотисто-рыжие кудри. Ксанте наморщила лоб, но не от злости, а будто пыталась разгадать какую-то загадку, вспомнить что-то, ускользающее из памяти. Она протянула правую руку — розовый шрам резко выделялся на смуглой коже.

— Как я могу смеяться, Нерисса, — сказала она, — если мир думает, будто дьявольский лик — это мое лицо?

Нерисса, не говоря ни слова, долго смотрела на нее. Ксанте показалось, что она ищет и не находит ответа. Но когда Ксанте сделала реверанс и повернулась к двери, Нерисса сказала:

— Ради своего спасения, ты должна попытаться этому научиться.

Глава 32

Ксанте закрыла дверь в комнату Нериссы и бессильно прислонилась к ней. Ослабела она не от боли или видений, а от страха: что же она чуть не наделала! Едва не согласилась на предложение Нериссы. Она ненавидела Ланселота Гоббо и хотела бы вырвать его семя из своего чрева. Но в голове у нее раздался голос отца: «Лишь жизнь священна, и любая жизнь священна».

* * *

Всю следующую неделю Ксанте чувствовала некое умиротворение, словно удачно выдержала тяжелое испытание. Видения являлись все реже и быстро исчезали. Желудок беспокоил ее только по утрам, а Нерисса заботилась о том, чтобы ей доставалась легкая работа, освобождая от длительной работы на кухне: то отправляла ее с записками, то приказывала нарвать цветов, и у Ксанте находилось время полежать в постели.

Но вот из Венеции снова прибыли женихи и вместе с ними ее безымянные страхи. Вечер свадьбы Порции с Бассанио ди Пьомбо был один из самых мрачных в ее жизни.

Ксанте попросила Нериссу никому не говорить о ее состоянии, и Нерисса пообещала: хотя, по крайней мере, Порции нужно будет вовремя сообщить об этом, пока же она ничего никому рассказывать не будет. Однако Порция, вообще редко замечавшая Ксанте, казалось, уже сама догадалась обо всем и даже о том, что виновник — Ланселот. В самый день своей свадьбы она уже собралась изгнать его из «Бельмонта», и Ксанте ликовала. Но Нерисса замолвила словечко за слугу, и его оставили. Возможно, не зная всего о подлом поступке Ланселота, Нерисса считала: только ущемленная гордость или какая-то мелкая любовная обида заставляет Ксанте пренебрегать отцом ее ребенка. Ксанте догадывалась об этом, но страх громко заявлял о себе: ведь Нерисса — христианка, как и Ланселот, а все христиане связаны между собой, и глупо было с ее стороны доверять кому-нибудь из них.

В эту ночь видения мучили ее особенно сильно.

Ксанте стояла у стола в большой гостиной, держась на расстоянии от Ланселота, который стоял за креслом Бассанио, одетый в переливчатую синюю ливрею с вышитым гербом ди Пьомбо — бескрылой птицей. Праздновали свадьбу Порции, и вино лилось рекой, а новые гости все прибывали. У богатых соседей было принято являться в «Бельмонт» в любое время — в завтрак, обед или ужин, поэтому она не обратила особого внимания на двоих молодых людей, пока женщина не откинула капюшон плаща и не открыла свое лицо — лицо Лии Гоцан.

Ксанте застыла на месте, не заметив, как Нерисса взяла поднос у нее из рук, не слыша приветствий и поздравлений, которыми обменивались гости, до тех пор, пока наконец не поняла, что молодая женщина, стоящая перед ней, не призрак, а существо из плоти и крови и лицо у нее самое настоящее.

Тогда она отступила назад и стала внимательно прислушиваться к разговорам, постепенно все понимая.

* * *

Она сидела в темной комнате наверху, наблюдая за тем, как Бассанио ди Пьомбо и Грациано Пезаро садятся на корабль, идущий в Венецию, и как потом, часом позже, Порция, переодетая в мужское платье, тащила кого-то за собой — может быть, это была Нерисса? — к пристани. Возможно, Порция хотела догнать своего мужа или следовала какому-то своему безумному плану.

Снизу до Ксанте доносились звуки продолжающегося веселья: смех, музыка, обрывки песен. Она сидела, глядя в ночь, ни о чем не думая.

Когда совсем стемнело, Ксанте увидела, как женщина, закутанная в плащ и с факелом в руке, вышла из дома и пошла в сторону часовни.

Ксанте встала и зажгла тонкую свечку.

Джессика ди Скиммиа, преклонив колена перед образом Марии, молилась, когда Ксанте вошла в маленькую церковь. Факел был укреплен на стене, а голова женщины склонилась между двумя высокими свечами. Ксанте тихо покашляла, и Джессика испуганно вскочила на ноги.

— Кто вы?

Ксанте подняла руки, успокаивая ее.

— Всего лишь служанка, — сказала она. — Не бойтесь меня.

Джессика сложила руки на груди.

— Вы пришли помолиться?

— Нет, я… — Ксанте подошла к ней и села на церковную скамью. — Я пришла поговорить. Я когда-то жила в Толедо.

На лице Джессики мелькнула темная тень, как от крыла птицы.

— Я ничего не знаю о вашей стране, синьора, — сказала она.

— Вы — вылитая ваша мать. Я ее знала.

Джессика глубоко вздохнула, но ничего не ответила.

— Habla usted espanol?[58]

Ответ прозвучал резко:

— Нет.

— Возможно, вы мне не доверяете, — настаивала Ксанте, приветливо улыбаясь. — Что вам известно о вашей матери, синьора?

— Ее отец был идальго, — ответила Джессика с ноткой гордости в голосе. — У нее было христианское имя. Но мой отец звал ее Лией. — Она вздохнула. — Я ее никогда не знала. Она умерла при моих родах.

— Ее убила инквизиция.

Джессика резко вздохнула.

Ксанте склонилась вперед, глаза ее сияли.

— Она была смелая. Ее знали в городе! Она… — Ксанте вдруг остановилась. Джессика сидела совершенно неподвижно, как будто в шоке. «Она не знает об этом, — подумала Ксанте. — Она ничего не знает».

Более мягким тоном она снова начала:

— Ваша мать ничего не боялась. Она могла бы выйти замуж за сына самого богатого идальго, но она полюбила вашего отца и выбрала его. Рассказать вам, какой она была?

Ксанте уловила быстрый жадный взгляд в глазах Джессики, и потом вдруг между ними как будто упал занавес.

— Я не хочу ничего о ней знать, — сказала она. — Возможно, если бы я узнала вас раньше… — Она помолчала, потом покачала головой. — Ее прошлое — теперь не мое.

Ксанте ощутила грусть и смущение. В часовне с толстыми каменными стенами было влажно и холодно, и девушка, казалось, дрожала от холода. Она подобрала скомканный зеленый плащ, валявшийся на полу, и протянула его Джессике.

— Может быть, вам лучше надеть его, синьора. — Джессика не шевельнулась, чтобы взять плащ, и Ксанте неловко забрала его назад. Нашитое на рукаве красное сердце висело на ниточках. — Что это… брошь? — спросила Ксанте. — Я могу ее пришить.

Джессика засмеялась, удивляясь ее невежеству.

— Я пыталась это оторвать, но не смогла, только порвала ткань, — пояснила она. — Вы можете взять его и сжечь. Ну, Бог с вами.

Ксанте подхватила свою свечу и с плащом в руке направилась к выходу. Обернувшись, она увидела, что Джессика снова опустилась на колени, шепча молитвы мраморной Божьей Матери.

* * *

Ксанте сидела на дальнем конце пристани, далеко от дома и часовни. Она поставила свечу рядом с собой. Ночь была темная и тихая, и в желудке у нее была такая тяжесть, будто она свинец проглотила.

Плащ Джессики лежал у нее на коленях, и она смотрела на оторвавшееся сердце. И вдруг туманные образы начали двигаться на поверхности красного знака. Она увидела мужчину в гуще толпы, окруженного мужчинами, которые тянули, толкали и били его.

Страх охватил ее, и она закрыла глаза. Но видение не исчезало и за закрытыми веками.

«Смейся, — сказала ей Нерисса. — Смейся!» Но Ксанте не могла смеяться. Все скорби мира отягощали ее спину, плечи и грудь. Мысленно она закричала, что не может этого вынести, она — всего лишь женщина. Она жарко молилась Христу, и Марии, и Сан Хосе, и Святому Духу, кому-то еще. Потом обратилась к Всевышнему: «Боже мой. Боже мой, приди ко мне, помоги мне, я так одинока! Пожалуйста, пожалуйста!» И внезапно Ксанте почувствовала прикосновение рук дьявола, ползущих по ее телу, и кожа у нее покрылась мурашками. Она закричала и вскочила на ноги.

Из складок плаща Джессики выскочила маленькая лягушка и села, мигая от света.

Ксанте перестала кричать и встала на колени, чтобы подобрать ее. Лягушка, длиной не менее полудюйма, ничего не весила. Ее маленькое горлышко нервно пульсировало. Она спокойно уставилась на девушку, а потом ускакала в прибрежную траву.

Ксанте рассмеялась.

— И когда она засмеялась, черные призраки стали подниматься в воздух, таять и рассыпаться, как пепел или пудра, затем они упали и растворились в мутном речном потоке. Она смотрела, пока они не исчезли, потом подняла взор к затянутому облаками небу Всевышнего.

Ксанте почти подошла к дому, когда на балконе запел мужчина. Он пел старинную французскую любовную балладу, и звуки поднимались вверх, как жаворонки на заре. Захваченная красотой звуков, она остановилась, прижав к груди скомканный плащ Джессики.

Такой чистый, и богатый, и сладкий был этот голос! Она никогда не догадалась бы, что издает его горло пьяного и развратного мужа Джессики Лоренцо ди Скиммиа.

* * *

Порция и Нерисса вернулись из Венеции через день, усталые и в плохом настроении. Нерисса немедленно отправилась спать. Порция осталась внизу, чтобы рассказать свою историю супругам ди Скиммиа, легковесным хозяевам ее дома в прошлый день.

— Я победила, — сказала Порция, но в ее голосе не было радости, только суровость и вызов. — Я освободила Антонио от тюрьмы и получила деньги вам обоим на жизнь и вернула свои собственные. Ценой тому — разорение вашего отца.

Джессика застыла на месте, лицо ее побледнело. Ничего не замечая, Лоренцо схватил ее и закружил в воздухе. Он чуть не споткнулся о Ксанте, которая, стоя на коленях на черно-белом мраморном полу, собирала листья, опавшие с растений в кадках.

Поднявшись на ноги, Ксанте высыпала листья в свой фартук и вышла на крыльцо.

За спиной у нее послышались шаги.

— Ксанте.

Она удивленно оглянулась и сделала реверанс. Порция вышла вслед за ней.

— Я… кое-что должна тебе. — Порция казалась смущенной и с трудом подбирала слова.

Ксанте с холодным интересом смотрела на нее.

— Думаю, я не была добра к тебе. Возможно, я не была добра… ко многим. — Она глотнула. — Надеюсь, ты простишь меня.

Ксанте промолчала.

Порция прочистила горло.

— Нерисса рассказала мне о твоем состоянии. Конечно, я помогу тебе. Мы выдадим тебя замуж, если захочешь.

— Благодарю вас, синьора Порция, — ответила Ксанте. — Но мне помощь не нужна.

— Думаю, все нуждаются в помощи. Включая меня, хоть я и победила того еврея. — Она поправилась. — Шайлоха, еврея.

— Шейлок Бен Гоцан.

— Да, его. Я побила его, и я побила Антонио, и я выиграла то, что было моим с самого начала. Но Нерисса говорит мне, что, победи я хоть весь свет, мне еще нужно многому учиться.

— Не вам, синьора Порция! — воскликнула Ксанте.

Это было сказано таким тоном, что Порция нахмурилась, но потом расправила брови и рассмеялась.

— Можешь смеяться надо мной, Ксанте. Я слишком утомилась, чтобы возражать. И за пять часов пути уже наслушалась проповедей от нашей святой Нериссы. Слава богу, она отправилась спать! В любом случае, я надеюсь, ты останешься с нами. — К удивлению Ксанте, Порция наклонилась и схватила ее за руку. — Мне бы хотелось дать тебе что-нибудь.

Ксанте неожиданно почувствовала к ней жалость. Она походила на пугало или на клоуна: высокая костлявая фигура, а волосы короче, чем у мужчины. Какое одиночество ей суждено?

Ксанте слабо улыбнулась:

— Спасибо вам, синьора Порция. Со мной хорошо обращались в «Бельмонте». Большинство. Но мне ничего не нужно, что мне не принадлежит.

Порция кивнула и сжала ее ладонь. При взгляде на их руки, она, кажется, что-то вспомнила. Она стянула одну бледно-желтую перчатку, и с ее пальца соскользнул перстень с бирюзой. Камень с прожилками казался почти черным в свете догорающего факела.

Ксанте совсем затихла.

— Я хочу отдать тебе этот перстень, Ксанте, когда покончу со всем этим, — сказала Порция. — Это то, что осталось после нашей эскапады. Кольцо красивое и стоит денег.

Ксанте медленно подняла руку, осторожно коснулась кольца указательным пальцем и тихим голосом спросила:

— Синьора Порция, извините, откуда оно у вас?

Порция внимательно разглядывала кольцо.

— У меня оно от Нериссы, а у нее от одного испанского солдата, а у того от одного виноторговца в Венеции, у которого… Я уже запуталась. Мне вспоминается похожее кольцо.

— Я…

— Завтра оно будет твоим. Но сначала оно должно сыграть свою роль. Жди и смотри! — Порция опустила перстень в карман плаща. Казалось, с этим движением она снова обрела уверенность в себе, повернулась и зашагала к дому. Ее мантия развевалась на ветру. Ксанте стояла, глядя ей в спину.

* * *

На следующий день Ксанте стояла на крыльце с метлой, когда Бассанио и Грациано сошли со своего корабля. С ними был и Антонио, великолепный в своих одолженных мехах и со свеженапудренным лицом. Мужчины нашли ожидавшую их Порцию на широкой веранде, одетую в платье из серебряной ткани, — вечерний туалет, хотя еще и полдень не наступил. Золотой шарф скрывал ее обкромсанные волосы. За ней стояла Нерисса, улыбающаяся, в синем атласе. Рядом Лоренцо ди Скиммиа, перед ним в кресле сидела Джессика, на шее у нее было пышнейшее гофрированное жабо, какое только доводилось видеть Ксанте. На коленях у нее устроилась обезьянка с хвостом колечком.

— Добро пожаловать, — приветствовала Порция Антонио. — Но не надолго. Не вздумайте задержаться или отдавать приказания моей прислуге, пока вы здесь. Уезжайте сегодня же! Я отдам вам деньги, хотя у вас теперь и своих довольно. Вам повезло: ваше банкротство было ненастоящим. — Она вручила Антонио письмо. — Этот документ подписан агентом порта Венеции. После суда один из друзей Бен Гоцана признался, что приложил к этому делу руки — распустил ложные слухи. Ваши корабли прибыли, небольшие потери, понесенные ими, вызваны вашим плохим планированием еще до того, как они отплыли из Венеции. На самом деле два из, них вошли вчера в гавань Генуи.

Антонио, как рыба, только молча разевал рот.

— Вы… я… Мой… я вас узнал! Вы были…

— Да, я была доктором права, который выиграл для вас ваше дело. Странно, не правда ли? Теперь у меня другие дела. — Она полезла в карман своей одежды. Ее глаза встретились с глазами Нериссы, и обе женщины улыбнулись загадочной улыбкой.

Потом Порция резко повернулась в Бассанио.

— Итак, синьор, — она вытащила руку и протянула ее вперед, — это не ваш перстень?

Джессика вскочила с места, сбросив с колен обезьянку, которая тут же вскарабкалась на колонну. Разговор превратился в обмен обвинениями. Ланселот Гоббо, явившийся с откупоренной бутылкой красного вина, застыл на пороге. Краем глаза Ксанте наблюдала за тем, как группа хорошо одетых людей словно исполняет последний акт какой-то бездарной пьесы, и она, подметая вокруг них пол, играет роль не то артистки, не то колдуньи. Она нечаянно задела руку Лоренцо ди Скиммиа, когда тот тряс за плечо Джессику.

— Не спрашивай ее, как она получила кольцо от виноторговца, — прошипел он. — Какое нам до этого дело? Если ты ее разозлишь, она может выкинуть нас, а Антонио пока еще не вернул нам деньги!

Ксанте подметала позади них и стоящей рядом Нериссы, которая громко шлепнула Грациано по его блуждающей руке.

Поддерживаемый Грациано, Бассанио едва держался на ногах, покачиваясь, как оглушенный баран. Он швырнул перстень, который Порция положила ему в руку, на мраморный пол веранды.

— Любовь моя! — воскликнул он. — Я отсек бы свою правую руку, если бы она обидела тебя. Но…

— Никаких но. — Порция погрозила пальцем у него перед лицом. — Не важно, как у меня оказалось это безобразное кольцо. Может быть, я захочу сделать из него подставку для перьев. Эта безделка — с пальца простого солдата. Ну и что? Вы обещали мне носить его всегда, не то теряете право на все выгоды от брачного контракта. Вы подписывали бумагу или нет?

— Вы сказали, что это просто обычай!

— А вы думали, обычай — это шутка?

— Не шутка, но…

— Вы подписали или не подписали бумагу?

— Она — гарпия! — крикнул Антонио, обращаясь к Бассанио. Он счастливо улыбался, сидя на мраморной ступеньке. — Нам не нужны ее деньги. — Он помахал письмом, отданным ему Порцией. — Мои корабли пришли! С этим и с деньгами жида у меня огромный капитал. И план! Я подумываю о том, чтобы вложить деньги в переработку коровьих шкур в кожу в Индии. Там еще никто не додумался начать такое производство…

Ксанте покинула веранду и направилась к кухне, только тогда стих шум у нее в ушах. В том крыле виллы, что отведено для прислуги, она поставила на место метлу и забрала из своей комнаты маленький сундучок.

В неразберихе, царившей у парадной двери виллы, никто не заметил, да и потом никого не заинтересовало, что перстень исчез.

Глава 33

Она нашла его. Он стоял в прихожей с тюком на спине. Дверь в его жилье была приоткрыта, и с улицы она увидела, как он выбросил ключ. Ключ зазвенел на каменном полу у входа.

Она всегда узнала бы его, хотя двадцать три года прошло с той поры, как он ходил по улицам Толедо, тоскуя о своей покойной жене и не глядя ни на кого. Борода его начала седеть, и несколько седых прядей появились в волосах, все еще темных и густых, и, конечно, нельзя было не узнать его орлиный профиль.

Спина у нее болела от долгого хождения по Новому гетто. Она теперь уже сносно говорила по-итальянски, и к тому же, как она и предполагала, в гетто многие говорили по-испански. Но первая женщина, к которой Ксанте обратилась, отвела взгляд, когда она спросила его адрес, — словно, говоря об этом человеке, она могла заразиться его невезением. Другая покачала головой и сказала, что дом у него отобрали и неизвестно, где он. Наконец Ксанте спросила про Тубала, человека, имя которого упомянула утром хозяйка, рассказывая о своих победах. А, сеньор Тубал-кейн! Он живет у северной стены. Она нашла дом этого мужчины, и, когда сказала его жене о своей цели, лицо женщины помрачнело, и она направила Ксанте по тому пути, который она только что прошла. Следуя указаниям, Ксанте вышла на перекресток, где постояла в нерешительности, потом свернула вправо и нашла дом, прежде принадлежавший Шейлоку Бен Гоцану.

Чтобы подбодрить себя, Ксанте стала без слов напевать старинную песню, которую некогда напевал ее отец. Тут она увидела его и остановилась на улице напротив дома. Он обернулся и с любопытством посмотрел на нее с крыльца, как будто ему была знакома эта мелодия или, лучше сказать, как будто она принадлежит только ему, и он удивлен: что это она делает на губах у незнакомой ему мавританки. Ксанте резко оборвала напев.

— Senor ben Gozan? Puedo hablar consigo? Я могу поговорить с вами?

Тогда он повернулся к ней лицом. Спина у него была прямая, невзирая на тяжелый тюк за спиной. Она вздрогнула, увидев, что его левый глаз подбит и опух, а на щеке — рваная рана.

Он спустился с крыльца и оглядел девушку от головы в покрывале до кончиков запыленных башмаков.

— Вы из Толедо, — сказал он по-испански. — Если вы ищете работу, то должен вас разочаровать. Экономки нужны только тем, у кого есть свой дом.

— Я не ищу у вас работу. — Она пошла в ногу с ним. На улице дети играли в тряпичный мяч, у домов, разговаривая, стояли или сидели мужчины. Некоторые кланялись Шейлоку, когда он проходил мимо. Некоторые косились на странную пару — высокого еврея и маленькую мавританку в дорожном платье. Похоже, некоторым хотелось бы заговорить с Шейлоком, но он шагал быстро, ни на кого не глядя.

На рукавах людей, мимо которых они проходили, Ксанте видела красные нашивки, похожие на ту, что была на зеленом плаще, которым пренебрегла Джессика. Сейчас этот плащ лежал в сундучке у Ксанте. До чего же глупо! Как она могла сразу не сообразить, что означает это нашитое сердце. Отметила она и темно-красные и желтые головные уборы на головах обитателей гетто и снова посмотрела на Шейлока, оценивая его высокую фигуру, красивое лицо и густые волосы. На голове у него была только матерчатая шапочка и никакой нашивки на рукаве.

Оглянувшись на нее, он увидел вопрос в ее глазах.

— Евреи, которые только проездом в Венеции, не обязаны носить шляпу и нашивку на рукаве, — пояснил Шейлок. — Недавно я узнал, что я один из таких путешественников. Теперь у меня нет дома. Но это и не плохо. Значит, мне не нужно наводить в нем чистоту к еврейской Пасхе.

Она улыбнулась:

— Я слышала от вашей д… Я слышала, как кто-то рассказывал, что вы выглядите как длиннобородый раввин.

Потрогав свой подбородок, Шейлок сказал:

— Я подстриг бороду, так и буду теперь ходить. Мне нравится. А кто вы? — Он остановился посреди улицы. — Я могу направить вас в дома, где требуется прислуга.

— Синьор Бен Гоцан, мне нет необходимости работать на ваших друзей. Думаю, у меня денег больше, чем у вас.

— Как и у всех. Почему вы следуете за мной по пятам? — спросил он не с раздражением, а с короткой безрадостной улыбкой.

— Я работала у христианки, которая знала вас. У нее есть что-то, что было вашим, и я хочу это вам вернуть.

— Очень любопытно, — сухо сказал он, без особого интереса. — Но мне ничего не нужно от христиан.

— Тогда позвольте мне пройтись с вами, синьор.

Он удивленно поднял брови.

— Я не куртизанка, уверяю вас! — В его присутствии она чувствовала себя необычно уверенно. — Я просто хочу пройтись и поговорить с вами.

— Тогда вам придется направиться к порту, толеданочка.

— Охотно, — сказала она, согретая ласковым обращением. — Я тоже собираюсь покинуть Венецию.

— Чтоб ей утонуть в Адриатике, — заметил Шейлок, быстро шагая. — Пусть в ней живут одни лягушки.

— Лягушки и так уже появились, — отозвалась Ксанте, с трудом поспевая за ним.

— Это хорошо.

Они подошли к открытым воротам Нового гетто и вышли в город. Ксанте остановилась на низкой набережной Фондамента делла Пескария, где сильно пахло рыбой. Внезапно ей стало плохо.

— Подождите, пожалуйста, — попросила она. — Подождите, подождите.

Он остановился, в глазах его появилась озабоченность. Он внимательно поглядел на нее, и, когда недомогание прошло, она почувствовала, как у нее покраснели щеки под его взглядом.

— Вы нездоровы? — спросил он.

— Я не больна, — ответила она. — У меня будет ребенок.

— А. — Он взял ее за руку. — Тогда вам нужно ходить помедленнее. И давайте сюда ваш сундучок.

Она отвязала сундучок, и Шейлок сунул его себе под мышку.

— Идем, — более ласково сказал он.

Они снова зашагали. Он крепко держал ее за локоть и, хоть ему и казалось, что он идет медленно, быстро тащил Ксанте за собой. Она изо всех сил старалась не отставать, хотя ноги у нее были намного короче, чем у него, и от таких усилий она запыхалась. Все-таки было большим облегчением не тащить тяжелый сундук.

— Где ваш муж? — спросил Бен Гоцан.

— У меня его нет, — сказала она, и ей стало неловко. — Я могла бы выйти замуж за отца ребенка, — быстро добавила она. — Но я не захотела.

— А кто он?

— Кусок дерьма. Извините.

Он рассмеялся.

— Я не часто говорю такие вещи. Но для него это слово самое подходящее.

— Хорошо называть вещи своими именами, — сказал Шейлок. — А что насчет вашего ребенка? Куда вы его денете? Он христианин или мусульманин?

— Не знаю. Как я могу решать за него?

— Вы не можете, — пылко согласился он. — Выбирать можно только сердцем. — Некоторое время он шел молча. — И все-таки вы можете дать ему хорошее начало. Лучше бы вам найти себе хорошего мужа. Не одного из этих христиан. — Он взглянул на нее. — Хотя, может, вы — одна из них.

— Ну… — Она замялась. — Это его отец был христианином, по крайней мере назывался им. Так что в ребенке есть христианская кровь.

— А… Она отличается по цвету от вашей или моей?

Ксанте засмеялась.

— Если так, то во мне три крови. Моя мать была еврейкой, а мой отец, как говорила моя последняя хозяйка… арап. — Она взглянула ему в лицо. Он искоса смотрел на заходящее солнце, будто хотел узнать время. — Так что я — ходячая Троица, — добавила она.

По дрогнувшим уголкам губ она догадалась: шутка развеселила его. Но он только сказал:

— Смотрите не богохульствуйте в этом городе. Народ здесь намного, намного набожнее, чем я вначале думал.

— Ах да.

Все утро она плохо себя чувствовала: сказались плавание в лодке по реке и волнения. Она все еще чувствовала недомогание, но на сердце у нее было теперь легко — оказалось, с ним можно разговаривать, у них похожее чувство юмора.

— Я слышала об их набожности вчера в муниципальном суде и у купели в Сан-Марко, — отважилась она заметить.

Лицо его оставалось бесстрастным.

— Да, я теперь знаменит в Венеции. Раздет до нитки дряхлым судьей и парой — как бы мне их назвать? Синьор Антонио ди Ардженто, с его разрисованной похоронной физиономией в лимонно-зеленом костюме, и его так называемый правовед, воняющий табаком и с жестами как у трагика на сцене. — Он сжал ее руку. — Впрочем кто бы вы ни были, не можете знать, о ком я говорю.

— Я знаю больше, чем вы думаете, — сказала Ксанте.

На колокольне пробило семь. Мужчины в красных шляпах и без них спешили мимо, беседуя о ценах и торговле.

— Посмотрите на это, — широким жестом указал Шейлок. — Риальто весь день был закрыт, и, хотя сегодня Шаббат, они все еще занимаются делами. — Он поднял руку, приветствуя проходившего мимо еврея средних лет с красной наклейкой на рукаве, который ошеломленно посмотрел на него. Шейлок рассмеялся.

— Никто из них не узнает меня с новой бородой. Я уже стал историей. Не важно. Пусть я в ней и останусь. Немногие в этом городе даже знают мое настоящее имя.

— Шейлок Бен Гоцан.

— Да, — сказал Шейлок, глядя на нее с некоторым удивлением. — Сын Гоцана Бен Элизара, который работал своими руками. — Он снова посмотрел на небо. — Не знаю, когда отходит ваше судно, но мое снимется с якоря и отойдет от причала через два часа.

— Вы плывете на восток?

— Нет. В Амстердам. Я знаю там одного человека. Еврей, который выглядит странно, но он левит, как и я. Он поможет мне поначалу. Биржа у них там больше, чем на Риальто. Я хочу иметь один из этих красивых домов, о которых он рассказывал в прошлом году. Хотя, думаю, я вернусь к ткачеству. Когда-то я был ткачом, в Испании, — с некоторой гордостью произнес он.

— У вас есть деньги?

— Достаточно. Они забрали все, что было у меня на счетах, но кое-что я припрятал в генизе. И страницу Агады. Это там. — Он кивком показал на узел за спиной. — Однажды я отправлюсь еще дальше на запад, дальше Амстердама, если Всевышний позволит. Впервые я почувствовал, что он мне отец.

— Вы отправляетесь на поиски Его? — спросила Ксанте.

Шейлок остановился, и она могла отдохнуть, присев на низкую влажную стену.

— Странный вопрос. Но вы странная, странная и загадочная толеданка, которая не хочет мне ничего рассказать о себе. Не важно. Я понимаю, секреты нужно хранить. Ищу ли я Всевышнего? — Он задумался над вопросом. — Может быть.

— Возможно, мы подобны кольцу, — сказала она. — Самые удаленные друг от друга точки на окружности — они же и самые ближние. Возможно, когда мы чувствуем себя от Него дальше всего, Он к нам ближе всего.

Шейлок прищурился и посмотрел на нее.

— Вы рассуждаете как каббалист. Мне нравятся числа и геометрия, но я не знаю, что делать с мистицизмом.

Ксанте недоуменно нахмурилась:

— Кто такой каббалист? А левит? А Агада?

Он погрозил пальцем.

— Как будто у меня есть время обсуждать эти вещи! Говорю вам, мне пора идти. — Он поднялся.

— Подождите. — Она коснулась его руки. — У меня есть для вас одна вещь. — Она полезла в карман своего шерстяного плаща. Нащупывая перстень с бирюзой, Ксанте заметила, как его взгляд упал на розовый шрам на запястье, но он тут же отвел глаза. Вытащив перстень, она раскрыла ладонь и показала ему перстень. Он засиял — ярко-синий камень и серебро на розовой ладони.

Шейлок вытаращил глаза.

— Оно! — Он наклонился и осторожно взял кольцо. — Где вы его взяли?

— Это долгая история.

Шейлок изумленно посмотрел на нее.

— Я ходил к виноторговцу, который купил его у моей дочери — пусть у нее родятся обезьяны! Я предлагал ему за него все, что угодно, но он сказал, что его украли. Потом он попытался продать мне некошерное вино. — Ксанте улыбнулась, когда он надел перстень на палец, где он оказался на своем месте. Широкая улыбка осветила его лицо в синяках и ссадинах. — Мое кольцо! Моя бирюза! Я хранил его в своей генизе. Мне его дала моя жена, много лет назад, в Испании!

— Лия. Она выбрала его для вас.

Глаза у него расширились, и, казалось, их сумрачный свет рассеялся.

— Вы знали мою жену?

Ксанте энергично кивнула:

— Лия Гоцан, такая же отважная, как и красивая! Я никогда не забуду ее лицо.

Он в упор смотрел на нее, смотрел так долго, что ей показалось: щеки у нее сейчас вспыхнут. Но она выдержала его взгляд и наконец напомнила:

— А ваш корабль?

Он встал и помог встать ей.

— Расскажи мне, — попросил он, — расскажи мне свою историю.

Когда они пошли, первое, о чем она его спросила: что такое гениза?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — ответил он. — Тебе многому нужно учиться. Твоя мать была иудейкой?

— Обращенной христианкой. Мой отец говорил, что она носила крест на шее.

— Но родилась она иудейкой.

— Да!

Они прошли, разговаривая, через город, останавливаясь через каждую четверть мили, чтобы передохнуть. К тому времени, как они дошли до западного порта, солнце село, но на пристани горели сотни факелов — туда спешили мужчины и женщины. На фоне звездного неба покачивались корабли со свернутыми парусами, их мачты, голые и высокие, походили на кресты. Мужчины на пристани выкрикивали названия портов назначения: «Барселона. Марсель. Сицилия. Антверпен. Константинополь. Амстердам».

— «Дрейк» снимается с якоря через час. Идет в Нидерланды, — сказал моряк, проверявший их документы. Он вернул им бумаги и пожелал счастливого пути.

Шейлок повернулся к Ксанте:

— Тебе понадобится помощь на трапе, — и протянул ей руку.

Ксанте посмотрела на перстень на его пальце, и перед ее глазами появилось последнее видение.

В синей бирюзе с темными прожилками шел корабль. Он был выше и шире, чем любой корабль со спущенными парусами. Паруса на корабле в камне были полностью подняты, ветер раздувал их, и судно держало курс на запад, сопровождаемое своей тенью вдоль солнечной дорожки.

Она помигала, и видение исчезло.

Ксанте взяла Шейлока за руку, и они вместе поднялись по трапу на корабль. Наступила ночь, но месяц был круглый и яркий, как новая монета. Там, за заливом, где пролегают торговые пути, купеческие корабли шли по дорожкам лунного света, и волны серебрились в лунном свете.

Благодарности

Среди многих ученых и друзей, чьи труды или комментарии способствовали появлению этой книги, некоторые заслуживают особой благодарности. Это Джеймс Шапиро, мой коллега и друг, который великодушно уделил мне время, поделился своими обширными познаниями о еврейской культуре XVI века в Европе и помог мне в моей работе. Возможные ошибки в изображении жизни персонажей — мои, а не его.

Я также хочу поблагодарить за вдохновение, которое мне дали две прекрасные книги (конечно, в дополнение к великолепной пьесе Шекспира): Труди Алексии «Медуза в ступне Мадонны», которая помогла мне понять кое-что о парадоксальных исторических конфликтах и гармонии между культурами сефардов, мусульман и христиан в Испании, и Джоеля Гросса «Книга Рахели», чье художественное повествование о жизни еврейской девушки в Венеции XVII века, которое оставалось со мной более двух десятилетий с тех пор, как его прочитала. (Спасибо Лауре Апельбаум, за то, что обратила мое внимание на эту книгу).

Я благодарю моего мужа, Тома Лакинга, моих подруг Карен Ремер и Мириам Бат-Ами, Ами Силвер и Мишель Стерлин; моего агента, Кэролайн Френч из Агенства «Фи-фи Оскард»; и моего издателя, Эллисон Мак Кэйб, за их внимательное чтение и предложения, которые мне очень помогли. Спасибо также Роберту Фелкелю, Мерседес Иасенде, Джеймсу Шапиро и раввину Гарви Спиваку из Конгрегации Моисея в Каламацу, штат Мичиган, за помощь в моем слабом испанском и никаком еврейском.

Наконец, спасибо моим друзьям и соседям Хитер Эддисон и Дженнифер Джонсон за тот энтузиазм, с каким они отнеслись к этой книге. Благодаря им я решилась показать книгу другим людям.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Перевод Т. Щепкиной-Куперник. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Сеньора (исп.).

3

Уважаемая сеньора (исп.).

4

Мориски — испанские мусульмане (мавры), принявшие христианство.

5

Золотая и медная испанские монеты.

6

Кошерное — пища, приготовленная в соответствии с религиозными требованиями.

7

Йом Киппур — Судный день: день покаяния и отпущения грехов.

8

Имеется в виду картина итальянского живописца Леонардо да Винчи (1452–1519) «Джоконда».

9

Святое Братство — члены инквизиционного трибунала, ставящие своей целью борьбу с ересью.

10

Имеется в виду троичность Христа.

11

В 1492 г., во времена правления королевы Изабеллы, евреи были изгнаны из Испании, оставшиеся обязаны были принять христианство.

12

Фатима — дочь пророка Мухаммеда.

13

Мезуза — футляр со свитком пергамента, на котором написаны стихи из Библии (Второзакония), его вешают на правый косяк двери.

14

Маймониды — последователи еврейского философа Моше Бен Маймона (1135–1204).

15

Монстранция — в католической церкви сосуд или ковчег, в котором хранятся мощи.

16

Кашрут — в иудаизме запрет на определенные виды пищи.

17

Назарей — Иисус Христос в Новом Завете.

18

В готической архитектуре аркбутан — наружная каменная полуарка.

19

Потир — литургический сосуд для освящения вина и принятия причастия — чаша на высокой ножке.

20

Левит — особый класс священнослужителей у древних евреев.

21

Гой — лицо нееврейского происхождения.

22

Коррехидор — начиная с XIV в. высшее должностное лицо в городе или провинции Испании.

23

Марраны — так презрительно называли испанских и португальских евреев, принявших христианство.

24

По Библии, Иаков семь лет отрабатывал у своего дяди Лавана, чтобы получить в жены его младшую дочь — красавицу Рахиль, но Лаван хитростью выдал за него свою старшую дочь Лию.

25

Счастья вам! (ивр.)

26

Бенефиций — земельное владение, пожалованное вассалу в пожизненное владение на условиях несения военной или административной службы.

27

Аутодафе — церемония приведения в исполнение приговоров инквизиции — наказание плетьми или сожжение на костре.

28

Чермное море — библейское название Красного моря.

29

Мавры и христиане (исп.).

30

Пейсах (или Пасха) — празднование исхода евреев из Египта.

31

Агада — повествование об исходе евреев из Египта и о праздновании Пейсаха (Пасхи).

32

Трансепт — поперечный неф.

33

Седер — еврейская трапеза на Пасху.

34

Пепельная среда — первый день Великого поста.

35

Сефарды — потомки евреев, изгнанных с Пиренейского полуострова.

36

Рапунцель — персонаж одноименной сказки братьев Гримм.

37

Совет Десяти — Верховный суд Венецианской республики.

38

Лепанто — город на побережье Греции, недалеко от которого совместными испанскими, венецианскими и австрийскими силами был уничтожен флот Османской империи.

39

По Библии жена Лота при бегстве из Содома оглянулась и превратилась в соляной столб.

40

Мишна — свод еврейского права.

41

Авент — в христианской церкви время, предшествующее празднику Рождества Христова.

42

Ханука — праздник Света, посвящен победе Маккавеев над греческими завоевателями во II в. до н. э.

43

Слова католической молитвы: «Радуйся, Мария благодатная, Господь с тобой… Радуйся, Мария благодатная…»

44

Суккот — празднество в память блуждания евреев по пустыне после исхода из Египта.

45

Ветхий Завет. Третья книга Моисеева.

46

Эпикур (341–270 г. до н. э.) — древнегреческий философ; его последователи рассматривали жизнь как источник радости и наслаждения.

47

Арион — древнегреческий поэт (VII–VI вв. до н. э.), с именем которого связана легенда о чудесном спасении: дельфин, зачарованный пением Ариона, вынес его на берег.

48

Сущая правда (исп.).

49

Янус — древнеримский бог.

50

Де Леон Хуан Понсе (1460–1521) испанский конкистадор.

51

Сервитут — право пользования чужой вещью (например, право прохода по земельному участку соседа).

52

Челлини Бенвенуто (1500–1571) — итальянский скульптор, ювелир, писатель.

53

Не владеющий рассудком (лат.).

54

Здесь и далее цитаты из «Венецианского купца» У. Шекспира в переводе Т. Щепкиной-Куперник.

55

Галаад — один из рыцарей Круглого стола; Грааль — в средневековых легендах чаша с кровью распятого Христа; Мерлин — волшебник в сказаниях о короле Артуре и рыцарях Круглого стола; Соломон — царь древнего Израиля, отличающийся особой мудростью.

56

Шекспир У. «Венецианский купец». Акт 3, сцена 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

57

Даниил — пророк, отличающийся большой мудростью и провидческим даром.

58

Вы говорите по-испански? (исп.).

Content

Грейс Тиффани
Кольцо с бирюзой

Часть I. Лия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II. Джессика

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть III. Нерисса

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть IV. Порция

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть V. Ксанте

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Благодарности

Примечания