Верещагин Олег Николаевич

Не время для одиночек

НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ОДИНОЧЕК

"Помнишь песню о зимнем садике?

О травинке среди зимы?

Жили-были на свете всадники,

Жили-были на свете мы…"

В.П.Крапивин. Всадники.

ЛЕТО 25 ГОДА РЕКОНКИСТЫ

РЕСПУБЛИКА СЕМИРЕЧЬЕ

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ

ЗНАКОМЬТЕСЬ. ЭТО ВЕТЕРОК

И будто со стороны он услышал свой голос:

— Не трогать!

В.П.Крапивин. Мальчик со шпагой.

1.

Мотоцикл был великолепен.

Старинный "харлей-дэвидсон" ручной сборки, с широко разнесёнными рукоятями руля, низко поставленным сиденьем и мощными глушителями; сиденье алой кожи, блестящий чёрный лак и хромированные детали придавали ему немного устрашающий вид могучей боевой машины. Широкие шины — перемонтировка — явно были установлены для кардинального повышения проходимости. Угловато, полуфантастически изогнутое небольшое лобовое стекло — зеркально-матовое — отражало близкие городские огни.

Хозяин был великолепен под стать мотоциклу. Сейчас он стоял возле своей машины, опираясь на руль левой рукой в высокой чёрной краге. На сгибе правой руки — держал глухой, чуть вытянутый вперёд чёрный шлем с серебристым продольным гребнем и валиками мощных амортизаторов. Пластиковая матовая маска отливала лунным серебром. Чёрная кожаная куртка на "молниях" была застёгнута под горло. Чёрные джинсы, подшитые кожей, перетягивал широкий чёрный пояс с серебряной пряжкой в виде двух рук. Высокие сапоги с ремнями под коленями были подбиты сталью на каблуке и форсистом квадратном носке. На правом сапоге крепился широкий и длинный охотничий нож с тяжёлым концом и удобной рукоятью, сделанной с прочным хватом под пальцы. С пояса — справа наискось — свисала пластиковая кобура старого "парабеллума" артиллерийского образца, к которому крепился длинный тонкий прицел.

Хозяин мотоцикла был рослый, плечистый, хорошо сложенный мальчик или уже даже юноша — лет пятнадцати, с лицом загорелым, уверенным и смелым. Пышные, густые волосы бело-жёлтого цвета — подстрижены так, что образовывали подобие шлема — шея, уши, лоб закрыты… Большие глаза имели странный фиалковый оттенок. Нос — чуточку курносый, гладкие скулы, чуть припухшие обветренные губы, упрямый твёрдый подбородок… Временами лицо юноши становилось странно задумчивым и от этого — намного более детским. А иногда он чему-то улыбался — широко, открывая зубы — белые, ровные и крепкие, как у молодого хищника.

Юноша вёл свой мотоцикл за руль, словно коня под уздцы, это на самом деле походило именно на такую картину. Почти год… нет — больше — не был он в этих местах, но отчётливо помнил, что в пяти с небольшим километрах от пригородов стоит бензоколонка. Счастье, что бензин кончился совсем рядом с нею. И хочется надеяться, что бензин этот не подорожал… Хотя, говорят, сейчас всё дешевеет, да он и сам был уже не раз свидетелем подобных изменений…

Холм остался слева. Дорога была пустынна в обе стороны, но далеко впереди над неразличимым сейчас, в ночи, дальним концом Медео вставали силуэтами темней самой ночи — горы хребта Голодный. А невдалеке уже компактно горели огоньки бензоколонки, а над ними… Юноша молча поднял брови в удивлении: обычно там полыхало золотое семизубое пламя — знак компании "7 огней". А сейчас знак был другой — бело-чёрный круг с золотой короной на чёрном. Гм. Давненько он тут заправлялся последний раз…

…На бензоколонке, однако, ничего не изменилось. И тоже было пусто. Заправщик дремал на раскладном табурете у входа в контору. Он не проснулся, пока мотоциклист не прикоснулся к его плечу.

— Кто? — проворчал он, не открывая глаз.

— Если ты откроешь глаза, чёртова пивная бочка, — голос у юноши был совсем мальчишеский, звонкий и весёлый, — то увидишь кое-что интересное… Ты всё так же обворовываешь клиентов на бензине?

Всё ещё нехотя дежурный разлепил веки — и тут же вытаращил глаза. Потом раскрыл рот — и…

— Солнышко на небе, боги на земле! — он с трудом восстановил равновесие на опасно закачавшемся стуле. — Колька! Колька-Ветерок! Ты что, вернулся?! Где ж ты был, маленький ты бродяга?!

— Потом, потом, старый пень, — посмеивался мотоциклист. — А что, стоит ещё наш Вавилон?.. Ну-ка, залей мне полный бак, быстренько.

— За чей счёт? — хмыкнул заправщик. — Или снова в кредит, как ты заправлялся у меня с двенадцати, память не изменяет, лет?

— Нет, за наличные, — Колька продемонстрировал солидную яркую пачку местных рублей, среди которых хмуро-самоутверждающе торчали несколько казавшихся блёклыми в таком соседстве имперских банкнот.

— Где ж ты был? — заправщик воткнул шланг в бензобак. — На заработках, или как?

— Там, — Колька ткнул большим пальцем на запад.

— Ну а едешь куда? — продолжал любопытствовать дежурный.

— Туда, — указательный палец показал на восток.

— А ты всё тот же… — проворчал заправщик, следя за стрелкой на диске колонки.

— А почему я должен меняться? — засмеялся юноша, оседлав помывочную колонку гидранта. Заправщик покосился на неё.

— Уйди ты оттуда, добром прошу… сколько раз ты её сворачивал… Ребята ваши обрадуются. Ты бы прямо сейчас к ним и заехал, а? В штабе-то точно кто-нибудь есть…

— Нет уж пусть потерпят до утра… Что, неужели вспоминали обо мне?

— Не то слов… ох ты… вот ведь…

Либо мужчины отчётливо побелело. Он выпустил шланг, и тот выскользнул из бака "харлея". Остановившиеся глаза затравленно смотрели на дорогу к городу.

По ней с надсадным гулом снятых глушителей приближалась вереница огней — фар мотоциклов. Раз… два… три… четыре… четыре старинных "урала"-двухместки, тоже раритеты с какого-нибудь копаного склада, определил по звуку Колька и, чувствуя, как вдоль позвоночника сбегает нервная дрожь предчувствия, спросил, как ни в чём не бывало:

— Тебя что, током шарахнуло? Или это комиссия по проверке от новых хозяев? Берегись, старый ворюга… ужа Бахурев-то табе…

— "Дети Урагана", — заправщик не сводил глаз с дороги. — Мотай отсюда, Ветерок. Это "Дети Урагана".

— Дорожная банда? — брови юноши плавно поднялись. Однако их хозяин — с гидранта не подумал даже привстать.

— Хуже, — мужчина понизил голос. — Как недавно правительство основательно почистили — так они и появились. Молодые совсем, а злости… Кто говорит — нанятые врагами Бахурева, кто от чистки уцелел, кто — что иное… ох сделают они сейчас…

— Чего тебе бояться-то? — лениво спросил Колька.

— За то, что на "Госэнерго", — заправщик кивнул на новую эмблему над колонкой, — работаю — и покалечить могут… Вон, вчера закусочную сожгли…

— Так звони в полицию или в филиал компании, — Колька внимательно следил за цепочкой огней.

— Да пока они приедут… и не найдут же ничего! У нас тут тряска — хуже землетрясения… говорю ж — Бахуреву союз с Империей простить не могут… ах, ты ж… что делать-то… да уезжай ты-то отсюда, говорю ж!

— Так, — Колька спрыгнул с гидранта и потянулся. — Я вижу, тут у вас плохи дела совсем. Видно, и президенту нашему без Ветерка никуда. Не справляется… — он осуждающе покачал головой и издал неприличный звук губами. — Ладно. Шланг убери, добро переводишь только. Тем более, раз оно теперь гусударьственное.

— Коль, не надо, — быстро сказал заправщик. — Не надо. Мне ж потом всё одно тут всё раскурочат… не расплачусь!

— Звони давай, — юноша хлопнул ладонью по сиденью своего мотоцикла. — Только звони-ка ты… звони-ка ты не в полицию. Звони-ка ты Славке Муромцеву. Он уже тут, или ещё учится?

— Тут уже… говорю же, про тебя спрашивали…

— Вот и звони. Быстро. И ничего ты про него не говорил, кстати…

И небрежно оперся плечом на колонку. Заправщик заторопился к конторе, на ходу умоляюще крикнув:

— Не стреляй только!

Как раз тут "уралы" один за другим начали въезжать на территорию заправки и с треском закружили между колонок, вспарывая ночь светом мощных фар. Они были выкрашены в алый цвет (даже шины из алой резины!), бензобаки — украшены золотыми рисунками перевёрнутой пятиконечной звезды в пентагоне. На каждом сидели двое, похожие на каких-то монстров — в алых комбинезонах и чёрных зеркальных шлемах. Передний пригибался к рулю, задний сидел, откинувшись и картинно опустив правую руку с велоцепью.

"Харлей" и его хозяина они увидели почти сразу, но ещё какое-то время кружили, нагоняя страху. Колька широко зевнул и громко ляскнул зубами.

Странно, но этот звук словно бы отрубил треск. Остановив "уралы", мотоциклисты попрыгали с них и окружили юношу. Четверо покручивали зловеще посвистывающие цепи. Все восемь были пониже и похлипче Кольки, но…

— Кто такой? — спросил грубоватым, недавно сломавшимся баском один — тот, что стоял ближе остальных.

Колька оттолкнулся плечом от колонки и обвёл всех взглядом — по кругу, лениво и внимательно. Объяснил:

— Меня зовут Колька. Можно по имени, а можно — по прозвищу: Ветерок. И я приехал домой.

В ответ тут же раздались издевательские выкрики:

— Крыса! Крысяк!

— Домой приехал, погань, слышали?!

— Тут наш дом, мудло!

— Кладбище твой дом!

В руке спрашивавшего серебристо сверкнул нож.

— Осторожней, у него пушка сбоку! — крикнул кто-то.

— Зачем мне пушка? — вкрадчиво спросил Колька. — Я повторю: я приехал домой. И если меня прямо у порога облаивает стая шавок — я разгоняю их пинками.

Лицо Кольки было очень спокойным, а глаза — весёлыми. Потом он улыбнулся:

— Итак? Мне туда, — он показал в сторону города. — Вам — куда подальше отсюда. Драться у меня желания нет. Вечер очень приятный. Не хочу осквернять…

— Трус! — крикнул кто-то, и крик подхватили:

— Да трусло!

— Мочи его!

— Все пиянеры трусло!

— Почти оскорбительная ошибка, — поправил хладнокровно Колька. — Я не пионер. Я выше всего этого. Ну так как?

Вооружённый ножом всё никак не мог решиться. Он стоял ближе всех к Кольке и один видел его глаза.

Нехорошие глаза. Ох и нехорошие…

…но сзади орали свои, и нож в руке метнулся вперёд — под рёбра Кольке.

Колька не сдвинулся с места. Вообще. Но нападающий вдруг оказался спиной к нему с вывернутыми руками и, получив страшнейший пинок, побежал вперёд, а потом треснулся головой в бензобак своего мотоцикла.

— Почти пустой, кстати, — заметил Колька. — По звуку. Вы бы заправлялись, что ли… или… ой, не терзайте мою душу таким подозрением, вы что, сюда за халявой ехали?!

Остальные промедлили всего секунду. Но Колька не медлил и той малости. Он действовал, ещё не договорив. И не тратил времени на обезоруживание. Рёбра ладоней, взлетев, как топоры, обрушились на плечи одного, одновременно — нога ударила другого в печень, и тот, молча открыв рот, упал на бок, выплёвывая густую кровь, зеркально-разноцветно поблёскивающую в свете фонарей и рекламы. Блокировав удар цепью сбоку, Колька правым кулаком "под ложечку" фактически вышиб дух из третьего и рывком за цепь послал его под ноги ещё двоим, метнувшимся вперёд. Те, упав, не успели подняться — сапог Ветерка врезался в почку одному, через неуловимый миг — второму под колено.

Двое оставшихся остановились. Командир их, мотая головой и постанывая, сидел возле мотоцикла в прострации. Трое лежали неподвижно. Один подвывал, держась за колено, второй корчился с не действующими руками.

С начала драки прошло три секунды.

— Ну, пиянер, — прошипел один из оставшихся, пятясь к мотоциклам, — встретимся ещё! Пожалеешь!

— Я не пионер, — снова напомнил Колька. — Я же сказал — меня зовут Ветерок. И этим всё сказано, идиот.

Он шагнул вперёд — и парочка бросилась к мотоциклу уже совершенно определённо. Но опоздала.

Вячеслав Муромцев по прозвищу "Славян", имперский дворянин и вожатый-инструктор 1-го пионерского отряда города Верный "Охотники", всегда отличался молниеносностью действий. И, очевидно, пасся где-то неподалёку, что Кольку в целом не удивляло…

…На бензоколонку по три в ряд вкатывались аж полтора десятка мотоциклов — новенькие имперские "орлята", бело-зелёные с отрядными значками на бензобаках; ещё год назад такого богатства отряды Верного себе позволить не могли… Но впереди них влетело на площадку огромное, чёрное, сверкающее хромом, тугой кожей и зеркальцами чудище — близнец "харлея" Кольки. Перёд украшал металлический флажок с гербом Муромцевых: узкий чёрный флаг с белым силуэтом корабля времён Третьей Мировой. Бензобак перечёркивала надпись:

УМРИ ПОД МОИМ КОЛЕСОМ!!!

На "орлятах" сидели мальчишки в коричневых кожанках, кавалерийских сапогах, синих бриджах и синих шлемах, помеченных пионерской эмблемой — ладонью с языками пламени. Задние сжимали в руках гибкие дубинки. На шеях в разрезах курток алели галстуки.

Судя по нашивкам, тут, кроме Славки Муромцева, были председатель совета отряда Колька Райко, почти всё звено Стальных Волков и кое-кто из Погонщиков Тумана. Они окружили прижавшихся спинами друг к другу уцелевших "Детей Урагана", а один из пионеров, остановив мотоцикл, поднял забрало шлема:

— Колька! Ветерок! — закричал он. — А говорили, что с того света невозможно вернуться!!!

Мальчишке было примерно столько же лет, сколько самому Кольке — и на его лице читалась странная смесь удивления, радости, досады и явной неприязни. Он отбросил каблуком подножку и подошёл почти вплотную к улыбающемуся Кольке, отчётливо постукивая подковками сапог.

— Где же ты был, Ветерок? — спросил Райко — это был он. Пионеры между тем плотным кольцом окружили малолетних бандитов.

— Чем же ты занимался здесь, тёзка? — в тон ему спросил Колька. — Ловил неуловимых?

Колька Райко не ответил. Теперь его лицо вообще ничего не выражало. Он отвернулся и смотрел на то, как пионеры ловко вяжут схваченных — никто уже не пробовал сопротивляться. Некоторые, удивлённо переговариваясь, ворочали "вырубленных" Ветерком. Славка Муромцев так и не слез со своего "харлея" и смотрел на Ветерка — не очень высокий, худощавый, смотрел он как-то сонно и с полуулыбкой, даже не пытаясь вмешаться в разговор словом или делом. Колька заставил себя не смотреть на него — перед "Славяном" он робел. Всегда почему-то робел, и это был единственный человек, к которому Колька испытывал нечто подобное — смешно, перед мальчишкой своих лет…

— Придётся тебе иметь дело с полицией, — резко сказал между тем Райко.

— Награду за обезвреженную банду пусть пришлют домой, — невозмутимо ответил Колька.

Райко повернулся к нему так резко, что едва не опередил собственное изображение. И всё-таки и лицо и голос его остались спокойными:

— Тебе не надо было возвращаться, Коль.

— Ты боишься, что я всё-таки отобью у тебя Лариску? — невинно спросил Колька. Райко вздрогнул. Кажется, хотел сказать — выплюнуть скорей — что-то яростное, убийственное. Но сказал лишь:

— Не боюсь. В ту ночь Лариска поехала за тобой. Спешила, надеялась догнать и остановить. Её сбил на перевале большегрузник с рудой. Тогда ещё ходили частные… Насмерть.

Колька довольно долго молчал. Райко смотрел в сторону, постукивая сгибом пальца по шлему — равномерно и громко.

— Где она похоронена? — наконец глухо спросил Колька.

— Там же, где и все наши, Ветерок. У нас большой участок.

— Это был несчастный случай? — голос Кольки стал прежним.

— Полиция сказала "да", — Райко пожал плечами. — Но мне говорили, что — "нет". Не специально охотились, так получилось — но её убили. За старое. И чтобы не было нового. Вот с этим они крупно просчитались. Но её нет.

— Где убийцы? — Колька повернулся в сторону города, и Райко показалось, что в глазах у него слёзы… но это, конечно, было чушью — плачущий Ветерок. — Их арестовали?

— Арестовали, судили, сидят.

— Жаль, — тихо сказал Колька.

— Уезжай, Ветерок, — неожиданно резко, хоть и так же тихо, сказал — почти приказал! — Райко. — Ты тут никому не нужен, слышишь?! Уезжай!

— Нет, — улыбнулся Колька, Райко вздрогнул от кощунственности этой улыбки. — Я уже уехал один раз. Я думал, что будет хорошо Лариске… и тебе.

— А хорошо было опять только тебе? — вопрос был злой. — Как всегда, Ветерок?

— Не скажу, что мне было так уж хорошо; по крайней мере — не всё время. Чего я только не делал этот год… хотя — а! — Колька отмахнулся. — Я бы просто не вернулся, если бы мне было на самом деле хорошо. Я хотел домой. И я приехал домой. Вот и всё.

— Уезжай, — вновь, как твердят заклинание, повторил Райко. — Я не смогу тебя видеть — и не вспоминать о… о ней. Уезжай… — теперь он почти что просил.

— А почему бы не уехать тебе? — предложил, как ни в чём не бывало, Колька. — Потому что я — Ветерок, а ты — Колька "Стоп" Райко, предсовета "Охотников"? Потому что я никогда не был пионером? Потому что, в конечном счёте, Лариска предпочла меня? Какие там ещё веские причины?

— Ты в самом деле никогда не был пионером, но мы с тобой были друзьями много лет, — хрипло сказал Райко. — И я тебе сейчас говорю — убирайся из города. Ты одиночка. Ты ничего не видишь вокруг себя. И пусть с меня посдирают нашивки и значки, пусть полиция разорвёт с нами договор о помощи в охране общественного… но, когда тебя будут убивать дружки этих, — он мотнул головой в сторону бандитов, — я ни единого звена не пошлю тебе на помощь.

— Я в самом деле одиночка, ты верно сказал, — ответил Колька. — А одиночкам не нужна ничья помощь. И, если меня кто-то хочет убить — то я просто убиваю его раньше. Постепенно эта моя привычка приобретает известность и мне становится спокойно жить. Я так делал, ещё когда…

— Спокойствие, только спокойствие, — Райко в самом деле неожиданно успокоился. Повернулся, чтобы идти к своим, но задержался и вновь посмотрел на Кольку. — Я не знаю, где ты был весь этот год, но ты поотстал. Сейчас всё куда чётче, чем год назад. И ты едва ли сможешь остаться в стороне. Попомни мои слова. И ты — мне — на нашей стороне — не нужен, Ветерок.

— Солнце-солнышко, до чего знакомая песня, — комично вздохнул Колька, садясь на "харлей" и поддавая газу. — А если хочешь спокойствия — пейте бром, сеньор! Пейте бром! Старое, верное и надёжное, как мой мотоцикл, средство!

"Харлей" взревел и унёсся с заправки, кренясь на поворотах — тяжело и ловко. Вперёд, навстречу огням Верного.

Встречный ветер — забрало шлема Колька не опустил — срывал с ресниц Ветерка слёзы. И поэтому глаза его казались сухими.

Как и должно было быть.

2.

Эту часть города, примыкавшую восточным краем к имперскому сеттельменту, ещё не перестраивали. Тут, за глубоким, заросшим зелёным мусором, оврагом, руслом пересохшей в давние времена Большой Алма-Атинки (над которым позади полосы зелени возвышалась тонким золотым крестом знаменитая Церковь Тридцати Тысяч (1.)), вдоль дороги стояли старые, ещё до Безвременья построенные, чудом уцелевшие дома-особнячки, каждый на одну семью, каждый — в окаймлении садика.

1. В самом начале Серых Войн на месте этой церкви уйгуры похоронили заживо более тридцати тысяч русских детей. В огромный котлован сбрасывали живых и засыпали глиной, потом — следующий ряд. Затем разожгли на этом месте огромный костёр.

От Большой Алма-Атинки на юге города осталось озеро Кукушкина Заводь, питаемое подземными ключами. Между ним и другим озером — Гранитным — появившимся в разломе на месте старого стадиона, шла полоса леса, не столь давно объявленная общей парковой зоной. Так что, в сущности, улицу, на которой жил Колька, можно было смело считать городской окраиной, хотя когда-то это был почти центр Верного — тогда ещё Алма-Аты.

Но до тех мест ему предстояло добираться через весь восток города. Не самое спокойное место — хотя и не полные трущобы, которые располагались на юге. Тут жили те, кто имел постоянную (и традиционно плохо оплачиваемую) работу.

Вечерние улицы были полны народом, прокатывали экипажи, шуршали шинами немногочисленные автомобили, звенел неутомимо бегающий до глубокой ночи трамвай, самый популярный в силу дешевизны в городе вид общественного транспорта… На тротуарах — людно, слышался смех, перемигивались рекламы… Но Колька отметил, что привычных реклам стало меньше, зато появилась в большом количестве совсем новая — сильно напоминавшая имперскую общественно-социальную. А вместе с обычными полицейскими патрулями то и дело попадались незнакомые — тройки молодых мужчин в штатском, но с повязками государственных цветов на правой руке и с короткими дубинками в ней же. На поясах у них висели пистолеты в открытых белых кобурах.

Свернув в боковой проулок, Колька буквально наехал передним колесом на компанию молодёжи, курившую у двери, над которой золотые, алые и серебряные волны пробегали по названию:

БАР РАДУГА

Соскочил (подковки звонко цокнули по бетону) и поставил "харлей" на подножку, не обращая внимания на злые голоса:

— Ты чё, обалдел?!

— Ты, слышь?!

— Куда прёшь, козёл?!

Они отскочили к стенам проулка, когда Колька лишь на мгновение задержал на них взгляд — мгновение вполне достаточное для того, чтобы вся агрессия исчезла с лиц, уступив место узнаванию…

…Внутри по стенам разбегались, играли в догонялки, огни светомузыки. Из спрятанных по углам мощных динамиков грохотал спортданс, и в такт ему волновалось на танцплощадке людское… ну, море не море — озеро. Небольшое озерцо. Столики вдоль стен почти все были заняты, народ группировался и возле подоконников — с бокалами в руках. Около стойки мест не было тоже, но Колька совершенно спокойно направился туда.

Он не стал дожидаться, когда место появится. Рука в краге легла на пластик под мрамор, движение локтя, по компании у стойки прошла волна — и Колька оперся на стойку обеими руками и грудью.

— Позови Степана, — сказал он бармену. Тот кивнул и нажал кнопку под стойкой. Сосед Кольки слева — юноша лет семнадцати в потёртой замшевой куртке, что-то выговаривавший лохматому мальчишке лет десяти-двенадцати, стоявшему рядом и смотревшему в угол — начал медленно поворачиваться, но Колька опередил его:

— Привет, Антон.

— Ты?! — лицо парня — худое, острое — просияло. — Ветерок?! Правда ты, что ли?!

— Ветерок! — мальчишка, подскочив, дёрнул Кольку за куртку. Его синие — в пол-лица — глазищи сияли. Колька, улыбнувшись, приобнял его за плечи, стиснул и выпустил:

— Привет, Вась. Давай-ка организуй мне пивка и бутербродов. Себе возьми там… что захочешь, — и он сунул за ворот рубашки Васьки крупную купюру. Тот завертелся, доставая деньги, потом кивнул, улыбнулся и дёрнул было выполнять просьбу, но Антон его придержал и покачал головой:

— Извини, Ветерок. Мелкому пива не продадут. Да тебе даже не продадут.

— А? — Колька поднял брови. — В каком это смысле?

— Да вот в таком. И рисковать никто не станет. За последние полгода штук двадцать заведений закрыли за такое. За один случай закрывают.

— Гм… — Колька усмехнулся. — Ладно. Соку принеси. Давай.

Васька деловито пропал в сутолоке, а через несколько секунд раздался его громкий бесстрашный голос:

— А ну в сторону! Отвали! Это для Ветерка! Ветерок вернулся! А ну пошёл!

— Не меняется. Только подрос, — с улыбкой повернулся Колька к Антону. Тот пожал плечами:

— Да… Нет, так здорово, что ты… — и осекся. — Степан.

Около входа в служебное помещение стоял, скрестив руки на груди, ещё молодой мужчина в жилете от "тройки". Ворот и рукава рубашки были закатаны, на лице блуждала пьяновато-добрая улыбка… но она мгновенно исчезла, едва хозяин заведения увидел Кольку. Тем не менее, он подошёл к стойке и пожал руку юноше:

— Привет, Ветерок…

— …черти тебя принесли, — закончил Колька, опираясь локтем на стойку и кладя на неё кулак, обтянутый скрипнувшей кожей. — Да вот. Я вернулся. Издалека и в нервах, мой старший друг и наставник в житейских делах.

— Слушай, Ветерок, — Степан навалился на стойку с другой стороны, и Колька увидел его глаза — вовсе не пьяные, пристальные и злые. — Я знаю, как ты, твою мать, умеешь драться. Но ты только вздумай, и я даже не полицию свистну, а рабочий патруль. Это будет для тебя новое знакомство… и познавательное, точно тебе говорю.

— Не свисти, — двусмысленно ответил Колька. Антон закашлялся и спрятал в кулак улыбку; Степан полоснул его быстрым злым взглядом. — Я не собираюсь драться сегодня. Ни тут. Ни ещё где-то. Я и зашёл-то по старой памяти. Дай, вот, думаю — зайду. И спрошу. Спросить можно?

— Я не справочное бюро. У меня справки стоят денег, — Степан говорил тихо, но отчётливо.

— Бога подаст, дядь Стёп, — так же тихо и отчётливо ответил Колька. — А то ведь и я свистнуть могу. И посмотрят наши правоохренители, как у тебя с разрешённым пойлом. Чой-то у меня сомнения… и, инстинкт мне подсказывает, справедливые…

Хозяин бара отшатнулся. Злоба в глазах сменилась страхом, потом вернулась:

— За горло берёшь, что ли? Тебя не хвата…

— Да ну, дядь Стёп, — Колька приятно улыбнулся. — Да на кой мне чёрт твоё горло? Я — сам по себе. Это я хочу спокойно жить. Я.

— Ладно, спрашивай.

— Кто такие "Дети Урагана"?

Лицо Степана не дрогнуло, не изменилось. Но глаза выдали его, и Колька знал, что он солжёт — ещё до ответа знал.

— Да ну… тоже — вопрос… Дорожная банда. Это всё, что ли?

— А вот ещё поем у тебя — и всё… И да. Принеси мне там пивка-то… Спасибо, Вась, — Колька поставил на стол поднос, левой рукой взъерошил волосы влюблённо глядящего на него мальчишки, втиснувшегося между ним и старшим братом.

— В кредит? — усмехнулся Степан.

— Обижаешь. Я сегодня за всё плачу, — Колька поднял с подноса бутерброд с жареной колбасой и майонезом. Хозяин бара кивнул, отошёл к двери, но внутрь так и не вернулся — стоял, кусал губы и смотрел в зал.

— Ты всё ещё газеты разносишь? — жуя, спросил Колька Антона. Тот кивнул. — Шёл бы ты в армию, что ли… честное слово…

— Да ну её в… — Антон покосился на Ваську, удержался. — Не, не хочу. Сейчас вон с Империей дружба началась, они где-нибудь заварушку начнут, а наших воевать пошлют как раз. Пусть кто другой за них воюет.

— Дурак ты, — усмехнулся Колька, придвинув к себе невесть когда возникший на стойке бокал светлого пива. — Как маленький… Ладно, ты-то на самом деле взрослый, а я не из соцзащиты.

— Ветерок, — Антон говорил еле слышно, — будешь уходить — подожди на большой улице, за углом.

Колька отпил пива, кивнул молча. Васька попросил:

— Дай мне попробовать. Чуть-чууууть!

— Тебе нельзя. Да и мне тоже, — засмеялся Колька, ставя бокал и берясь за второй бутерброд. Васька надулся…

…Дожёвывая уже на ходу, Колька широко зашагал к дверям. И буквально в упор столкнулся с двумя мальчишками из "Стальных волков" — они дали ему дорогу, но один спросил в спину — как выстрелил:

— Что? Домой не тянет? Старых знакомых объезжаешь?

Колька обернулся. Он знал, что этих взглядом не испугаешь, поэтому повернулся… с улыбкой.

— Оттягиваю удовольствие, Тимыч. Просто оттягиваю удовольствие. Это ж такое счастье — вас всех снова увидеть!..

…На ярко освещённой улице Колька сел на мотоцикл и приготовился ждать. Прислушался — откуда-то отчётливо слышалась поскрипывающая монотонная музыка и голос певицы:

— прогони печали прочь

время страхи позабыть

эту радостную ночь

никому не пережить

Антон появился почти сразу — выскочил из-за угла, огляделся и встал рядом.

— Слушай… — он облизнул губы. — Ты к нам всегда по-хорошему… особенно за Ваську тебе… короче… короче, никакая это не банда. Ну, "Дети Урагана". Они… — Антон снова осмотрел улицу в обе стороны, и Колька физически ощутил, как старшему парню страшно. — Они к Степану, как к себе домой подваливают. Ну, ночью. После как он закроется. И не только к нему. Ветерок, они откуда-то… не наши. И не бандиты по-настоящему. У них даже в полиции люди есть. Точней, те, кто их покрывает.

— тихо скрипит музыкальная шкатулка

вьётся жизни тонкая нить

если ты считаешь что всё это шутка

почему бы и не пошалить

— К Степану захаживают? — задумчиво спросил Колька, кладя ногу на ногу. — Ладно.

— Ветерок… — Антон задержал дыхание, в голосе его послышался испуг. — А ты не… ты не под имперцев подписался? Они тут за этот год такого шороху навели… глазам не верится…

— Я? — Колька улыбнулся. — Нет, зачем мне это? Просто интересно — что тут случилось без меня?

— Много всякого, — вздохнул Антон. — Очень много.

3.

Закусочная Фрица Моргена была знакома Кольке с детства. Он захаживал сюда, сколько себя помнил, и хозяин ничуть не удивился, увидев вошедшего к нему мальчишку, которого никто не видел тут уже год. Бывший Чёрный Гусар, стоявший, как поговаривали, почти у, так сказать, истоков этой части, вообще мало чему удивлялся. Так же спокойно выполнил заказ, загрузив в большой пакет жареной рыбы и картошки — и предложил заходить ещё.

— Конечно, спасибо, — пообещал Колька и вышел.

— Парень! — окликнули его почти сразу. Он обернулся. Нет, не из закусочной. Секунду помедлив, Колька удобней перехватил пакет с заказом и подошёл к своему мотоциклу, уже предвкушая, как поест…

— Парень, я же тебе, ну?!

Утренняя улица была пуста, если не считать одинокого мотоциклиста, прислонившего лёгкую золотисто-синюю "барракуду" к тумбе на углу. Именно он и звал Кольку, да ещё и призывно махал рукой.

Пожав плечами, юноша устроил пакет в шлеме на сиденье и двинулся на настойчивый зов.

Мотоциклист, одетый в пилотскую куртку с имперскими нашивками, оранжевые бриджи и полукеды, выглядел, если честно, как идиот. Но, когда он снял лёгкий шлем с тонированным стеклом, Колька всё понял и споткнулся… мысленно. На обтянутые оливковой кожей плечи рухнул водопад волос цвета старой меди, разразившихся искристым сиянием. Девушка — примерно ровесница Кольки — мотнула головой, волосы взвихрились вокруг лица, как живые. Она была светлокожая, с большими синими глазами и очаровательным вздёрнутым носиком. Но сейчас лицо девушки было недовольным и усталым, нижняя губа чуть набухла.

— Звала? — Колька улыбнулся. А когда он улыбался, то самые мрачные мизантропы не могли удержаться от ответной улыбки.

— Мотоцикл забарахлил, — девушка пнула переднее колесо, — а я в них почти ничего не понимаю, только езжу… А у тебя вон какой, — она искренне-уважительно кивнул на "харлей". — Посмотри, а? Вдруг ерунда какая, а я в ремонт потащу…

Девушка была из Империи. Видно по движениям и слышно по еле различимому, но внятному тому, кто умеет слушать, выговору. Колька присел, мысленно усмехаясь. Ему хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять:

— Так бензонасос это. Без ремонта и правда не обойтись.

— Ну я так и знала, — лицо девушки стало совсем расстроенным. Она достала из кармана куртки новенький радиотелефон. Пока девчонка говорила с ремонтниками, называя адрес, Колька вежливо помалкивал, но продолжал её разглядывать. Она ему положительно нравилась. С тех пор, как он уехал, чтобы порвать идиотские связи, противоестественно связавшие его, его тёзку и Ларку в дикий треугольник, Колька на девушек не смотрел. Ему даже не надо было себя заставлять — не хотелось, и всё тут. Ну а известие о гибели Лариски и вовсе было, как удар в пах… Однако — эта девушка ему совершенно определённо была по душе. Между тем, убрав телефон, она вздохнула. — Ну вот. Теперь придётся ехать к папе за ключом на трамвае.

— А кто твой отец? — заинтересованно спросил Колька.

— Полковник Харзин, — гордо сказала девушка. — Я — Элли Харзина.

Колька мысленно присвистнул. Полковник Харзин уже несколько лет возглавлял военную миссию Империи в Семиречье. Но о том, что у него есть дочь, как-то слышать не доводилось…

— А ты тут недавно, да? — уточнил Колька.

— Сегодня приехала из Минска, — пожала та плечами. — Папа в штабе… и вот… — она вздохнула снова. — В первый же день. И ведь новый совсем!

— В штабе? — насторожился Колька. — И ты что… ты хочешь ехать к нему на трамвае? Это если только 66-й, тебя просто изобьют и изнасилуют по дороге. Лучше уж подождать отца тут где-нибудь. Вы же живёте за оврагом, недалеко от церкви? На окраине сеттельмента?

— Да он же вернётся только вечером! — возмутилась Элли. Колька ощутил в ней то, что ощущалось практически во всех знакомых ему имперцах любого возраста — полное неверие, что кто-то сможет сделать им плохо и полная уверенность в своих силах. Но она была девчонка, откуда бы ни происходила родом, а девчонки часто думают не головой, а… а кто его знает, чем они думают, думают ли вообще и как живут в таком случае…

— Ну позвони ему… хотя о чём я, это нельзя… — Колька задумался, похлопывая по тумбе крагой. — Я бы тебя довёз, — он кивнул на "харлей", но меня там тоже хорошо знают, и один я туда не сунусь. Говорят, правда, что за последний год многое изменилось, но лучше не проверять… или, по крайней мере, проверять не тебе.

— А что ты так болеешь за меня? — улыбнулась девушка. Колька посмотрел на неё слегка недоумённо и чуточку менторски сказал:

— Тут не так много на самом деле хороших людей, — Элли недоверчиво склонила голову к плечу. — А люди из Империи — хорошие люди. Посему я по мере сил стараюсь им помогать… если это не требует от меня излишних и несвоевременных трат энергии, — он чуть поклонился и отрекомендовался: — Николай Стрелков по прозвищу Ветерок. Очень приятно.

— Ветерок? — рассмеялась Элли. — Интересное прозвище. И знаешь, тебе идёт. Вот прямо с первого взгляда почему-то… А тебе самому оно нравится? — в её голос прозвучало искреннее любопытство. Колька задумался, потом ответил честно:

— Скажем так: я ничего не имею против. Хотя многие произносят это прозвище так, словно с размаху дают мне пощёчину… — он поднял палец. — Знаешь, а я придумал! Поедем ко мне! Это совсем недалеко. Подождёшь возвращения отца, и я тебя довезу до вашего дома.

Местная девчонка насторожилась бы от такого предложения. Даже самая лучшая. Но Элли снова огляделась и кивнула, снимая с багажника шлем:

— Ага. Только я голодная, учти.

— У меня на мотоцикле пакет с рыбой и картошкой, ещё горячее всё, — Колька сделал щедрый жест. — Будешь?

— Да я сейчас что угодно съем, — призналась девчонка. Колька улыбнулся:

— Тогда позвольте вас пригласить за стол…

…Они устроились на мотоцикле, прихватывая рыбу и картошку пальцами прямо из пакета, который Колька аккуратно развернул на коленях. Между делом он не без удовольствия обстоятельно поучал новенькую:

— Ты меня особо не слушай, потому что я, как уже было сказано, индивидуалист. Ты пионерка, конечно?

— Ну да. Старшая даже. А ты разве не пионер? — удивилась Элли, даже перестав есть на секунду. Колька покачал головой. Удивление девчонки выросло: — У вас же тут уже много пионерских отрядов. Ой, да! Ты Дениса Третьякова случайно не знаешь?! Вот бы познакомиться!

— Нет, не знаю… — и Колька пояснил: — Я вообще только вчера вернулся, год тут не был… И я же тебе говорю — я вообще ин-ди-ви-ду-а-лист… Если ты тут живёшь, значит, наверное, будешь в пионерском отряде сеттельмента, их там два… точней, было два, сейчас не знаю… А ты чем занималась, ну, я имею в виду, по пионерской части?

— Лингвистика, славянские языки… — Элли подумала и добавила: — Медик немного. Ну и по мелочи разное.

— А, ну, тут тебе и с лингвистикой и с медициной раздолье без проблем, — обнадёжил Колька. — Только с разъездами и хождениями будь осторожней, чтобы не попасть в нехорошие места.

— А как я узнаю, где эти нехорошие места? — уточнила Элли, и Колька подумал, что, судя по её тону, она хочет это узнать затем, чтобы немедленно туда отправиться и навести там справедливый порядок. Он вздохнул:

— Объяснят… Ты серьёзно будь осторожней. Мерзавцев тут хватает…

— Но ты-то, как я поняла, тут и ездишь и ходишь везде… почти? — лукаво спросила девчонка и облизала аккуратно (и даже изящно-красиво) два пальца, кончиками которых брала еду. Колька хмыкнул не без тщеславия:

— Так они меня боятся. Но есть места, куда даже я не сунусь. На том же 66-м я, к примеру, не поехал бы ни за какие деньги… Но зато я все окрестности… да нет, всю страну, если по правде, уже объездил. Вот на этом самом звере, — и он хлопнул по красной коже сиденья.

— Отличный транспорт, — похвалила Элли и осторожно, уважительно провела по хромированному рулю чистой рукой. — Неужели родители подарили?!

— У меня никого нет, — спокойно ответил юноша. — "Харлей" я выиграл на спор.

Колька не хотел больше распространяться на эту тему. В том споре они со Славкой Муромцевым выиграли свои "харлеи". А хозяева мотоциклов проиграли двенадцатилетним мальчишкам, с которыми решили поиграть на загородном шоссе — свои жизни, и обстоятельства спора были Кольке неприятны во всех отношениях. К счастью, вопрос спора тут же перестал интересовать девушку:

— Совсем никого нет?! — и тут же осеклась виновато: — Ой, извини… тебе, может…

— Ерунда. Никого, — отрывисто пресёк извинения Колька. — Я не помню ни отца, ни матери. Отец был инженер, мать — врач. Они были местные, не имперцы… но помешанные на своей работе. Я рос в интернате при министерстве, даже когда они ещё были живы, а потом их убили где-то за Балхашем. Мне тогда было всего восемь.

— Ужасно, — искренне сказала девчонка. Колька пожал плечами:

— Да что там… много таких. И потом, я же говорю — я их даже не видел почти. Не знаю даже, был ли я им нужен, по-моему, они меня сделали случайно. То есть, прости…

Кажется, такое равнодушие покоробило девчонку. Она сменила тему разговора:

— А ты учишься?

— Я экстерном школу закончил, мне ещё только двенадцать было. А год назад вообще сбежал отсюда подальше, говорю же — вот, вчера вернулся.

— А что дальше делать будешь? — кажется, Колька в глазах девчонки становился всё более интересной личностью.

— А я и не знаю пока, — спокойно признался юноша.

— Погоди… постой… — девчонка, кажется, была растеряна и сбита с толку. — Но тебе же нравится что-то делать?!

— Как тебе сказать… — Колька посмотрел на небо. — Я многое умею делать хорошо, правда. Вожу вот этого парня, — он щёлкнул по бензобаку. — Стреляю. Дерусь. Могу работать в артели рыбаков, охотников, даже лесорубов. Почти как взрослый, без скидок… Хорошо рисую. Смогу одним топором поставить за две недели добротный дом. Есть у меня права пилота легкомоторной авиации, хотя летал я очень мало. Но я пока не решил, чем хочу заниматься всю жизнь.

Элли изучающе смотрела на сидящего рядом парня. Если бы это было в Империи, она бы уже рассмеялась и сказала: "Да врёшь ты!" — и спокойно ждала бы реакции, мальчишка наверняка стал бы доказывать в возмущении, что это всё правда. Но этот не станет ничего доказывать, и она видела, что он не станет, даже если она в лицо ему скажет — из чистой вредности — что он врёт. Он говорил правду, и более того — Элли чувствовала это — ему было всё равно, поверят ему, или нет, потому что он говорил то, что говорил, совершенно спокойно, сцепив на колене узкие сильные ладони с длинными пальцами.

— Ой, мы, кажется, всё съели! — спохватилась она почти с облегчением. — Извини… ты же на себя одного покупал…

— Да пустяки, — Колька скомкал промасленную бумагу и точным неуловимым движением отправил её в урну неподалёку. — Дома у меня кое-какие продукты есть, вчера ночью купил. Только готовлю я не очень, вот этого в числе моих талантов нет… так… набил холодильник, даже не глядя.

— Я приготовлю, — быстро сказала Элли и смутилась, потому что Колька рассмеялся. — Ты чего?

— Да так… Это будет просто первый раз, когда девушка в моём доме будет для меня что-то готовить.

— А разве… ну, у тебя нет… нет девушки?

— Нет, — Колька перестал улыбаться. — Ну, одевай шлем, поехали!..

…Держась за бока этого странного парня и ощущая, какие у него мощные мышцы, Элли не переставала недоумённо размышлять о том, что здешние девчонки, похоже, слепые дуры?! Если бы эти фиалковые глаза появились на улице, где стояла её школа для девочек — выстроился бы почётный караул…

Как и большинство имперских девушек её возраста, Элли ни с кем ни разу ещё не была в постели. Парень её — он остался в Минске — собственно, был нужен ей, чтобы держать на расстоянии других поклонников, иначе они надоедали бы толпой. Элли едва ли понимала в своём типичном девичьем бессердечии, как мучается бедняга, самоотверженно и безответно влюблённый в неё и забыла, едва вошла в вагон поезда дальнего следования. Но этот Колька совсем не такой. Элли вдруг почти с испугом поняла, что над ним нельзя будет посмеяться, нельзя будет назначить ему свидание, не прийти, а назавтра с равнодушным изящным зевочком сказать: "Знаешь, я забыла…" — и быть уверенной, что он всё равно никуда не денется.

Спина Кольки шевельнулась:

— Приехали, — коротко сказал он, тормозя ловко выкинутой вперёд-в сторону правой ногой.

4.

Дом Кольки был самым обычным, только, что странно — двухэтажным. Точней — полутора, над первым этажом был ещё мезонин. Но сад вокруг оказался предельно запущен, и между шестигранными гранитными плитками, которыми в незапамятные времена была вымощена дорожка, густо пробилась трава. За сплётшимися ветками кустов и деревьями дом был почти не виден. Он стоял в одичавшем саду, словно заколдованный домик из сказки. Большинство окон были наглухо закрыты ставнями. Гараж за домом, похоже, не открывался уже и вовсе сто лет.

— Там отцовский ведеход, но я туда года четыре вообще не заходил, — пояснил Колька, ставя мотоцикл у крыльца и доставая из кармана ключ. Стоя на нижней ступеньке, Элли с неожиданной робостью осматривалась. Ей было не по себе, когда она представляла, что этот парень живёт тут один… со скольких лет? Бррррр…

— Ты что, совсем один тут живёшь? — не выдержала она наконец.

— Тут — да… да где ж он… — Колька явно искал ключ. — Вообще-то у меня есть старшая сестра, но она на двенадцать лет старше, замуж выскочила и уехала, ещё когда родители были живы. Хорошо ещё, потом опекунство оформила, руки мне развязала… а. Вот.

Щёлкнув замком, Колька ногой открыл дверь и рывком вкатил "харлей" внутрь.

— Заходи…

…Внутри был полумрак. Элли различила под потолком пустой патрон лампочки.

— Проходи наверх, — кивнул Колька, чем-то шурша и звякая, — там дверь сразу в мою комнату. Почти все остальные заперты. Давай. А я сейчас.

На неудобной и непривычной, как в старинном замке, лестнице было посветлей. В стенной нише под утопленной вглубь длинной лампой дневного света белела розетка — в неё ничего не было включено. А дверь в саму комнату оказалась приоткрыта…

…Первое, что бросилось в глаза Элли — относительный порядок. У неё были двое братьев, и она имела представление о том, как живут мальчишки — никакая лицейская дисциплина не могла, похоже, заставить мальчишек отучиться пихать мокрые после купания плавки в кеды и вешать носки на торчащий в мишени нож.

Мишень тут тоже была. И нож в ней, кстати, торчал — настоящий финский илве-пуукко. С наборной из берёзовых плашек рукоятью. Но на нём ничего не висело.

У окна стоял большой рабочий стол — с телефоном, электронной пишущей машинкой и даже телетайпом (правда, не верилось, что он подключен — наверное, остался после погибших родителей) Два шкафа — вделаны в стену; в углу, под лампой с зелёным абажуром, стояло глубокое мягкое кресло.

В ногах узкой кровати устроилась тумбочка. Над кроватью висели скрещенные охотничьи ружья: изящная одностволка (12-го калибра, определила Элли, но марку не угадала) и полуавтомат-"сайга" 20-го, такими часто вооружались юнармейцы. Над ними — очень дорогой, отделанный сандалом и серебром, крупнокалиберный штуцер, а ниже — длинный пистолет с прицелом.

Но самым интересным были, наверное, стены комнаты. На них не было того, что обычно украшает стены в комнатах мальчишек — коллекций, вещей, определяющих интересы обитателя, охотничьих трофеев, портретов военных, учёных и путешественников, снимков космических кораблей, разных плакатов, грамот за отличия в разных делах, патриотических панно и лозунгов. В нишах шкафов стояли кассетный магнитофон, стереопроигрыватель и самодельная лазерная установка — но даже это могло показаться вполне обычным…

Слева у окна, над столом, висела моноплоскостная чёрно-белая фотография с изображением нескольких человек, мужчин и женщин, играющих на гитарах на какой-то сцене. Рядом — четыре очень хороших репродукции Лисичкина (1.), все эти картины Элли видела. Они были подписаны в правом нижнем углу странным вензелем алого цвета — что-то вроде вихря-юлы, и она догадалась, что Колька так подписывает свои картины, он же Ветерок… Между стволов ружей был приклеен липкой лентой карандашный рисунок — худое, полное юмора лицо пожилого мужчины в шапке из хвостов каких-то животных. Наверху рисунок пересекала чёткая, ровная надпись на английском —

Raising an axe, boy, look — whether somebody is not necessary behind.

Old "B" — in your fourteenth birthday. (2.)

1. Лисичкин Виталий Владимирович (1990 г. от Р.Х. - 26 г. Серых Войн). Художник-реалист времён Безвременья и начала Серых Войн, фактически человек, воссоздавший школу реализма в живописи в Империи. Создатель знаменитой Владивостокской Галереи (2 г. Безвременья). С 8 г. С.В. - дворянин Империи. Пропал без вести во время экспедиции на п-ов Индостан. 2.Замахиваясь топором, мальчик, посмотри — не стоит ли кто-нибудь сзади. Старый "Би" — в день твоего четырнадцатилетия. (англ.)

Кроме этого, в углу, где стояло кресло, висели шесть портретов. Четверых Элли знала по урокам в школе.

Угрюмый мужчина с копной густых волос и прямым носом. Композитор Бах. Иоганн Себастьян Бах.

Военный в парадной форме гвардии — Виктор Сажин, бард и воин времён Безвременья.

Ещё один военный — бурский поэт Дирк ван дер Воорт, герой Орании (1.).

1. Орания (Ранд Ораньестаад) — бурское образование, возникшее на основе нескольких посёлков во 2 г. Безвременья. С 1 г. Серых Войн — официально созданное государство-конфедеративная республика. В 17 г. Реконкисты вошла в состав Англо-Саксонской Империи на правах автономии.

.

И третий — тоже поэт и тоже военный, ещё в совсем старой русской форме, Николай Гумилёв.

Ещё двоих — скуластого весёлого парня в расстёгнутой ковбойке и одетого в камуфляж уже немолодого седоватого мужчину с полными сдержанного юмора прищуренными карими глазами — Элли не знала. Но все портреты были помечены тем же вензелем-вихрем, что и репродукции.

— Рассматриваешь мою компанию? — Колька, войдя, указал рукой в кресло, сам присел к столу.

— Красиво портреты нарисованы, — оценила девушка. — И репродукции хорошие… Чьи это? Тоже твои?

— Мои, — спокойно пожал плечами парень. Элли внимательно посмотрела на него и качнула головой:

— Здорово… Только я вот этих двоих не знаю, — она указала подбородком на портреты. — Это кто?

— Это бард из США… из ХХ века — Дин Рид, — Колька указал на парня в ковбойке, словно и правда представлял своего живого друга, — и писатель Олег Верещагин, наш, русский, он перед самой Третьей Мировой писал.

— Не слышала… А этот Дин Рид красивый.

— Хм? — Колька посмотрел на портрет. — Не знаю, тут не мне судить.

Поднявшись с кресла, Элли прошлась по комнате, внимательно рассматривая вещи. Колька, обняв вскинутое колено и откинувшись назад, следил за ней, не мигая. Девушка взяла лежавшую на столе книгу, прочла слегка удивлённо:

— "Разрушение семьи и морали в США в начале XXI в. от Р.Х."… Ты это читаешь?

— Интересно, — пожал плечами юноша. Элли не нашлась, что ответить и из чистого любопытства спросила:

— А Хромова читал?

— Несколько книг, пока не навязло в зубах, — немного раздражённо ответил Колька. Элли моргнула изумлённо: слышать такое о писателе, книгами которого зачитывалось уже второе поколение умевшей читать по-русски молодёжи, было несколько непривычно. А Колька продолжал: — Популяризатор армейских лозунгов и прогрессистских идей, которые, надо думать, берёт из технических журналов среднего уровня. Скучно.

— Вот как? — девушка присела на край стола. — Но разве это не нужно?

— Художественная литература, которая "нужна" — это вообще не литература, а заказ, — отрезал Колька.

— Ты что, сторонник чистого искусства? — с интересом спросила Элли. Он засмеялся:

— Нет, что ты! Я просто не терплю, когда мне подсовывают готовые блюда. Я не люблю готовить еду, но готовые взгляды на жизнь… тут я предпочитаю действовать сам!

— Опыт прошлого избавляет нас от ошибок, — напомнила Элли. Она не дразнила Кольку, она на самом деле считала эти слова правильными.

— Угу, — кивнул юноша, — или превращает их в хронические. Каждое поколение должно само искать для себя пути, а не копировать авторитеты.

— Но ты-то копируешь? — не без ехидства заметила Элли. Колька понял намёк, окинул взглядом стены:

— Я копирую то, что проверено времени, Элли. На самом деле проверено временем.

— Ты странный, — тихо сказала девушка. — Мне кажется, что… — она замялась.

— Что мне одиноко? — Колька поднялся и повёл плечами. — Не спеши делать выводы. Если я тебе скажу, что вовсе не ощущаю одиночества? Вот люди, — он обвёл стены рукой, — которые составляют мне компанию, я уже говорил об этом.

— А концерты, сборы? Вообще какие-то дела? — допытывалась девчонка.

— Я бываю везде, где мне хочется побывать, хоть меня и не зовут никуда, — Колька коротко хохотнул. — А ты… ты любишь стихи?

— Да, очень…

— А вот такие ты слышала?

Он открыл шкаф. Там стояли очень ровные ряды книг, кассет и пластинок. Отдельно — много старых лазерных дисков. А на верхней полке лежала чернолаковая гитара-семиструнка. Колька, сняв оттуда инструмент, быстро и умело настроил гитару — и запел сильным, но негромким голосом, тихо аккомпанируя себе — очень умело, надо сказать:

— Слышал я вздохи ветра

У стен, увитых плющом.

Всё звал он во тьме кого-то

Над листвой за окном,

А то замолкал нежданно…

И в чутком моём полусне

Понять, о чём говорил он,

Хотелось зачем-то мне.

Какой ты, ветер? Не знаю!

Невидимый, ты с небес,

Где между звёзд обитаешь,

Волною упал на лес,

Листву посрывал с деревьев,

Швырнул её в море своё

И, над крышами пенясь,

Обнял моё жильё…

Живём мы на дне океана —

Животные, звери, птицы,

И наши тела под землёю,

Откуда не возвратиться.

Но сбросив свои оболочки,

Плывём мы с ветром туда,

Где день загорается снова,

Как ночью в небе звезда.

— Это Уолтер де ла Мер, — пояснил он, проведя рукой по замолчавшему инструменту, — английский поэт… Ну как?

— Красивые стихи. И поёшь ты очень хорошо, — ответила Элли, но Колька усмехнулся, и она быстро поинтересовалась: — Ты веришь в душу?

— А ты — нет? — вопросом ответил юноша. — Я не о той душе, о которой говорили священники. Я о другом. О том, что нас делает людьми…

Элли промолчала растерянно. Она никогда не думала об этом. Может быть, этот парень — асатру? Но он совсем не походил на асатру — они были среди её знакомых… Так ничего и не решив, она поступила чисто по-девичьи — снова непринуждённо сменила тему.

— А чей это портрет — с подписью?

— Это? — Колька, кажется, был доволен тем, что разговор поменял направление. — Одного человека… нет, Человека. Который и меня старался сделать Человеком.

— У него это получилось? — серьёзно спросила Элли.

— Не мне судить… В каждом из нас сидит скот, Элли, — голос Кольки был не менее серьёзным. — И если его не давить — он возьмёт над тобой верх. А давить его нужно умело и всю жизнь. Тем более — когда обстановка располагает… к озверению.

— А что за пластинка у тебя там? — после нового короткого молчания поинтересовалась Элли, кивая на проигрыватель.

— А… это ещё одна старая песенка, — улыбнулся Колька.

— Поставь, если можно, — попросила Элли, и Колька чуть нахмурился:

— Ты серьёзно хочешь?

Элли неожиданно обратила внимание, что он не успел — или не захотел? — переодеться. Даже куртку не расстегнул. ("Как воин, который без брони чувствует себя неуютно," — вдруг подумала она.) А странные глаза смотрели с вопросом — и портреты со стен спрашивали: "Ты хочешь?" — словно речь шла даже не о песне, а о чём-то очень и очень важном. И, отвечая именно этому — важному — Элли и сказала:

— Да, серьёзно.

— Хорошо, — почти торжественно кивнул Колька и, подойдя к проигрывателю, опустил на чёрный, вроде бы гибкий, диск иглу…

…Запись оказалась моно, хоть и на стерео — и — хрип, шумы, писк… Но голос оказался неожиданно чётким. Пел мужчина — под сплошной бешеный рокочущий гитарный аккорд:

— Опять будильника звон, тебе опять по делам,

И вновь пейзаж за окном — такой же мусор и хлам,

И ты мечтаешь о том, чтоб он расползся по швам,

Ведь этот мир тебе тесен!

Ты тщетно ищешь свой дом, в котором не был рождён,

Который знает о том, что ты проснувшийся сон,

Его взыскуешь со всём, от криптограмм и письмён —

До поговорок и песен.

Ведь ты не тот и не там, кем ты должен быть,

Но скорбеть о судьбе всё же не спеши;

Постарайся одно всё же не забыть —

Ты лишь тело своей души.

К мужскому голосу присоединился девичий — злой и напряжённый, как ещё одна струна гитары:

— Тебе не спится в ночи под грузом прожитых лет,

А твой будильник молчит, поскольку тьма на Земле,

И неприятно горчит в зубах завязший куплет

Какой-то песенной дряни…

В окно влетает во мгле какой-то гнилостный чад,

И вот уже много лет одни лишь стрелки стучат…

Но, эту ночь одолев, вдруг петухи закричат

О том, что утро настанет.

А ты не тот и не там, кем ты должен быть,

В безнадёжных попытках себя ушить;

Попытайся одно всё же не забыть —

Ты лишь тело своей души.

Но вот замрёт циферблат, и твоё время пробьёт,

И мир, что ложью богат, что только фальшью живёт,

Вдруг замерцает, как клад, и заискрится, как лёд,

И станет вмиг незнакомым…

И полетит звездолёт до незнакомых планет,

И звон мечей перебьёт звон ненасытных монет,

И от небесных высот прольётся солнечный свет

Дорогой к старому дому.

Но ты не тот и не там, кем ты должен быть,

И опять на работу к восьми спешишь,

Обещая одно всё же не забыть —

Ты лишь тело своей души… (1.)

1. Стихи Бориса "Сказочника" Лаврова.

Мужчина перестал петь и обозначал мелодию лишь гитарой. А девушка вдруг стала гневно и рублено выкрикивать фразы на немецком:

— Niemand wird bei uns die Hoffnung darauf abnehmen, dass der Tag treten wird zu wehen! Auch dann tЖten, wer Эber die HumanitДt und die NДchstenliebe schwatzt, aber unsere Freunde, erkennen die Kraft neuen Deutschlands! Dann werden sie um die Gnade flehen! Zu sehr spat! Neues Deutschland fordert die SЭhne! (1.)

1. Никто не отнимет у нас надежду на то, что наступит день мести! И тогда те, кто болтает о гуманности и любви к ближнему, но убивают наших друзей, узнают силу новой Германии! Тогда они будут молить о пощаде! Слишком поздно! Новая Германия требует искупления!(слова Геббельса, сказанные им на похоронах 15-летнего гитлерюнге Герберта Норкуса, убитого "спартаковцами")

Потом — снова первый куплет, но пели его оба. А потом — остался шум и свист плохой записи.

— Ты часто её слушаешь? — тихо спросила Элли, сцепив руки под подбородком и глядя в стену расширенными глазами.

— Пока не уехал — слушал постоянно, — Колька опустил колпак проигрывателя. — Иногда мне кажется, что я её сам сочинил, про себя.

— А кто на самом деле? — тихо спросила Элли. — Ну… кто сочинил?

— Не знаю. Там нет наклейки, и вообще, по-моему, это любительский саморез какой-то, вроде бы даже времён Безвременья… Я её случайно нашёл… — юноша встряхнулся и улыбнулся неожиданно: — Ну, ты готовить-то не раздумала? А обещала…

— Ой, конечно! — Элли поднялась. — Только ты мне покажи, где ванная комната и кухня, а то я заблужусь… У тебя тут привидений нету?

— Откуда ты знаешь, что я не привидение? — вдруг серьёзно спросил Колька. — Пошли. Отобьёмся, если что!

Он провёл от горла вниз, расстёгивая "молнию" на куртке. В какую-то секунду Элли почти ожидала увидеть там пустоту.

Но там была красная майка.

* * *

Холодильник (старый, но вполне работоспособный, у массы людей и таких-то не было…) оказался забит продуктами, морозильная камера — тоже. Но видно было, что всё покупали на самом деле "без ума", просто чтобы наполнить полки едой. Кухня выглядела чистой, всё вроде бы было в порядке, но тут не готовили давно, очень давно. Элли даже не была уверена, что тут есть электричество — но оно, к счастью, оказалось.

Без куртки, с подсученными рукавами белой водолазки, она бросила в сковородку маргарин. Колька, как раз всунувшийся в кухню, остановился на пороге и прислушался.

— Пришёл кто-то… — его слова обрезал дренькающий дверной звонок. — Кто это? — спросил он у Элли — немного глупо, словно она и впрямь могла что-то знать об этом.

— Да ты открой и посмотри, — усмехнулась она, равномерно перегоняя по сковородке маргарин. — Что, к тебе никто не ходит?

— Да у меня телефон есть, вообще-то… работает… Сам я визитов ещё не делал, мне уже сделаны… кого там чёрт принёс? — открывать Кольке не хотелось, потому что… потому что не хотелось, чтобы в доме был ещё кто-то. Поэтому он просто спросил, подойдя к двери и повысив голос: — Кто?

— Стрелковы здесь живут? — послышался юношеский голос.

— Предположим… — проворчал Колька. Собственная фамилия, произнесённая во множественном числе вдруг его сильно разозлила… или это была не злость, а что-то иное?

— Рассыльный из Думы. Вам нужно декларацию заполнить.

— Тьфу! — почти по-настоящему сплюнул Колька, открывая дверь. — Давайте…

…Ошибка была фатальной. Из-за Элли, из-за того, что разговор с нею его расслабил, а это — нельзя. На крыльце стояли двое: мальчишка помладше Кольки и молодой мужик.

Оба улыбались. И оба держали на уровне животов обрезы охотничьих двустволок.

"12-й калибр, — подумал Колька. — Разорвёт надвое, если картечь. Нет, на куски. Четыре ствола. Так."

— Привет, Ветерок, — сказал мальчишка. Видный за калиткой кусочек улицы был пуст. Колька выругал себя за то, что ещё до отъезда так запустил сад. Нет, одного можно уложить. Но потом… даже если он достанет и второго и тот выпалит неприцельно… плохо всё. Плохо. Гм, раньше в этом квартале таких фокусов себе не позволяли. Обнаглели…

…или наоборот — напуганы до предела. Но ему-то от этого не легче.

— Привет, — сказал Колька безразлично.

— Домой позовёшь?

— Куда мне гости… с ружьями! — так же равнодушно, но громко произнёс Колька. "Лишь бы она сейчас не спросила какую-нибудь глупость вроде "кто там?" и не испугалась потом…"

— Придётся пригласить, — угрюмо сказал мужчина. — Шагай назад. Спиной. Не вздумай рыпаться, дверь всё равно пробьёт.

Колька сделал три неспешных, рассчитанных шага назад. Так, чтобы они вошли следом в коридор и оказались спинами к кухонной двери.

Мужчина ногой закрыл входную — не оборачиваясь и не качнув даже на сантиметр обрезом. Впрочем, и мальчишка тоже держал Кольку на прицеле.

— С чем пришли? Слушаю, — сухо спросил Колька.

Это была не приключенческая книжка, не художественный фильм… и ответом, наверное, был бы выстрел — молча, из четырёх стволов. Но тут беззвучно шагнувшая из-за двери Элли быстро и очень спокойно вылила кипящий маргарин за шиворот куртки мужчины.

Он даже не закричал — взвыл, роняя обрез. Отвратно запахло горелой кожей. Мальчишка отвёл глаза всего на миг, даже не на секунду — и Колька, левой ладонью отбив обрез вбок, нанёс правой прямой в переносицу. Это было всё — парень отлетел, ударился головой в стену и упал снопом. Элли ударила мужика сковородкой в лоб — не плашмя, ребром, правильно, но тот не упал, продолжая реветь, и Колька на развороте подкованным каблуком сапога ударил его в солнечное, классика СБС.

— Ты его убил, похоже, — сказала Элли. Она держалась совершено спокойно, глядя на лежащего на пороге кухни человека.

— Таких лучше убивать сразу, — спокойно сказал Колька. — Ну вот, извини. День испорчен… или удался, как посмотреть. Если тебе не трудно — позвони в полицию и Ник… Райко. Нет, сначала Райко, в полицию — потом… Телефоны там, на стене прямо, записаны, думаю, у него не поменялся, найди слово "Стоп", это он… его прозвище… А потом, если не трудно, поднимись ко мне и поставь погромче какую-нибудь музыку. И не спускайся пока, хорошо? А, и дверь там закрой.

Элли помедлила. Но потом кивнула.

* * *

— У него была девушка, — Колька Райко махнул рукой ребятам, чтобы не ждали, и странно-строго посмотрел на Элли. — Ларис… Лариса. Ларка Демченко. Как он из интерната сюда перебрался и стал сам жить — тогда и познакомились. Мы все трое познакомились, — с нажимом пояснил Райко. — Мы даже втроём дружили, хотя ссорились очень часто, даже дрались… Моё прозвище — "Стоп" — тоже он мне приклеил, так и пошло… да я, наверное, такой и есть. Да. Так вот. Год назад он уехал. Сбежал. До сих пор не пойму — почему, она его, дурака, любила к тому времени уже больше года, а не меня… На шоссе её сбил грузовик, когда она за ним гналась. Специально сбил. Отомстили за наши дела. За пионерские. Её родители потом уехали на юг, не смогли больше тут жить…

— Убили?! — гневно и потрясённо спросила Элли, уже не слушая ничего про родителей. Райко внимательно посмотрел в её ставшие злыми и прицельными глаза, кивнул:

— Ну да. Раньше такое часто бывало… да и сейчас — сама видишь. Понимала, наверное, куда ехала?

— Понимала, — спокойно уже ответила Элли. — И что с… с ним?

— Да ничего, — пожал плечами Стоп. — Где-то ездил, он и не знал, что Лариска погибла. А вот позавчера вернулся.

— Я хотела спросить… — Элли посмотрела на верхушки тисов, качавшихся на поднявшемся ветру. — Спросить, какой он. Но раз ты…

— Можешь не беспокоиться, — грустно усмехнулся Райко. — Мы с ним почти враги теперь… но чернить его — подло, я не стану этого делать. Он сильный, талантливый, честный и смелый. И он же — одиночка. Во всём. От привычек, до взглядов на мир. Позавчера, едва приехав, он залетел в бар, за которым мы… короче, не важно. Непростой бар. А зачем он туда залетел? Не спросишь… Я думаю, что на самом деле — на самом-то деле он ничего, никого и никогда в жизни не любил, — Райко помолчал и решительно добавил: — А главное — понимаешь… он до такой степени привык быть один, что теперь хочет один делать то, что в одиночку не сделать. Никак. Он хочет один воевать.

5.

Токката Баха наполняла небольшую комнату раскатами органной музыки. Орган пульсировал и стонал, вызывая своим мощным звучанием странные, текущие через сознание, ассоциации. Для Кольки это был своего рода наркотик; лёжа на кровати с закрытыми глазами, он чуть улыбался… или хмурился… или вздрагивали губы — в такт каким-то возникавшим образам и мечтам.

Три года назад, когда он сдал последние экзамены, пластинки Баха ему подарила Лариска. Они только-только познакомились, и девчонка с некоторым недоумением относилась к тому, что её двенадцатилетний ровесник сам не свой от древней классики, но знала так же, что Колька обрадуется. Он и в самом деле засиял, а Лариска в ответ на горячие слова благодарности лишь накрутила на палец бронзовый локон и хмыкнула: "Не оглохни!"

Лариска. Насмешливая, надёжная… красивая. Неужели лишь потеряв что-то, лишь зная, что уже не вернуть и не увидеть — начинаешь ценить потерянное?! Очарование музыки рассыпалось — Колька, открыв глаза, дотянулся, досадливо щёлкнул тумблером, но не встал. Продолжал лежать, глядя в потолок своей комнаты, на котором дрожали отсветы уличных фонарей, разметаемые тенями ветвей — ветер на улице так и не улёгся…

Было уже около часа ночи, но Кольке не спалось. Сейчас он подумывал — может быть, стоит встать и разобрать привезённые карандашные рисунки? Их было больше сотни, накопилось за этот год… и папку с ними Колька просто положил на шкаф. Но вместо этого остался лежать, вспоминая уже не Ларису, а Элли. Смелая девчонка, настоящий имперец. И красивая тоже… Но, наверное, Райко ей уже всё рассказал. Он молчать не станет. И не из подлости и вредности характера, а потому, что Ветерок неправильно живёт. И тёзка, конечно же, полон законным возмущением… А значит, и Элли мы больше не увидим… Жаль. Поесть она сегодня тоже так и не приготовила, а хотелось бы попробовать, как она готовит.

Нет, она определённо красивая… Колька, похоже, начал всё-таки засыпать, потому что не мог понять, кого он себе представляет — Ларису или Элли, они путались, мешались… Улыбаясь, эта девушка постукивала костяшками пальцев по высокому барабану, он отзывался как-то странно, словно пальцы постукивали в стекло… "Ве-те-рок, Ветерок, Ветерок, Ве-те-рок-рок-рок…" Почему "Ветерок"? Она-то как раз его так никогда не звала… Пальцы били в барабан всё быстрей, быстрей…

… - Ветерок! Ну Ветерок же!

Он открыл глаза и протянул руку к парабеллуму на стене. За окном маячили плечи и голова человека. На втором этаже? Как это?

В следующий миг он узнал притиснувшееся к стеклу лицо, перекошенное то ли ужасом, то ли болью, то ли страданием, то ли всем вместе… Антон. Он стучал в окно, губы кривились, доносилось:

— Ветерок, открой!

Вскочив с постели, Колька подскочил к окну, рванул на себя створку.

— Ты… как? — удивлённо спросил он.

— По ветке… — Антон судорожно дёрнул лицом, слепо ткнул в темноту. — Прыгнул… Я внизу стучал, стучал… а ты не слышишь… — его лицо снова задёргалось, и Колька понял, что Антон — плачет. Плачет навзрыд, но судорожно.

— Я спал, кажется, — признался Колька. — Ой, ч-ч… третий час уже?! Да, спал… — он уже помогал, говоря всё это, Антону перелезть через подоконник. Тот оказался в комнате и… обвалился как-то на край стола, словно из него разом выдернули все кости. — Антон, да ты что?!

Тот, мотая головой, всё глотал и глотал что-то твёрдое, душное. Слёзы текли по лицу, он что-то бормотал, слова набегали друг на друга, сливались в горячечное бормотание. Колька, если честно, ни разу в жизни не видел плачущего вот так, навзрыд, взрослого парня и, сам того не ожидая, растерялся, твердя, как попугай:

— Антон, ты чего?.. Ты чего, Антон?.. Да что с тобой?..

— Ой… ой… ой… — Антон вдруг начал кусать костяшки пальцев, замотал головой и тихо заскулил. Потом посмотрел на Кольку омертвелыми глазами — того пробрал мороз, такие глаза ему доводилось видеть… у умирающих. — Сте… Сте… Степ-пан просёк… что я тебе… что я — про "Детей Урагана"…

— Ну? — Колька подобрался, шагнул в сторону, замер, скрестив руки на груди. — Что? — требовательно нажал он.

— В час… подвалила толпа… бу-бу-бухать начали… Ветерок… помоги…

— В чём? — не мог понять Колька. — Да я чихать на них хотел… Пусть их вон полиция ловит. Или наши пионеры, если полиция так уж сильно занята. Ты-то чего вообще трясёшься?

Антон вдруг грохнулся на пол, на колени. Обхватил Кольку за ноги и, подняв лицо, почти кричал шёпотом:

— Степан… говорит: "Ты натрепался, а за это отвечать надо. Ветерок рогом уперся, надо ему рога-то посшибать." Дал мне ствол и велел тебя валить. Вот он, ствол…

Колька перехватил запястье Антона, выкрутил стремительно — на полу упал тяжёлый револьвер, незнакомый какой-то. Но Антон затряс головой:

— Я бы тебя… я бы никогда… я за тебя… Я хотел, я целился… я не смог… ты же для нас… ты… Я бы никогда!

— Тьфу! — Колька оттолкнул его, ногой отправил револьвер под стол. — Ну не убил же?! Давай домой. А Степан проспится, сам за голову схватится.

— Не-не-не… — Антон затряс головой, словно в припадке. А потом вдруг осел ещё ниже, почти слился с полом. И оттуда, из темноты, тихо, внятно, мёртвым голосом сказал: — У них Васька, Ветерок. Ветерок, слышишь, у них Васька, они его в подсобке заперли… сказали — если к трём тебя не кончу, они его… они его… — он не мог договорить.

Колька свёл брови. Быстро сказал:

— Пугают. Это ж виселица.

Снова сбиваясь и давясь словами, всхлипывая и колотя ладонями в пол, Антон опять забормотал горячечно:

— Да им же пое…ть! Они же все в дупель пьяные! Ветерок… они же окон от дверей не отличают… Бахурева матерят так, что стены распирает… а Васька — он же маленький… он же…

— В полицию надо, — быстро сказал Колька, уже понимая, что всё это ерунда и что он тратит драгоценное время, не в силах решиться — это не походило на него очень сильно, и он сам на себя разозлился.

— Оо-а-а-а… — Антон почти завыл, — …да какая полиция… они же узнают… да и кто я, никто… асоциал… пока то да сё… точно узнают, и всё…

— Тихо! — Колька нагнулся, тряхнул его за плечи. — Тихо, ну?!

— Ветерок! — Антон опять вцепился в штаны Кольки. — Боженька! Господи! Помоги! Ну хочешь — убей меня! Ну прямо тут кончи! Нож возьми и кончи! Или забей насмерть! Только Ваську… Ваську спа-си-и! он же тебе почти родной! Ну Ветерок! Ты же можешь! Ты же сильный, ты же их не боишься! Ваську, Ваську спаси, жалко же, они его на всю жизнь искалечат… или вовсе убьют…

Он перестал просить и теперь только плакал, прижав к глазам кулаки и трясясь.

Ветерок стоял молча, лишь иногда прилязгивал в раздумье зубами. На часах было двадцать три минут третьего. А тогда, два года назад, было два ночи, когда он на своём только-только так жутко выигранном мотоцикле подобрал на ночном загородном шоссе парня, бегом тащившего к городу своего подбитого машиной на шоссе младшего братишку. Десять километров — за три минуты. Мальчик стонал за спиной, старший парень что-то сбивчиво бормотал… Что он — Антон, а младший — Васька, Колька узнал уже потом, когда они сидели в приёмном покое. Странное это чувство — знать, что ты нужен кому-то, что кто-то на тебя надеется… Тёплое чувство, словно держишь в руках маленького щенка… Нет, наверное, многие подобрали бы их. Имперцы — так и вовсе все…Но вот не любой бы навещал потом Ваську в больнице с фруктами, которые были не по карману старшему брату. И не любой потом навещал бы уже обоих братьев в их комнате при баре, ссужая деньгами без возврата… Ходила с ним и Лариска. Но просто так, за компанию… Она не любила возиться с асоциалами, предпочитая более "резкие" дела.

Стрелка на часах перескочила на 2:24.

Если к трём Антон не убьёт его, Кольку Стрелкова по прозвищу "Ветерок" — эти сволочи могут придумать всё, что угодно. Колька передёрнул плечами — как от прикосновения к проводам под током.

— Ладно, — сказал он вслух. — Я сейчас.

6.

"Харлей" он оставил на параллельной улице — вместе с Антоном. Помощи в этом деле от него никакой. Драться эти ребята точно умеют, а Антон перепуган… Колька даже подумывал, не позвонить ли Райко. Ага, в третий раз за трое суток после того, как был чётко и однозначно послан куда подальше с предложением не возвращаться… нет. Да и времени нет. Они к бару-то подъехали без десяти три.

— В три вернусь, — сказал он, сунув пистолет за ремень джинсов. — Жди здесь, — и в два броска оказался на крыше дома — ловко, как на пружинах…

…Колька хорошо себе представлял планировку. И помнил внутренний дворик с подъездом, где разгружали товары. Подъезд сейчас закрыт, это он проверил. А вот задняя дверь — при таки-то гостях — скорей всего, открыта.

Вместо подбитых сталью сапог он обулся в кеды. Когда-то, далеко от этих мест, в деревне Пахтино, он играл с местными ребятами в эту игру. Они же научили его, как бесшумно ходить по крышам. И чистить сады, кстати… Но сейчас не о садах речь, не о садах… сады будут потом, если будут…

Он перекатился через гребень крыши и сполз до края на спине. Уперся ногами в водлослив и всмотрелся-вслушался.

Двор был не пуст. Четыре алых мотоцикла стояли на асфальтированном пятачке между двумя штабелями коробок. Восемь. Степан, два бармена. Одиннадцать, из них трое — взрослые неслабые мужчины. Да и парни из "Детей Урагана" в основном постарше Кольки будут. В парабеллуме — восемь патрон, запасной магазин снаряжен. Снять их всех — раз плюнуть, особенно если пьяные. И они того заслужили, и будь это в лесах на берегу Балхаша — он бы поступил так, не раздумывая. Так же, как они с "Би" поступили однажды с шайкой гробокопателей, разорявших брошенные поселения и кладбища. Это были нелюди, и ни старый охотник, ни его юный спутник не стали их даже хоронить.

Но тут был город Верный. И в городе был Закон. Всё равно — был. Закон, написанный хорошим человеком Бахуревым, у которого, к сожалению, не сто глаз и не сто рук, но много врагов. Нет, Колька не боялся Закона, тот для него существовал где-то отдельно. Но он жил в этом городе, и Закон говорил — убить можно на войне или защищая жизнь… и никак иначе.

"Плохо, когда закон на бумаге, — вспомнил Колька слова "Би". — Закон должен быть здесь," — и он словно наяву увидел старческую, но сильную руку, касающуюся груди.

"А у меня он здесь и есть, — подумал Колька. — Там маленький мальчик. Ни он, ни я никого не трогали. Может, он и бесполезен той новой власти, от которой в восторге наши пионеры. Может, и старший его брат-асоциал бесполезен. Но это не значит, по-моему, что их можно мучить. А если закон их не может защитить, то… то есть я."

Во дворик вышли двое. Пыхнул огонёк зажигалки, головы вышедших склонились друг к другу…

…и Колька ударил их головами — лбами, жёстко сдвинув ладонями за затылки. Раздался короткий костяной стук-треск, и он опустил обоих на асфальт. Это были парни немного постарше его, на лицах — осталось изумление.

— К-клоуны, — выдохнул он. Легко толкнул дверь — она не скрипнула, а боялся…Внутри было темно, но из этой темноты слышались голоса.

— Ну что, щенок? Где твой брат? Сбежал? — голос был Степана. Ответил ему другой, незнакомый, юный совсем:

— Может, Ветерок его того?

— Может, и того, — согласился Степан и добавил: — Но тебе, щенок, от этого не легче.

Смех. Ну, пусть смеются… Кухня… Колька скользнул между котлами, горками. Через дверь в зал падал свет…

Там горели все лампы. Барменов Колька не увидел, и "Детей Урагана" было не шестеро, а всего четверо. Трое сидели за столиками, один — рядом со Степаном — стоял у окна. Васька — раздетый догола и с разбитым лицом — был привязан к стойке: грудью и руками — к прилавку, ногами — к тумбе ножки. Видно было, как мальчишка напряжён и сколько в нём ужаса. Колька всмотрелся и стиснул зубы — плечи мальчишки были изрезаны осколками бутылки, волосы слева — в крови.

Дальнейшего развития событий Колька решил не дожидаться, хотя, наверное, это было тактической ошибкой. Он толкнул дверь носком кеда и вошёл.

— Покурили? — усмехнулся Степан, ещё не поняв, кто входит. — Опоздать боитесь?..

Глаза его округлились, а рука быстро дёрнулась к лежащему на подоконнике дорогому пиджаку. Колька выстрелил не глядя, по стволу — Степана развернуло и шмякнуло о стену, он повернулся с оплывшим от боли и недоумения лицом, и Колька мгновенно подумал, как похожи такие, когда им самим причиняешь боль — недоумение, это искреннее, чистое недоумение: "Как, меня?! Но меня нельзя!!!" Зажимая правое запястье левой рукой Степан сел на пол. Трое с грохотом вскочили из-за стола, один из которых бросился к стене, возле которой — Колька увидел это только теперь и мысленно выругался — стояли два охотничьих ружья. Он выстрелил снова — правую ногу вышибло из-под бегущего, как неживую подпорку, удивлённо охнув, он свалился на бок, попытался вскочить, но тут его, видимо, настигла наконец боль в раздробленном колене; парень подтянул его к груди, глянул неверяще и завыл, дёргая здоровой ногой.

— Сидеть, — коротко скомандовал Колин тем двоим. — Заткнись, трус! — истошный вой как обрубило.

Грохнула дверь. Первый вбежавший получил пулю в левое плечо и сел на ступеньки, по-детски всхлипнув от боли. Второй закувыркался по ступенькам, поймав пулю в правое бедро.

— Ты, — Колька двинул стволом в сторону парня, стоявшего у окна — по виду, одних с Колькой лет. Губы того дёрнулись.

— Анатолий, — спокойно сказал он.

— Что? — спросил Колька. "Не похоже, что он пьяный. Другие, может, да. Но не этот. И — слишком он спокойный, а значит — опасный…"

— Меня зовут Анатолий, Толька, — улыбнулся парень.

— Очень приятно, — кивнул Колька. — Ну так вот, Анатолий. Свяжи-ка вон тех двоих за столом. А ты, дядь Стёп, кидай сюда пиджак.

— Ты мне руку раздробил, уб-блюдок-к, — челюсть у кое-как поднявшегося на ноги Степана прыгала. — Ты, сука-а… знаешь, что ссссссс… тобой за это?.. Я слово скажу — ты кровушку свою пить будешь…

— Я тебе сейчас вторую прострелю… — пообещал Колька, и Степан осекся. — Чего копаемся, Анатолий?

— Нечем вязать, — по-прежнему спокойно ответил тот.

— Ремнями, Толя, ремнями вяжи. Собственными их ремнями, — держа всех на прицеле, Колька подошёл к окну, закинул за плечо оба ружья, а потом… быстро шагнув к Степану, с размаху ударил его в лоб рукоятью пистолета. Хозяин бара по-бабьи взвизгнул и снова осел, между пальцев заструилась кровь… — Это тебе за мальчишку, — поучительно сказал Колька. — А если бы ты с ним хоть что-то ещё сделал — я бы вас тут и положил, — из кармана пиджака он достал небольшой пистолет. Повертел в руке. — Дерьмо, — резюмировал Колька, убирая трофей в задний карман. То ли о пистолете, то ли о Степане…

— Фыря! — вдруг крикнул Толька, вскакивая на ноги. Колька присел, поворачиваясь на пятке, и размашистый удар кулака с надетой на пальцы шипастой рамкой литого кастета пришёлся над головой. Колька увидел щербатый оскал и тупо-злое дегенеративное лицо, после чего, выпрямившись рывком, ударил Фырю — одного из официантов — локтем в почку.

— Ых! — выдохнул тот, падая под ноги Тольке — и Ветерок добавил ему ногой в лоб, Тот отлетел под столы, Толька упал назад.

— Орать зачем? — спросил Колька, убирая парабеллум за ремень.

— Рисковый ты… — прохрипел Степан. Потянул, не поднимаясь больше, кровь носом. Поперёк лба у него синевато запухала длинная рваная рана. — Ой рисковый…

— Заткнись, — гадливо ответил Колька, доставая из кармана "соболь". Раскрыл основное лезвие, чиркнул по верёвкам на стойке, и Васька сполз ему на руки. Всё лицо у мальчика было в крови, он слабо застонал и, приоткрыв глаза, улыбнулся:

— Вет… те… роооо… а я знал… я…

— Тише, тише, — кивнув, Колька улыбнулся. Васька дёрнулся, извернулся, его вытошнило водой, жёлчью и водкой.

— Я… ы-ык… тти-хо…

— Кто бил? — спросил Колька. Но так, что даже раненые прекратили стонать, охать и всхлипывать. А один из связанных, торопливо, давясь словами, заговорил:

— Это Фыря, это не мы! Мы не трогали, он пить не хотел, и Фыря…

Колька сделал шаг, держа Ваську на руках и нанёс корчащемуся Фыре страшный удар ногой под рёбра. Тот молча и стремительно свернулся клубком и потерял сознание. Колька ударил его снова — в крестец. И ещё раз — сзади между ног.

— Не… на… до… — в три приёма выговорил Васька, свисая с рук Кольки, как мешок. Лицо у него было с зеленцой, руки и ноги покачивались, как слабо привязанные к телу трубки. — Не бей… я же… норм… нормально…

— Молись, сука, — сказал Колька. — Молись, если тебя хоть какой-то бог… Молись, что он за тебя попросил, — Колька бешено глянул на остальных. — А вы сидите здесь. Пока не услышите мотоцикл. Раньше высунетесь — стрелять буду между глаз, наповал. Потом — можете убираться отсюда.

7.

На какое-то время Колька испугался, что Васька умирает. На самом деле испугался, поэтому взлетел на второй этаж через две ступеньки. Антон бежал где-то сзади…

— Сейчас, Вась, сейчас… — Колька опустил мальчика на кровать, наклонился над ним. — Да уйди ты! — он оттолкнул Антона, бросился к телефону. Замер на миг. Больница? Какая? И как объяснить? Нет. Справочное… вот номер! Кто возьмёт, кто возьмёт… скорей же! Ну скорей!

— Полковник Харзин у телефона, — ответил чёткий ровный голос, от которого сразу представлялся воинский строй на залитом солнцем плацу, сияющем чистотой.

Сердце на миг замерло, потому что Колька ощутил полностью весь абсурд своих действий и слов, которые собирался сказать. Но, собрав в кулак своё "я", он всё-таки сказал:

— Простите. Это Николай Стрелков. Мне нужно поговорить с вашей дочерью. Чтобы она приехала сюда… она знает, куда…

На миг на том конце линии стало тихо, и Колька снова с ужасом ощутил, насколько подозрительно, да и просто идиотски звучат его слова. Антон в спальне наверху что-то говорил, Васьки слышно не было совсем…

— Она будет у вас через десять минут, — молодой человек, — спокойно сказал полковник…

…Когда Колька вернулся в спальню, Васька уже пришёл в себя. Его, правда, явно тошнило снова, но он нашёл в себе силы улыбнуться Кольке.

— По голове били? — зло спросил тот.

— Угу… то есть, да, — Васька улыбнулся. — Да мне даже и не страшно было, я же знал, что ты придёшь. Противно просто.

"Я знал, что ты придёшь, — повторил Колька и ощутил ужасающий, тошнотный приступ страха. — А если бы… нет, всё ведь нормально. Нет. Не случилось. Я пришёл. Всё."

— Сотрясение у тебя, наверное, не везёт тебе на это дело, — Колька дёрнул за плечо Антона, сидевшего на стуле у кровати. — Слушай, я сейчас отлучусь. На час где-то… слушай, говорю! — он повысил голос, видя, что Антон открывает рот. — Скоро приедет девчонка. Её Элли зовут. Элли Харзина. Впусти её, она Ваське поможет.

— Девчонка? Не хочу! — слабо, но решительно запротестовал Васька.

— А ты вообще лежи, — строго сказал Колька, переобуваясь в сапоги. — И не пищи. Если она мне потом на тебя пожалуется — выпорю. Вместе с твоим братцем-идиотом…

— Это что, твоя… — начал Антон, но Колька оборвал его, беря шлем:

— …знакомая.

* * *

Дом Муромцевых был двухэтажным большим зданием, построенным в виде креста посредине аккуратного маленького парка. Над всем нависали лесистые горы хребта Голодный, взбиравшиеся по склонам густые леса, лишь в паре месте прорезанные дорогами через перевалы, тонули в синеватой дымке испарений. У въезда рядом с чёрно-жёлто-белым имперским знаменем развевался узкий чёрный флаг с белым силуэтом корабля времён Третьей Мировой.

Человек в чёрно-белой форме, с компактным автоматом "гепард", бесшумно появился из полутьмы за воротами, как только Ветерок остановил мотоцикл около них. Ничего не спросил, но молча, выжидающе смотрел на юношу, а когда тот назвал цель визита — кивнул и исчез в темноте…

…В комнате Славки Колька бывал до этого всего два раза. Это была совершенно обычная комната мальчишки. Ну… нет. Намного более аккуратная, чем у всех колькиных знакомых. Аккуратней даже, чем у самого Кольки, хотя он за собой знал пунктик на наведении порядка. Видно было, что её обитателя с пяти лет муштруют хорошие специалисты. Но под потолком чуть покачивался, таинственно отблёскивая в темноте, самодельный мобиль, в шкафу торчала модель трансплутонника "Вектор", на стене висели портреты Кобрина, Арсеньева (1.) и Бауэрли (2). Над кроватью крест-накрест висели фехтовальный палаш и две "сайги" — мелкокалиберная под 5,6 х 39 и под охотничий патрон 12-го калибра, с прикладом и ложей красного дерева. Над ними скалился лесной тигр, собственный трофей Славки — огромная башка с шерстью зеленоватого отлива, жемчужные клыки в пол-ладони…

1. Арсеньев, Рош Арсеньевич — исследователь Марса, офицер гражданского геокорпуса. Именно им были составлены первые подробные карты Большого Сырта и найдена там же нефть. Пропал без вести за девятнадцать лет до описываемых событий во время экспедиции на Южный Полюс Марса. 2. Тимоти П. Бауэрли — англосакс, исследователь Меркурия, основатель постоянного поселения Купол, блестящий физик и энергетик.

А Славка Муромцев спал. И, видимо, не собирался просыпаться даже теперь, когда в его комнате находился незваный гость. Колька сейчас вспомнил, что этой весной и в начале лета Славка окончил свой Лицей, сдал экзамены (те самые, о которых ходили жутковатые слухи) и теперь уже, наверное, собирается в августе или чуть позже к новому месту службы. Точней — первому месту. Взрослый он теперь, Славян. И будет скоро заниматься совсем взрослым делом… И, словно в подтверждение этого, Колька увидел на дверце шкафа аккуратно висящий на плечиках новенький мундир. Канареечный китель, белые брюки с золотым лампасом. На серебряных погонах — продольный золотой просвет, на серебряных же петлицах — пучок из трёх золотых молний.

Стажёр Императорского гражданского Корпуса Связи. Вот так.

Колька внезапно ощутил укол зависти. Изумлённо моргнул — это было необычно и странно. Да, зависть. Не злая, но отчётливая.

Он кашлянул, посмотрел на лежащую на полу книгу — подробный технический справочник по космическим базам обеих Империй. Тихо позвал:

— Славя-ан… Славка, — и потряс Муромцева за плечо.

— М, — тот переложил голову на другую щёку. — Нет, — сказал отчётливо взрослый дворянин и продолжал спать. Кольке вдруг стало смешно, он сообщил, нагнувшись ниже:

— Банда окружила лагерь, дворянство не имеет права спать.

— Ещё темно, — ответил Славка, продолжая спать. — Пусть подождут утра. Утром. Всё утром.

На самом-то деле — за окном уже начало светать. Но всё-таки это была ещё ночь, и Колька подумал, что сам-то спал всего пару часов… а Муромцев тем временем всё-таки сел. Не открывая глаз, начал ерошить волосы. Спросил:

— Какими судьбами?

— Попросился… у меня дело к тебе.

— Сейчас, — Славка указал на стул, встал, прошёл к столу, налил себе из сифона-термоса шипучей содовой, выпил залпом. — Хочешь?

— Налей, — Колька показал три пальца. Славка подал ему стакан, шарахнул туда ледяную струю. — Холодная…

Попив, он понял, что хочет есть. Сильно. Славка опять сел на кровать — но уже совершенно проснувшийся. Сидел и улыбался, снова ерошил свои волосы. "Какие же у него глаза? — вдруг подумал Колька. — Серые, синие, голубые? А ведь не помню…" Но он не спросил об этом, хотя какую-то секунду это казалось важным, очень важным.

— Мне нужны местные паспорт и свидетельство о рождении с данными, которые я продиктую, — сказал он вместо этого.

Славка медленно опустил руку от волос и свистнул тихонько и мелодично.

— Что, очень трудно? — поинтересовался Колька.

— Да нет, — вздохнул Славка. — Легко это как раз. Вот только… зачем тебе?

— Славян, это не для меня.

— Ещё интересней, — с каким-то равнодушием согласился Муромцев. — А если с твоими документами кто-нибудь завтра в Бахурева пакет с лягушками кинет? Про бомбу я не говорю уже… бомба что — ерунда. Вот лягушки… — он зевнул и потянулся. Пробормотал: — Лягушки — это страшно…

— Славян… — Колька чуть поморщился. — Не юмори, а? Хорошие люди. Помочь надо. Так понятно? — он допил воду.

— Знаешь, за что я тебя люблю? — Славка встал, опять потянулся, снова зевнул. — О, правда утро… вставать, что ли?

— За что, интересно? — Кольке правда стало интересно.

— За твою неустанную заботу о прогрессивном человечестве, Ветерок.

Колька поставил стакан на стол, подтолкнул его указательным пальцем. Спросил, глядя на кончик этого пальца:

— Ты тоже считаешь, что она погибла из-за меня?

— Считают на счётах, Ветерок. Да и то — вчерашний день это — счёты, — Славка подошёл к окну, открыл его. Позвал в полумрак: — Кис-кис-кис… Найд, бродяга, ты где? Я кому говорю, иди домой, спать пора, утро уже… кис-кис, чтоб тебя…

— Славян, ты выполнишь просьбу? — терпеливо напомнил о себе Колька.

Славка вздохнул, выдвинул ящик стола, достал блокнот с вытисненным цветным гербом Муромцевых на обложке:

— Диктуй данные своих хороших людей.

* * *

Было уже совсем светло, тот странноватый час, когда вроде бы уже даже день, а люди — в основном ещё спят. Именно в этот час Колька вихрем ворвался в свой дом — буквально с порога бросившись извиняться перед Элли:

— Слушай, я, честное слово… просто — ну кому я ещё-то с этим позвоню?! Ты, пожалуйста, не сердись! Не сердишься?!

— Не сержусь, — Элли, как у себя дома, пила на кухне какао. — Честно, не сержусь. Хотя это было, я тебе скажу… очень… ну… неожиданно это было очень. Почти как в тех книжках, которые ты не любишь, — она не без ехидства улыбнулась. — Нет, для вас тут это, может быть, норма. А мы в Империи от такого слегка уже поотвыкли… Да, кстати. Папа тебя ждёт на обед сегодня.

— Полковник Харзин?! — поразился Колька. — Да брось.

— Что брось, куда? — Элли допила какао. — Он жаждет с тобой познакомиться. Так и сказал. А ещё сказал… — Элли подняла глаза к потолку: — Ну, в общем, что-то в том смысле, что ты личность явно неординарная. Так что добро пожаловать к семи вечера.

— Это, Элли… — Колька расстегнул куртку. — Ну… а как? В костюме, что ли?

— Лучше в костюме, — серьёзно ответила девушка.

— Ну ладно, — вздохнул Колька. — А как там мои? С Васькой что?

— Это младший? — Элли решительно пустила в кружку струю воды. — Ничего особенно хорошего — но и ничего особенно страшного. У тебя, кстати, аптечка пустая.

— Да знаю я… — парень поморщился. — Откуда ей быть полной? Я и забыл про неё…

— Пополни, при твоей жизни — полезная вещь… — серьёзно посоветовала девушка. — Резаное ранение в левой части головы. Он сказал, что ему грозили — снимут скальп, — Колька стиснул кулаки, оскалился мучительно. — Множественные порезы на плечах. Лёгкое сотрясение мозга и алкогольное отравление. К вечеру будет более-менее в порядке. А старший — истерик какой-то.

— Поживи в такой обстановке, как они — вообще свихнёшься, — буркнул Колька, заставляя себя успокоиться — в висках бухала злая кровь.

— Не нравится обстановка — меняй её, а психовать зачем? — со спокойной решительностью заявила она. — Короче, они оба спят. Мальчишка просто так, а старшему я успокоительное вкатила.

Колька напряжённо ожидал расспросов, но их не последовало, и он испытал острую благодарность к Элли за это отсутствие.

— Я, между прочим, собираюсь тут на лингвиста стажироваться, у отца, — небрежно сообщила Элли. — Может быть, даже в сентябре, в октябре первое звание получу. Буду коллежским регистратором.

— Да? Хорошо, — Колька широко зевнул, не успев прикрыть рот. — Ой, извини…

— Ты же спать хочешь? — поняла Элли. — Ну конечно! А я болтаю… Вот что. Ты иди и ложись, а я приготовлю поесть и тебя разбужу. Я выспалась, я рано легла. Правда.

— А дома? — предложение было соблазнительным, но Колька всё ещё сомневался.

— Я сказала, что задержусь у тебя, всё в порядке, — пояснила девушка.

— Я правда, пожалуй, пойду, — Кольке стало неожиданно легко — и в то же время спать захотелось просто ужасающе. — Лягу тут… на диване.

— Да у тебя тут есть спальня. Ну, внизу, — напомнила Элли.

— Я её уже лет десять не открывал. Не хочу, — поморщился Колька. Элли со знанием дела сообщила:

— Женской руки у тебя в доме не хватает. Давай же нормально спальню приготовлю.

— Нет, я в холле… Да! Через полтора-два часа придёт кто-нибудь. Принесёт конверт, ты его возьми… — Колька опять зевнул, но на этот раз — воспитанно прикрывшись ладонью. — Пошёл?

— Конечно, иди, я всё сделаю, — Элли улыбнулась. — Иди, ложись.

Колька еле дотащился до дивана в полузаброшенном зале (в сущности, во всём доме жилой была только его спальня в мезонине, сейчас занятая спасёнными). В отличие от большинства людей, особой привязанности к дому он не ощущал. Может быть, потому, что с домом его связывало очень немногое? Он стащил сапоги, сбросил куртку, стянул через голову майку, вылез из джинсов и — в плавках и носках — завалился ничком на диван.

— Спать, — пробормотал он, вяло ворочаясь, чтобы устроиться удобней. Почему-то вспомнился пионерский девиз: "Будь готов!" Колька хотел посмеяться, но уснул.

* * *

Он проснулся сам — от взгляда. Наверное, Элли разглядывала его, соображая, будить или нет… но проснулся Колька сам. Быстрый взгляд на часы — он проспал два часа, было без трёх семь.

— Вставай, я есть приготовила. Только умойся и руки вымой, — Элли оттолкнулась от косяка. — И оденься.

— Ага, да… — пробормотал он всё ещё спросонья, натянул, подняв с пола, майку, а носки стащил. Элли фыркнула тихонько, наблюдая за его странноватыми полусонными эволюциями:

— У тебя тапки домашние есть?

— Были где-то… а, ладно… Конверт принесли?! — он сразу вспомнил всё и забеспокоился.

— Да, мальчишка какой-то, маленький… Там, на кухне, лежит, — Элли вдруг подмигнула: — Запах ощущаешь?

Пахло действительно обалденно. Торопясь, Колька заглянул в ванную, и, плещась под краном, с неожиданным самодовольством подумал, какой он молодец и как ловко провернул всё это дело. Нет, и правда молодец! Кто бы ещё смог так?!

Кухня была прибрана с девчоночьей дотошной аккуратностью. Казалось, Элли тут не готовила, а именно что убиралась. Но стол был накрыт — на самом деле накрыт, на нём стояли тарелка с нарезанным хлебом, розетка с вареньем, дымились яичница с ветчиной и помидорами, горкой высились политые маслом горячие блины и большая кружка чая.

— Вот это да-а-а! — Колька бухнулся на стул и застонал от предвкушения: — У-у-у-уйа-а-а-ах-х… — но тут же забеспокоился: — Эй, а гости?

— Ещё спят, — успокоила его Элли. — Замучились… Ешь, ешь!

— Садись тоже, — Колька ногой выдвинул табурет, и Элли не стала ломаться. Села и нагрузила себе тарелку солидной порцией. Она была сейчас не в куртке, как вчера, а в спортивной майке с эмблемой клуба "Динамо", и Колька с удовольствием смотрел, какие у неё сильные руки — пока что без загара, но мускулистые, с чистой кожей. И в то же время — очень девичьи, сразу видно…

— Я голодная-а… — призналась девчонка.

— Вот и ешь… Знаешь, — Колька, уже жуя, хмыкнул: — А знаешь, я ночью лежал, пока засыпал, и всё думал: а как же ты готовишь? Жалел, что так и не попробовал.

— Ну и как? — Элли словно бы смутилась. Колька улыбнулся и показал вилку вверх из кулака:

— Не зря жалел. Честно!..

…Сейчас он нравился Элли ещё больше — безо всякой загадочности, весёлый, босиком, в яркой красной майке… Зачем он постоянно носит наглухо застёгнутую куртку? Может, для него это и правда своего рода панцирь, доспех, защита от мира, который был, похоже, к нему не слишком-то ласков, сколько бы он не строил из себя насмешливого независимого одиночку? А так — обычный мальчишка, встретишь на улице — не оглянёшься… "И всё-таки окликнула ты именно его, — сказала себе Элли и так же мысленно фыркнула: — Да там же просто не было никого больше, на улице-то! Хотя… глаза у него и правда необычные…"

Колька увлечённо лопал, подогнув под себя ногу и нет-нет, да и поглядывая на Элли. "Интересно, — подумала девушка, — он танцевать умеет?" Эта мысль и занимала её до конца завтрака, когда Колька, поднявшись, слегка поклонился и поблагодарил серьёзно:

— Всё было очень вкусно. Я даже не знаю, как благодарить…

— Придёшь вечером на обед — и поблагодаришь, — напомнила она, вставая. — А сейчас мне пора. Извини…

— Уже? — вырвалось у Кольки огорчённое, но он тут же исправился: — Да, конечно. У меня тоже дела.

* * *

Ни Антон, ни Васька уже не спали. Они сидели на разворошённой колькиной постели и тихо разговаривали. Когда Колька вошёл — Васька хотел, разулыбавшись, вскочить, но Колька, присев рядом, положил руку ему на спину:

— Сиди… — и мальчишка приткнулся к нему сбоку, словно котёнок. Антон ошалело-благодарно покрутил головой:

— Ну, я… я… Ветерок… я тебе — что хочешь… Ты… — и он махнул рукой, явно не находя больше слов.

— Да хватит, — поморщился Колька, доставая паспорт и свидетельство о рождении. — Вот, смотрите. Старые — можете забыть. Эти документы — настоящие. На самом деле настоящие. Вот тут — двадцать миллионов наших. Держи, — Антон, расширив глаза, принял деньги в некотором обалдении. — И вот, — в руку старшего парня оказались втиснуты, как в приёмное устройство, четыре имперских десятирублёвых купюры, небольших и блёклых в сравнении с яркими большими листами местных банкнот. — Оставаться в Верном вам не надо. Не сидеть же у меня всю жизнь? Так что поезжайте отсюда — куда подальше, грубо говоря. Лучше всего — за Балхаш.

— Ну… ну… — твердил Антон, то считая деньги, то листая документы. Лицо его сияло и в то же время было откровенно обалделым. — Ветерок… это… ну… спасибо! Такое спасибо! Как же мы тебе, а?..

— Не связывайся больше с такими, как Степан, — резковато ответил Колька. — Ваську пожалей, баран! Ведь нужды-то нет больше — с такими хороводиться…

Антон закивал, а Васька откликнулся:

— А я теперь Валька! — он заглядывал в своё свидетельство и возмутился до глубины души. — Ну ничего себе, вы чего девчачье имя выбрали?!

— Дубина, — хмыкнул Колька. — Это чтобы тебе было легче привыкать. Созвучное твоему настоящему. А то окликнут тебя… ну… "Серафим!" — а ты ушами хлопаешь. Понял?

— По-о-онял… — протянул мальчишка и покосился на свидетельство уже с уважением. — А ты… ты к нам приедешь? Ну, когда мы устроимся?

— Может, и занесёт, — улыбнулся Колька. И добавил ласково: — Эх ты, Васька-Валька…

* * *

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

ОЛЕГ МЕДВЕДЕВ.

БЛЮЗ.

Пока кровь твою не выпили сны,

Проснись, будь с ними в состоянии войны.

Своих чертей не корми,

Воюя с призраками,

Целься в лучших, прочие не страшны.

Те, с изнанки зеркала, две строки

Забудь, выжги, от себя отсеки!

Газ в пол, и вверх из низин! —

Там, в горах, дешёвый бензин,

Там звезды, скалы и родники.

Жаль, что ястреб, верная твоя птица,

Выручить не сможет на этот раз.

Светлой птичьей крови не помириться

С чёрной кровью блюза заморских трасс.

Раз так, лучшего себе не желай,

Газ в пол — птицу не удержит state-line.

И сам ты птичьих кровей,

Пока под тобою хайвэй,

Вот так все просто, никаких тебе тайн.

Да и, если не заметил ещё,

Стикс высох, он больше никуда не течёт.

Переезжай без препон,

За рекой дешёвый бурбон,

И целься в лучших, остальные не в счёт.

Так рысачь чужих побережий между,

Пей бурбон, тоску колесом дави,

И ещё учись-ка жить без надежды,

Если не научился жить без любви.

РАССКАЗ ВТОРОЙ

ВОЙНА ОДИНОЧКИ

Скверно… Но я-то не сгину,

Волчьей присяге сияющей не изменю ни за что,

Верный волчьему гимну —

Под полной луною, надетой на тонкий зелёный флагшток…

Ольга Ступина. Волки.

1.

Около десяти часов Колька вошёл в здание 4-й школы — в левое крыло, где располагались станции и клубы. В тихий, широкий коридор доносились звуки из-за дверей, за которыми шла, судя по всему, бурная жизнь. Что, впрочем, было не удивительно в любое время года и даже в любое время суток. Колька это хорошо знал.

Ему позвонил Муромцев и настоятельно попросил приехать — "ты знаешь, куда". Колька знал — в своё время, когда эта школа была ещё первой и единственной в Семиречье (за исключением, конечно, школы сеттельмента), начавшей работать по имперским программам, а он ещё учился в интернате… да и потом, то отъезда… он был завсегдатаем в самых разных местах здесь, пожиная немалые лавры. Вот и сейчас, шагая по коридору, он улыбался, вспоминая свои посещения этого места, узнавая — и не узнавая — плакаты, стенды, фотографии на стенах… Колька даже забыл, что где-то здесь его ждут.

Не удержавшись, он по-тихому открыл одну из дверей и заглянул внутрь. Там, похоже, репетировали что-то уже к Празднику воинов (1.) — лежали декорации, изображавшие какое-то разрушенный город, на стульях и столе сидели человек десять ребят и девчонок, одетых кто во что — но явно в костюмы из "военного реквизита", а на втором столе стоял, широко расставив ноги, кто-то из ребят в старой военной форме, с романтично перевязанной головой и пел под гитару:

1. День общей славы русского оружия — 20 июля. К этому дню приурочены выпуски в военных учебных заведениях и Большой Парад. В Семиречье официальным праздником не являлся, но отмечался широко ещё даже до прихода к власти правительства Бахурева.

— Пробил наш час!

Слышите? Вот!

Стонет земля,

Пламя в небе ревёт!

Это не я,

Это не вас —

Это Россия всех нас зовёт!

Колька тихо прикрыл дверь и пошёл дальше по коридору. Через две двери, в которой он заглянул тоже, третья была приоткрыта, из неё гремела музыка, мелькали цветные огни. Музыку Колька узнал — играла школьная группа. Остановившись, он заглянул и сюда — точно. Группа располагалась на эстрадном возвышении, плечо в плечо — два гитариста, над ними на чём-то невидимом высился солист, державший микрофон, как гранату без чеки, обеими руками перед лицом. Перед эстрадой слаженно работала группа спортбалета в мокрых от пота трико — четверо мальчишек, четверо девчонок… Песня была знакомой — он просто не мог вспомнить, где слышал её…

— …с гулким громом о наши плечи

Бьётся земная ось!

Бьётся

земная ось!

Только наш позвоночник крепче —

Не согнёмся — авось!

Не согнёмся —

авось!

В море соли и так до чёрта —

Морю не надо слёз!

Морю —

не надо слёз!

Наша вера верней расчёта —

Нас вывозит "авось"!

Нас вывозит

"авось"! (1.)

1. Отрывки из либретто рок-оперы ""Юнона" и "Авось"".

Песня "заводила", да и ребята — и музыканты, и танцоры — работали с полной отдачей, словно не репетировали, а уже выступали перед зрителями. Колька с удовольствием послушал бы дальше, но вспомнил про Славку и заспешил…

…Муромцев оказался на крытом теннисном корте — стучал сам с собой о стенку, но, увидев вошедшего Кольку, молча кивнул на стойку с ракетками. Не заставив себя долго ждать, Колька разулся, снял куртку и, подхватив ракетку, занял место у сетки:

— Подавай!

Уже через минуту, впрочем, ракетку пришлось опустить. Муромцев был, как всегда, стремителен и даже безжалостен — он никогда ни с кем ни во что не играл "в поддавки". Поправляя мокрые от пота волосы, Колька сказал, шагая на место:

— Да… мне с тобой не тягаться. Класс не тот. И играешь ты лучше даже, чем раньше.

Они прошли в угол зала и сели на лёгкие складные стулья. Стулья были новые, раньше не было, да и корт — победней выглядел. Славка стянул майку и повязал её вокруг лба. Колька высвободил подол своей и помахал им, нагоняя воздух к телу. Вытянул ноги:

— Зачем звали, товарищ вожатый?

— Хочу выяснить… — Славка помедлил, потом повернулся, и Колька увидел удивлённо, какие у него злые глаза. Он только один раз в жизни видел у "Славяна" такие глаза — в тот вечер, когда их начали гонять по загородному шоссе двое мотоциклистов на ревущих "харлеях". — Хочу выяснить, кто же ты всё-таки — кретин или законченный эгоист?

— М? — лениво удивился Колька.

— Что ты ночью делал в "Радуге"? Когда ко мне приходил? — быстро спросил Славка.

— Уже знаешь? — Колька на него покосился.

— Странный вопрос. Так что?

— То, до чего у вас руки не доходят. Наказал мерзавцев и помог людям, — Колька сказал это тоже зло и резко. Он знал, что и глаза у него сейчас такие же злые, как у Муромцева… и что тот глаз не отведёт.

— А ты дура-а-ак… — как-то потерянно сказал наконец Славка. — Тебе же Райко ещё на дороге правильно сказал: сейчас тут всё не так, как год назад. Ты куда полез? Знаешь пословицу: "Не зная броду — не суйся в воду!"?

— Слышал, — кивнул Колька.

— Но не слушал, — припечатал Славка. — Как всегда. Ты никогда не слушаешь. Так возьми-послушай хоть сейчас!

— Ну попробую, — согласился Колька и предложил: — Давай.

— Бери… Ты не один такой радетель. Ты знаешь, кто такой этот Толька, которого ты приласкал в баре? Не знаешь? Ну так вот — он у "Детей Урагана" лидер. А кто такой Степан — знаешь? Не знаешь тоже? А должен, ты же рядом с его баром с десяти лет вился… Ну так он финансист этой компании, снабжает их деньгами и едой. И полиция их собиралась брать. Понимаешь — брать собиралась, мы полгода следили за баром! Полгода вокруг на пузе ползали! А потом ещё две недели ждали, пока они в одном месте соберутся! А через них полиция вышла бы на остатки "конструктивной оппозиции" — ты знаешь, что тут было недавно?! А ты всех — всех! — спугнул. Бар закрыт, никто ничего не знает.

— Интересное кино, — Колька встал и оперся ладонями на спинку стула. — А про Антона с Васькой вы как — подумали? Что с ними будет?

— Да обо всём все подумали, — Славка тоже встал, и теперь они стояли друг против друга в каком-то полуметре. — Риск есть риск. А они по своей глупости влипли в дерьмо.

— Да не по своей, — Колька покачал головой. — Это я их подставил. Я, понимаешь? Из-за моих вопросов они влетели — я их вытаскивать и отправился. И вытащил. Вытащил, пока вы слежку вели. И не говори мне сейчас, не говори, что это было неправильно! Потому что… потому что есть такая штука, как люди, — Славка смотрел внимательно и сейчас — безразлично, отчего Кольку разбирала злость. — А вам на них плевать. Они для вас материал. Расходный материал для строительства. Надо — защищаем, надо — в кучу собираем, надо — бросаем, да?!

И Колька замолчал — сказать ему было больше нечего. Славка молча снял майку с головы, накинул на плечи, как короткий белый плащ. Заговорил спокойно:

— Гладко у тебя получается. Как в тех книжках, которые тебе не нравятся, — (да что они, сговорились, книжками меня попрекать, подумал Колька зло) — Клад нашли. На всех поделили. Да ещё и государству досталось на ближайший детский дом. Тебе ведь не нравятся такие книжки? — Колька молчал, но молчание было ясней любых слов. — Ты на кладбище заглядывал? В наш уголок?

— Нет, — отрезал Колька. Славка поразился — по-настоящему, не совладал с собой:

— Даже к… Ларисе?!

— Даже, — спокойно подтвердил Колька. Ему очень хотелось — вот сейчас самому! — отвести глаза, но он заставил себя этого не делать.

— Загляни. Там за этот год — восемь могил наших ребят. Из нашего отряда. А изо всех семи — сорок одна. Год такой был. Весёлый год. Пальба, беготня и драки — отсюда и до самого Балхаша. Зато могил с номером и надписью "без-ный мальч." или "без-ная дев." на порядок меньше, чем в обычные годы. Ты же помнишь, сколько их бывало. Помнишь ведь? Помнишь, чего молчишь? — голос Славка стал каким-то… таким, что не ответить было просто нельзя.

— Помню, — коротко ответил Колька. Он в самом деле хорошо это помнил.

— Ну вот… Но ты прав, Ветерок. Прав, во всём прав, наверное… кроме одного, — Славка покачал головой и отшагнул, снова садясь на скамейку. — Нельзя воевать одному. Одному можно лишь сохранить себя — не трогая никого, ни за кого не вступаясь, идя по жизни в одиночестве. Но в одиночку нельзя защитить других. Даже если тебе везёт и вдруг начинает казаться, что это получится. Ты это скоро поймёшь. Поймёшь. Ты в наши дела врубился, как колун в бревно. А в бревне — разные всякие сучки и вдобавок — железный штырь, Ветерок. Так-то.

2.

Кладбище, о котором говорил Муромцев, располагалось на южном берегу Кукушкиной Заводи, и первые могилы тут появились ещё когда русские отряды выбивали отсюда людоедствующие орды уйгуров. Сначала, конечно, оно было безалаберным, началось с большого кургана — его называли Огненный, и сейчас на нём росли венцом дубки — под которым лежал пепел бойцов, павших при штурме города. Но потом его стали планировать — уже по-настоящему и, несмотря на то, что со стороны кладбище казалось заросшим и запущенным, на самом деле тут легко можно было найти по тропинкам и секторам всё, что нужно.

Колька неспешно шёл по выложенной зеленоватыми плитками диабаза тропинке через имперский сектор. Гранёные столбики с урнами, увенчанные гербами Империи, поблёскивали табличками с фотографиями и короткими данными. Во многих местах лежали цветы и разные мелкие подношения — это было в обычае. Потом пошло кладбище для местных — более разнообразное, если так можно сказать, многие могилы скрывали в себе старомодные гробы с трупами, а не урны с прахом сожжённых. Кольке, по правде сказать, этот старый обычай казался отвратительным.

Где-то тут были могилы и его родителей. Колька сто лет не был возле них. И сейчас не собирался туда.

На кладбищах всегда пусто. Даже если много людей — всё равно пусто. А сейчас тут никого не было на самом деле. И стояла тишина, только какая-то птица однообразно свистела в ветвях деревьев, да поцокивали по тропинке подкованные сапоги Кольки.

Мысли о смерти, приходившие в голову юноше, не пугали его — страх смерти вообще не занимал много места в жизни и его самого, и все окружающих вообще. Они навевали холодную грусть, похожую на осенний пейзаж. Колька несколько раз рисовал это кладбище — и внезапно ему захотелось нарисовать и себя, идущего по тропинке.

Навстречу прошли мальчик и девочка — лет по тринадцать. Она — в пионерской форме, он — в серо-золотой форме кадета, только без шлема, с двумя сумками на обеих плечах. Шли, держась за руки, такие счастливые, что даже кладбище вроде как повеселело. И уж конечно, не думали, что когда-нибудь и они будут так лежать… впрочем — это будет лишь спустя вечность.

Колька свернул в последний сектор. И почти сразу натолкнулся взглядом на чёрную глыбку гранита с врезанными золотыми буквами:

Лариса Анатольевна Демченко

17. IV.10–12.VI.24 г.г. Реконкисты

И ниже —

Если уходит — не окликай.

Если окликнешь — она обернётся.

Кто обернётся — уже не вернётся.

Счастья и добрых путей пожелай,

Только пожалуйста — не окликай…

Он узнал стихи ван дер Воорта. Он сам читал их Лариске. Как они оказались на камне?!

— Как они оказались тут? — спросил он вслух.

— Это я попросил, чтобы их сюда поместили, — услышал он голос и обернулся. Это был Муромцев. Он стоял совсем близко, держа в руке снятый берет — в пионерской форме.

— Ты? — удивился Колька, но довольно тускло. — Откуда ты узнал?

— Это нетрудно было. Я разбирал её бумаги. А там был блокнот — с твоим почерком. Это ведь ты на дни рожденья дарил ей стихи?

— А… да, — Колька улыбнулся. — Было такое. Да. Было.

— Послушай. Почему ты уехал тогда? — Славка подошёл ближе, аккуратно, привычно заправляя берет под погон.

— Я её не любил, — сказал Колька. — Честное слово. Она мне нравилась, и всё. Её любил Райко.

— Да, Колька… тёзка твой… — Славка посмотрел на камень. — Но ей-то всегда… она всегда тебя любила. Сколько я вас помню.

— Помнишь, как он выложил перед её окнами фольгой: "С добрым утром, Лариска!"? — Колька повернулся, стараясь не встретиться взглядом с фотографией на памятнике, пошёл по аллее. Славка шагал рядом. — Встало солнце — и сияние на всю улицу… А мои стихи… Я думал — уеду и всему конец. А вышло вот как. Конец — но только ей.

— Где ты был этот год? — спросил Славка.

— А… — Колька медленно пожал плечами и вдруг понял, что ему… хочется поговорить. Это было странное чувство, болезненное и вместе с тем — приятное, потому что Колька знал самым необычным образом — Муромцев поймёт. — Ездил туда-сюда. На пограничье… даже дальше. Немножко… короче, немножко воевал. Пришлось. Так. По мелочи, правда… Работал — помогал лес валить, сплавлял… дома строил… Пел. Охотился — и для удовольствия, и для еды, и с артелью на заказ. Делал наброски… а однажды неделю платил в сельской гостинице тем, что писал портреты желающим. Потом один парень, Свет… ну, Светозар Улёмин, познакомил меня с другим парнем — из Зуйкова, Олегом Азиным. Ты, может, даже знаешь его, Азина, в смысле… — Славка кивнул подтверждающе. — И с одним стариком, англосаксом… Би. Прозвище у него было такое. Мы четыре месяца путешествовали — сначала втроём недолго, потом я уже вдвоём с Би…

— Родион Петрович жалел, что ты уехал.

— А, да… он же хотел мою выставку устроить. Я и не думал про это. А он сам где сейчас?

— На юг уехал в апреле… вызвали по делам, только к сентябрю вернётся, — и Славка неожиданно спросил: — Ты сейчас куда?

— Не знаю, домой, наверное… — нехотя ответил Колька. И снова повёл плечами — но на этот раз не медленно и неохотно, а нервно дёрнул ими.

— Хочешь, поедем ко мне? — предложил Славка. — Мы недавно, когда я только приехал, в поход сходили, материалы пока все у меня лежат. Разберём вместе, они интересные, есть, что посмотреть…

— Что? — Колька искренне удивился. — Ты серьёзно, что ли?

— Вполне, — кивнул Муромцев.

— А… Райко? — осторожно спросил Колька.

— Райко мне не брат, не опекун и даже не начальник, — улыбнулся дворянин. — Скорей наоборот…

— Ну… — Колька помедлил. Ему вдруг стало дико, до пятен в глазах, страшно возвращаться в свой пустой дом. — Едем. А с чего ты вдруг?..

Славка помедлил. Надел берет — не глядя, аккуратно, точно, безупречно.

— А знаешь, Ветерок, я всегда хотел с тобой дружить. Не просто приятельствовать, этого у нас хватало… а по-настоящему дружить. Вот ведь… — он потёр висок, — детский разговор выходит, право слово… но я теперь уже взрослый, и могу себе позволить вести детские разговоры. Это правда. Ты мне нравишься, Стрелков, — признался он. — Я из-за этого даже жалею, что скоро уезжаю. Наверное, очень надолго. Оказывается, я люблю Верный и вообще все эти места, хоть они и жутко бестолковые пока по сравнению с Империей…

— У меня никогда не было друзей, — Колька сунул руки в карманы. — Может быть, да, некоторые считали, что я — их друг. Но у меня друзей никогда не было. Я знаю, это для тебя дико звучит, но это правда.

— Ты отказываешься… не хочешь? — в голосе Славки прозвучало удивление, даже обида. И Колька вдруг испугался — второй раз и ещё более сильно испугался за какую-то минуту, испугался, что Муромцев сейчас уйдёт. Скажет: "Ну ладно," — и уйдёт. Колька заторопился:

— Нет, я не то… Просто я же говорю что — у меня нет друзей. Я не знаю, что такое дружить. Я могу сделать что-нибудь не так… ляпнуть что-то не то… И потом, я ведь не в ваших делах… я сам по себе…

Славка негромко рассмеялся. Мотнул головой:

— Поехали?

— А поехали лучше ко мне? — вдруг предложил Колька. — Я рисунки хочу разобрать. Посмотришь…

— Давай к тебе, — сразу согласился Муромцев.

* * *

Колька сам не ожидал, что набросков окажется столько.

Нет, ему самому не надоедало рассматривать свои рисунки, но он очень опасался почему-то, что Славке это наскучит.

Однако, Муромцев с искренним интересом, почти с азартом, перебирал листы, раскладывал их, куда говорил Колька, то и дело задавал вопросы о том, что было изображено на набросках и нет-нет — да и поглядывал на него с уважительной завистью, которую, кажется, и не думал скрывать. Наконец — не выдержал, сказал грустно:

— А я ни рисовать, ни петь не умею…

— Все дворяне умеют, — возразил Колька. Славка вздохнул и развёл руками (они сидели на полу, Колька — привалившись спиной к кровати, Славка — просто к стене…):

— Так это же не то совсем. Этому почти любого можно научить, если него не две левые руки и он не немой… А у тебя — Дар…

Он так и сказал — с отчётливой большой буквы — и Колька смутился. Славка между тем потянулся — разбирать рисунки оказалось занятием довольно утомительным, просто на удивление — и поднял голову:

— А гитара-то у тебя цела, я гляжу… Ты разве её с собой не возил?

— Нет, — Колька тоже бросил туда взгляд. — Просто гитару — подыграть — везде можно найти… а такую можно только потерять. Найти — вряд ли…

— Можно взять? — Славка встал.

— Конечно, — кивнул Колька.

Славка осторожно достал чехол, из него — гитару… присел на край стола. Позвякал струнами, потом взглянул на выжидательно молчащего Кольку…

— Надежда, надежда, тебя мы не знали —

И знать уже не хотим!

Мы наизусть вызубрили сказанья,

Мы знаем, что не победим!

Не бойся, не бойся — разгоним-ка скуку

И кровь Йормундганда прольём,

Когда Хеймдалль протрубит в свою дудку…

…Мы все без сомненья умрём… (1.)

1. Стихи В.Иванцова.

Он не стал петь дальше, усмехнулся и подмигнул. Колька спросил:

— Что так грустно?

— Такова теория северного мужества, — ответил Славка, пощипывая струны. — Знаешь такую?

— Конечно… Но с чего вдруг?

— Да так, — Славка снова щипнул струну. — Просто подумалось, когда смотрел на те твои рисунки, где этот старый англичанин… Ты знаешь, как его зовут на самом деле? — Колька пожал плечами. — Если бы это не было такой нелепостью — я бы сказал, что это Альберт Франц. Граф Камбрии (1.). Только сильно постаревший.

1. Графство Камбрия — государственное образование, существовавшее на территории Британских Островов до 5 г. Серых Войн. Влилось в состав воссозданной Британской Империи.

— Да ерунда, он же без вести пропал, — недоверчиво ответил Колька. — Когда рассорился с их первым императором…

Славка кивнул:

— Ну да, в общем-то… В том-то и дело, что пропал… Но да, ты, конечно, прав, скорей всего. Помнишь, мы бегали на этот фильм? (1.)

1. Имеется в виду фильм производства Англо-Саксонской Империи "Теория северного мужества" (18 г. Реконкисты). Очень тяжёлая, несмотря на светлый конец, лента, повествующая о том, как небольшая группа людей старается сохранить остатки цивилизации в условиях ядерной войны, глобального катаклизма и связанных с этим массовых эпидемий, голода и одичания, ежесекундно балансируя на грани исчезновения или такого же одичания. Граф Камбрии Альберт Франц является центральным действующим лицом фильма.

— Конечно, — вздохнул Колька. А Славка протянул ему гитару и попросил тихо:

— Спой что-нибудь ты, а?

Колька молча взял инструмент. Устроился удобней, посмотрел на оставшиеся недоразобранными два десятка набросков, лежавших на столе. Славка молча ждал, опершись локтем о колено и устроив подбородок на кулаке.

— Свята земля, не свята — иль в пиру, иль в бою…

На ней не найти ни Эдема — ни даже Сезама…

Но Маленький Принц покидает планетку свою,

Как, будь он большим, покидал бы свой каменный замок…

Он держит в руках окончанья священных границ,

Стоит, каменея в потоках стремительной жижи,

И небо над ним опускается ниже и ниже,

И чёрные тени ложатся у впалых глазниц…

— Колька отчётливо набрал воздуха в грудь, и, ритмично покачивая головой, помогая себе короткими резкими аккордами, продолжал:

— В слепой крови, прокушена губа.

Ему б давно сказать — мол "не играю!",

Но… солнышко не светит самураю

За гранью полосатого столба.

Обрывками приставшая к спине,

Душа его по краешку прошита

Нервущимися нитями бушидо —

И этого достаточно. Вполне…

В ночи Гиперборея не видна…

Стрихнином растворяется в стакане

Печаль твоя, последний могиканин…

Так вырви же решётку из окна!

Из сердца заколдованных трясин,

Где мутная вода под подбородок,

Летучий dream болотного народа

К подножию рассвета донеси!

А в час, когда полночная звезда

Взойдёт на полог млечного алькова —

Налей себе чего-нибудь такого,

Чтоб не остановиться никогда…

— А потом ты уснёшь — и, быть может, увидишь ещё,

— неожиданно поддержал Славка, выпрямившись — Колька поощрительно кивнул ему, и они пели дальше вместе:

— Как медленно солнце встаёт, разгибая колени,

И Маленький Принц покидает свои укрепленья,

Горячим стволом согревая сырое плечо.

Взойдёт над миром полная Луна —

Прекрасна, но — увы! — непостоянна…

Забудьте обещанья, донна Анна.

Не стойте у открытого окна. (1.)

1. Стихи Олега Медведева.

— Хорошо, — сказал Славка, замолчав. — Я её помню… Ты её пел на своём выпускном, а по радио из вашего интерната транслировали… — Колька кивнул с улыбкой. — Ну что, доразберём рисунки?

Колька бросил взгляд на часы и мысленно обругал себя.

— Я… мне… я сегодня вечером приглашён в один дом, — уклончиво сказал он. Подумал, что Славка может решить, что он, Колька, просто хочет избавиться от надоевшего гостя… вдобавок — услышал, насколько это не похоже на него самого, такие слова — и поправился: — Меня пригласили к Харзиным. На ужин. Мне хотелось бы посмотреть, всё ли у меня… в общем — готов ли я.

Славка не выразил никакого неудовольствия или хотя бы удивления. Только сожалеюще посмотрел на рисунки на столе и попросил Кольку — он бережно убирал гитару на место:

— Ты без меня не разбирай, ладно? Я хочу их до конца посмотреть.

— Обещаю, — ответил Колька.

У него было хорошо на душе.

3.

Выяснилась страшная вещь. Как обычно это бывает со страшными вещами — выяснилась она в последний момент.

Выяснилось, что костюм беспощадно мал.

То есть, не просто — мал, а совершенно. Последний раз Колька надевал его год назад, незадолго перед отъездом. И сам удивился тому, что так вырос и раздался в плечах. В сердцах он уже собирался вообще плюнуть на всё, но подумал об Элли… и подсел к телефону — выяснять, какой костюм и где можно найти.

Занятие оказалось неожиданно времяпожирающим. Но в результате за два часа до визита Колька оказался обладателем синей двубортной пары, сшитой в Минске из тонкой шерсти. Костюм стоил дорого, и он неожиданно понял, что всю последнюю неделю активно тратит деньги — а они из ниоткуда не появляются и надо пойти в банк и снять накопившуюся за год пенсию за отца и мать… а неизвестно, действительна ли ещё доверенность сестры. Впрочем — потом, это всё потом, а пока… Примерив костюм, он остался доволен, аккуратно повесил его на дверцу шкафа и прилёг читать книжку из серии "Солнечное Человечество" — о меркурианском Плоскогорье Огненных Змей, где вёл разведку один из немногих кумиров юноши — англосакс Дэвид Нортон. Для лучшего усвоения материала он пошарил в радиэфире и удачно нашёл одну из записей Линдерса (1.) — музыка этого композитора отлично ложилась на тему книги.

1. Джеффри Даган Линдерс (13 г. Серых Войн — 4. Г. Экспансии) — англосаксонский композитор, офицер космофлота, исследователь лун Сатурна и Юпитера.

Однако, сосредоточиться против обыкновения не получалось никак. Он думал то об Элли, то о Славке и отвлёкся от этих мыслей, лишь когда понял, что слабо понимает, что читает, а по радио вместо музыки сообщают об аварии на энергостанции недалеко от Медео.

Колька выругался. В аварию он не верил, какая там авария — на станции недавней постройки? Знаем мы эти аварии… Выключив радио, он прошёлся по комнате из угла в угол — и начал одеваться. В конце концов, это не его дело. Толпа народу при должностях есть, не хватало ещё ему нервы себе трепать из-за того, в чём он ну никак и ничем не может помочь!

Вскоре, даже насвистывая, он вышел на улицу и почти побежал к остановке трамвая — не на мотоцикле же ехать, в самом деле?

* * *

Ему открыла сама Элли. И почему-то, фыркнув, спрятала лицо в ладонях.

— Что такое? — удивился Колька. Удивился и смутился необычно для себя. Он и так был напряжён до предела (идти в дом, где ты, не будучи даже просто знаком ни с кем толком, всех поднял ночью!), а уж такая реакция навела его на мысль, что Элли пошутила. Кстати, она сама была одета в широкие шорты-юбку, всё ту же майку и сандалии — и у Кольки появилось уже совершенно определённое подозрение…

— Кто там? Этот мальчик? — послышался из глубин дома женский голос — очень приятный, кстати. Полковника Харзина Кольке случалось видеть, его жену — нет, ни разу… но голос и правда производил хорошее впечатление… Элли втащила Кольку внутрь и, крикнув:

— Да, мам, это он! — снова подавилась смехом…

Всё ещё не вполне понимая, что к чему, Колька наклонил голову, здороваясь с появившимся под руку с женой полковником — женщина оказалась очень похожа на свою дочь, но просто-таки величественна, иного слова не подберёшь. Колька не удивился бы, окажись перед ним рука, протянутая для поцелуя. Но Харзина, мягко улыбнувшись, сказала лишь:

— Проходите, добро пожаловать, молодой человек. Стол уже накрыт.

— Ма-ла-дой-чи-ла-вех… — шепнула Элли, уносясь в столовую следом за матерью; обернувшись в дверях, она присела и, потупив глазки, приподняла одну штанину шортов, как подол бального платья. Колька смутился окончательно — и только теперь обратил внимание, что полковник — в домашнем халате. В его серых глазах подрагивали смешинки.

— Сочувствую, — сказал он наконец, протягивая руку. — Моя дочь сказала тебе, что на обед нужно явиться в костюме?

— Д-да, — кивнул Колька, пожимая машинально крепкую сухую ладонь. И почувствовал, что холодеет. — Вы хотите сказать, что…

— …она вся в свою мать. Когда мы познакомились двадцать лет назад в Африке, — ладонь Харзина легла на плечо юноши, — она дала мне адрес. Это оказался адрес полевой псарни. Я был несколько удивлён.

— Терпеть не могу костюмов, — признался Колька. — Потратил кучу времени на примерку…

— Терпеть не можешь? — полковник критически окинул его взглядом. — Очень может быть. Но я видел массу людей из окружения Императора, на которых заказные костюмы сидели куда хуже. Ну, пойдём, пойдём, я, если честно, голоден…

… - Значит, явка обязательна в костюмах? — тихо спросил Колька, усаживаясь напротив Элли. Та тихонько засмеялась, потом посерьёзнела и сказала:

— Ты меня прости. Я ничего плохого…

— Ерунда, — откликнулся Колька. — Мой старый костюм мне всё равно мал, оказывается.

— Да ты не думай, тебе идёт, — заверила Элли.

— Твой отец считает так же, — невозмутимо заключил юноша…

…Обед был явно не парадным, когда на столе что-то стоит для приличия, а основное — деловое общение. Помимо английского ростбифа и непременного к нему картофельного пюре и лёгкого куриного бульона — на столе стояла огромная миска с дымящимися белыми тестяными комочками, от которых пахло мясом. Вокруг этой миски выстроились боевым квадратом тарелки с томатным соусом, майонезом, уксусом и горчицей.

— Этих слизняков пугаться не надо, — предупредила Элли, расстилая на коленях салфетку. — Это папин шедевр.

— Элли, — её мать легонько постучала по краю тарелки плоской стороной ножа. — Но вы и правда можете есть это совершенно без опаски, — обнадёжила она слегка улыбающегося Кольку. — Это в самом деле готовил мой муж. Это…

— Пельмени, — улыбнулся уже открыто Колька. — Извините. Я их много раз ел.

— Наконец-то соратник, — удовлетворённо заметил полковник, перегрузивший себе на тарелку кусок ростбифа в полкило, не меньше. — С чем предпочитаешь?

— С горчицей. Я за Балхашем, на правом берегу, их часто ел.

— О? Там, кажется, совсем ещё дикие края, — заметила жена полковника. А Харзин с интересом спросил:

— Ты был в правобережных лесах?

— Да, приходилось. Я, в сущности, не так давно вернулся, — Колька умел есть и говорить одновременно, не давясь, не чавкая и не роняя кусков.

— Ну и что ты можешь сказать об отношении тамошних людей к Империи? — интерес полковника был совершенно явственным и искренним. Колька тут же ответил:

— В прибрежных поселениях — отличное. Дальше в леса — нарастает недоверие к вам. Вплоть до фантастических рассказов-страшилок об имперцах, которые на самом деле мутанты, мечтающие до конца уничтожить всех людей.

— Дикость какая-то, — покачала головой женщина. Колька вежливо возразил:

— Нет, они вовсе не дикари в обычном понимании этого слова. Кроме того, я заметил, что неприязнь к Империи практически везде разжигают люди достаточно образованные, а невежество и прочее — лишь питательная среда для них. Невежественные люди и в самом деле выдумывают сказку об имперцах-вампирах, и не больше. Первое же близкое знакомство с имперцем убеждает их, что он не больше вампир, чем они сами. А вот когда им потихоньку кто-то начинает рассказывать, что "имперцы все леса сведут, понастроят заводов и комбинатов, опять вода и воздух будут отравленные, а у себя дома они в чистоте станут жить" — и потом появляются ваши люди и начинают, например, за здорово живёшь рубить просеку под струнник — эта выдумка намного опасней.

— Уверен? — быстро спросил полковник.

— Конечно, — твёрдо сказал Колька. — Их нельзя не замечать, оправдываясь тем, что "мы им потом всё объясним, а пока руки не доходят". Это не только оскорбительно для них, потому что они — не дикари из Африки или Южной Азии. Это ещё и неправильно, потому что даёт козыри в руки вашим врагам.

— Как ты относишься к идее присоединения Семиречья к Империи? — поинтересовался Харзин. Колька замялся и сказал честно:

— Я не знаю. Мне странно подумать, что, например, я — буду гражданином Империи, — Колька позволил себе усмехнуться. — Наверное, я тоже немного дикарь и привык смотреть на вас, как на полубогов. Может быть, стоит подождать, пока подрастёт хотя бы первое поколение, которое вас видит часто и везде. То есть, моё поколение. Потому что многие взрослые — те, кто как раз не против такого присоединения — хотят, чтобы тут была Империя, но чтобы ничего не менялось. Я… я плохо объяснил?

— Нет, я понял, — покачал головой полковник. — Это очень хорошее объяснение. "Чтобы была Империя, но чтобы ничего не менялось…" Да, именно так, верно, — он окинул Кольку откровенно уважительным взглядом.

— Есть и те, кто думает иначе, хуже: лучше наживаться на смутах, царствовать над помойкой, чем быть рядовым членом развитого общества, — добавил Колька.

— Рискну высказать убеждение, — медленно начал полковник, — что, если тебя не убьют в нашем весьма небезопасном мире — то ты очень быстро станешь незаурядным человеком.

— Пап, — вмешалась Элли, — Николаю мало интересна политика. Вот рисует он отлично, это да!

— Ну что ж, — пожал плечами Харзин, — многие из военных, учёных, правителей — тоже неплохо рисовали и рисуют.

— Но папа! — возмутилась Элли. — Коль… Николай рисует очень хорошо! А не неплохо!

— Может быть, я ошибаюсь — и тебя ждут лавры великого художника, — улыбнулся Харзин…

…Колька всё-таки не столько ел, сколько говорил — и ничего не имел против, если по правде. С оттенком лёгкого самодовольства он отметил, что нравится родителям Элли. Да и ему и они, и сам дом очень нравились — и отпустили его уже затемно. Полковник вышел с юношей на дорожку.

— Мы будем рады видеть тебя в любой момент — и это не вежливый оборот речи, — полковник улыбнулся. — В любой момент дня… и ночи. И Элли может с тобой встречаться, если у тебя получится выносить её долго. Кстати, Николай, я хочу тебя спросить… но ты можешь не отвечать. Зачем тебе понадобилась ночью моя дочь?

— Понимаете… — Колька помедлил. — Я помогал своим знакомым. И был нужен человек, разбирающийся в медицине. Но при этом он должен… чтобы он не задавал вопросов.

— Ты имеешь в виду местных? Ты помогал им?

— Я сам — местный, — суховато напомнил Колька. — И да, я помогал именно им. Вы, вероятно, не знаете, но моё прозвище — Ветерок. Я не пионер и никогда им не был… и не собираюсь им быть, что важней всего. И все мои поступки продиктованы лишь моими желаниями.

— Ты наговариваешь на себя, мальчик, чтобы немного побравировать, — чуть ли не равнодушно сказал полковник Харзин. — Это пройдёт — как молодость. Главное, чтобы с нею прошло только это.

И протянул Кольке руку.

4.

В семь утра — Колька уже встал — позвонил Райко. Он был спокоен и зол. Ночью на шоссе сожгли две закусочных, хозяева которых недавно взяли беспроцентные кредиты на развитие дела. Ни экс-владелец бара Степан Прокудин, ни юный атаман "Детей Урагана" по имени Анатолий — нигде не всплыли.

— Ну и зачем ты мне позвонил с этим делом? — без злости или даже раздражения спросил Колька. — Ещё раз пнуть меня под рёбра?

— Да надо оно мне… — Райко в трубке нервно сопел. — Слышал про станцию? — Колька угукнул. — Сашка Скориков там был. Заметку писал для нашей газеты.

— Из "Погонщиков тумана"? — спросил Колька. Ощутил, что Райко на том конце провода кивнул. — Что с ним?

— Лучёвка. Ворочал шторки голыми руками. Сейчас без сознания в военном госпитале президентской гвардии. Пока довезли — с рук кожа до плеч сошла, лохмотьями. И язвы…

— Стаська с ним? — Станислав был близнецом Александра.

— С ним, где же ещё… Говорят, всё-таки выживет он, Сашка-то… Коль, я тебя прошу. Я тебя очень прошу, — с такой силой убеждения, с таким нажимом сказал Райко, что Кольке даже не по себе стало, — не лезь в наши дела. Только напортишь. Ты не обижайся. Я тебя прошу. Не играй ты в героя!

— Мне повеситься? Постриг в монастыре принять? — вот тут прорвалась злость: Ветерок почувствовал, что покушаются на его свободу. — Или к вам записаться?

— Иди к нам, — неожиданно согласился Райко. Так неожиданно, что Колька не сразу нашёл, что ответить, даже рот приоткрыл. Потом спросил с весёлым удивлением:

— Как?! Это мне ты предлагаешь? Мне — ты?!

— Я — я бы тебе глоток воды на сковородке пожалел. За Лариску, — жёстко сказал Райко.

— Тебя не Славян надоумил? — подозрительно спросил Колька. И подумал, что, если это и правда Муромцев… то… то это — разочарование. Страшное разочарование. Такой заботы Колька не желал.

— Славка? При чём тут он… — голос Райко был искренним. — Пионером можешь не становиться, раз тебе это поперёк горла, да и поздновато тебе уже… Будешь по связям с общественностью при штабе дружины. Не отряда даже.

— Вот как? — Колька закусил губу. — Силёнок не хватает, понадобились связи меня, нехорошего и антиобщественного?

— Что? — голос Райко в трубке стал… нет, не злым. Каким-то жёстким, суровым. Колька понял каким-то шестым чувством, что сейчас его тёзка встал на ноги — до этого сидел, и сидел устало… — Не дождёшься, чтобы тебе кланялись. Я тебе дело предложил. Дело. Но теперь вижу, что ты… ты всё-таки дерьмо, Ветерок. Свою обиду на всех вымещаешь. Не на мне. На всех. На мне — я бы понял.

— Да нет у меня никакой обиды. Ни на тебя. Ни на вас. Ни на кого, — искренне ответил Колька. — Я живу, как мне охота. Хорошо. Понял, Стоп? А вы — думайте сами. Я вам не палочка-выручалочка и не спасательный круг. Чао, бамбино, сорри…

— Высоко себя ценишь, — только и сказал Райко. И бросил трубку.

Колька полежал на кровати, почитал. К девяти должна была прийти Элли — они вчера договорились. Поэтому не читалось абсолютно, и Колька взялся за картину по наброскам с "Би". Набросков было несколько, юноша решил свести их воедино с пейзажем озёрного берега.

Холсты — несколько — он загрунтовал собственноручно ещё в первый день, и сейчас они как раз "созрели". Колька любил работать красками неспешно, иногда по два-три дня прорабатывая одну деталь — это карандашами наброски он делал моментально. И сейчас он с удовольствием разложил всё, необходимое для работы, притянул магнитами к металлической планке наброски… Он уже до такой степени настроился на работу, что звонок в дверь воспринял, как личное оскорбление, хотя это наверняка была Элли.

Но на пороге стоял незнакомый парень.

— Николай? — деловито спросил он.

— Да, — Колька, упершись руками в косяки, изучал парня. — Что нужно?

— Это тебе нужно, — ответил тот. — Тебе твоя блядь нужна?

В следующую секунду он глухо охнул, ударившись затылком о косяк и чувствуя, что на плечи ему словно бы рухнули две рельсы. У длинноволосого ясноглазого мальчика с нежным лицом оказались стальные мышцы, а выражение потемневших глаз…

— Что ты сказал?! — процедил Колька, стискивая плечи пришельца так, что тот невольно начал корчиться. Но, собрав остатки мужества, он быстро сказал:

— Убьёшь — ну и что? Девчонка твоя — у Прокудина. В Сельцове. Он велел передать, чтобы ты приезжал за ней один. И никому. Иначе из неё кишки заживо вымотают. Я правду говорю!

— Я бы мог сломать тебе шею, — раздумчиво сказал Колька. — Сейчас. Здесь. Но ты дурак и животное. Посему…

Руки взлетели двумя секирами — и парень пронзительно закричал, падая на колени. Обе ключицы у него были сломаны — сломались, как сухие палочки. Колька толкнул его ногой в грудь и вошёл в дом.

Несколько секунд он стоял у лестницы. Не потому, что не знал, что делать. знал. Он просчитывал, как лучше это сделать.

У Харзиных никто не отвечал. Значит, дома её в самом деле нет. В школе не было тоже. И в отряде не было. Но как же её схватили? Где?! Неужели имела глупость на что-то поддаться?

Колька не задумывался над тем, что в такой ситуации, невзирая на все угрозы, любой мальчишка из Империи бросился бы в пионерский отряд, а потом — в полицию. Потому что он сам мог сделать только одно — поехать в Сельцово.

* * *

"Харлей" Колька оставил у въезда в деревню и дальше пошёл пешком. Когда-то, в начале Безвременья, тут был большой лагерь беженцев, потом пытались обосноваться какие-то сектанты, потом деревня запустела — и он даже удивился, увидев, что навстречу ему движутся по дороге, постепенно растягиваясь вширь, не меньше трёх десятков человек. Вся эта толпа посреди летнего дня казалась предельно чуждой и какой-то… нелепой. А впереди… Степана и того парня, Анатолия, Колька узнал сразу.

— Прие-е-еха-а-ал… — Степан растянул это слово на целое предложение. Глаза у него были недоверчивые и злобные — глаза крысы, оценивающей обстановку в подвале, где внезапно появился враг. — Неужели один?

— Один он, один, — сунулся кто-то из толпы. — Проверено, никого с ним нет!

— Один, — кивнул Колька. Он буквально ощущая спиной, что позади толпа уже сомкнулась, и ему стало тоскливо. "Убьют, что ли?" Верить не хотелось… — Если бы со мной кто был — то твои эти халупы уже горели бы с четырёх концов.

— Чего ж ты никого с собой не прихватил? — лицо Степана перекосила улыбка. — Не пошли? Не пошли-и, вижу! Они таких, как ты, не любят, а? Накласть им на тебя, Ветерок! Ветерок ты и есть Ветерок, сегодня тут, завтра там, а им до тебя и дела нет!

И он заржал, а остальные подхватили. Колька осмотрелся. Они не понимали его прозвища. Райко его совсем не потому дал ему, своему тёзке. Совсем не потому, почему думал Степан. Впрочем… это уже не важно, кажется.

— Я дал слово, что приеду один, — спокойно ответил он. — Где Элли?

— А если мы её… — и Степан сделал грязный жест. Колька нагло усмехнулся:

— Вы ж не идиоты. Если бы вы это сделали, то не сидели бы тут. А спасались от казаков и Чёрных Гусар. Ведь вы же… — он повысил голос, — …крысы!

Вокруг загудело, но Степан пресёк шум одним движением ладони:

— Верно, — кивнул он Кольке. — Не трогали мы её. Всё равно скоро им всем гроб сделают… Девку давайте!

Элли пулей вылетела из толпы и уцепилась за Кольку, как утопающий за спасательный круг. Судя по всему, ей в самом деле не причинили вреда. Но она была испугана и зла — зла на себя за этот испуг.

— Я приехал за тобой, — сухо сказал юноша, осторожно, но непреклонно отнимая руки девушки от себя. — Спокойно, Элли. Слушай меня. В конце этой улицы стоит мой "харлей". Сейчас ты к нему пойдёшь. Сядешь. Поедешь в город. Осторожней, он рвёт, как зверь… Если тебе не трудно — скажи там, что… — Колька потёр лоб и улыбнулся неожиданно тепло. — Нет. Просто объясни, где тебя держали. Это место называется Сельцово.

— А… ты? — Элли отстранилась от Кольки. — Ты что… остаёшься?!

— Да. У меня кро-охотный разговор с этими… существами.

— Я не поеду, — тихо и твёрдо сказала девушка. — Они тебя убьют. Я остаюсь.

— Тогда они убьют и тебя, и выходит, что я напрасно жёг бензин, смешно как-то выходит, — Колька усмехнулся. — Уезжай и поскорей. Я за их благородство не ручаюсь.

— Я не поеду!!! — замотала головой девушка. Колька вздохнул:

— Элли… — и вдруг рявкнул: — Уходи, дура! Пошла прочь, убирайся, я сказал! — и оттолкнул её от себя. Она неловко попятилась, замотала головой. Потом развернулась и побежала — перед нею молча расступились и снова сомкнулись.

Колька дождался низкого удаляющегося рёва "харлея", удивляясь, что на него всё ещё не набросились. Теперь её не догонят, даже если есть на чём и если захотят — за "Харлей" он готов был ручаться головой.

— Ну теперь поговорим, — почти спокойно сказал Степан, придвигаясь. А Колька даже не удивился, увидев рядом с ним возникшую словно из ниоткуда щербатую улыбку Фыри. "Жаль, не убил его тогда," — подумал Колька вяло. Драться не хотелось. Хотелось спать, как прошлой зимой, когда на реке он провалился в ледяную воду и, бессмысленно хватая руками шугу и обламывающиеся края полыньи, хотел не жить, а… спать. Тогда Би выволок его. Сейчас? Усилием воли Колька заставил себя собраться (держись, Ветерок!) и устало спросил:

— Что, Фыря? Опять с кастетом?

Улыбка стала ещё шире. В уголках глаз Фыри скопился гной. Он отвечал можно сказать ласково:

— Гы. Никак нет. Нынче без кастета мы, — он протянул руку за спину, и кто-то вложил ему в ладонь тесак для рубки мяса.

"Ах мать твою," — подумал Колька всё ещё беззлобно. И ударил. Вложив в удар всё своё нежелание драться — и всё умение вкупе с ненавистью к тем, кто заставляет его это делать.

Фыря не успел защититься — и не смог закричать. Правый кулак Кольки, врезавшись в горло бандита, в кадык, бросил его в толпу. Отбив плечом чью-то руку, Колька ударил ещё кого-то головой в подбородок, другого — ребром ладони по виску — и вырвался на дорогу. Позади ревели, выли и визжали, словно за ним гналась толпа чудищ из страшной легенды. Кто-то ударил Кольку палкой по ногам. Он упал, перевернулся, вскочил тем же движением, уже понимая, что — нет, не уйти. Эта дикая, тоскливая мысль заставила стиснуть зубы — иначе бы он закричал от душной тоски. Увернувшись от второго удара палкой, Колька очень удачно достал её обладателя подъёмом стопы в пах — и… перестал чувствовать спину и всё ниже. Земля ударила по лицу и ладоням.

— Пиздеееееец!!! — с омерзительной, торжествующей радостью заревел кто-то. — Убивай его! Я ему хребтину перехуярил!

Больно по-прежнему не было. И страшно не было. Он подумал о картине, которую так и не начал — и тут что-то упало на голову, всё сделалось сперва — алым, потом — чёрным, а потом — никаким.

5.

Мертвенно-бледное лицо Кольки испугало Райко. Что-то щёлкало в углу, что-то вздыхало, мигали лампочки и табло… В нос и угол рта Кольки уходили трубки, остальное тело было закрыто белой простынёй, но хорошо различалось, что кровать жёсткая, с регуляторами, креплениями и бандажем. Вокруг путались в жутковатом кажущемся хаосе провода и шланги.

Колька Райко видел мёртвых, умирающих, искалеченных и больных, видел кровь и страдания. Но меньше всего он мог представить себе Ветерка — Ветерка! — таким, каким он был сейчас.

Кто угодно — но не он. Не такой каменно-белый.

— Пора, парень, нельзя тебе тут больше, — мужская ладонь коснулась плеча юноши — легко, но властно. Райко обернулся зло. На него смотрело жутковатое лицо — украшенное, если так можно сказать, тремя шрамами, образовывавшими на лбу и скулах гротескную букву П. Копцев, вспомнил Райко фамилию имперского врача, который оказался в Верном проездом и взялся "посмотреть", как он выразился, Стрелкова. Огромный, более чем двухметровый, атлет, врач глядел с неожиданным пониманием, но и строго.

— Он не может… не может быть таким! — выговорил Райко с трудом, подчиняясь движениям ладони врача. — Да поймите же… не может… — он хотел оглянуться ещё раз, но врач вытеснил его в коридор окончательно…

…У Стрелкова были переломы позвоночника в крестцовом отделе и основания свода черепа. Всё тело — сплошная гематома. Рёбра переломаны, разрыв селезёнки, лопнуло левое лёгкое…

Нет, Райко уже знал, что Колька — не умрёт. И это было чудом, и это было правдой — ещё одной чудесной правдой, которую несли с собой имперцы и которая его, пионера со стажем, близко видевшего немало Людей Империи, временами всё равно робеть перед ними. Больше того — этот страхолюдный гигант сказал, что "парень скоро встанет", и Райко принял и это, как должное. Но неподвижность Кольки ужасала…

…Славка Муромцев и Женька Шухин, командир "Стальных волков", сидели внизу, в вестибюле, расстегнув куртки и положив шлемы на пол между ног. На звук шагов Райко они обернулись. Лицо Женьки пересекала длинная царапина, смешно смазанная бактерицидкой. У Славки угол нижней губы зажимала скобка.

— Догнали? — быстро спросил Райко, останавливаясь рядом. Славка усмехнулся здоровой стороной рта — именно к нему бросилась за помощью Элли, но и он опоздал. Вместе со "Стальными Волками" он явился в Стрельцово, когда оттуда уже вытягивался хвост банды. Началась драка, даже со стрельбой, подоспела полиция, но повязать удалось мало кого — основная часть в суматохе ушла.

— Ушли, — так и сказал Женька и пристукнул каблуком в пол — звонкий щелчок понёсся по залу, и Женька смутился и покраснел, как его галстук.

Из перевязочной вышел один из пионеров Шухина, и тот заторопился, отвезти его домой — у парня была разбита свинчаткой голова. Славка остался сидеть — и Райко подсел тоже.

— Почему она поехала к тебе? — хмуро спросил он.

— Колька — мой друг, — слегка косноязычно ответил Муромцев. Райко не сдержал удивления:

— А?!

— Да. Хочешь вынести это на обсуждение совета отряда? — Муромцев смотрел то ли неприязненно, то ли насмешливо, и Райко ответил искренне:

— Глупости. Знаешь, а он… он поступил, как настоящий…

— …идиот! — взорвался вдруг Славка и прижал к губам ладонь. Зашептал: — Он поступил, как идиот. Как Ветерок. Как последний… сссс… и мы в этом виноваты тоже.

На первый взгляд в словах Муромцева не было логики. Но Райко, помедлив, кивнул. Он на самом деле понял, что к чему — или, по крайней мере, был уверен, что понял. Он хотел это сказать, но дверь хлопнула — и под возмущённый окрик дежурной медсестры в вестибюль вбежала Элли. Огляделась невидяще — и бегом, да что там — почти что прыжками, ринулась к лестнице, ведущей в палаты.

* * *

Наркотическое забытьё, призванное охранить от боли, было ужасно. Колька всё понимал, всё осознавал, но не мог очнуться. Иногда из черноты вокруг с грохотом выезжал дорожный каток, и, медленно, неотвратимо вырастая, накатывался всей тяжестью на беспомощного юношу. Он, этот каток, проходил, оставляя боль в раздавленном, но почему-то ещё живом теле — и Колька в смертельной тоске силился закричать, но его не слушались ни тело, ни язык, ни глаза. Он думал, что это смерть, и смерть была ужасна именно своей бесконечностью и безнадёжностью. Навязчиво вспоминалось где-то читанное или слышанное —

Клинком сошёлся свет

На остром сколе льда…

…на сотни тысяч лет —

Тяжёлая вода…

Вечность спустя в этой ужасной тьме появился свет. Похожий на свет свечи… да нет, это и была свеча — её держала в руке девушка с неразличимым лицом, но фигурой, словно бы сотканной из белого сияния. Колька не мог разглядеть — кто это, во что она одета… Он просто знал, что, если сможет дойти до неё, до свечи в её руке — он будет спасён.

Он дотянулся. И открыл глаза…

…Над ним был белый потолок. Рядом, в кресле, сидел знакомый мальчишка — вроде бы Колька его помнил. Мальчишка опустил номер "Костра", который читал. Встретился взглядом с Колькой, глаза расширились, рот приоткрылся, мальчишка уронил журнал и крикнул в сторону второй кровати, на которой кто-то лежал:

— Он в себя пришёл!!!

Потом — нажал кнопку на пульте. Колька хотел подтвердить, что да, пришёл, всё в порядке… но ему внезапно стало очень-очень хорошо, потому что, уплывая обратно в сон — уже обычный сон — он увидел склонившуюся над ним девушку. И теперь он мог различить лицо, которого не видел там — лицо Элли.

— Ты… была… там… — одними губами произнёс он, стараясь удержаться в сознании для того, чтобы договорить, обязательно договорить! — Ты… там… была… ты спасла… меня… Я помню…

6.

Больше всего Колька удивился, когда узнал, что за те четыре дня, что он был без сознания, у его постели дежурили, сменяясь каждые четыре часа, ребята изо всех отрядов Верного. Ну, он бы понял ещё, если бы Славка. Ну, пусть ещё кто-то из его знакомых, которые, может быть, даже считали себя его товарищами. Но — двадцать четыре человека, из которых три четверти он только в лицо и знал, и то плохо!

— Элли, — по-тихому сообщил Славка, когда принёс фрукты, — тут сидела все четверо суток. Спала вон — на соседней кровати. Не отходила от тебя.

Колька была ещё очень слаб и почти неподвижен — и теперь почувствовал, что у него мокрые глаза. А Славка, как ни в чём не бывало, продолжал:

— Ребята хотят сместить Райко. Говорят, что всё это из-за него. Из-за вашей ссоры…

— Что? — сразу нахмурился Колька. — Вот уж чушь… Я сам виноват. Я теперь… теперь кое-что понимаю. А Колька тут совсем ни при чём. Так и скажи всем.

— А ты… — Славка не договорил, только ухмыльнулся весело. Колька поспешно, чтобы не впасть в нелепые нежности, спросил:

— А Элли сейчас где?

— Придёт скоро, — не проясняя ситуацию, сказал Муромцев. И почему-то заторопился. — Вот тут витамины, лопай и поправляйся, а я ещё зайду, поговорим…

Колька, проводив его взглядом, осторожно пошевелился, прислушиваясь к своим ощущениям. Кроме невероятной слабости — ничего неприятного вроде бы… колдовство какое-то. Он счастливо улыбнулся (нет никого, никто не увидит же) и понял вдруг, как страшно было бы умереть — умереть сейчас, когда так здорово обошлось с Эдди, когда появился друг…

— А вот возиться лишний раз пока не надо, — послышалось добродушное бурчание, и Колька ошалело и даже несколько испуганно вжался в подушку. В дверь палаты… вошёл? Нельзя было так сказать, это слово — слишком маленьким было для появившегося человека… В общем, в палате очутился огромного роста атлет, белый халат на которого, видимо, шили по спецзаказу. Лицо гиганта пересекал странный П-образный шрам. Не обращая внимания на изумление Кольки, вошедший проверил что-то на аппарате в углу и только после этого повернулся к юноше:

— Копцев, Ингвар Анатольевич. Обычно я детям представляюсь "дядя Ингвар", тут главное успеть раньше, чем они начнут орать от страха. Но ты ж уже не дитё?

— Вы мой лечащий врач? — осторожно осведомился Колька. Он не помнил в Верном такого врача, а главное — ощущалось, что тот — имперец.

— Да очень мне надо, — проворчал Копцев, садясь на стул (Колька подумал: развалится или нет?) рядом с постелью. — Я холодный теоретик-экспериментатор. Недавно приехал из Седьмого Горного посёлка, где экспериментировал на детях, а тут ты валяешься. Удачно.

— Но я уже не дитё, — напомнил Колька о его собственных словах. Копцев небрежно, как от мухи, отмахнулся:

— Это я пошутил грубо. По уму ты, судя по всему, дитё и есть…

— Вы знаете… — рассердился юноша, но тут же был заткнут — бесцеремонно и спокойно:

— Знаю, знаю. Помалкивай, а то пропишу тебе клизму с касторкой и пришлю с уткой самую молодую медсестру… Хотя нет, не помалкивай, а скажи-ка ты мне вот что…

Он задал Кольке несколько вроде бы не имеющих отношения к травмам вопросов, удовлетворённо кивая и даже что-то черкая в маленьком блокнотике, который выудил из кармана халата. Колька уже не сердился, его начало разбирать любопытство. Ответив на очередной вопрос, он улучил момент и спросил:

— Я был сильно… повреждён?

— Ты что, автомат — "повреждаться"? — хмыкнул Копцев, убирая блокнотик. — Ты, парень, был искалечен. Точней, ты был убит. Крестец перебит, основание свода черепа повреждено, сломаны семь рёбер, разорваны селезёнка и левое лёгкое. Тебя доставили уже двадцать минут как мёртвым.

Колька почувствовал, что бледнеет, кончики пальцев рук и ног противно онемели, а спина вспотела.

— И? — спросил он, ощутив сильнейший постыдный позыв помочиться и с трудом задавив его. Копцев понимающе проследил за движением ног юноши под одеялом и продолжал:

— И тут появляюсь я весь в белом и с волшебной палочкой. Слушай, ты прости мне эту манеру говорить. Просто я на самом деле доволен собой как экспериментатором. И ты можешь гордиться — ты первый на свете человек, который смог восстановиться благодаря неродственному волновому донорству. Не понимаешь? — Копцев явно прочёл это на лице Кольки и добавил: — Захочешь — найдёшь, почитаешь. А пока лучше тебе понимать только одно: ты жив и полностью здоров. Скоро будешь, точней.

— Спасибо, — тихо и с искренним потрясением сказал Колька. — Я…

— Оставь, — поморщился имперец и, вставая, хлопнул себя по лбу: — Кстати! К тебе тут ещё несколько посетителей. Хотел я всех разогнать, но что уж… Запускать?

— Запускайте, — с улыбкой согласился Колька. Копцев кивнул, вышел в коридор и там раздался его торжественный голос:

— Прошу проследовать в порядке живой очереди, они-с уже готовы к приёму!..

… - Ты как, Николай?

Юноша в удивлении широко раскрыл глаза. На пороге — в халате, наброшенном поверх формы — стоял полковник Харзин.

— Товарищ полковник… — Колька сделал движение — сесть, но Харзин пересёк палату и мягко, однако, решительно положил ладонь на грудь лежащего и чуть надавил:

— Лежи, лежи. И я присяду, — он опустился в кресло. Долго, внимательно смотрел в лицо Кольке. Потом кашлянул и сказал: — Мальчик мой… позволь мне тебя так называть… Мальчик мой, спасибо тебе.

— За что? — искренне удивился Колька. — Элли же по моей вине попала в такую историю. То есть, из-за меня. Это же меня хотели поймать. А вашу дочь просто так тронуть побоялись бы. Я скорей виноват, чем заслуживаю похвалы…

И осекся, увидев глаза полковника. Странные. Тёплые, добрые глаза. Как… как у отца. Колька вдруг вспомнил отцовские глаза. И быстро зажмурился, понимая, что сейчас уже не получится удержаться…

— Сынок, — ладонь полковника коснулась локтя Кольки, сжала его ободряющим движением, — я знаю одно. Знаю точно. Когда бандиты схватили мою дочь — ты её спас. Рискуя своей жизнью. Как мужчина и боец. Как человек Империи, как — человек.

— Все меня хвалят, — Колька открыл глаза, шмыгнул носом и улыбнулся. — Неудобно даже…

— Хвалят? — полковник сел удобней. — Ну а сейчас будут ругать. Николай, практически сразу по возвращении в родной город ты сорвал операцию полиции — расспросами в баре "Радуга", потом — налётом на этот бар. Ты был беспричинно груб сразу с несколькими людьми, пытавшимися тебе помочь. Наконец, ты был искалечен и чуть не погиб из-за собственной самоуверенной эксцентричности. Ты — самонадеянный сопляк — пустил прахом труд десятков серьёзных взрослых людей. А всё потому, что не привык слушать никого, кроме себя.

— Я… — выдохнул Колька.

— Молчите, Стрелков! — металлически произнёс полковник. — Мы живём в мире, который требует от общества единства всех, в нём живущих. Никому не запрещено быть оригинальным, и твоя игра в Ветерка ещё не столь давно был безобидной. Тем более, что ты — хороший парень. Честный, смелый, умный, независимый в делах и суждениях. Всё это — великолепно. Но на серьёзной войне играть в одиночку-мстителя — не получится. Это губительно. Это эгоизм — эгоизм, от которого страдают люди, — Харзин перевёл дух. — Положим, ты видишь, что люди что-то делают не так, что-то упускают из виду. Приди к ним. скажи. Посоветуй. Ведь это же не враги, это же твои ребята, ты с ними рос, ты с ними рядом учился и даже дружил. А ты не только не приходишь сам — ты отталкиваешь руку, которую тебе протягивают. И добро бы, если бы ты страдал от этого сам, один. Почему ты считаешь себя выше и лучше других?

— Товарищ полковник… — Колька тихо закипел. — Потому что у меня есть на это право. Потому что никто из них не может со мной сравниться во мног…

— И тем не менее — спасли от смерти тебя именно они. И друзьям твоим спастись помог Муромцев. И эти ребята дежурили около твоей постели. Потому что они — это одно. А ты — один. И они — сильней тебя, каким бы ловким, сильным и умным ты ни был. И вот поэтому ты — в проигрыше. И будешь в проигрыше, Николай. Будешь стоять в стороне и смотреть, как другие меняют жизнь. Вообще меняют жизнь те, о ком не слагают былин.

— А обо мне… слагают? — буркнул Колька, обмякнув. Харзин неожиданно улыбнулся:

— О тебе рассказывают легенды… Ты не думай, Коля, я понимаю, что ты очень ценишь свою свободу. Это прослеживается по всей твоей жизни. Даже то, что ты не уехал к сестре, а жил один и упрямо отстаивал это своё право — о многом говорит. Но свободу ценим мы все, поверь, и это не лозунг из книжки… Вот только ты неверно понимаешь свободу. Это не возможность делать всё, что хочешь и как хочешь. Умный человек сказал как-то: "Свобода есть осознанное подчинение благой цели," — полковник встал, одёрнул халат, как мундир. — Ты подумай, Николай, о том, что я тебе сказал. Подумай. Но не сейчас… — он снова улыбнулся. — Не сейчас, потому что к тебе ещё один посетитель.

В дверях стояла и улыбалась Элли.

7.

По ночам Колька плохо спал.

Вот уже четыре дня, как он пришёл в сознание, чувствовал он себя совершенно здоровым и мучился от безделья. Высыпался он днём, потому что ни читать, ни слушать радио, ни много общаться с посетителями Копцев ему не давал. Просить снотворное Колька не хотел — он и те лекарства, что ему давали, с удовольствием спускал бы в унитаз.

До выписки оставалось ещё два дня, и сейчас, лёжа на боку (это только сегодня разрешили — какое наслаждение), Колька размышлял. Мысли были разные. Приятные (об Элли, которая прибегала при первой возможности, про Славку — отличного парня…) и не очень (что делать дальше, как извиняться перед ребятами за… за всё…) Было стыдно — полковник Харзин говорил правду, как ни верти. Стыдно было и перед Райко — достаточно вспомнить тот разговор по телефону!..

Короче говоря, Колька находился в разброде чувств. Когда он всё-таки уснул — ему приснился Би. Старый охотник сидел на чёрном от времени пне, положив на колени свою неизменную винтовку с оптическим прицелом в кожаном чехле — и с усмешкой глядел на Кольку.

"Наворотил дел, герой? Так оно и бывает — хочешь, как лучше, а получается, как всегда."

"Вы тоже хотите меня ругать? Что ж… я, наверное, заслужил…"

"Ох, заслужил…"

"Но почему?! Вы тоже одиночка, вы даже от англосаксонского Императора ушли, когда перестали с ним соглашаться, а вас никто в индивидуализме не обвиняет!"

"Не сравнивай, герой. Я старик и живу в лесах, где все мои ошибки могут повредить разве что медведям. Или кому там, зависит от того, какой это лес…"

"Я всё исправлю. Я клянусь. Ну вы-то мне верите?!"

Би улыбнулся и встал, ловко перекидывая за плечо винтовку. Он ничего не сказал, лишь кивнул — всё с той же улыбкой — и бесшумно пошёл в глубину кустов, за которыми лежала тень деревьев, стеной встававших вокруг…

…Колька проснулся от того, что скрипнула дверь. Из коридора упал рассеянный свет — дежурный ночной. Краем глаза он увидел длинную перекошенную тень, падающую на его кровать, слышал тихое, явно сдерживаемое дыхание… Вот чёрт… Страх колюче толкнулся в груди; не шевелясь, Колька отчаянно решал, что ему делать. Человек в дверях не двигался. Чёрт, чёрт, чёрт… Сейчас достанет пистолет — и в упор…

— Ко-оль… — осторожный девичий шёпот заткнул Кольке рот — он даже кашлянул, потому что собирался уже орать во весь голос. От облегчения — расслабился так, что покрылся потом, а сердце загрохотало не в лад, как расстроенный движок. — Коль, ты спишь?

— Элли, я чуть не кончился, — сказал Колька, поворачиваясь на спину. — Разве можно так? Я же больной, я умирающий, можно сказать…

— Я войду? — с этими словами девушка притворила за собой дверь и, подойдя, села на край кровати. — А ты чего не спишь?

— Разбудила, а теперь спрашивает… — проворчал Колька, рассматривая лицо девушки в свете из коридора. — Пощупай, как колотится!

Элли положила неожиданно прохладную ладонь на грудь Кольки… и от прикосновения этого его пронзило непередаваемо сладкое ощущение.

— Правда частит сильно… — тревожно определила Элли.

— Не убирай ладонь, — тихо попросил Колька, благословляя темноту. Так было легче говорить. — Мне так… хорошо.

Элли кивнула, чуть погладила Кольку по груди и оставила ладонь на ней.

— Знаешь… Когда ты приехал… — Элли покачала головой. — Ну, в эту деревню… Я не поверила. Это как в сказке было.

— Хороша сказка, — хмыкнул Колька. — В сказке я бы раскидал всех, подпалил их логово и улетел с тобой на ранце-вертолёте прямо из сердца катаклизма. А вместо этого мне переломали все кости — ну а те гады опять сбежали.

— И всё-таки ты спас меня, дуру. Ой, Коль, я правда так по-дурацки попалась… — начала она смущённо-возмущённо.

— Да ладно, — вздохнул Колька. — Не познакомься ты со мной — ничего бы вообще не было. и не пришлось бы тебе попадаться — ни по-дурацки, никак…

— Это было бы ужасно, — в голосе Элли не слышалось и тени юмора.

— Ты серьёзно? — спросил Колька. Девушка кивнула:

— Конечно. Если бы ничего не было из того, что было… у нас — это было бы на самом деле ужасно. Коль… когда я тебя увидела — там, возле закусочной Моргена — я подумала: "Вот это парень!" Я таких никогда не встречала. А потом… — она замялась. — Я знаю, ты бы любую так стал выручать, но всё-таки… это же всё-таки оказалась я. Хотя у тебя, наверное, были девушки и красивей меня.

Это прозвучало без малейшего кокетства. Поэтому Колька не стал шутить тоже:

— Никого у меня не было, — он положил свою ладонь поверх пальцев Элли, поглаживавших его грудь — кажется, девушка и сама этого не замечала. — Даже Лариска не была "моей девчонкой", если впрямую уж говорить.

— Ты, наверное, врёшь, — жалобно сказала Элли. — Но я тебе всё равно верю… потому что хочу верить.

— Элли, — одними губами произнёс Колька, вглядываясь в её глаза. — А поцелуй меня, а?..

8.

Из госпиталя Колька фактически сбежал. Он там всем до озверения надоел бесконечным нытьём по поводу того, что здоров и готов к чему угодно, только не к лежанию в постели и не к блужданию по госпитальным коридорам. Посему на его побег все закрыли глаза, тем более, что Копцев уже сутки как уехал в Империю.

О его выписке ещё никто не знал, и это было хорошо. До Кольки доходили слухи, что ему хотят устроить овацию или что-то вроде того, потому он и решил выбраться по-тихому.

После чего, уже около дверей дома, он понял, что потерял ключ.

— Тьфу, — он пнул дверь и слегка растерянно огляделся по сторонам. Спросил в пространство: — Мне что, в окно лезть?!

Это, кстати, было в любом случае очень и очень проблематично, потому что он сам перед отъездом аккуратно опустил внутри бронированные жалюзи. Пожалуй, дверь взломать было бы легче, чем их. Во всё возрастающей растерянности Колька ещё раз посмотрел во всех карманах — когда же он поднял голову, то увидел, что на тротуаре за калиткой стоит Райко.

Моросил дождик, и Райко был в кожаной куртке с поднятым воротником, руки в карманах, на волосах поблёскивали капли. Райко выглядел усталым и слишком взрослым от этой усталости, он даже сутулился. И смотрел на Кольку.

Смотреть друг на друга и молчать было глупо. Очевидно, Райко тоже это понимал, потому что шевельнул плечами и спросил:

— Ключ посеял?

— Угу, — кивнул Колька, поймав себя на странном ощущении — словно время разом отпрыгнуло на три года назад. Когда они ещё дружили втроём, когда… — Наверное, во время той драки. Вот ведь… а я хотел поесть и отдохнуть…

— Пошли ко мне, — мотнул головой Райко. — Тут недалеко.

Колька неожиданно фыркнул смешком:

— Думаешь, я не помню?

Райко секунду недоумевающе смотрел на Кольку, потом — улыбнулся:

— А, да… ёлки… Ну? Пойдём?

— Пошли, — кивнул Колька. — Нет, постой… А твои родители? Они дома? Я ж года два у тебя не был… как-то так сразу нагрянуть…

— Мать в командировке. А отец… — Райко словно бы встряхнулся, выпрямляясь. — Отец погиб семь месяцев назад.

— Дядя Саша?! — ошарашенно спросил Колька, спускаясь с крыльца и споткнувшись при этих словах.

— Да, — кивнул его тёзка. — Идём? — снова спросил он.

Выйдя на улицу, Колька аккуратно прикрыл за собой калитку. Райко уже шагал по улице, не дождавшись его, но неспешно — Колька догнал его в три широких шага.

— Как же так? — тихо спросил он, идя рядом.

— Как… — тот пнул камешек, проследил за ним — подскочив, камешек звонко цокнул о бордюр. — В перестрелке с бандой. Пулей в лоб… Ты не спрашивай больше, ага?

— Да, конечно, — виновато сказал Колька. — А сестра где?

— Клавка-то? — охотно откликнулся Райко. — В Империи на сельхозе практикуется. А Гошка так и служит на восточной…

— Ты, наверное, тоже будешь на сельхозе?

— Да, только у нас, я думаю… Да всё равно тут тоже будет Империя рано или поздно… Пришли, стой, куда ты?

* * *

Странно — почти ничего не изменилось с тех пор, когда Колька был тут последний раз. Верней — так ему показалось, что не изменилось, потому что он, честно говоря, помнил лишь самое общее расположение мебели, да огромный плакат с героями "Библиотеки приключений".

Но не было вот этой полки с учебниками — уже не для школы. Не было аккуратного оружейного шкафа. И не было фотографий над кроватью. Слева — дядя Саша, то есть, отец. А справа…

Справа — Лариска. Лариса Демченко. Колька застыл, натолкнувшись на взгляд её смеющихся глаз.

— Это я в тот день… — Райко сделал над собой отчётливое усилие. — В тот день снимал, утром. На Медео, ты помнишь…

— Помню, — кивнул Колька. Несколько секунд смотрел на снимок, потом отвернулся: — Слушай, накормишь? Я голодный. В госпитале режииииим, — он протянул это слово с таким отвращением, что тёзка его понимающе кивнул:

— Ага, пошли… Куртку вешай вот туда.

Они неспешно вышли в столовую, странно поглядывая друг на друга. Там Райко ткнул в сторону табуретов:

— Садись, — и открыл холодильник. — Бутерброды будешь?

— Давай, конечно, — кивнул Колька, по своей привычке вытягивая ноги. Вспомнил снимок в спальне, вспомнил улицу села — и вздрогнул, представив, что сейчас уже мог бы не быть. Всё осталось бы. А он — нет.

Райко межу тем бормотал:

— Есть паштет… ветчина есть… рыба. Яйца есть ещё. Есть…

— Слушай, — Колька поднялся, — а есть у тебя сырая говяжья вырезка, лук, соль и перец?

— Есть. А что?

— Давай сюда. И яйца давай. Ты сам есть хочешь?

— Угу, очень.

— Ну тогда держись, — усмехнулся Колька. Он быстро отрезал шесть кусков хлеба, на каждый отхватил тонкую пластинку мороженой сырой вырезки, нарезал колечками лук, ловко разбил на каждый бутерброд яйцо, круто посолил и поперчил. — Вот. Три мне, три тебе.

— А? — Райко неуверенно покосился на придвинутые ему бутерброды. Потом посмотрел на Кольку, который уже с явным удовольствием поедал один из своих. — Сырое же…

— А ветчина не сырая? — Колька активно жевал. — Ешь, не помрёшь.

Райко всё ещё неуверенно поднёс странноватый бутерброд ко рту и, покачав головой в сомнении, всё же откусил.

— Что, нравится? — не без ехидства спросил Колька. Райко, энергично жуя, закивал. — Ну вот то-то же.

— Слу-ушай! — Райко проглотил кусок. — А кто тебя научил это делать-то?!

— А, это там, — Колька махнул рукой, — за Балхашем… Попить налей чего-нибудь, а?

Хозяин дома, не переставая жевать, достал из холодильника и открыл бутылку тархуна. Разлил её в кружки, снова удивился:

— Вкусно. На самом деле вкусно…

— Вырезка покупная? — осведомился Колька.

— Ага…

— Давно на охоте не был?

— Да полгода уже. Не получалось никак.

Мальчишки были заядлыми охотниками, как и большинство их сверстников. Впервые и тот и другой побывали на настоящей охоте в неполных двенадцать лет, с Райко-старшим, тоже большим любителем охоты. Колька больше любил стрелять крупную дичь, а его тёзка предпочитал пернатую.

— Ну, ты возьмёшься? — спросил он, берясь за третий — последний — бутерброд. Колька не стал делать вид, будто не понимает, о чём идёт речь.

— Подчиняться никому не стану. Только отчитываться, — тут же поставил он условие. Словно не было последних десяти дней с того разговора, когда он вёл себя, как… впрочем, Райко — не лучше.

— И не надо подчиняться, — в голосе Райко прозвучало отчётливое облегчение. — Будешь работать по своему усмотрению для совета дружины. Вот, — жуя, он достал из кармана форменной рубашки тонкую пачку — это были аккредитивы на предъявителя, выданные Министерством Образования, судя по всему — на немалую сумму, — держи. Пользуйся, как и когда сочтёшь нужным — в интересах дела. У тебя документы-то в порядке?

— В полном… — Колька посчитал сумму — глаза его не обманули, и в самом деле много. Он посмотрел на Райко: — И что, отчёта не нужно?

— Не нужно, — подтвердил тот. — Дела нужны.

— Хорошо, — полностью решился наконец Колька. — Людей дашь?

— Дам. Из нашего отряда. Выбирай — Варяги, Бронзовки…

— Кто ими командует? — перебил Колька, отпив зеленоватый напиток. — Бронзовками?

— Гошка Климко.

— А… — Колька повёл щекой. — И всё?

— Городские Тени, — предложил Райко ещё одно звено. — С Живко Коробовым.

— Беру их, — кивнул Колька. — Живко я помню.

Райко вздохнул:

— Бери… Вы с ним два сапога пара… — и внезапно спросил с какой-то робостью: — Послушай, Коль… у тебя есть зарисовки Элли?

— Да, — ответил Колька коротко, вспомнив свои наброски. "Я напишу ту картину!" — подумал он и остро ощутил радость жизни. Чтобы не дать себе нелепо и стыдно расчувствоваться, спросил нарочито безразлично: — А что?

— Отдай мне какой-нибудь, — тихо попросил Райко.

— У тебя же фото есть, — удивился Колька.

— Фото… — Райко покачал головой. — Фото — это не то. Совсем не то, — грустно пояснил он. — Я знаю, что ты здорово рисуешь…

— Послушай, — Колька задумался, вертя кружку. — А хочешь, я с набросков нарисую тебе её портрет? Настоящий?

— Портрет?! Слушай, это было бы здорово! — оживился Райко. — Но тебе же, наверное, не очень охота? Если только для меня — то не надо…

— Мне всегда нравится рисовать, — искренне сказал Колька. — Я сделаю это. Портрет, в смысле.

Райко поднялся и отошёл к окну. Дождь разошёлся, по стеклу стекали струи, и за ними всё снаружи казалось смазанным, небрежно нарисованным акварелью. Колька так и подумал — про акварель. И снова вспомнил про картину, про недоразобранные наброски — захотелось даже зажмуриться от прихлынувшего снова ужаса: а если бы?!. Он даже не сразу услышал, что говорит Райко. А когда услышал — застыл за столом.

— Я её любил, — не поворачиваясь, сказал он, прислоняя к стеклу ладонь с растопыренными пальцами. — Честное слово, я её очень любил. И… люблю.

Колька не знал, что ответить. И не стал говорить ничего.

* * *

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

ОЛЕГ МЕДВЕДЕВ.

ГЕРОЙ.

Ну, вот ты и стал героем,

ты весь — как сплошной прочерк,

тебя позабыли всюду,

а ежели где вспомнят — булавками колют фото.

Но ты уже стал героем,

тебе не страшна порча,

тебя не берет вуду,

твой след теряют собаки, когда узнают, кто ты.

Полный привет уходящим в ночь, взмах полушалка,

прошлая жизнь — расписной сундук с ветхим тряпьём…

Как в поговорке — таскать невмочь, выбросить жалко…

Ветки колышутся за окном, скоро подъем…

Завтрак, зарядка, поёт труба в сумрачном гетто,

чёток аллюр ворона коня по мостовой.

Жизнь лишь вон до того столба — дальше легенда.

Только легенда — да Млечный Путь над головой…

Вокруг все твердят, как спелись,

что, если ты стал героем,

то должен быть строг и строен —

на каждую лажу мира клинок вынимать из ножен.

Но в этом-то вся и прелесть,

что, если ты стал героем,

(а ты уже стал героем) —

то никому на свете ты ничего не должен…

Ветер забрался во все углы, стёр отпечатки

с ручек дверных и с чужих голов — кто ты теперь?

Школьный задира, гроза урлы, рыцарь с Камчатки,

Некто, смещающий ось Земли шагом за дверь…

Счастья не будет, он чёрств и груб, хлеб инсургента —

Воду-огонь миновав, шагнуть в сизую мглу…

Жизнь лишь только до медных труб, дальше — легенда,

луч на паркете, чужой портрет в красном углу…

Ты весь — как сплошной прочерк,

никем из живых не понят,

ты вовсе исчезнешь вскоре.

Включить дурака — не шутка, не каждый сумеет это…

Так сделай лицо попроще,

и люди тебе припомнят

хождение за три моря,

двенадцать прыжков за борт,

семнадцать мгновений лета…

РАССКАЗ ТРЕТИЙ

ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

…Тяжёлые рукояти

Качаются у бедра…

…И ты никого не слушай —

Никто не собьёт нас с ног.

Бывает сильнее пушек

Характер —

стальной, как клинок.

Мы встанем упрямо и строго —

Все сразу — за одного.

Не трогай,

не трогай,

не трогай

Товарища моего.

В.П.Крапивин. Испанская песня.

1.

Первая половина августа в окрестностях Верного была, как и обычно, тёплой. Осень уже скоро, но природа этого словно бы и не замечает, и в листве деревьев лишь кое-где мелькают первые жёлтые листья. Впрочем, и осень будет долгой и тёплой — лишь в начале декабря наступит короткая, до конца февраля, но снежная и жестокая, зима. Говорят, раньше, до Безвременья, в этих местах была иная погода — лето жаркое и сухое, весна и осень короткие, а зима длинней, чем сейчас, но зато почти без снега… А за Хребтом Голодный — совсем рядом! — и сейчас другая погода: там и зима-то — сплошные дожди и почти так же тепло, как и летом.

Только-только рассвело, и на улице было совершенно пусто, лишь иногда цокали копыта конных казачьих патрулей. Элли Харзина проснулась, чтобы попить воды. С вечера её мучила обида на Кольку Стрелкова — обещал зайти и не зашёл, даже позвонить не удосужился. Обида была неожиданно глубокой, хотя Элли убеждала себя, что пара поцелуев в госпитальной палате и регулярные дружеские встречи ни к чему не обязывают. Ни его, ни её. А значит, и она тоже свободна, только… только вот ей не очень-то хотелось быть свободной от Кольки…

Вернувшись в постель, она улеглась поверх одеяла и, вздохнув, стала смотреть в окно, за которым, в сущности, начался новый день. Пятница…

А если с ним опять что-то случилось? Да нет, конечно, просто он наверняка заночевал у Славки или Стопа, а то и вообще в штабе отряда. Нет, в штабе — вряд ли. Может, он и изменился, но к пионерским реалиям относился по-прежнему с насмешливым пренебрежением. Отказался петь на концерте на Праздник воинов…

Элли усмехнулась в потолок. Отказался, и был в тот момент похож на принявшего боевую стойку боксёра, атакуемого со всех сторон, хотя никто на него особо и не наседал. А потом принёс Стопу картину, страшно смущаясь при этом. О небо, как этим мальчишками хочется, чтобы их считали железными, и как часто им не удаётся такими остаться…

Взгляд девушки — рассеянный, холодноватый — вперился в окно. И вдруг Элли вскочила с постели, протянув руку к столу, на котором лежал небольшой "байкал-441".

В окно стучалась человеческая рука.

— Элли, открой! — послышался знакомый голос, и Элли, оставив пистолет, распахнула створки. За ними — подбородком на уровне подоконника — маячило улыбающееся колькино лицо.

— Не ждала? — шёпотом просил он.

— Ой! — Элли оглянулась, словно сзади кто-то мог быть. — Четыре утра, ты почему не спишь?!

— У тебя сегодня срочные дела есть? — проигнорировал вопрос Колька.

— Нет, — пожала плечами девушка, становясь коленками на стул и заинтересованно нагибаясь вперёд.

— Никаких? — уточнил Колька.

— Никаких.

— Совсем никаких? — продолжал допытываться юноша, удобно устроившись за окном.

— Да нет же! — уже сердито сказала она.

— Фу! — картинно-облегчённо выдохнул юноша, опираясь сложенными руками на подоконник. — Собирайся, оставляй сообщение и поехали!

— Куда?! — ошарашенно спросила Элли.

— О. А разве я не сказал?! — поразился Колька. Элли испытала сильнейшее желание укокошить его на месте.

— Прекрати издеваться! — она стукнула парня кулаком по плечу.

— Ладно, ладно… — Колька скривился, потёр ушибленное место. — Дерётся ещё… Через полчаса отходит струнник, за час будем в порту Балхаша, а там два с половиной часа экранопланом — и мы на юго-западном побережье! А в воскресенье вечером или в понедельник утром вернёмся! Там сейчас здорово, и потом, — Колька прищурился не без ехидства, — это же уже Империя, на родине побываешь…

— Сейчас, — Элли соскочила в комнату. — Оденусь и деньги с документами возьму.

— Стой, дурочка, — Колька легко оседлал подоконник. — Насчёт денег. Деньги у меня есть свои. Ну, то есть… — он вдруг смутился. — Ну, на нас хватит. На всё.

— Из наших больше никто не едет? Отвернись, — приказала Элли.

— Человек двадцать собираются на трёхчасовой, на совете долго думали, кого коротким отдыхом-с премировать-с. В Империи. С. Да мы там раньше будем, не хочу со всеми толочься, — Колька говорил это, честно стоя спиной к окну. Элли между тем прыгала по комнате, влезая в белые шорты-юбку.

— Я сандалии надену?

— Лучше кеды. Вдруг по скалам полазать захочешь.

Элли засмеялась. Выдвинула из обувной полочки золотисто-алые кеды, весело сказала:

— А знаешь, ведь это первый раз, когда я соглашаюсь вот так куда-то ехать с парнем… ну, индивидуально. Не организованной группой.

Колька хмыкнул. Он считал имперские деньги, разложив их на подоконнике: четвертной, две десятки, пятёрка, шесть рублёвок, три рублёвых монеты, золотой червонец, кучка мелочи рублей на пятнадцать. Мысль о поездке с Элли стукнула ему в голову внезапно, и сейчас он весело думал, что после неё останется с почти пустыми карманами на полмесяца как минимум. Не брать же из "казённых сумм"… А, ерунда. Элли между тем затянула шнуровку и развила мысль о поездке:

— И от тебя зависит, насколько удачным будет этот мой первый опыт.

— Я постараюсь, — Колька сгрёб финансы и побарабанил ладонями по подоконнику. — Идёшь ты, или нет?!

— Вот, всё, — Элли магнитом прищёлкнула к спинке стула листок из блокнота с запиской, забросила на плечо сумку для теннисных ракеток, набитую разной мелочью. — Р-разойдись! — и она выпрыгнула в окно мимо отшатнувшегося Кольки. Он сразу же спрыгнул в сад следом за ней, захлопнув за собой окно. Спросил:

— Ничего не забыла? — он глянул на небо.

— Враньё, что девушки всегда и всё забывают, — Элли тоже посмотрела туда же. — Что, бомбёжка ожидается?

Колька опустил взгляд и оценивающе окинул им Элли. Медные волосы девчонки оттягивала за спину белая лента, там они рушились искристым водопадом до лопаток. Чёрная майка с алой надписью "ВРЕМЯ ЛЕТЕТЬ!" плотно облегала бюст и была подкатана под самую грудь, открывая плоский загорелый живот. Белые широкие шорты и лёгкие кеды дополняли весьма симпатичную картину, и Колька одобрительно кивнул. Элли погрозила ему пальцем:

— Ты на меня не смотри. Ты вези, куда обещал, и помни — я сейчас разъярённая девушка на выходных и мои ожидания обманывать опасно!

— Ну, побежали, — Колька подхватил с земли чёрную сумку с эмблемой дорожного корпуса Империи — чёрно-золотая кабина старинного грузовика "в лоб" с надписью золотом "ВСЕГДА В ПУТИ". Он сегодня тоже изменил своей обычной "коже", одевшись в жёлтую лёгкую рубашку навыпуск, бледно-голубые джинсовые шорты и белые кеды на босу ногу. Так он выглядел совсем мальчишкой, без "автоматной" угловатости, которую ему придавала кожаная "униформа". А то, что он улыбался — весело и немного смущённо — довершало это впечатление.

Они перескочили ограду, словно соревнуясь друг с другом — и также "соревновательно" побежали по улице плечо в плечо, перебрасываясь ничего не значащими короткими фразами. Солнце ещё только всходило, было прохладно. Очевидно, только что проехала "поливалка", асфальт зеркально поблёскивал и пахнул свежей водой и — немного — извёсткой.

— А почему ты решил пригласить именно меня?

— А у меня больше нет подружек. Ты ж знаешь, я одиночка.

— Я думала, я этим покончено. И вообще, хватит всё время это повторять. Забыть боишься?

— С одиночеством, если оно в крови, невозможно покончить.

— Великий философ Би?

— Я сам. Честно.

— И это единственная причина, по которой ты меня пригласил?

Колька удлинил шаг. Снова замедлил. Не оглядываясь на Элли, сказал:

— Не единственная. Мне с тобой хорошо. Спокойно… не знаю я, честное слово! Но когда я с тобой, у меня мысли только приятные… и солнце ярче светит…

Девушка фыркнула — громко, но, кажется, довольно. Ни она, ни Колька не сбились с дыхания, не отдувались, не покраснели — бежали, словно бегать для них было так же привычно, как ходить. Элли привыкла думать, что ребята из Империи сильней и выносливей тех, кто рождён и рос в других местах — но по Кольке этого было нельзя сказать. Кроме того, у неё на языке вертелся один вопрос — и она его, наконец, задала:

— Слушай, ты спортом занимаешься?

— Многим и понемногу, — ответил он.

— Лавров не пожинал, как я понимаю?

— Почему? — не обиделся Колька.

— Я не видела у тебя ни медалей, ни грамот, ни кубков…

— Если хочешь посмотреть — я тебе потом покажу. Достану, хоть обсмотрись.

Элли посмотрела поражённо и заинтригованно. Ну и парень! То, что его ровесники ставят на самое видное место и о чём постоянно говорят, он запрятал куда-то в шкафы… То ли это тоже такое своеобразное "напоказ", то ли он до такой степени лишён тщеславия, то ли ему конкретно это не интересно…

Город ещё спал и пока не ложился. Работали штабы, заводы, лаборатории, станции, учебные заведения. Взрослые, юноши, подростки, дети готовились к выходным. Кто-то проведёт их в загородном лагере. Кто-то отправится к морю, а кто-то — на сборы. Кто-то позволит себе ничегонеделанье, кого-то затянет шумный стадион… Кто-то отправится на охоту… В лабораториях, НИИ, колледжей и станций застыли, спорят, пишут, работают десятки увлечённых людей — они и не заметили, что ночь сменилась днём, у них свой ритм, они живут по принципу: "Очень интересно делать невозможное!" Штабные офицеры дневной смены бреются у зеркал, ночной — ещё работают на своих местах. За тем вон окном двое парнишек заканчивают расчёты по новому сварочному аппарату… За этим — молодой мужчина, оттянув затвор "калашникова", придирчиво смотрит в ствол… За тем — девушка, стоя перед мольбертом, опробует недавно смешанные краски… Проехал конный патруль, а над крышами домов к югу висел, чуть покачиваясь, раскрашенный в цвета имперского флага воздушный шар — в корзине движутся две фигурки…

Город жил. Для Кольки (несмотря на его индивидуализм) и Элли (несмотря на то, что формально она была гражданкой иного государства) им — Городом — было лишь это. А всё то мерзкое и грязное, что ещё таилось в трущобах и закоулках, ещё на что-то надеялось и строило свои поганые планы на "будущее" — было всего лишь грязью, которую надо убрать. И которая будет убрана.

Город делал. Делал Завтра.

Город защищал. Защищал Сегодня.

Вчера у этого Города было не очень светлым. И он — помнил. Помнил его.

А они — двое, бегущие по улице — были частью всего этого.

2.

В вагоне новенького струнника было полно народу. Привычный для Империи, в Семиречье этот вид транспорта считался ещё экзотикой, и многие ездили на нём "просто так".

Место нашлось. Колька и Элли устроились рядом со смешанной компанией — пионерами старшего возраста из отрядов имени Радия Погодина, имени Дениса Третьякова (1.), имени Андрея Колесникова (2.) и кадетами. Они ехали из столицы домой (пионеры) и в летние лагеря (кадеты) с какого-то важного спортивного матча и до сих пор продолжали выяснять отношения, но для девушки с парнем потеснились. Правда, особого внимания им никто не уделил.

1. О Денисе Третьякове можно прочесть в книгах Олега Верещагина "Горны империи" и "Песня Горна". 2.Андрей Колесников был одним из первых пионеров Алтая и своей деятельностью сильно задел интересы группы "сельхозпроизводителей", фактически державших в кулаке всю округу, где он проживал. В 15-м году Серых Войн 15-летний мальчик был похищен группой бандитов на окраине своего хутора и зверски замучен в лесу. Его гибель была одновременно концом и местной банды — её перебили стихийно поднявшиеся местные жители, возмущённые убийством. Надо сказать, в это время Алтай ещё не входил в состав Русской Империи.

Элли, привалившись к плечу Кольки, задремала. Он сам вполуха прислушивался к разговору ребят. С матча разговор этот наконец-то съехал на какие-то мелкие бытовые темы — об училищном казначее по имени Вовка и по прозвищу "Денехнет".

— Честно, не вру! Будят его ночью и спрашивают: "Вовчик, тебе чаю налить?" А он с закрытыми глазами, чётко так, решительно: "Денехнет"! — и опять дрыхнуть.

Хохот.

— А правду говорят, что он со своей девчонкой в закусочной пополам платит?

— Мамой клянусь, правда! Сам видел!

Хохот.

— А что, парни, сейчас приедем — и в бассейн…

— Ага, ага, тебе мало холодного душа от нас?

— А не спеши прыгать. Реванш через три недели.

— Ромкин, купи на вокзале что-нибудь спортивное. Ага?

— Мелочи нету.

— Дырка в кармане, что ли?.. Держи.

— Коль, — Элли проснулась так же быстро и неожиданно, как заснула, — попить нету?

— А вот, пей, — прежде, чем Колька успел отреагировать, мальчишка лет 12–13, в пионерской форме, сунул девушке только что открытую бутылочку ситро и широко улыбнулся.

— Спасибо, — поблагодарила его Элли. Попила и протянула бутылочку Кольке, но тот покачал головой, с улыбкой продолжая прислушиваться к разговору ребят.

— Вот ты о токсикоманах. Я не знаю, как и что, а у меня тётка — точно токсикоманка. Нажрётся аспирина и от радио не отходит, постановки слушает.

— Какая ж тут токсикомания? — невольно спросил Колька. Говоривший кадет ему пояснил:

— Не скажи. У неё ж радио-то нету!

Снова хохот.

— А заметили, мы спорить прекратили.

— А это потому, что дама тут.

— Ну как же, да, да, ведь всем известно — если двое мужчин дерутся, то даме достаточно бросить между ними гранату, чтобы всё прекратилось…

Хохот.

— Домой едете? — спросил парень-пионер примерно одних лет с Колькой и Элли. Ощущалось, что в компании он тут главный, хотя выглядел он вполне обычно… или нет. Это был имперец, Колька различал такие вещи отчётливо.

— На юго-западное побережье на выходные. Отдохнуть, — ответил Колька.

— Хорошая вещь, — пионер подмигнул. — Невесте понравится!

— (Я) (Она) не невеста!!! — голоса Кольки и Элли слились в единый испуганно-возмущённый вопль.

— О-о-о! — парень приосанился. — Для меня не всё потеряно, а?!

— Я Настьке-то всё расскажу, — ухмыльнулся сидевший рядом с ним рослый парень со светло-серыми глазами, смотревшими с узкого загорелого лицо из-под латунного цвета чёлки. — Она тебе устроит… вечер потерь.

— Заложишь?! — ужаснулся имперец, даже руку к сердцу приложил. — Ты ж мне почти как брат, Олег!

— Ради спокойствия в ваших рядах — заложу, — твёрдо и непреклонно отозвался Олег. Угощавший Элли ситро мальчишка воинственно придвинулся ближе к имперцу и заявил:

— Я за Дениса! Кто против нас?!

— Нет, тут я не потяну, — неожиданно серьёзно сказал Олег. А имперец — Денис — приобнял младшего мальчишку и потискал его плечо. Колька только теперь заметил две не совсем обычных вещи в облике этого Дениса. Во-первых — его кинжал. Не пионерский "соболь" или ещё какой-то нож, который "просто нож", а — именно наградной кинжал — ножны чёрного дерева со скрепами из серебра, серебряная цепочка подвеса… обоюдоострое лезвие, похожее на клюв дятла — длиной где-то в хорошую мужскую ладонь — переходило в мощное рикассо, на котором у небольшой овальной гарды виднелся знак-ведаман… простая стальная рукоять, превращавшаяся в тяжёлое навершие, пропущена через шероховатое даже на вид дерево, несокрушимый дуб, обработанный до глубокого красноватого мерцания… А во-вторых — на груди Дениса, полускрытая разноцветными аксельбантами, видна была неприметная орденская планка. И, если Колька правильно помнил, что к чему, это была Рука Помощи (1.)

1. Один из орденов Русской Империи. Им награждаются за действия, изменившие к лучшему судьбу народа или страны.

Элли тоже всматривалась в парня, а потом уверенно сказала:

— Денис Третьяков, — в голосе её было восхищение и почти преклонение. — Ты — Денис Третьяков?!

— Ох, — парень вздохнул печально. Младший его спутник гордо ответил:

— Да, он Денис Третьяков! Мой брат!

— Володька! — строго прикрикнул Денис. Младший надулся:

— Я уезжаю в конце лета, уже уехал, можно сказать, а ты мне даже тобой погордиться не даёшь! — выпалил он под общий хохот. Но Элли не унималась:

— Последний комплект портретов-биографий "Слава Имперской Пионерии"…

— Это я, — кивнул Денис. — Умоляю, девушка, милосердия! Я самый обычный… вон, лучше давайте Володьку обсудим.

— Меня?! — мальчишка сделал большие глаза. — За чтоооо?!

— В сентябре он уже будет учиться в музыкальной школе в Великом Новгороде, — продолжал Денис. — Это будущий великий певец…

— Динь! — мальчишка начал краснеть, но потом внезапно раздумал и заявил: — Ну да. Я тоже так думаю.

— Хвастун, — усмехнулся Денис.

— И ничего не хвастун, — Володька решительно встал на ноги, отшагнул к окну и встал к нему спиной, держась руками за блестящий поручень. Постоял, чуть хмурясь, потом поднял подбородок…

— Я песню знал в родном краю,

И эту песню вам пою.

Её в боях сложил народ,

Такая песня не умрёт!..

…У мальчишки был замечательный голос. Колька сам умел петь и мог точно сказать — голос просто восхитительный. Наверное, насчёт школы в Великом Новгороде — правда, мелькнуло у него в мыслях, пока он слушал песню — кажется, он слышал её и раньше, но только точно не мог вспомнить…

— В край счастливый, мирный и свободный

Враг неволю и смерть несёт.

Нет печальней скорби всенародной,

Ничего нет страшней, чем гнёт.

Чу! Чей-то шаг

Слышен в горах,

В сердце врага —

Злоба и страх.

Э-ге-гей, э-гей-о-гей!

Это клич отважных.

— Кто идёт?

— Вольный народ,

Смелый отряд боевых партизан!

— Что поёт

Вольный народ?

— Песню о вольном ветре!

И тут неожиданно откликнулась компания парней и девушек, на вид — рабочих, видимо тоже куда-то ехавших на выходные — в хвосте вагона —

— Друг мой, будь как вольный ветер,

Ветру нет преград на свете.

Птицей летит в просторы,

Мчится в леса и горы.

Друг мой, будь как вольный ветер,

Твой путь — путь всегда вперёд,

Солнце лишь смелым светит,

Счастье лишь к нам придёт!

Володька улыбнулся, бурно дирижируя — конечно, в шутку — руками. Потому что пели уже очень многие — не сказать, чтобы "весь вагон", нет, но — многие, а весь вагон — слушал…

— В нашем небе тают злые тучи,

Это солнце взошло во мгле.

Вольный ветер, грозный и могучий,

Загулял по родной земле.

Песня летит,

Сердце горит.

"Слушай, сынок!" — Мать говорит.

Эге-гей-гей-о-гей!

Это клич отважных.

— Кто идёт?

— Вольный народ,

Смелый отряд боевых партизан!

— Что поёт

Вольный народ?

— Песню о вольном ветре!

Друг мой, будь как вольный ветер,

Ветру нет преград на свете.

Птицей летит в просторы,

Мчится в леса и горы.

Друг мой, будь как вольный ветер,

Твой путь — путь всегда вперёд,

Солнце лишь смелым светит,

Счастье лишь к нам придёт! (1.)

1. Стихи Алисы Вагнер, Хайнриха Мюллера.

Весь вагон — вот теперь уже точно весь! — начал хлопать, а этот Володька, ничуть не смутившись, только улыбнувшись, сел на своё место. И заявил:

— Ну что, разве я для этой школы не подхожу?!

— Вот какой у меня младший брат! — с искренней гордостью сказал Денис. — А вы всё — Третьяков, Третьяков… — и смущённо махнул рукой. — Да я же самый обычный!

* * *

Город Балхаш — второй по величине город республики — промелькнул видением. На перекрёстках стояли дозоры — полиция с автоматическим оружием и спешенные Чёрные Гусары — а улицы патрулировали рабочие, тоже с оружием. Видимо, в городе никак не могли прекратиться волнения, о которых Колька слышал ещё в своих странствиях по берегам моря — волнения, связанные с национализацией почти всей местной промышленности, связанной с рыбным хозяйством, помноженные на раскрытие секты, приносившей в жертву детей и плотно связанной с частью верхов республики. Но увы, увы и ах, стыд и позор — политические дела тоже промелькнули мимо юноши и девушки, которые слишком спешили на утренний шестичасовой экраноплан.

По водам Балхаша бегали не привычные для жителей Империи турбовинтовые "Садко", ходившие, например, по Волге-Ра — не столь давно, какие-то месяцы назад, на рейсы между республикой и Империей были пущены четыре новеньких реактивных 4000-тонных "Нептуна", покрывавших огромное море по параллели за шесть часов. Комфортабельные, скоростные, дешёвые, экранопланы должны были представлять собой — и отлично справлялись с этой задачей — мощь Империи. Они на самом деле потрясали и поражали воображение — чуть ли не больше, чем космические корабли. Возможно, потому что имперские космодромы Парголово и Арконы были далеко, а "Нептун" мог увидеть каждый. Да и прокатиться на нём тоже было несложно.

Представьте себе, как после грохота ревуна, означающего полное окончание посадки, с мощным, утробным гулом, сотрясающим пространство, над береговым причалом приподнимается серебристая обтекаемая махина длиной в двести метров, украшенная на высоких тонких хвостовых стабилизаторах серебряным стилизованным силуэтом чайки на голубом поле с белым Андреевским крестом и надписью "ЧЕРЕЗ ПРОСТОР" — символами гражданского морского флота Империи. Гул перерастает в вой, потом — обрывается и остаётся только тихий свист. Но в это время экраноплан — в жёстких веерах брызг и многоцветном скрещенье десятков радуг — уже отошёл от берега, хотя этого никто и не заметил толком. Ещё миг — и он, оставляя за собой два гребня белой пены, уходит почти к самому горизонту… ещё один миг — и его уже нет.

Ну а пассажиры внутри не замечают ничего особенного. После того, как разгон закончен и погасли табло, можно встать, пойти в кафе, послушать музыку, полюбоваться видом из большого салона, похожего на прозрачную каплю и вообще наслаждаться жизнью…

…Однако Элли сейчас обратила внимание, что Колька не склонен ничем наслаждаться. Он сидел на своём месте, утонув в глубоком удобном кресле — и смотрел как-то напряжённо и пристально. Прямо перед собой, хотя там не было ничего интересного, кроме спинки точно такого же кресла, но — впереди. Тогда она наклонилась к своему спутнику и тихонько спросила:

— Тебе что, нехорошо?

— Нет, всё в порядке, — быстро ответил Колька. Элли покачала головой и положила ладонь на его руку на подлокотнике кресла:

— Ну я же вижу, что тебе нехорошо… Слушай, — её осенила внезапная догадка, девушка с трудом удержала голос тихим, — ты раньше никогда не путешествовал на экранопланах?!

— М-м-м-м… да. То есть, нет… ну да, не путешествовал, — признался парень.

— Так зачем нас сюда понесло-то?! — рассердилась, как это обычно бывает от беспокойства за кого-то у девушек, Элли. И спросила с настоящей тревогой: — Тебе очень плохо?

Колька явно усилием воли заставил себя улыбнуться:

— Всё нормально. Не волнуйся ты.

— А я и не волнуюсь, — ответила Элли. — Просто глупо мучиться так. Сейчас, посиди, я приду.

— Ты куда? — насторожился Колька, но девушка уже поднялась и, улыбнувшись через плечо, неспешно пошла куда-то, оставив его остро переживать свой позор и мысль о том, что он оказался фактически дикарём в этом чуде техники, о путешествии на котором столько мечтал…

…Элли заспешила сразу за дверью салона. До кафе было недалеко — спуск вниз, и она оказалась в неярко освещённом помещении. За столиками было почти пусто, у стойки бара, к которой подошла Элли, стояли двое — в отличных костюмах, молодой парень и мужчина средних лет. Он говорил, постукивая пальцем по стойке:

— …об этом поручено думать мне, вам это понятно?

Молодой ответил вежливо, не ядовито:

— Нет, не понятно, извините. Мне вообще непонятно, как можно кому-то поручить думать.

— Я четверть века работаю инженером, — чуть повысил голос старший.

— Тем хуже для вашей страны. Так высоко сидите и такой… ретроград, — Элли готова была поклясться, что молодой собирался сказать другое слово. Видимо, это уловил и старший. Он чуточку покраснел, но сказал спокойно, почти наставительно:

— Молодой человек, не знаю, как у вас в Империи, но я в самом деле сижу так высоко, что из окна моего кабинета видны виселицы перед президентским дворцом. И если эта конструкция рухнет — то вас отзовут в Империю, а меня…

— А если не рухнет?! Смотрите, — молодой резко пододвинул к себе салфетку, — 20–25 % повышение грузопотока. Паром пускаем на туристов. Выигрыш на горючем — семьдесят копеек с рубля, если считать по-нашему. Виктор же вам представил все расчёты! Хорошо, мне вы не верите! Я понимаю, "если не рухнет?" — не аргумент. Но он-то знает это дело "от" и "до"! Он, в конце концов, не просто так в двадцать два года первый класс в стройкорпусе получил! (1.) Мы вшестером работали. Мы рассчитали конструкции полностью — за неделю. А вы даже не дали труда своему референту проверить документацию по проекту, дающему общий выигрыш сиюминутно в 450 тысяч и дальше по сто пятьдесят тысяч в год на ближайшие пятнадцать лет…

1. Имеется в виду, что этот Виктор имеет звание офицера первого класса. По армейским рангам — полковника.

— Там пассажиру не по себе, — сказала Элли молодому (не старше себя самой) парню в безукоризненном синем кителе с белыми погончиками, перечёркнутыми продольной светло-голубой лычкой — стажёру. Он улыбнулся, подмигнул и, достав из горки за спиной две цилиндрических бутылочки голубоватого стекла с белой, окантованной синим, надписью "ВОЛНА", поставил их на стойку и сказал весело:

— В счёт стоимости билетов.

— Спасибо, — кивнула Элли. И ответила улыбкой…

…Колька по-прежнему молча страдал в кресле и на протянутую бутылочку, издававшую лёгкое шипение, покосился с недоверием. Но то, что сама Элли, устроившись рядом, со вкусом присосалась к чуть дымящемуся горлышку, помогло юноше перебороть гордость.

У слабогазированного холодного напитка оказался привкус мёда, и Колька почувствовал, как после первых же глотков неприятные, странные ощущения отхлынули. Он опасливо покосился на Элли — но она словно уже и думать забыла о его слабости.

— Есть будем тут, или подождём до места? — спросила она, вытягивая ноги под передней кресло и забавляясь опустошённой бутылочкой.

— Сударыня, — Колька быстро и окончательно обрёл душевное равновесие, — вам представляется возможность покапризничать. Решайте, я плачу! — и он лихо допил остаток из своей бутылки.

— Тогда лучше поголодаем, — решила Элли. — Пойдём в салон, посмотрим вокруг, а?

— Конечно, — тут же согласился Колька.

* * *

Объединённый (морской, железнодорожный и воздушный) вокзальный комплекс Ново-Каспийск располагался у начала южного берега Кавказского Залива, недалеко от того места, где когда-то стоял город Решт. Почти сразу за ним начинались горы, поросшие обычным лесом, но вдоль побережья полосой в несколько километров тянулись субтропические чащи. Автобусы, наземные инедавно разрешённые воздушные такси, вагончики местного струнника, немногочисленный личный транспорт развозили самых разных пассажиров — кого куда; кого — в прибрежные лагеря и дома отдыха, кого — в такие же места, но выше в горах, кого — в сам Ново-Каспийск, стоявший в пяти километрах от вокзала.

С открытой галереи, опоясывавшей вокзальные здания лёгкой спиралью, казалось, висящей в воздухе, открывался великолепный вид на окружающее. Особенно красива была портовая бухта со множеством кораблей: от маленьких парусных яхточек до гигантов-экранопланов и шестимачтовых крылатых парусников. Но акватория всё равно казалась пустой — настолько громадным было пространство спокойного морского залива, защищённого циклопическими валами волнобоев, в толще которых скрывались приливные электростанции.

Колька и Элли стояли на галерее, слегка потерянные — они никак не могли решить, куда им отправиться. Неизвестно, сколько они бы простояли так, если бы не резкий свист, заставивший их обернуться.

В нескольких метрах от них на проезжей части галереи стоял свинцово-серый вездеход — списанный армейский "гусар" с отрытым верхом. За рулём сидел парнишка — примерно их ровесник — в ослепительно-белой форменке кадетской школы военно-морского флота Империи. Вместо бескозырки на нём был лёгкий пробковый шлем разрешённого образца — тень козырька падала на смелое, красивое лицо.

Увидев, что на него обратили внимание, кадет улыбнулся и спросил:

— Вы не из Воронежа?

— Нет, друг, мы вообще из Семиречья, — откликнулся Колька. Кадет вздохнул:

— Обознался, значит… — и оживился: — А что, ищете, куда приткнуться на выходные?

— Вроде бы, — Колька пожал плечами.

— Если хотите — поехали с нами. Мы на выходные оккупировали "Дубовую рощу"… во-он там, — он вытянул руку по направлению к берегу.

Юноша и девушка переглянулись.

— Поехали? — кивнула Элли.

Колька кивнул:

— Едем…

…Тимур Левашов оказался очень общительным парнем. Он здесь родился, вырос, ловко вёл машину, не глядя на дорожный серпантин, и весело рассказывал случавшиеся с ним — на службе и вне службы — истории.

— Ехал я по дороге… дальше по берегу, из Тегерана. Вот на этой машине, она вообще-то школьная… Напарываюсь на пост. А пост наш, флотский. А я шёл километров сто сорок, где-то так. Совсем не быстро, но это для меня не быстро, а они рассердились… почему-то. Останавливаюсь, думаю: всё, — он шевельнул рукой, — нашивки сдерут. Делаю, значит, я обеспокоенное лицо, и старшему говорю: "Товарищ лейтенант, мы с одним парнем из гражданского флота поспорили, что мой "гусар" быстрей его "жигулей", я его на километр всего обошёл, он сейчас уже тут будет, вы его притормозите, пожалуйста!" Лейтенант мне только: "Понял, кадет, жми!"

Он первым засмеялся от души над своим рассказом и сообщил:

— Подъезжаем!..

…"Дубовая роща" оправдывала своё название. Небольшие домики были живописно рассыпаны-спрятаны между дубов — ещё совсем молодых, но уже мощных, с густыми тяжёлыми кронами. Два таких же дуба, но бронзовых, обозначали въезд на территорию — вместо воротных столбов.

— Так, — Тимур выпрыгнул на площадку, несколько раз прогнулся, достал пальцами носки форменных туфель и огляделся. — Наши не дождались. Умотали на пляж, конечно. Ла-адно… Вон там — два свободных домика, 17-й и 18-й. Устраивайтесь в любой, в конторе воооон там оформитесь и спускайтесь на пляж. Вон там вон, — все свои "вон там" он подкреплял резкими жестами, — начинается канатная дорога, как раз на пляж и ведёт. А хотя — как желаете, тут в любую сторону интересно. Давайте! — и куда-то зашагал.

— Ну, куда пойдём? — Колька подхватил обе сумки. — В 17-й или в 18-й?

— Они двухместные, я такие знаю, — сообщила Элли. И продолжала неуверенно: — Может, в разных?

Домики были вполне милые — крыша с пологими скатами почти до земли и большими окнами в торцах, которые и открывались, как двери. Колька удивился:

— В разных? Да… как хочешь, но зачем?

— Да, лучше в одном, — неожиданно согласилась Элли, и Колька наградил её ещё более удивлённым взглядом. — Мне 17-й нравится.

— Пошли в 17-й, — мотнул головой Колька. — А потом? На пляж?

— На пляж! — весело подхватила Элли. — Я мечтаю окунуться раньше всех! Ты, кстати, здорово придумал — так выехать. У нас сегодня даже ещё почти целый день! Ты тащи вещи, — Элли начала командовать, — а я схожу оформлюсь.

— Деньги возьми, — невозмутимо протянул ей бумажник Колька…

…Внутри 17-й оказался обставлен просто, но со всеми удобствами. Окна создавали впечатление простора, но в случае чего их можно было наглухо забрать шторами — тогда внутри воцарялась темнота даже днём. Две кровати стояли в нишах под скатами крыш.

— Выбирай любую, — предложил Колька, вошедшей девушке. Он поставил сумки на стол и сейчас извлекал из своей плавки.

— Тогда моя — вот, — Элли перекинула свою сумку на левую кровать. — Не поворачивайся, я переоденусь.

Колька с усмешкой отвернулся и стал раздеваться, не упустив возможности подколоть:

— Не хочешь, чтобы я смотрел — а сама подсматриваешь…

— Не подсматриваю, а смотрю, — с сердитым смущением бросила девушка. И насторожилась: — А откуда ты знаешь?

— В стекле отражается…

— Колька!!! — возмутилась Элли.

— …твоя симпатичная физиономия.

— Уффф…

— А что ты так нервничаешь, у тебя и всё остальное красивое…

— Колька!!!

— … наверное, — юноша перехватил брошенную в него подушку и, уронив её на кровать, выскочил наружу. — Ну, ты идёшь?!

— Иду! — Элли тут же вышла, прикрыв дверь за собой жестом человека, который не привык, уходя, запирать что-то на замки.

Как-то само собой получилось, что они взялись за руки — и под страхом смертной казни не смогли бы сказать, кто первым это сделал. Так шагать по дорожке, присыпанной уже нагревшимся песком, было приятно, что же касается общей лёгкости одежды, то оказалось, что и остальные ехавшие на фуникулёре люди в основном… короче, они тоже ехали на пляж.

Элли, встав коленками на мягкий диванчик, буквой С изгибавшийся у задней стенки вагона, с интересом и восхищением рассматривала проплывавшие мимо красоты. То внизу в пене и брызгах гремел водопад — а потом фуникулёр спускался в ущелье, и над головой почти смыкался полог леса — но уже в следующую минуту в головокружительной глубине зеленела путаница прибрежных древесных крон — и тут же вагончик почти бортом задевал алые гранитные склоны скал, между которых сапфиром сверкало озеро, окружённое белыми домиками какой-то научной станции.

А впереди, медленно приближаясь, раскинулась бухта в окружении скал, усеянная белыми парусами яхт.

3.

Компания кадетов в самом деле веселилась на пляже. У берега на мелкой волне покачивались несколько моторных досок, некоторые ребята лениво загорали, но большинство играли в волейбол.

Колька и Элли повалились на песок — сухой и горячий, летний. Пляжи тут были песчаными в отличие от большей части побережья — там сильно портила жизнь или крупная галька, или — на севере — глина. Только этот не такой уж длинный кусок был покрыт обнажившимися и сползшими сюда во время катастроф прошлого залежами удивительно яркого жёлтого песка, в котором часто находили полудрагоценные камни.

Ранний подъём и долгий переезд сыграли свою роль — обоим захотелось спать, и Элли, не без труда сконцентрировав внимание, увидела, что Колька-то уже спит, закрыв локтем глаза. Тогда она устроилась удобней и почти тут же уснула тоже…

…Проснулись они одновременно часа через два. Колька, сладко зевнув, смущённо улыбнулся:

— Ну вот. Мы что, дрыхнуть сюда приехали?

Элли не успела ответить — Кольку окликнул Тимур. Кадеты перестали играть в волейбол и в основном сидели или лежали на песке, заинтересованно глядя в сторону проснувшихся новеньких, которых до этого не беспокоили.

— Коль! — повторил Тимур, улыбаясь, и Элли не могла не оценить атлетическое сложение кадета — он выделялся даже среди своих. — Сплаваем наперегонки вон туда? — он махнул рукой в направлении длинного пирса базы, выдававшегося в залив почти на километр.

— И обратно, — Колька встал. Кадеты засмеялись, Тимур махнул рукой снова:

— И обратно!

— А приз? — Колька прищурился, словно оценивал расстояние. Элли заметила, что губы у него подрагивают в сдерживаемой усмешке.

Тимур порылся в кармашке плавок. В пальцах его тяжело и ярко сверкнула золотая монета — имперский червонец.

— А вот!

— Принимаю, — кивнул Колька, — ставлю столько же.

Кто-то из кадетов присвистнул, кто-то крикнул:

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца! — а ещё кто-то мелодично запел:

— Приятели, живей разворачивай парус —

Йох-хо-хо, веселись, как чёрт!..

— Идёт! — Тимур с пальца подбросил свой червонец назад, монету поймали. Колька кивнул на фуникулёр:

— Моя там, наверху. Но мне за ней бегать не придётся.

Теперь даже те, кто до последнего лениво валялся на песке, заинтересовались. Начиналось соревнование — то, что имперцы очень ценили. Парни вошли в воду по пояс и встали, чуть пригнувшись. Свисток в два пальца — и два тела бесшумно врезались в воду…

…Проплыть два километра — это не так легко, как кажется на первый взгляд. Колка не соврал и не переоценивал свои силы — он отлично плавал. Но и Тимур явно не только зачёты сдавал. И скоро даже головы плывущих было уже трудно различить среди сияющей, как хорошее зеркало на солнце, до боли в глазах, ряби.

— Это надолго, — сказал кто-то.

— Да, пока туда, обратно ещё…

— Тимур точно первым придёт…

— Погодите, смотрите, этот парень тоже здорово плавает…

В ожидании по рукам разошлись бутерброды, шоколадки, бутылки с ситро и лимонным соком — Элли тоже не обделили. Теперь все ждали молча, и лишь через какое-то время тишину нарушил чей-то крик:

— Плывут!

Элли вскочила с песка первой. Несколько минут она, по правде говоря, ничего не видела, но потом и она различила, что плывут двое — ритмично взмахивая руками. Отсюда было пока что неясно, кто впереди… но один из пловцов опережал другого на полсотни метров, не меньше.

Ещё минута, другая — и Элли гордо, радостно улыбнулась. Лицо плывущего первым было теперь очень хорошо различимо… и это был Колька. Он плыл кролем, широко выкидывая руки — и видно было, что он устал, очень устал, плыли-то на скорость… но Тимур его догнать явно не мог, хотя и старался изо всех сил…

…Когда Колька вышел, пошатываясь, на песок — тяжело дыша, мокрые волосы облепили лоб — Элли подскочила к нему и, обняв за шею, несколько раз поцеловала. Впервые поцеловала на людях. Лицо Кольки буквально озарила искренняя, широкая улыбка, но он, обернувшись, сказал Тимуру, стоявшему на мелководье и тяжело дышавшему:

— Я очень хорошо плаваю. А ты — отличный пловец.

— Похоже, я проиграл, — Тимур улыбнулся. — Прошу прощенья у тех, кто на меня ставил…

…С пляжа ушли только вечером, когда солнце начало садиться за горы, а животы по-настоящему подвело от голода. В парке за пляжем было уже совсем темно, таинственно шуршали кусты, пахло густо и сладко — и Элли приткнулась к Кольке, обняв его за пояс. Вряд ли, впрочем, только из страха. Ориентируясь по огонькам, Колька вышел точно к кафе — большой площадке с видом на море, где почти все столики были одеты столь же легко одетой публикой. Девчонки-официантки раскатывали между прозрачными столиками на роликовых коньках, ловко развозя подносы с заказами.

— Сядем сюда, — кивнула Элли на крайний столик, откуда как раз "снялась" компания из четырёх человек. Колька пожал плечами:

— Сколько угодно, — и пододвинул стул. Они ещё не успели даже толком осмотреться — подкатила рослая девчонка, улыбнулась:

— Заказ? — и откровенно посмотрела на Кольку.

— Что закажем? — лениво спросил Колька, по привычке вытягивая ноги.

— Беф-строганов с картошкой и с овощами… двойные порции. И чего-нибудь холодного попить. Пить хочется ужасно, — призналась Элли, и девушка, кивнув, ловко развернулась и умчалась.

— Что будем делать завтра? — Колька явно наслаждался отдыхом. — Предлагаю сходить в парк аттракционов, а там определимся.

— Может, лучше в горы? — предложила Элли.

— Пошли, — легко согласился Колька. — Мне с тобой везде хорошо.

— Правда? — быстро спросила девушка. Вместо ответа Колька наклонился к ней и поцеловал. Когда оторвался — заказ стоял уже на столе. Колька вознамерился повторить опыт — благо, Элли явно не возражала — но услышал весёлый возглас:

— Эй, да тут Ветерок! — и не менее весёлый ответ:

— С дочкой полковника!

— Очень некстати, — комично вздохнула Элли.

— Так кто же из нас индивидуалист? — насмешливо спросил Колька, наблюдая — без особого раздражения — как между столиками к ним приближается целая компания, возглавляемая Славкой Муромцевым. — Славян! — он махнул рукой. — Причаливайте сюда!

4.

Идею пойти вместо пляжа в горы независимо от Элли подал Славка. Девчонки её одобрили — точней, одобрили Элли и Лерка (заведующая Третьей пионерской столовой, она редко выбиралась "на природу", а горы между тем обожала) Ну а Кольке, собственно, было всё равно, хотя лазанье по горам никогда не относилось к его сильным сторонам.

Больше никто из приезжих из Республики к четвёрке не присоединился — "разложенцы", как обозвала их Лерка, намеревались купаться, загорать, слушать музыку, танцевать, есть мороженое и посещать аттракционы.

— А где Стоп? — спросил Колька, когда они со Славкой проверяли взятые напрокат ружья — ижевские двустволки-"вертикалки" 20-го калибра.

— Не поехал, — Славка посмотрел стволы на свет. — Да нет, ты не думай, он не из-за тебя.

— "Дети Урагана"? — быстро спросил Колька, перебрасывая ремень через плечо.

— Как застрелились, — покачал головой Славка. — Да… без них проблем хватает. Не знаю, как я уезжать буду… а мне уже скоро.

— А куда тебя? — заинтересовался Колька. Славка молча показал пальцем вверх.

Колька вздохнул…

…Полная гибель бесчеловечной глобальной системы контроля и лжи в ходе Безвременья, изменение рельефа Земли, при котором с морского дна поднялись считавшиеся легендарными земли, нёсшие на себе остатки пра-цивилизаций, и наконец — открытие в 20 году Реконкисты Петром Владиславовичем Крапивиным, капитаном исследовательского "Рубина", Города Рейнджеров на Хароне — всё это заставило людей совершенно по-иному взглянуть на свою историю и многое пересмотреть вплоть до перемены полюсов мнений, казавшихся незыблемыми. Но всё это проходило мимо множества людей там, где вопросы борьбы за повседневное выживание стояли на первом плане. Кольку это всегда бесило и заставляло себя чувствовать неполноценным по сравнению с имперцами, злиться на своих соотечественников, которые делят кто громадные прибыли, которые не заслужил, кто крохи до зарплаты, которых вечно не хватает — в то время, как другие люди, точно такие же, сплошь и рядом говорящие на том же самом русском языке, летают на другие планеты и исследуют древние города. Может быть, и его индивидуализм, и его стремление везде быть первым, как раз и происходили от этой неудовлетворённости жизнью вокруг и зависти к имперцам, глубоко спрятанной, но сильной — кто знает? Он сам не задавался этим вопросом никогда. И сейчас не собирался подавать виду, что завидует.

— И как мы без тебя будем? — озабоченно спросил он. — Я о чисто организационной стороне вопроса… О небеса, да во что же вы меня превратили?! — словно опомнившись, завопил Колька. — Я отдыхаю, отдыхаю, отдыхаю!!! Отдыхаю… и о чём я думаю?! Пошли вы все…

Славка звонко расхохотался, но вдруг, подняв брови, сдвинул на них пробковый шлем:

— Нет, ты только погляди, Николай!

— Ну как? — спросила Элли, подбочениваясь. Девчонки были одеты в "сафари" из лёгкой зеленоватой ткани: шорты до колен, рубашки с накладными карманами и короткими рукавами; даже шлемы на их головах сидели с недоступным мальчишкам изяществом. Колька выставил вечным жестом большой палец:

— Во! — а про себя отметил, что Элли намного красивей.

— Пошли? — деловито осведомился Славка, возвращая на законное место шлем.

* * *

Тропа, по которой они вышли на маршрут, в самом деле была красивой. Слева — белый скальный хребет со вкраплениями кварца, ослепительно сиявшими на солнце; за ним, внизу и до горизонта — морской блеск. Справа по таким же белым уступам с искрами солнца поднимались купы раскидистых невысоких деревьев. Судя по указателям, этот путь входил в туристские маршруты, поэтому уже через полчаса пути Славка, руководивший маленькой группой, решительно свернул на "неосвоенную территорию".

Тут идти стало трудней, но ещё интересней. Девчонки чуть поотстали, шумно восхищаясь то видами вообще, то какими-то цветами, то птичками — судя по всему, Элли и Лерка нашли общий язык и уверенно на нём общались. Мальчишки ушли вперёд — шагали, держа заряженные ружья на руку. В самом начале Колька сообщил, что у него пули в обеих стволах, Славка ответил, что у него — крупная картечь. Потом долго шли молча, ничуть не тяготясь этим молчанием — вокруг в самом деле было красиво, лениво думалось о сегодняшнем дне, о том, что завтра они всё-таки сходят с Элли в парк аттракционов… и хорошо бы ещё — на танцы. Потом шевельнулось нечто непривычное — мысли о безделье. Колька решил, что по возвращении надо плотно браться за дело. Работать с людьми — так работать, чего уж там!

— Если нужна будет какая помощь, — вдруг сказал Славка, — обращайся к отцу напрямую. Он поможет. Я с ним уже говорил. Всё сделает.

— Мысли читаешь?! — удивился Колька искренне.

— Да так… Смотри — тур! — Муромцев понизил голос и замер.

Колька остановился сразу. Опытный глаз охотника тут же остановился на крупном, жёлто-коричневой масти, козле, застывшем на уступе — полутора сотнями метров впереди и слева и в десятке метров над землёй. Горный тур стоял, весь напрягшись, отвернувшись от людей и чуть закинув голову с круто изогнутыми рогами.

Колька вскинул двустволку молниеносным движением — так, что верхний ствол наполовину закрыл бок козла и каменно застыл.

— Не стреляй, — рука Элли пригнула ружьё. Девушка заворожённо смотрела на словно из старой кости выточенную статуэтку на фоне ясного неба. Колька покосился на неё, пожал плечами и, тихо буркнув: "Ладно," — опустил ружьё. Стрелять ему и правда расхотелось — он смотрел, не отрываясь, на Элли и безотчётно улыбался. Славка, отступив чуть назад, повернулся к Лерке и с улыбкой приложил палец к губам. Та, кивнув, подошла ближе и тоже стала просто смотреть.

— Не обижайся, — шепнула Элли. — Не надо стрелять. Мы же не голодные…

— Ничего, — одним губами ответил Колька. Просто смотреть на тура ему было не очень-то и интересно — да он и не смотрел. Элли была куда привлекательней.

И, наверное, именно потому, что Элли смотрела на тура, а Колька — на неё, барса первым засёк Славка.

— Коль, — резко, но тихо сказал он, мягко, решительно отстраняя Лерку, — барюск. Выше, правее.

Барса Колька различил не сразу — тот лежал на скале, распластавшись по ней, как игривый котёнок, следящий за шелестящей на ниточке бумажкой. Только котёночек этот был больше полутора метров без хвоста и весил на первый взгляд килограмм сто. Даже отсюда было видно, как горят зелёные глаза огромной кошки, да подёргивается чёрный кончик длинного хвоста. В этих местах подобные охотники встречались очень часто, барсов в горных лесах были сотни.

Тур тоже видел хищника. И стоял смирно, явно пытаясь опередить прыжок врага, угадать его направление…

— Ты, я? — тихо спросил Славка, стоя неподвижно.

— Слушай, уступи, — не поворачиваясь и заворожённо глядя на барса, попросил Колька.

Славка не успел ответить. Барс прыгнул.

Старик Би умел стрелять навскидку ночью на звук. Без промаха. Колька стрелял намного хуже. Но и это "хуже" для обычного, даже хорошего, стрелка — выглядело чудом.

Мягкая пуля в двадцать грамм весом встретила барса в прыжке — под левой лапой. Тяжёлый удар подбросил зверя вверх и вбок, он извернулся, яростно мяукнул и тяжко рухнул на камни.

Тур напрягся, как струна — и через миг уже стоял пятью метрами выше, на скальной площадке. Ещё прыжок — и он скрылся из глаз людей.

Переломив ружьё, Колька нажал экстрактор — стреляная гильза выскочила, дымясь, мягко защёлкала по камням.

— С первого выстрела, в прыжке, навскидку, — сказал Славка. — Золотой выстрел.

— Сниму шкуру, — Колька достал нож. — Девушки, советую не подходить, это весьма неаппетитное зрелище.

* * *

Они заночевали на площадке, посреди которой рос приземистый старый бук, наверное, видевший ещё очень и очень давние времена — а со скалы в небольшое озерцо падала струйка чистой воды. Вода была ледяной, искупаться никто не рискнул. Работы по лагерю было всего — развести костёр и приготовить консервы.

С темнотой резко похолодало, как обычно бывает в горах. Славка соорудил охотничий костёр, и все четверо весьма охотно влезли в лёгкие, тёплые спальные мешки и разлеглись у огня квадратом, попарно голова к голове.

Ночь была парадоксально тихой, лишь странно перекликались ночные птицы, да издалека еле уловимо доносился шум курортного берега. Небо словно посыпали крупной солью — так много на нём было звёзд, особенно хорошо видных тут, на высоте почти в два километра.

— Не может быть, — сказал Славка непонятно, но с глубочайшей убеждённостью в голосе.

— Что? — откликнулась Лерка.

— Не может быть, чтобы мы не добрались до звёзд. Должно получиться.

— Получится, — отозвался Колька. — По-моему, разработки уже ведутся, нет?

— Ведутся, — подтвердил Славка. — И у нас, и у англосаксов (1.). Но скорости так себе… это полёты на десятилетия. Хотя… я бы всё равно полетел.

1. Речь идёт о попытках Империй достичь звёзд ещё до ухода Медленной Зоны, которая очень долгое время перекрывала Земле выходы в Дальний Космос.

Летом 25 года Промежутка (через 54 года после описываемых здесь событий) с англосаксонского космодрома в поясе астероидов к звезде Альграб, дельте Ворона, стартовал фотонный звездолёт "Челленджер" с экипажем из сорока человек. Грандиозный проект был рассчитан на полвека полёта с околосветовой скоростью, большую часть этого времени астронавты должны были провести в криостатах, посменно дежуря. На осуществление проекта были брошены лучшие силы, а "Челленджер" для своего времени являлся превосходным кораблём.

Неплохо начинавшийся проект оборвался через три месяца вместе со связью. Учёным осталось лишь строить предположения, что же случилось с "Бросающим вызов; лишь поздней стало ясно, что это как раз и есть эффект Медленной Зоны.

Через полгода практически та же судьба постигла русский "Рейд" с экипажем из пятидесяти двух человек и второй английский корабль-гигант — "Стар хоум", осуществлявший принцип самовоспроизводящегося социума: на нем летели больше трёх тысяч человек. Оба корабля пропали бесследно.

А вот "Челленджер" был обнаружен в 202 г. Галактической Эры недалеко от исследованных зон кораблём скиуттов. Из экипажа, для которого к тому моменту прошло по биологическому времени всего два года (вместо двух с половиной веков!), осталось восемь человек. Они достигли Альграба, произвели высадку и первичное исследование, но на обратном пути стали жертвой поломки двигателя и каких-то необъяснимых сил Космоса. Трагедия в том, что в системе Альграба (семнадцать планет) в 109 г. Г.Э. англосаксы "застолбили" две своих Луны, и этот полёт занимает всего несколько суток от Земли…

— Может, ещё и полетишь, — заметила Элли. — Ты ведь уже первый шаг сделал, разве нет?

Славка усмехнулся, хмыкнул:

— Ну… да. Только таких, как я… — он тихо присвистнул. Помолчал грустно и добавил: — Давайте-ка спать, а?..

…Сон, который приснился Кольке, был жутким. Он лежал лицом к огню, слышал, как дышит Элли и чувствовал: нечто, стоящее на границе светового круга, смотрит ему в спину. И надо повернуться, чтобы встретить эту жуть лицом к лицу… но сил нет, страх крутит его, выжимая волю и отвагу, а то, что смотрит в спину, подбирается всё ближе и ближе…

…Колька проснулся с усилием, тяжело дыша. Было очень холодно, совершено тихо и почти светло; над морем всходил краешек солнца. Юноша приподнялся на локте. Все остальные спали, из-под глубоко надвинутых капюшонов спальников вырывался парок.

Ёжась, он выскользнул наружу. Камень обжёг ноги, воздух — всё тело, зубы застучали сами собой, но остатки сонливости и страха начисто вымело из сознания. Вздрагивая на ходу, он прошёлся к озеру, чтобы умыться…

На камнях лежала изморось. Совершенно не летняя, такой тут не бывает даже в горах, даже настоящей зимой, а уж в августе!.. Странно она лежала, кстати — пятнами. Двумя цепочками пятен, похожими на…

На след, вот на что. Словно кто-то вышел из рощи и, обогнув площадку, лагерь, по самой границе скалы, ушёл вверх по откосу. Кто-то, оставляющий такие следы.

Колька перевёл дыхание. Его выдох показался страшно громким ему самому. Он вспомнил — отчётливо вспомнил бывшее не так уж давно…

…Это было уже весной, незадолго до того, как они с Би расстались. Они возвращались из глуби заморских лесов, из глухой, ещё толком никому не принадлежащей, тайги, в которой поселения людей редки и окружены морем девственного леса, поглотившего остатки древних городов.

Он в тот вечер развёл костёр — он это всегда делал — и готовил ужин, а Би ушёл в деревеньку неподалёку, за хлебом. Они подъедали крошки сухарей, а Би обожал русский чёрный хлеб, да и Колька по нему соскучился.

Вернуться охотник должен был в темноте, но Кольку это совершенно не беспокоило, уже давно. Да он, собственно, никогда в жизни не боялся ни ночи, ни просто темноты. Поэтому он, услышав шаги на тропе неподалёку, свистнул и окликнул:

— Би! — больше тут ближе к полуночи некому было ходить.

В ответ послушался свист и голос старика:

— Иди сюда, Ник, помоги тащить, тяжело!

— Что там у тебя? — осведомился Колька, включая фонарик и направляясь через кусты на тропу.

Там было пусто. То есть — вообще никого, и луч фонарика напрасно метался по утоптанной земле и казавшимся чёрными кустам. В деревне выли собаки — уныло, дружно. А вокруг было очень тихо. Лес умер, затаился.

— Би? — спросил Колька, кладя ладонь на рукоять ножа на голенище сапога и выключая фонарик.

Никого не было. Никого, кроме холода, наползавшего спереди тягучей медленной волной… словно там стояла… стояла работающая на всю мощь рефрижераторная камера с распахнутой дверью. На тропе были он, Колька — и источник этого холода.

Мальчик не потерял самообладания. Он много слышал рассказов о разных странных и страшных существах, созданных Безвременьем и таящихся тут и там по всей планете — существах, которым нет научного объяснения, а то и вовсе — нет названия. Колька вновь — резко — включил фонарик и успел заметить что-то… словно темнота не успела отдёрнуться от луча света. Пятясь, он вернулся к костру и сел к огню спиной, держа оружие наготове.

Би снова начал его звать. Он просил помочь, ругался, грозил, умолял спасти, кричал, что сломал ногу… Это продолжалось, казалось, очень долго и становилось невыносимым. Тем не менее, Колька не двигался… пока Би не вышел к костру собственной персоной и не спросил:

— Ты чего с ружьём сидишь?

Колька рассказал сразу всё. Би выслушал внимательно, потом спросил:

— Нож покажи, — рассмотрел его и кивнул, щёлкнув ногтем по кольцам, стягивавшим рукоять. — Самородковое серебро… От костра не вздумай больше отходить.

Они бодрствовали всю ночь, до рассвета. И всю ночь кто-то бродил вокруг — уже молча, невидимый в темноте, но отчётливо слышимый, а главное — ощущаемый, как леденящий страх, волнами катившийся из тьмы на людей у огня…

С рассветом они обшарили всё вокруг. Таких следов было много — пятен инея на убитой морозом траве. В нескольких местах кусты почернели и пожухли, как от сильнейшей стужи. Следы уводили в чащу всё глубже и, пойдя по ним, старик и мальчик наткнулись на убитого медведя. Кто-то вырвал ему грудину, оторвал лапы и голову.

Именно — оторвал…

Колька хорошо помнил, как старик пристукнул прикладом своей винтовки оземь и прорычал — никогда раньше Колька не слышал у Би такого голоса:

— Тварь! Не прячься! Выходи!

В лесной чаще забилась и заухала какая-то птица. Би выстрелил на звук, лязгнул затвором, вздёргивая дымящийся ствол в небо, плюнул. Крикнул снова:

— Тебя найдут! И прикончат! А если пойдёшь за нами — я сам уничтожу тебя!..

…Он так и не объяснил, что к чему, и Колька, пару раз заведя разговор и наткнувшись на каменное молчание, перестал расспрашивать. Но случай запомнился…

…Вздрогнув, Колька повернулся, как ужаленный. Но подросток, вышедший на площадку — одетый, как обычный турист в горах — с улыбкой вытянул перед собой пустые руки:

— Я безопасен. Привет.

Он был помладше Кольки, русый, курносый, с весёлыми светлыми глазами. Но теперь Колька различил, что под глазами у него — синеватые круги от недосыпа, а левая ладонь перевязана грязным бинтом. Колька перевёл дух:

— Это не ты ночью вокруг нас бродил? — спросил он, хотя и понимал: нет, конечно.

— Да нет, не я… — мальчишка внимательно осматривался. — Охотитесь, что ли?

— Ага. Ну так… ходим больше. Ты из пионерского патруля, что ли?

— Угу, — кивнул мальчишка. — Из патруля по борьбе с особо опасными хищниками… Дальше полезете?

— Слушай, — Колька нахмурился, — а что тебе за дело-то?

Он смерил мальчишку внимательным взглядом — от вихра на макушке до подошв видавших виды, но крепких горных ботинок.

— Да уж есть, раз спрашиваю, — голос мальчишки стал на миг жёстким, однако, тут же он улыбнулся: — Я не хочу никого обидеть… Просто я собираюсь тут поохотиться и не хочу подстрелить кого-то… или быть кем-то подстреленным.

— Нет, мы вниз после подъёма пойдём, — пояснил Колька. Мальчишка кивнул и вдруг сильным звериным прыжком скакнул по камням вверх. — Постой!

— А? — тот обернулся ещё в прыжке, блестяще сохранив равновесие.

— Оно боится серебра, — тихо сказал Колька.

Глаза мальчишки благодарно сощурились:

— Я знаю, — кивнул он. — И знаю, что оно шло за вами, но не напало, потому что с вами дворянин. Так что будьте всё-таки поосторожней, хорошо?

— Ты кто? — спросил Колька слегка ошарашенно.

— Охотник, — откликнулся мальчишка. — Счастливо отдохнуть!

— Удачи, — кивнул Колька. И внимательно, долго смотрел вслед мальчишке, пока он не исчез в скалах.

Так его и обнаружил подошедший Славка — хмурый, молчаливый. А Колька — Колька ничего не стал ему рассказывать.

5.

Воскресенье промелькнуло молниеносно. Конечно, невозможно за один день побывать везде, где можно побывать в этих местах — и вот уже Колька и Элли складывают неспешно немногочисленные вещи. И это немного грустно.

— Тебе тут понравилось? — неожиданно робко спросил Колька. Элли повернулась — он стоял возле своей кровати в одних шортах, держа рубашку в руках — и какими-то глубокими глазами смотрел на неё.

— Всё было великолепно, — ответила она дежурной фразой, вполне передававшей, тем не менее, её настоящее настроение.

— Я рад, — Колька широко улыбнулся. — Ну что, пошли? Пора возвращаться к делам.

— Ох, — вздохнула Элли, — надеюсь, там ничего не случилось, пока мы тут бездельничали… Ты взял шкуру?

— Да, — кивнул Колька. — Я её тебе подарю. Когда обработаю как следует…

— Правда?! — Элли искренне обрадовалась. — Она такая красивая… А ты здорово стреляешь.

— Ты раньше что, не охотилась?

— Нет, не приходилось…

Колька положил рубашку на кровать и несколько секунд смотрел на неё. Потом резко повернулся, так же резко, почти зло, сказал:

— Почему мы говорим о разной ерунде?!

— О чём же ты хочешь говорить? — тихо спросила Элли, рассматривая мальчика странным взглядом.

— О нас, — колькин голос был решительным. — О тебе, обо мне — о нас! Это банальные слова, да, да, да, но я тебя люблю.

Он умолк и смотрел беспомощно и… требовательно, словно ждал важного приказа. И Элли услышала свои собственные слова:

— Почему же банальные? Просто это не стоит произносить, не подумав. Ты подумал?

— Подумал?! — Колька странно булькнул горлом. — Да я ни о чём другом думать не могу! Элли! — он поднял перед собой ладонь и сжал её в кулак, словно окаменел.

Девушка подошла к окну и закрыла шторы. В комнате стало темно.

— Поедем завтра, — тихо сказала она, не поворачиваясь и держа руку на мягкой толстой ткани. — Поедем завтра, и у нас будет ещё целая ночь.

— Ночь? — тихо спросил Колька. Повернувшись, Элли, мягко ступая, подошла к нему, обняла и молча прижалась щекой к его плечу…

…Стрелков не появлялся, и Славка, оставив остальных на остановке, помчался бегом в "Дубовую Рощу". Ему пришлось даже не звонить, а стучать в дверь. И Колька соизволил появиться далеко не сразу — с какой-то идиотской улыбкой он посмотрел на Муромцева отсутствующим взглядом, кивнул и снова вернулся "в выси горние".

— Мы тебя ждём вообще-то, — напомнил Славка. — Полчаса осталось до…

— Славян, ты иди. В смысле — поезжай… ну, то есть, плыви… короче, вали отсюда, — сообщил Колька. — Мы завтра приедем. Передай там.

Муромцев тихо свистнул:

— "Вы" — это…

— Мы — это мы. Я и она. Парень и девушка, Николай и Элли, — Колька засмеялся — весело, звонко — и, ловко щёлкнув опешившего окончательно Славку в лоб, захлопнул дверь перед самым носом дворянина. Слышно было, как внутри засмеялась и Элли, а потом началась бурная возня с обоюдными угрозами, одышливыми от смеха.

Славка потёр лоб и вздохнул. Потом хмыкнул и засмеялся тоже. Сказал нарочито громко, чтобы точно услышали за дверью: "Идиоты!" — и побежал обратно по тропинке. Надо было спешить, чтобы самому-то не опоздать.

Ему было хорошо. Непонятно, почему — а анализировать свои чувства он сейчас ну совершено не желал…

… - Я совсем не такой, прости меня.

Не похож на героя поэм.

И глаза мои — серо-зимние —

Жизнь видали другую совсем.

Не мальчишеский груз на плечах ношу

И не знаю, чем пахнут цветы…

Об одном я только тебя прошу:

Научи меня верить, как ты! (1.)

1. Стихи А.Мартынова.

Колька умолк и слышал, как рядом вздохнула Элли:

— У тебя не серые глаза… И почему стихи такие грустные?

— Их сложил один поэт… почти неизвестный. Точней, он так и не успел стать известным, — Колька поерошил её волосы. — Он был офицером Конфедеративных Рот и погиб 24 июня 28 года Серых Войн… Знаешь, что случилось в этот день?

— Войска Империй взяли Шамбалу (1.), — тихо откликнулась Элли.

1. Город, основанный на берегу Тибетского Моря в 5 г. Безвременья приверженцами религии Бон, местопребывание последнего далай-ламы. На протяжении всего периода Серых Войн был "духовной столицей" всех сил Азии, противостоявших Империям, центром человеческих жертвоприношений, рабо- и наркоторговли и людоедства.

— Да. Он предчувствовал свою смерть, видно по стихам. И всё равно пошёл в бой… — голос Кольки был печальным. — Я иногда думаю, сколько же людей… — он не договорил.

— Отец был совсем мальчишкой, младше нас. Он участвовал в боях за Шамбалу, был офицером инженеров… — по-прежнему тихо сказала Элли. — Он рассказывал, что, когда они взяли Дворец, то пошёл дождь. Чистый дождь, они такого в тех местах никогда не видели. Настоящий ливень. Шёл, шёл и шёл, а потом разом вышло солнце, яркое-яркое… А ты воевал, Коль?

— Я? Почему ты так решила? — Колька повернул голову и всмотрелся в почти неразличимое в темноте комнаты лицо девушки.

— Я не знаю. Мне так показалось… Ты что, не хочешь вспоминать?

— Да нет, просто ерунда… — Колька пошевелился, чтобы лечь удобней. Элли положила руку ему на грудь. — Не война, так… Гробокопатели, разные мелкие бандюги… В тайге такое бывает. Да ну, ерунда. Тут много кто успел пострелять.

Он говорил отрывисто, неохотно, и Элли поняла, что всё-таки ему не слишком хочется обо всём этом рассказывать. С чисто женской мудростью девушка решила сменить тему и потянулась полураскрытыми губами к губам Кольки…

… - Ты не считаешь, что мы сделали глупость? — тревожно спросил Колька, когда смог оторваться от губ Элли. Девушка вздрогнула — он ощутил:

— А что тут такого? Нам не по десять лет…

— Я не об этом, Элли, я тебя люблю — я это сказал, я это повторю где угодно и перед кем угодно… А ты? Ты?

— Если бы не я… Мы бы сейчас летели… то есть — плыли… короче говоря, возвращались бы домой и мило болтали. А мы лежим здесь…

— …мило болтаем, — завершил Колька с вернувшимся к нему обычным своим юмором.

— А ты можешь предложить ещё что-то? — коварно-вкрадчиво спросила Элли. — Я, например, уже отдохнула.

— Я вообще-то тоже… А?.. — Колька повернулся на бок.

— Подожди немного, — попросила девушка. — Дай я на тебя посмотрю.

— Темно же, — хмыкнул Колька.

— Это не важно, — в голосе девушки прозвучал отчётливый лёгкий смешок. — Дурачок. Не важно. Я всё равно вижу тебя.

6.

Лёжа на кровати, Колька перечитывал недавно изданное "Слово Одноглазого" — найденное в руинах древнего Туле, это предсказание предписывалось не кому-нибудь, а лично Одину, с которым историки ещё не разобрались: кто он был на самом деле и какую роль играл в истории мира до того, как стал северным богом? Поэма увлекала, она казалась — зримо! — рядами древней дружины, отчеканенной из стали, строки выстраивались, как ряды могучих витязей…

— Я вижу, будет

Иное время.

Иные люди

Придут на смену

Живущим ныне.

Закон иной,

Иные речи.

И именами

Уже иными

Звать будут люди

Землю и зверя,

Звёзды и воды.

А наша сила

Лишь в песне будет…

Лишь в песне,

Славе и добром слове.

Да, может, в крови,

Что будет в жилах

Тех, неизвестных

Потомков Асов

Кипеть бурливо,

Лишать покоя —

Как тех, кто ныне

Живут на свете.

И гром небесный,

И воды в реках,

И ветер быстрый,

И мир незримый —

Все силы света

Те, что родятся

На смену ныне

Живущим людям,

Служить заставят!

И будут — боги…

Но будут — люди!

Ошибок наших,

Нечестья злого,

Вражды без смысла,

Кровавых распрей

Не повторяют…

Колька перелистнул несколько страниц, повёл взглядом…

…Сила в руках их

Погасит солнца

И вновь зажжёт их,

И в щебень горы

Стирать поможет.

Отступит море,

Сады покроют

Жилище рыбы,

И голод больше

Входить не будет

Незваным гостем

В дома людские!..

Что знал о будущем в своём настоящем — недобром, сейчас уже известно, что недобром, в сотрясаемом чудовищной войной и природными катаклизмами мире под стремительно приближающейся луной-Перуном — писавший это человек? Сколько непокорной силы и неколебимой веры в этих строках… Колька снова перевернул листы…

…Но силы этой

В чужие руки

Тех, кто живёт лишь

Мечтой о крови,

О страшной бойне,

О пире копий —

Не дай ни капли!

Коль силу злобе

Служить заставят —

Погаснет солнце

И не зажжётся

Уже вовеки.

И горы рухнут

В себя бесследно.

И на равнинах,

Костями полных,

Не хлеб высокий

Взойдёт из почвы —

Взойдут болезни,

Отродье Хели!

Не дети будут

Играть у дома —

А только волки

В ночи завоют

Среди развалин

На радость ночи,

В потеху злобе.

Безумна сила,

Что без рассудка.

Но много хуже,

Когда рассудок

Холодной злобой

По край наполнен,

Как чаша — ядом

В пиру бесчестном.

Что зло измыслит,

Приросши силой?!

Лишь зло — стократно!

Гад болотный,

Опившись кровью,

Стократ раздувшись,

Родит орла ли —

Иль гада тоже?

И зло затем же

На свете дышит:

Себя лишь множить,

Себя лишь сеять,

Себя лишь холить —

На горе людям,

Богам на горе,

На горе миру,

На горе небу!

Кто, злу предавшись,

Измыслит силу

Ему прибавить —

Злом будет пожран,

Навек исчезнет.

Никто не скажет

О нём по смерти:

"Лежит достойный!

Он жил отважно

И умер честно,

Как надо мужу!"

Живи для мира —

И мир ответит

Тебе тем добрым,

Что ты отдал.

Отдай — получишь.

Укрой в печали —

Тебя укроют.

Корми голодных —

Отступит голод

И от тебя же.

Будь честен с другом —

И будет честен

Весь свет с тобою.

До лжи врагу ты

Не унижайся.

И помни твёрдо,

Что Червь Великий

Себя глотает,

Терзает вечно —

И злые так же.

Их дни — лишь мука.

Их годы — смерть лишь.

Себя терзают,

Своею злобой

И самым первым

Себя зло губит!

Кто зло карает —

Тот дорог людям.

Злу не спускай ты!

И помни — хуже

Зло сотворившего

Злу попустивший!

Зло простивший —

Убийца, худший

Отцеубийцы!..

Колька заглянул в конец. Он уже читал эту книгу, но тянуло перечитывать снова и снова…

…Час нашей смерти

Написан Асам

За наши злые

Дела и мысли.

Не для людей тот

Означен жребий.

Жить будут люди!

И в мире новом

Себе построят

Такое время,

Какое Асам

Лишь сниться может.

Но пусть запомнят

Навечно люди:

Свой час крушенья

Ко всем приходит,

Кто честь меняет

На хитрость злую,

Кто блеском злата

Счастлив больше,

Чем блеском звёздным,

Кто силу множит,

Глумясь над слабым,

Кто слово ценит

По весу ветра!

Час последний

Тех не минует!

Дни наши в мире

Исходят ныне.

Дни ваши, люди —

Ещё в начале.

Не совершите

Ошибок наших!

Я, Одноглазый,

Так говорю вам!

Никто не знает,

Какая участь

Нас ожидает

На склоне жизни,

Но знаю точно:

Живи достойно,

В союзе с честью —

И будешь счастлив

Ты в мире этом!

Звонок телефона раздался из коридора снизу. Шёпотом ругнувшись, Колька соскочил с кровати и выбежал, скатился по лестнице на непрекращающийся настырный трезвон. Схватил трубку:

— Да?!

Звонил Живко Коробов, командир "Теней".

— Сожгли гостиницу на северо-западной подъездной дороге, — сообщил он. — Колька, в смысле, Райко, сейчас там. И десять минут назад стреляли в Сашку Герасимова.

— Где? — деловито спросил Колька.

— А прямо у штаба пальнули. Из кустов, с другой стороны. Шлем разворотило слева, а сам цел, только контузило. И ещё — Славян велел передать, что везде распространяют письма с угрозами всем, кто, дескать, помогает предателю Бахуреву в предательстве нашей республики Империи. Массово. Взрослым, детям, вообще всем, кому нравится его власть. Как на бумаге-то не разорятся, сволочи…

— Ясно, — Колька покусал уголок губы. — Спасибо за сведения.

— Что думаешь делать-то? — после короткого напряжённого молчания в трубке спросил Живко. — Поделись, мы ж, всё-таки, к тебе прикомандированы вроде. А ты ни мычишь, ни тел…

— Решим, — туманно ответил Колька, перебил Живко. — Ну, пока…

Он вернулся в комнату и первым делом убрал книжку. Потом — в такой же задумчивости — спустился за почтой, достал из ящика серый конверт. Без марок, адресов, штемпелей. Просто конверт, явно брошенный вручную. Колька усмехнулся, пощупал его, открыл — прямо у ящика. Вытряхнул на дорожку рыхлый сероватый кусок плохого картона. Нагнулся, перевернул носком.

На фоне разлапистой перевёрнутой звезды чернела надпись:

ТЫ ПРИГОВОРЁН К СМЕРТИ, ГАД.

БЕРЕГИСЬ!

Посвистывая сквозь зубы, Колька задумчиво смотрел на картонку. Потом — наступил на неё. С брезгливой яростью, словно на ядовитого паука. И вскинул голову зло, услышав от калитки:

— Николай!

Но злость Кольки тут же сменилась смущённой радостью. За калиткой стоял и улыбался Родион Петрович Жалнин. Учитель рисования смотрел на юношу.

— Родион Петрович! — вырвалось у Кольки. Он на миг снова ощутил себя совсем маленьким и очень обиженным — потому что старшие ребята посмеялись над его рисунками, которые он им так наивно показал… и в этот момент, когда он, тихо всхлипывая, раздумывал: разорвать рисунки или просто забыть про них навсегда — над его головой послышался заинтересованный мужской голос: "А можно посмотреть?" — Вы вернулись?!

— Как видишь, — развёл руками учитель. — И очень рад, что и ты, как оказалось, вернулся. Впустишь?

— Да, конечно… — Колька смутился. — Только у меня… мне надо кое с кем встретиться…

— Ну — ничего, — Родион Петрович кивнул. — Поговорим по дороге.

— А… о чём? — осторожно спросил Колька, спускаясь с крыльца. У него зачесались пятки, он ждал ответа, как приговора, потому что такого не могло быть, в общем-то… Жалнин усмехнулся.

— О Дне Солнца (1.). Я предполагаю именно к этому дню организовать твою выставку, раз уж ты так удачно вернулся. Нужно кое-что подготовить, ну и твои работы привести в порядок, отобрать самые достойные… Да ты, говорят, привёз много новых?

1. День Солнца — 22 сентября. В этот день на исходе пятого года Безвременья впервые ненадолго проглянуло Солнце.

— А… где выставка? — Колька, закрывая калитку, не удержался, задал этот вопрос. — Ну, в смысле — будет?

Жалнин, смерив его взглядом, заметил:

— Да… на плечо руку тебе уже не положишь. А выставка — в президентской галерее. Где же ещё? Вот обо всём этом и поговорим, вчерне, так сказать. Пошли?

7.

Если бы совещание проходило в Империи — пионеры собрались бы скорей всего в молодёжном центре. Их там уже начали строить массово. Но в Семиречье подобные проекты существовали ещё только на бумаге, поэтому встреча состоялась в… Третьей пионерской столовой. Это была вотчина Лерки. Как правило, тут кормили бездомных и полубездомных детей, взамен чего они должны были содержать столовую в порядке и вообще заниматься тут хозработами, но в последние полгода проблема эта резко ослабла, хотя и не исчезла совсем — и столовая слегка перестроилась на обслуживание "учащейся и рабочей молодёжи" вообще, и пионеров — в первую голову. Тут всегда были отличные продукты и очень высокое качество готовки, хотя набор блюд отличался крайней скромностью; главным поставщиком продуктов был знаменитый в Семиречье кооператив "Колос".

В городе как раз заканчивался августовский слёт пионеров республики — и поэтому присутствовали представители всех пионерских отрядов Семиречья (больше двадцати), то есть — весь состав совета дружины, а вдобавок работала селекторная связь с Великим Новгородом, где у микрофона находился сам Мирослав Волк (1.). Колька "Ветерок" Стрелков явился тоже, вызвав своим появлением волну приветствий и саркастических замечаний. Он с порога заявил, что не пришёл бы, если бы его не позвали Элли Харзина и Славка Муромцев — откликом было многозначительное: "Оооооооо!!!" — прокатившееся по помещению.

1. Мирослав Николаевич Волк (6 г. Серых Войн — 1 г. Экспансии) Пилот, пилот-космонавт, позже — косморазведчик на лунах Сатурна, а в 14–35 г.г. Реконкисты — центральный лидер пионерской организации.

В полном составе наличествовала "бредколлегия", как их нередко называли, республиканского пионерского ежемесячника "Семь рек" — коллективного члена редакции имперского "Пионера". "Семь рек" недавно отметили своё трёхлетие и третий случай поджога редакционного помещения, чем все страшно гордились (а ещё у них был большой скандал, потому что точно такое же название носила недавно созданная государственная киностудия — и "Семь Рек" заявили, что название у них спёрли, не спросясь…) Их приветствовали многочисленными репликами типа: "А вот и стервятники на халяву налетели… девчонки, отсядьте, клюнут…", "Лучшие друзья самих себя припёрлись…" — а из угла, где сидели недавно "обиженные" журналом балхашские пионеры, раздалось хоровое:

— Доля журналистская — грязный маскхалат —

Мы такое тискаем, что рыдает ад…

Все трое журналистов сделали вид, что они выше этого.

Тут же находились мальчишки из юношеского следственного комитета "Гончая". Они были не пионерами, а "вели родословную" от "гончих" — юных разведчиков местного славянского ополчения времён Безвременья и начала Серых Войн. "Гончие" гордились своей на самом деле славной и боевой историей и работали "на справедливость", хотя первоначально с пионерской организацией у них было немало трений. Молчаливые, очень обычно одетые, хмуроватые, они были хорошо знакомы Кольке, с ними он не раз имел полузаконные дела.

Все долго рассаживались за столами, на которых были расставлены тарелки с бутербродами, и сок. Когда установилась почти полная тишина — поднялся Муромцев, и стало полностью тихо. Он обвёл взглядом помещение, отдал салют знамени Семиреченской Дружины, установленному между окон, потом вздохнул и негромко сказал:

— Прошу всех, прежде чем мы начнём разбираться с тем, что происходит в нашем, — он выделил это слово, — городе — встать. Гимн.

Все поднялись — дружно и тихо. Замерли вдоль столов. Из динамика раздались первые ноты "Взвейтесь, кострами…", и ребята и девчонки дружно подхватили:

— Взвейтесь, кострами,

Синие ночи…

Колька не пел. Он знал слова, но не пел… и всё-таки вдруг поймал себя на том, что на строчке "клич пионера "всегда будь готов!"" его губы зашевелились сами собой…

— Прошу садиться, — Славка подождал, пока все снова займут свои места, сел сам. — Итак, я приступаю на правах вашего вожатого и куратора от Империи к сути вопроса. Мы — представители, наверное, самой мощной молодёжной организации Земли. Это возлагает на нас определённые обязанности, особенно учитывая, что мы — именно мы! — находимся на переднем краю борьбы за лучшее будущее для всех. Всех вообще. Тут все свои, я могу говорить открыто, Мирослав Николаевич?

— Да, конечно, — раздалось из динамика. — Пользуясь случаем, приветствую всех пионеров Семиречья. Слава, все слушают.

— Вы все знаете, — Муромцев обвёл сидящих в зале пристальным взглядом, — что одна из наших задач — охрана правопорядка в меру наших сил и ведение разведки в интересах… вы знаете, в чьих интересах, — общий, но негромкий, смех. До недавнего времени мы с этим вполне справлялись. Но вы так же знаете, что было сделано этим летом и какой удар был нанесён по всем тем, кто пытается помешать строительству нового мира. Теперь те из них, кто уцелел, стараются перед неизбежной гибелью нагадить как можно серьёзней. Вы все это хорошо знаете и это тоже. И теперь нам точно известно, что принятая всеми первоначально за дорожную банду группа "Дети Урагана" на самом деле является боевой ячейкой этих сил.

— Это на самом деле известно точно? — подал голос Гришка Мелехов, председатель совета Первого казачьего имени Дениса Третьякова отряда из станицы Лихобабья.

— Точно, — кивнул Славка. — Причём это не обычная ячейка, а ячейка с очень хорошим прикрытием. Вы сами знаете, что они занимались и занимаются погромами в тех местах, где подозревают "сотрудничество с имперцами", а подобраны не из местных — но при этом хорошо знают местность и имеют какие-то базы, о которых никому ничего не известно. Не столь давно мы захватили двоих из этой банды, спасибо Ветерку, — Колька лениво поднял руку и помахал ею. — Захваченных мы передали полиции… и больше их никто и никогда нигде не видел. По своим каналам мы узнали, — там, где сидели "гончие", прошло лёгкое быстрое движение, — что их никто никуда не доставляли. Они просто пропали вместе с нарядом, который их конвоировал. Дело взял на личный контроль генерал Полоцкий (1.). И напомню, что через несколько дней Ветерка пытались убить в Стрельцово. Выжил он чудом… Димка! Димка, ёрш тебе в бок — убери блокнот!

1. Всеслав Брячиславич Полоцкий, казачий генерал Империи, в это время возглавлял глава МВД Республики Семиречье. Именно под его руководством была проведена Большая Чистка весны-начала лета 25 г. Реконкисты.

— Привычка, — хладнокровно сказал Димка Островский, главред "Семи рек", убирая блокнотик и карандаш.

— Отвыкай… Но и это могло бы — пусть и с трудом! — лечь в рамки деятельности обычной вполне безыдейной банды. И вот тут нам выдали интересный факт… — Славка постучал по микрофону: — Беловодье (1.)? Ау, вы тут?

1. Город-колония Русской Империи, основанный в 20 г. Серых Войн примерно на месте современного китайского города Дали. Первоначально — фактически крепость, но в указанное время — уже просто столица одной из губерний Империи.

— Беловодье слушает, привет семиреченским братьям по оружию и знамени, — послышался весёлый мальчишеский голос, чуть прицокивавший на некоторых звуках. — И к делу. "Дети Урагана" почтили вниманием не только ваши места. Они странствуют по юго-востоку уже почти полгода, с момента разгрома антиимперского подполья в вашем Семиречье. У нас тут полагают, что они финансируются по оставшимся каналам из Золотого Треугольника на деньги наркодельцов и рабовладельцев. Мы вам выслали материалы, если наложите их путь из приблизительно наших мест на карту, то увидите, что они очень уверенно перемещаются по старым трансконтинентальным шоссе, где те ещё уцелели, где их уже нет — так же уверенно пользуются объездными дорогами, о которых зачастую люди и думать-то забыли.

— Есть некоторые данные, — говоривший не представился, голос похрипывал от помех, — что банда составлена из русских детей, похищенных или купленных на рабских рынках 12–15 лет назад.

В помещении столовой сделалось очень тихо. Все хмуро переглядывались. Истории "синих беретов" Африки или бэйпиньских "молодых негодяев" были хорошо памятны всем людям Земли — истории тех, кого лишили Родины и памяти, превратив в наиболее опасных врагов нового мира. Может быть, именно поэтому работорговцев ненавидели чуть ли не больше, чем людоедов.

— Когда ж с этим будет покончено-то… — пробормотал кто-то зло.

Поднялся с места председатель совета отряда Пограничников, Павел Баторгин. Отряд, базировавшийся на юго-западной границе, был небольшой, но боевой во всех смыслах и отношениях, состоял из сыновей и дочерей охотников, хуторян и мелких горнопромышленников. Упершись в стол левой рукой в высокой краге из толстой кожи (на ней, нахохлившись, сидел Снег — белый охотничий ястреб, любимчик Павла), Баторгин окинул всех взглядом. Он всегда нравился Кольке — очень умный, никогда не щеголявший умом не к месту, а главное — он был одним из тех немногих, кто никогда не трепал ему, Кольке, нервы.

— Давайте не отвлекаться, — сказал Павел. — Ясно же, что сейчас мы не поймём ничего — ни системы, ни целей, ни задач "Детей Урагана". Но нам это и не нужно, если подумать. Нам нужно просто решить проблему, насущную проблему, стоящую у нас перед глазами, а не философствовать… Беловодье, какие там у вас соображения?

— У нас нет соображений, — отозвалось Беловодье, не без юмора, отчётливо прозвучавшего в голосе говорившего. — У нас есть вялотекущая военная операция, в которой заняты все старшие ребята, "юнармия" мобилизована приказом губернатора… И тьма насущных ежедневных дел. А всё, что знаем, мы вам выслали.

— В таком случае, как я понимаю, нам с этим делом так и так разбираться, — Баторгин почесал грудку склонившего хищную клювастую головку сокола. — У нас военной операции нет, и ну никак не стоит их пускать дальше, куда они ещё там собрались ехать.

— Логично, — признал Муромцев. Голос Мирослава Николаевича добавил:

— Но всё-таки стоит предупредить всех за пределами Семиречья.

— Едва ли они уберутся от нас целыми, Мирослав Николаевич, — вежливо возразил Баторгин, садясь.

В зале тут и там засмеялись — дружно, весело и зло.

— Но понять, кто за ними стоит точно — всё-таки было бы неплохо, — сказал знакомый Кольке парень — и в следующую секунду Колька сообразил, что видел говорившего в вагоне струнника, когда ездил отдыхать. Денис… Денис Третьяков. Стоп, и этот казачонок Мелехов возглавляет отряд имени Дениса Третьякова. Совпадение такое? Вряд ли… Видимо, не зря у него "Рука помощи" и наградной кинжал… и не зря Элли так млела от знакомства…

— Неплохо, — снова согласился Муромцев. — И я буду просить, невзирая на близкое начало учебного года, редакцию нашего журнала и "гончих" откомандировать своих людей, хотя бы человека по три, в ближайшие к нам города, которые "Дети Урагана" уже успели посетить. Пусть покрутятся там и посмотрят… поговорят… Это будет сделано?

— О чём разговор? — охотно откликнулся Островский. — Тем более, и правда начало учебного года скоро. Вот и пошлю писать про это.

Лёвка Ившин, командир "Гончих", кивнул:

— Пошлю троих.

— Ты настоящий патриот, — торжественно-иронично заявил под общий смех Славка. Лёвка ухмыльнулся:

— Легко и приятно быть патриотом на хорошем финансировании…

Последнее замечание многих покоробило. Впрочем, хотя Ившин и отпускал нередко циничные реплики, действовал он вовсе не как циник.

— Если мы закончили с делами, — раздался чей-то жалобный голос, — то, может быть, приступим к еде?! Я, между прочим, дома поесть не успел, а Ветерок жрёт вон и разрешения ни у кого не спрашивает!

— А я, между прочим, — Колька дожевал остаток бутерброда, — ни у кого разрешения спрашивать и не собираюсь. Я индивидуалист. И вообще, они слишком близко ко мне стоят и сами виноваты… — он тщательно облизал пальцы и встал. — И ещё вот что. Я тут вас всех слушал. Долго, внимательно. Вы много умного сказали. Но я спросить хочу. Вот, как я вижу, есть у нас свой журнал, я его даже иногда читаю, когда перебои с туалетной бумагой… шучу, шучу, не надо доставать блокнотики и смотреть на меня такими глазами. Для бодрости шучу. Газеты тут и там выходят. Но я хочу спросить: а почему у нас нет своей радиостанции?

Наступила абсолютно полная и совершенно растерянная тишина. Такая, что в неё хоть гвозди вбивай, что называется. По радио кто-то прокашлялся. Колька с удовольствием послушал эту тишину и продолжал:

— Центральная станция в Петрограде — "Пионерская Зорька" — есть, я знаю. Но её и в Верном-то не везде принимают! А за его пределами… увы. Полное радимолчание. Почему бы нам не учредить… гм… станцию пионерского вещания?

— …визжания… — добавил кто-то тихонько. Колька хмыкнул:

— А это как получится, от нас зависит. Местные новости и мировые новости, хорошая музыка, радиоспектакли, конкурсы… ну и пропаганда. Куда без неё.

— Хорошая идея, — сказал Мирослав Николаевич, и Колька вдруг понял, что смутился. Необычно и непохоже на себя. Поэтому уже следующая фраза получилась какой-то скомканно-умоляющей:

— Ты вы… поддерживаете?

— Вполне, — отозвался по радио Волк. — И окажем всемерное содействие.

— Нет, затея и правда хорошая, — сказал Колька Райко. — Но помещение?.. Нет же ничего подходящего.

— Найдём, — сказал Муромцев. Но тут Колька продолжил — честное слово, сам только теперь про это подумав и придя в восторг от своей же идеи:

— И искать не надо! Вы же знаете — у меня дом почти пустует. Вот в зале и развернём всё, что нужно, почему нет?

— А назовём, — это опять был Третьяков, — назовём…

— Только не "Семь рек", — предупредил Островский.

— Не бойся, очень надо… Назовём — "Наш дом"! Разве плохо?!

— Хорошее название, — Баторгин поглаживал своего ястреба. — И хозяину не обидно.

— Часа четыре по вечерам… — развивал мысль Колька. — Да! — вспомнил он. — А министерство связи согласится?

— Согласится, — кивнул Муромцев уверенно.

— Ну вот… И час ночью хотя бы. Совсем ночью. Для музыки… ну, вроде как для тех, кто ночью не спит…

— Например — совет дружины, — вздохнул кто-то в полутьме.

— Кстати, а кто будет этим делом заведовать? — спросил Мелехов.

— Элли Харзина, — предложил Колька безо всякой задней мысли. — Она лингвист, сумеет всё правильно наладить…

— …и будет к тебе поближе, — уточнил Райко. Колька пожал плечами:

— Ну да. И что?

— Да ничего, — в ответ точно так же пожал плечами тёзка. — Мы, кстати, ещё собирались обсудить День Жатвы и сентябрьские праздники… (1.)

1. День Жатвы — 25 августа, символический день начала уборки урожая. Праздник в своём начале очень торжественный и даже суровый, но уже с середины дня, как правило, переходящий в полумаскарад. (У англосаксов ему соответствует Сайклз Ринг) Сентябрьские праздники: День Знаний — 1 сентября (в этот день во всех учебных заведениях начинаются занятия. Но это не только "школьный" праздник — даже не столько. Это праздник Знания — оружия, которое подняло человека над остальным миром.); Праздник мальчиков — 14 сентября (четвёртый из "семейных" праздников. Посвящён мальчику — символу развития будущего. В этот день принимают в пионеры мальчиков и проводят массовые спортивные состязания. Помимо прочего, в этот же день устраиваются дворянами Большие Осенние Турниры); День Солнца — 22 сентября (в этот день на исходе пятого года Безвременья впервые ненадолго проглянуло Солнце.) В Республике Семиречье День Жатвы и Праздник Мальчиков официально не были праздничными днями, но все про-имперские силы и отдельные граждане их отмечали и всячески пропагандировали.

— О-о-о, без меня, — Колька встал. — Вы обсуждайте, а у меня дела. Серьёзно. И серьёзные. Совет дружины Семиречья может быть уверен, что я оправдаю возложенное на меня доверие и ни единого доверенного рубля не потратил и не потрачу не на дело, — с этими обтекаемыми словами он поспешно убрался.

8.

В школьном штабе отряда "Охотников" царила пустота. У выезда, правда, дежурили двое Городских Теней — в юнармейской форме, с "сайгами" 20-го калибра на бедре. Шестеро их приятелей-сменщиков гоняли себе мяч на освещённой прожектором площадке. В вестибюле на диванчике спали двое дежурных-новичков. В остальном оказалось пусто. Часть помещений была закрыта, часть — открыта, но нигде — ни души. Один из знамённой группы дежурил у отрядного знамени, двое — у арсенала, но с ними не поговоришь и даже не заговоришь. В полной растерянности Колька шагал по коридору, и со стен на него смотрели картины, лозунги, портреты, карты и прочая наглядная агитация и пособия.

Он уже совсем было решил вернуться и расспросить футболистов, почему в час ночи в августе, когда ещё и слёт не окончен — тут никого нет? Обычно здесь по делу и без дела слонялись толпы людей, самых разных, а в кабинетах непременно кто-то спорил, кто-то чертил, кто-то работал на чём-то или просто пел… Но тут он увидел, что из закоулка, где располагался штаб звена Городских Теней, падает свет…

…Внутри был сам Живко Коробов, командир звена, а с ним — Гай Маковкин, его верная тень. Собственно, раз звено Живко дежурит, то и его присутствие тут понятно… Живко сидел на диванчике в полной мотоциклетной форме, только без шлема, и читал последний номер "Пионера". Гай возился за столом, прилежно составляя какой-то разноцветный график.

— Где остальные-то? — Колька развёл руками, чтобы полней отразить размеры своего удивления. — Пусто почему?

— И тебе привет, — Живко бросил журнал на стол и потянулся с треском и воем. — Все на химстанции в школе сеттельмента. Премьера фейерверка.

— На праздники, что ли, на сентябрь?

— Угу.

— Ясно… — Колька плюхнулся на диван. — Я тут подожду кое-кого?

— Да хоть живи, — зевнул Живко.

— Погоди, — Колька оглянулся, — а в дежурке есть кто-нибудь?

— Я есть, — не поворачиваясь, сказал Гай. — У меня всё сюда подключено, — он ткнул в сторону самодельного телеэкрана. — И вообще я работаю, не мешай.

— Работай… Дай журнальчик.

— Держи, — Живко протянул максимально удобно устроившемуся на диване Кольке "Пионер". Тот зашелестел страницами:

— Говорят, скоро к нему аудиоприложение будут выпускать… О. Трансевразийский мотокросс финишировал… — Колька пошелестел страницами, вздохнул печально, глаза его стали мечтательными. — У вас пожрать и попить нечего? Я за последние полдня один бутерброд съел… пойду поищу…

— Сиди, — Живко дотянулся до сигнальной кнопки. — Молодёжь принесёт, а то они скоро диван до пола продавят… Слу-ушай, — он с интересом посмотрел на Кольку, — а ты чего, собственно, сюда припёрся в час ночи? Да ещё пешком… А. Я понял. Тебя Элли вышибла из дома и ключи от "харлея" забрала?.. Это кто? Борис? Какой из семи? Борис Соколов, вот теперь понял. Вот что, Соколов, занеси-ка к Теням чего-нибудь горячего попить и два бутерброда, с чем есть, — он отпустил кнопку и кивнул Кольке. — Сейчас всё будет.

— Спасибо… Никто меня не выгонял, никто ничего не отбирал, кроме покоя… Элли уже у себя дома, наверное, а я просто пешком тут гуляю, ночь хорошая. Звездопад, между прочим…

— Готово, — Гай с удовлетворённым выдохом распрямился. — Закажу тысячу штук, везде развесим.

Они с Живко стали что-то обсуждать. Колька в "Пионере" наткнулся на отрывки из дневников последней марсианской экспедиции в Долину Маринера (1.) и уткнулся в журнал снова.

1. Гигантская система каньонов на Марсе. Единственное место на планете, где ещё до терраформирования текли постоянные реки, росли леса и было сосредоточено 90 % всей марсианской фауны. В процессе терраформирования регион был поставлен под угрозу затопления, но спасён при помощи постройки каскадов шлюзов, плотин и дамб — чтобы сохранить этот уникальный уголок планеты.

В коридоре застучали быстрые шаги. Все трое переглянулись. Колька завёл руку за спину, где за брючным ремнём торчал трофейный пистолет (это был старый мелкокалиберный ПСМ). Гай повернулся к экрану. Живко быстрым движением извлёк из-под лежавшего на спинке дивана шлема "наган". Но в следующую секунду все трое переглянулись и захихикали:

— Заказ, — фыркнул Живко. — Ох и дам я ему сейчас… Медленно ходит.

— Оставь, — буркнул Колька.

Вошёл мальчишка, помпезно-представительно нёсший на растопыренных пальцах правой руки жестяной поднос. Лицо у вошедшего было торжественно-серьёзным. На подносе стояла чашка с дымящимся чаем и лежали два бутерброда с ветчиной.

— Прошу, — мальчишка приземлил поднос на столик и поклонился, заложив левую руку за спину, а правую прижав к груди.

— Вторая линия обороны, — сердито спросил Живко, — вы какого чёрта так долго не откликаетесь?! Спали?!

Мальчишка покаянно вздохнул. Живко показал ему кулак, потом — распрямил в ладонь, махнул:

— Брысь.

— "Вторая линия обороны"! — передразнил его Колька, беря один бутерброд и провожая взглядом поспешно удалившегося младшего. — Воспитатель…

— Приходится, — вздохнул Живко. — На посту спать — не дело… Меня за такое вообще лупили…

— Время было тяжёлое. Ладно, — Колька отхлебнул чаю. — Тут вот какое дело. Я тут по дороге позвонил одному человечку… не очень хорошему, но нужному. Он сейчас сюда придёт.

— Ты начальник, — Живко пожал плечами. — Кстати… я так и не пойму, как ты собираешься использовать моё звено? — он выделил слово "моё". — Время идёт, мы ждём, а ты только вот с загадочным лицом появляешься время от времени…

— Как загонщиков на охоте, — без тени юмора ответил Колька, жуя. — И да, ещё. Когда этот человечек сюда придёт — ты сделай так, чтобы его не растерзали… Он, впрочем, уже опаздывает.

— Кто-то подъехал, — Гай щёлкнул связью. — Подъехавшего — пропустить. Проводите его сюда, парни.

— Ты хоть скажи, кто это? — поинтересовался Живко.

— Один типчик, который, возможно, поможет нам разобраться до конца с "Детьми Урагана", — рассеянно сказал Колька. — В случае чего — подыграйте, как поймёте.

В коридоре снова зазвучали шаги, и один из пионеров, молча открыв дверь, так же молча пропустил посетителя вперёд — и удалился. Тоже молча.

Вошедший в комнатку молодой мужчина был одет со щёгольской аккуратностью, совершенно не соответствовавшей выражению его лица — раздражённо-опасливому. Он отрывисто поздоровался и сел, не спрашивая разрешения; карие глаза перебегали с одного парня на другого, на третьего — и обратно, без остановки. Живко и Гай изучали ночного посетителя без малейшего проблеска интереса, зато Колька — с удовольствием, совершенно явным. Выждав хорошую паузу, он провозгласил:

— Позвольте вам представить, это — Николя — именно Николя, и не путать! — Сахно. В прошлом — мелкий жулик, шестёрка у намного более крупных и ныне большей частью покойных гадов, ныне — серый пан (1.) рынка несовершеннолетней рабочей силы нашей столицы.

1. На жаргоне — лидер какого-то незаконного занятия. Эпитет "серый" означает, что "пан" не занимается откровенной уголовщиной.

— Ты так говоришь, Ветерок, словно в работорговле меня обвиняешь, — нервно сказал Сахно, пряча руки в карманы брюк. — Я законов не нарушаю.

— Конечно, ты в дырки в них проскальзываешь, — кивнул Колька. — Сколько ты со своих сопляков берёшь? Девять из десяти?

— Я никого на меня пахать не заставляю.

— Смотрите, он ещё огрызается! — весело удивился Колька. — Да не дёргайся ты, не дёргайся, Николя. Я твои законные дела прикрывать не собираюсь. Пока.

— Да ты кто такой вооб… — взвился тот, но Колька тоже повысил голос:

— А сейчас у меня дело.

— Слушаю, — буркнул Сахно, усаживаясь поудобней. Вид у него был довольно унылый.

— Завтра вечером в восемь собери у себя на дачке всю вашу уцелевшую шушеру. Кто по краю бегает и не падает… пока. Я подъеду, мне поговорить с дядями надо. Лучше ведь я, чем… — он показал глазами в потолок.

— Коль-Коль-Коль, — зачастил Сахно, вскакивая и разводя руками, — ну о чём ты, ты о чём вообще?! У меня дача есть, машина есть, деньги — да! — есть, у нас пока не Империя и это не запрещено. Какая шуш…

Колька вытянул ногу и лениво пнул Сахно в пах. Скучно понаблюдал, как тот, несолидно попискивая, корчится в кресле, встал, подошёл, оперся на спинку:

— Завидую, — сказал он грустно. — Всё у тебя есть. Дача, машина… деньги. А у меня ничего нет… — он вздохнул. — Только вон — Живко и Гай, — и вдруг, рывком вскинув голову Сахно за волосы, тихо добавил, глядя ему прямо в глаза: — Но здесь, — и, отпустив голову мужчины, продолжал: — Завтра, в восемь вечера, у тебя на даче. Или я твой бизнес прикрою. Не как полиция, нет. Даже не как имперцы, нет. Ты знаешь — как. Будет вечер, будет ночь и утро, день второй — и твою башку найдут в унитазе с твоими же яичками на ушах вместо серёжек. Ну а теперь — пошёл отсюда. И делай, как я сказал…

… - Ты умеешь с ними разговаривать без кулаков, — заметил Живко, когда Сахно убрался — совсем не так помпезно и претенциозно, как появился. — У наших на районе никогда не получалось, я это ещё хорошо помню… — он смотрел, как Колька допивает чай. — Не один поедешь, надеюсь?

— Один. А как же иначе? — улыбнулся Колька. — Ладно, пойду… проводи, что ли?..

… - Живко, твои ребята драться готовы? — спросил Колька уже у самого выхода. — Не кулаками, по-настоящему, наверное. С оружием.

— Конечно, — без удивления откликнулся Коробов.

— Прикажи им всё время носить с собой что-нибудь серьёзное.

— Есть, понял, — кивнул Живко. Серьёзно кивнул, подобравшись, как хорошая гончая. — Ты домой сейчас?

— Да, пойду, — кивнул Колька. — Пройдусь…

…Он в самом деле был без мотоцикла. Пожалуй что — и к лучшему, он давно не ходил пешком по ночным улицам, а это было здорово. Тишина, только еле слышный шорох в кронах деревьев, да стук собственных шагов по мостовой. И мысли о том, что скоро осень… А над головой, в просветах между кронами — звёзды. На самом деле звездопад, яркие мгновенные штрихи часто рассекали небо… Если забыть о домах за кустами и деревьями слева и справа, то немного похоже на антураж "Ночных улиц" (1.) — имперского сериала, новые выпуски которого Колька ловил по кинотеатрам, чуть ли не от самого себя прячась. Глупость, конечно, а вот же ж…

1. Детский сериал из 24 часовых серий, сделанный кинокомпанией "Луч" в 23–24 г.г. Реконкисты. Посвящён приключениям группы мальчишек и девчонок из Петрограда, которые оказались в некоем параллельном измерении, в городе, как две капли воды похожем на Петроград, но с царящей вечной ночью и населённом чудовищами. 24 песни-заставки к сериалу написал 13-летний петроградский школьник Саня Лобов — и тогда не предполагалось, что он станет одним из самых знаменитых поэтов второй половины Реконкисты.

Странно. Колька даже сбил шаг. В окнах его дома — он видел их сквозь дикие заросли — горел свет.

— М? — осведомился он сам у себя, на секунду приостановившись. Ещё секунду думал про пистолет — чем чёрт не шутит? Но в конце концов решительно пересёк улицу и открыл калитку.

Дверь была не заперта, и он вошёл бесшумно. В коридоре пахло чем-то очень вкусным. Колька не успел сориентироваться в обстановке, потому что из зала появилась Элли.

— Ты? Здесь? Сейчас? — только и смог спросить Колька, растерянно закрывая за собой дверь. Девушка весело улыбнулась:

— Ты же назначил меня руководить радиостанцией? Не отпирайся, я ж сама слышала… Вот я и решила познакомиться с местом работы. Давай, мой руки и садись за стол, я рагу приготовила.

— Ты же, наверное, спать хочешь? — неуверенно предположил Колька, слегка оробев от такого напора.

— Успею выспаться, жизнь длинная… Давай, давай, всё остынет! — она подтолкнула Кольку в спину, причём чувствительно. — Я кладу! — крикнула Элли уже вслед ему.

Колька испытал странное чувство. Очень странное. Прийти домой, где тебя ждёт любимая девушка и приготовленный ею ужин… или завтрак уже? Не важно… Он дольше обычного плескался под краном и, отфыркиваясь, вышел из ванной всё ещё в задумчивости.

Элли накрывала на стол. За окнами уже потихоньку начинало светать, но в зале с его электрическим светом они казались по-прежнему ночно-чёрными. На столике обложкой вверх лежала старая книга, алые в золотой окантовке буквы, похожие на штыки, на тёмной обложке: "НА ОСТРИЕ УДАРА". Название Колька не вспомнил, но увидел иллюстрацию — трупы в развалинах, горящий танк, ещё один — идущий на двоих парней, целящихся в него из РПГ — и вспомнил книгу.

— Ты куда пропал? — Элли появилась рядом.

— Читала? — тихо спросил Колька.

— Да, — так же тихо ответила ему девушка, кладя ладони на его плечо. — Это про либерийцев (1.). Которые сражались против наших.

1. Возникшее в 16 г. Серых Войн на западном берегу Африки (на месте частей современных Гвинеи, Сьера-Леоне и Либерии) государство. Среди прочих "бандитских государств" Либерия стояла особняком, так как население её составляли бежавшие с севера политические противники англосаксов из "Фирда", не практиковавшие людоедство и старавшиеся придерживаться нормальной законности. Тем не менее, Либерия находилась в союзе с классическими бандгосударствами и в 26 г. С.В. была уничтожена десантами Англо-Саксонской Империи.

— Я тоже читал… а потом забыл про неё, — признался Колька.

— Мне их жалко, — вдруг сказала Элли. — Может, это и неправильно, но я почти плакала, когда читала некоторые места. Так их жалко… Они такие гордые и храбрые, а ничего не могут понять. И сделать ничего не могут, только погибнуть… и гибнут. Не сдаются, не убегают, а гибнут. Против наших…

Колька взял в руки книгу, полистал страницы. Запнулся о строчки…

"Я стоял, опустив бесполезный гранатомёт, ещё курившийся кислым дымом частых выстрелов, и смотрел, как все три танка идут к нам через развалины, раскачиваясь, ныряя и поднимаясь. Страшно не было. Я рассматривал их пятнистые носы без мыслей, с некоторым интересом.

— Будешь?

Я повернулся. Ян протягивал мне сигарету. Отчуждённо я заметил, что на левой руке, замотанной какой-то бумагой, у него нет большого и указательного пальцев, и левого глаза на перепачканном кровью и копотью лице не было тоже — я не мог поверить, что это Ян.

— Давай, — я принял сигарету, хохотнул: — Рак заработать всё равно уже не успею…

Он засмеялся в ответ, словно закашлялся или залаял. Затянувшись, я передал сигарету ему — мы так и стояли, так и курили её. Последнее, что нам оставалось в жизни — эта сигарета.

Или что-то ещё? Что-то, державшее нас на земле, даже когда надеяться было уже не на что, не во что и незачем стало верить? Честь — не зависит от того, что снаружи. Честь — внутри нас. Навсегда. Навечно. Смерть тут тоже ничего не способна изменить.

Я вспомнил легенду, рассказанную Яшкой. Танки шли, и всё кончалось, и очень хотелось верить, что там, в легенде — правда. Не потому, что я вдруг испугался смерти, совсем нет. Обидно было бы умереть совсем под гусеницами этих машин, зная, что враг — победил.

Пусть та легенда станет правдой. Мы все в душе верили, что она — правда.

И если она правда, если достичь того фантастического дворца могут после своей смерти лишь отважные — нам не о чем беспокоиться.

Не о чем."

Колька положил книгу на столик и вздохнул:

— Пошли есть…

9.

Разбудил Кольку шум внизу. Он едва не грохнулся с кровати, забарахтался и, сохранив-таки равновесие, услышал весёлый голос Славки:

— Заноси туда!.. Осторожней, черти, эта штука стоит больше, чем мы за всю жизнь заработаем!.. Куда к окну?! Чехол сюда!

— Славя-ан! — заорал кто-то. — Провод привезли!

— Сгружай и тяни сразу!.. Сто-ой! Куда?!

— Интересно, — признал Колька. Потёр лоб. — Ах, да! Конечно…

Натянув штаны, он спустился вниз. Около телефона слабо знакомый парень разговаривал с абсолютно незнакомой девушкой. По полу из открытой двери змеился армейский кабель. В распахнутые настежь окна было видно вездеход на дороге и кого-то из ребят — поднявшись на столб перед домом, он орудовал тестером и распевал во всё горло, не проявляя особых музыкальных данных:

— А я плыву, куда хочу, а я пою, я не молчу,

И шар земной не сам кружится, это я его верчу,

А я рыба без трусов, а я рыба без трусов,

А я рыба, а я рыба, а я рыба без трусов!!!

В зале было человек семь. Точней сказать оказалось просто невозможно — они постоянно перемещались, таскали мебель, бесцеремонно вгоняли в стену крепления для кабелей, волокли аппаратуру, кто-то орал весело:

— Раз-два-три-четыре-пять вышел зайчик погулять даю пробу даю пробу дали зайчику "сайгу" лисы из лесу бегут как слышите как меня слышитееееее?!

Кто-то, стоя на стремянке, пневматическим пистолетом вбивал гвозди в щит с гербом новой радиостанции: золотые на чёрном с белой окантовкой буквы "НАШ ДОМ", а между словами вместо дефиса золотистое окошко дома. У второго окна зала почему-то стоял РПД, обвитый лентами, как знаменитый Лаокоон — змеями.

В коридоре, посреди всего этого хаоса, стоял, уперев руки в бока и держа под мышкой берет, Муромцев. На лице его сияла улыбка творчества.

— Ясно, — сообщил в пространство Колька и, поздоровавшись со Славкой, заглянул на кухню.

Элли была там — она и ещё две девчонки в бешеном темпе готовили обед (было уже около полудня!) Элли сделала Кольке ручкой, но всем видом изобразила, что крайне занята.

— Жил тихо-мирно, так нет — на тебе… — проворчал парень и побрёл наверх — одеться, как следует. Только на это времени и хватило — появился один из Теней и притащил с собой донельзя сопливого мальчишку лет десяти, грязного, как уйгурский шаман на пятом месяце медитации.

— Вот, — заявил парень, — тебя искал.

— Слушаю, — Колька пристегнул к сапогу нож.

— Уди! — соплемастер выдернулся из руки пионера. — Пусть свалит!

— Иди, — кивнул Колька и, когда Тень вышел, поинтересовался у гостя: — Зачем я тебе?

Мальчишка бестрепетно вытер рукавом нос и сообщил "секретным" голосом:

— Сахно велел передать — всё будет, как ты сказал.

— Давай отсюда, — разрешил Колька и следом за ссыпавшимся вниз мальчишкой (он, впрочем, никуда не "свалил", а застрял на крыльце, очарованно наблюдая за царящей суматохой) спустился сам. Задержавшись около Славки, сказал: — Я уезжаю, буду, наверное, только ночью. Начнёте без меня работать?

— Какие разговоры, — кивнул Муромцев. — Только один ты никуда не поедешь, и не мечтай… — и, видя, что Колька приготовился спорить, добавил спокойно: — Иначе тебя привяжут к кровати, понял?

— Понял, — хмыкнул Колька.

* * *

Дача Сахно стояла далеко за городом, за Медео, в предгорьях Голодного. Эскорт из двух мотоциклов Колька оставил-таки у въезда на дачную тропку, куда свернул в одиночестве.

Своё обиталище Сахно, откровенно обалдевший от вольной волюшки после ликвидации его прежних хозяев, спешно возвёл аж в два этажа. На подъездной площадке стояли экипажи и две машины. За прибывшим Колькой наблюдали охранники-водители-кучера — но он прошёл мимо этой публики, как мимо пустого места. Те, кто собрался тут сейчас, были вымирающим видом — холуями денег. А эти… холуи холуёв — что может быть презренней? Никто ничего ему не сказал — юношу с жестокими и мечтательными глазами цвета фиалок все знали хорошо.

В большой горнице, куда прямиком прошёл Колька, сидели в мягких креслах одиннадцать человек. Всех их Колька знал по самым разным делам ещё с самого раннего детства — это были остатки преступного мира Семиречья, спасшиеся в последнее время тем, что спешно переквалифицировались за "околозаконные дела": спекуляция, эксплуатация малолетней рабсилы, какие-то ещё мутные затеи… После недавнего крушения монстров типа "Энергии" или "Плоды Азии" эти казались пескарями, пытающимися изобразить из себя акул.

Но от них ещё кое-что зависело… а главное — они о многом знали.

Кольку они знали тоже — не раз и не два сталкивались то тут, то там с неуступчивым мальчишкой, потом — юношей. Ему было дело до самых разных вещей, и никто не мог точно сказать, чем — и кем! — он заинтересуется в следующий момент. Теперь все присутствующие гадали, что нужно Стрелкову? И никто не воспринимал его тем, кем он, в сущности, был — пятнадцатилетним парнем.

Колька мягко перешагнул через порог и прошёл на середину зала, где и встал, широко расставив ноги в подкованных сапогах, начищенных до лунного сияния. Коротко зевнул и резко махнул рукой:

— Я всегда думал, что вы умные люди. Тихие сволочи, но — умные. А вы связались с политикой… — присутствующие возмущённо и недоумённо загудели. — Что "нет!"? — уловил это слово Колька и повысил голос. — А кто покрывает "Детей Урагана"? — он прошёлся по комнате, резко остановился: — Знаете, чем это кончится? Они укатят дальше, у них тут — ни детей, ни плетей, ни б…й… то есть, жён и подруг. А по ваши души Бахурев пришлёт Чёрных Гусар, и они вас даже на площадь перед дворцом не поведут — на ваших же воротах перевешают. Или, кто вас там знает, за вами вовсе имперская ОБХСС явится… Были — и нету. Неужели никто из вас не понимает, что жить, как раньше — нельзя? И кто не хочет жить по-новому — жить не будет вообще?

— Короче, — буркнул Абакумов. Он снабжал ширпотребом Верный и окрестности через сеть "точек", и ширпотреб шили в его собственных полуподпольных мастерских, — что от нас хотят? Нас уже и полиция тягала. Теперь ты. Нам и на "Детей" этих и на политику вообще — положить с прибором, у нас своих забот хватает.

— Так вот если вы хотите, чтобы заботы и дальше были, а не кончились раз и навсегда, — Колька улыбнулся, — то я подам вам идейку. Узнайте, кто наклал вам на порог и из-за кого вас полиция… тягает, гм. В благодарность лично мне. И живите потом спокойно, даже можем о сотрудничестве поговорить… по ряду пунктов.

— Ага, — согласился кто-то, — а они подпалят. За ними не заржавеет. Такие же цветочки, как и ваш брат…

— О, — Колька поднял палец. — Точно. А теперь слушайте и думайте. Мне можете не возражать, не соглашаться, не отвечать вообще ничего. Просто делайте выводы для себя. Никто из вас не верит, что вернётся прежняя жизнь, в которой вы были королями… или шестёрками королей. Все вы понимаете, что Империя — даже не Империя, идеи Империи! — не остановится и никто её не одолеет. Вы лишены даже утешительной возможности жадных ничтожеств прошлого — предать Родину, перебежать на сторону врага, потому что у Империи нет на самом деле сильного врага, а её соперник — англосаксы — мало чем от неё отличаются. То есть, вас ждёт гибель, — Колька помолчал сам, вслушиваясь во внимательное молчание вокруг. — Но я хочу предложить вам шанс. Это даже не ваша помощь в поимке "Детей Урагана", нет. Вам себя не переделать… хотя я не знаю, я никогда не был таким, как вы. Но у вас есть дети. Есть деньги. Есть предприятия, торговля, "дела", как вы любите выражаться. И у вас есть на самом деле шанс — последний, может быть. Постарайтесь хотя бы внешне выглядеть людьми. И дайте возможность вашим детям стать людьми. Помогайте нам. Именно нам. Пионерской организации Семиречья.

— С каких пор ты себя с ними в один ряд ставишь? — быстро спросил Абакумов. Колька растерянно моргнул, потом улыбнулся:

— Да. Подловили. Но в таком случае — я и есть пример того, что может поумнеть даже дурак. Я вас знаю. Ни на ком из вас нет ничего такого, что было бы на самом деле непрощаемым. А за помощь нашей организации вам может легче проститься то, что на вас висит. Вы спокойно доживёте свой век и оставите своих детей в мире, где им не нужны будут ваши крысиные храбрость, чутьё и планы на будущее. Своих детей, повторяю. Я знаю вас. Вы отвратительны. Но человеческое в вас есть. Я — сын Семиречья и я помню все последние десять с лишним лет. Помню, как очевидец и как участник. Вы делали и хорошие вещи. Зачастую словно бы стыдясь сами себя, но — делали. Так воспользуйтесь, чёрт вас возьми, возможностью делать их открыто и гордиться этим! — Колька перевёл дыхание. Вокруг по-прежнему было тихо. С него не сводили глаз. — И, возвращаясь к теме… особенно буду я благодарен за бывшего владельца бара "Радуга" Степана Прокудина и одного из "Детей Урагана" по имени Анатолий. Толик, — Колька ещё раз обвёл всех взглядом и улыбнулся очаровательной широкой улыбкой, которая на самом деле способна была нагнать жуть. — Это всё, о чём я хотел вас просить.

— Интересное у тебя представление о просьбах, — беззлобно сказал Сахно. — Но знаешь, ты прав. Мы поможем…

…Уже седлая мотоцикл, Колька достал радиотелефон.

— Алё… Да, я… Послушайте, пожалуйста, кто и зачем сейчас будет звонить с дачи Сахно… Да, я уже еду. Пока.

10.

В полутора километрах от дачи Колька остановил свой эскорт. Было прохладно, дул неприятный сырой ветерок. Упершись сапогом в асфальт, он несколько секунд вслушивался в ночную тишь, потом негромко сказал:

— Съедем-ка на обочину.

Пионеры повиновались молча — скатили своих "орлят" за кусты. Колька, утвердив "харлей" в стоячем положении, спросил:

— Что там у вас?

Мальчишки поняли вопрос сразу. Они все были старшего возраста и теперь молча и быстро продемонстрировали старые, но надёжные "наганы", которые официально выдавали юнармейцам в Семиречье с недавних пор.

— Перекиньте трос через дорогу, — так же ничего не объясняя, скомандовал Колька — это была именно команда. Двое перебежали через дорогу, через десяток секунд вернулись.

— За дуб закрепили, — сообщил белобрысый паренёк, подбежав и отсалютовав Кольке.

— Высоко? — осведомился тот. Белобрысый чиркнул себя по поясу. — Отлично. Подождём. По моей команде быстро натягивайте и крепите трос вторым концом… ну, хоть сюда, — он ткнул пальцем в развилку ясеня. — И ещё один подальше положите. На всякий случай… ты и ты.

Какое-то время было тихо. По дороге с гулом пронёсся автопоезд, снова стало тихо… но уже совсем ненадолго. Новый гул — слитный гул мотоциклов — услышали все сразу.

— Пять штук, идут без огней, — сказал один из мальчишек, а белобрысый спросил, крутя в пальцах гибкую дубинку:

— Они?

— Угм, — хмыкнул Колька.

Все четверо мальчишек надели шлемы, опустили забрала. Колька напряжённо вслушивался в нарастающий звук — певучий и мощный гром пяти сильных моторов. Наконец в какой-то сотне метров через лунный свет перекошенными тенями мелькнули пять чёрных силуэтов.

— Давай, — сказал Колька. Без напряжения, без команды на этот раз — просто сказал.

Трос отделился от земли и замер тугой струной неподвижно буквально в метре от колеса первого мотоцикла. Страшный тугой удар, похожий на взрыв гранаты, на долю секунды опередил взлёт — похоже, стокилограммовой машине с двумя седоками захотелось полетать на самом деле. Она сделала два оборота в воздухе — отдельно от своих беспорядочно кувыркающихся седоков — прежде чем грохнуться на асфальт.

Двое, ехавших следом, круто отвернули влево-вправо, укладывая свои машины на бок, не удержались, сами покатились по дороге отдельно от мотоциклов. Лишь двое последних успели остановиться нормально.

— Ловушка! — прокричал кто-то. Мотоциклы взревели, разворачиваясь на задних колёсах, но перед ними возник, словно по волшебству, ещё один трос.

Через секунду на дороге дрались одиннадцать человек. Схватка окончилась очень быстро, впрочем — на стороне засады было полное преимущество и во внезапности, и в решительности действий. Ни одного выстрела не прозвучало.

— Все целы? — деловито осведомился Колька, рассматривая уже хорошо знакомую алую "униформу" преследователей — это были "Дети Урагана". Ответ оказался разноречивым, но положительным.

— Что с этими делать будем? — спросил кто-то из пионеров, кивая на разбросанные по дороге тела и мотоциклы. Три или четыре человека слабо возились.

— Оставим тут, пусть их переедут к чёртовой матери, — посоветовал ещё кто-то. все нервно засмеялись.

— Мотоциклы на обочину и поджечь, — скомандовал Колька. — Этих… связать и свалить где-нибудь в кустах подальше от огня.

— Может, поближе к огню?

— Точно, такая куча жареной свинины…

— Ха. Ха. Ха, — раздельно сказал Колька. — Займитесь делом.

— Прихватим парочку с собой и поговорим, — предложил белобрысый.

Идея была заманчивой. Колька покусал губу, кивнул:

— Хорошо. Берите двоих, в хозяйстве пригодятся, — он снова достал радиотелефон. — Да, я… Кому?.. А, конечно… А кто?.. Кто?.. Интересно… Да, спасибо, до встречи… Ребята, — окликнул он свой эскорт, "кантовавший" "Детей Урагана", — я тут проедусь кое-куда.

— С тобой поехать? — спросил белобрысый, и Колька наконец вспомнил, как его зовут: Митька Шеин.

— Нет, Мить, не надо, — он с улыбкой покачал головой и уселся в седло. — Я сам. Это недолго, недалеко и безопасно.

С этими словами Колька нахлобучил шлем — и "харлей" рывком взлетел на откос дороги.

* * *

По телефону Кольке назвали фамилию Вольского — человека, который занимался торговлей стройматериалами. Сейчас, проносясь по шоссе, Колька вспоминал всё, что ему о Вольском было известно. Во время беседы тот выглядел совершено спокойно, ничем среди остальных не выделялся. Даже благожелательное у него было лицо…

Колька ощутил злую тоску. Ведь он им всем предоставлял шанс. На самом деле шанс. Кем же нужно быть, чтобы…

Нет, пожалуй, нужно торопиться и не дать ему заложить всех участников встречи. Иначе она становится бесполезной. Если он уже не сделал этого… нет, вряд ли. Вряд ли. Слишком быстро обернулись "Дети Урагана", с Вольским ещё явно не встречались, а по телефону такие беседы не ведут…

Колька прибавил газу, плавно доведя скорость почти до двухсот километров в час. Камешек навстречу, пригорок под колесом… и всё. И не во время такой ли гонки погибла Лариска? Сейчас вылетит навстречу тяжеловоз… интересно, она что-нибудь успела почувствовать?

Но он был слишком увлечён даже не целью, к которой мчался — просто скоростью, просто равной дрожью лошадиных сил, загнанных под ним и в его руках в сталь, хром и кожу. Все эти силы были послушны ему и только ему — и он продолжал выжимать из "харлея" всё, на что тот был способен…

…Вольский проснулся от того, что девчонка, приведённая с улицы, трясла его за плечо:

— Проснись, проснись… я боюсь, тут кто-то есть…

— Заткнись, — Вольский отпихнул её, желая одного — уснуть снова. — Никого тут нигде нет. Спи.

Никого и не могло быть. По двору и саду бегали два здоровенных пса. Трое охранников — дежурят внизу, в зале.

И всё-таки в следующий миг Вольский заставил себя проснуться. Потому что…

…чёрт возьми, потом что в спальне и правда кто-то был! Вольский поспешно зажёг свет у кровати и мельком остро пожалел, что так и не приобрёл привычки держать пистолет под подушкой.

Около открытого настежь окна стоял Колька мать его Ветерок. Стоял, скрестив руки на груди. И изучал постель и лежащих в ней. Девчонка, заскулив, сползла под одеяло.

— Привет, — вкрадчиво сказал Колька, отталкиваясь задом от подоконника, где остался след его сапога. — Дождь пошёл… А ты чего в спальне-то запираешься? Видишь, в окно лезть пришлось…

— Я тебя в гости не звал, — напружиненно ответил Вольский, соображая, можно ли незаметно дотянуться до кнопки вызова охраны. "Откуда он знает, что дверь заперта?! — мелькнула мысль. — Неужели… Не может быть!!!"

— Так меня и не зовут, я сам прихожу, — Колька подошёл совсем близко, от него пахло тугой кожей куртки и маслом. — Что, решил на ходу спрыгнуть?

— А если и так? — сипло спросил Вольский, следя за пустыми руками Кольки. — Живи и радуйся, мальчик.

— А не боишься? — дружелюбно спросил Колька. В его голосе был интерес.

— А чего мне бояться? — Вольский перевёл дух. — Отобьюсь, если что.

— Ну смотри, — Колька пожал плечами. — Тебе жить. Да и умирать тебе.

Девушка, выглядывавшая из-под одеяла, ничего не успела понять — просто Вольский рухнул рядом, и белую подушку тут же залило мгновенно почерневшим алым. Ещё одна струя плеснула на золотистые обои, Вольский забился, комкая одеяло и выталкивая ртом кровавые пузыри. Он что-то силился сказать, но только громко булькал — и затих, хотя кровь ещё текла.

— Замолчи, — сказал Колька визжащей девушке и вытер нож краем одеяла. Она тут же умолкла. — И не бойся. Я не убиваю женщин. Но сейчас оденься и убирайся как можно быстрей и дальше. И потеряй память, хорошо?

Убрав нож, он вышел. Девушка тут же выскользнула из-под одеяла и заметалась по комнате, собирая в охапку одежду, движимая только одним желанием — как можно скорей убраться из этого места…

…Пройдя через зал, Колька мельком посмотрел на троих охранников и ухмыльнулся. Тупая пьянь. Охранник не имеет права быть тупым. А эти — были. Он убил всех троих тем же ножом раньше, чем хоть один успел встать из-за стола — так и лежали они рядом с опрокинутыми стульями, в лужах стынущей крови, разлитых по паркету. В распахнутое окно дул ветерок. Ветерок в окно… каламбур, надо же. Стихи попробовать сочинять, что ли?

Собаки — большущие сторожевые — лежали мёртвые на тропинке посреди парка. Это были единственные живые существа, убитые сегодня, которых Колька жалел. Люди очень боятся собак, не задумываясь, что человек — даже с голыми руками — сильней почти любого пса. Человека с пулемётом боятся меньше, чем человека с ножом. Человека с ножом — меньше, чем собаки. Абсурд, Смешно. А вина собак в том, что люди — их боги. Боги не могут быть неправы… верность богам не ставится под сомнение…

Он поморщился, бросил ещё один взгляд на заколотых псов. Нет. Их было очень жалко.

11.

Окна в зале светились. На подъездной дороже стояли несколько мотоциклов. Слышно было, как кто-то играет на гитаре.

— Привыкай, — сказал сам себе Колька, ставя мотоцикл в общий ряд. — Ты сам этого хотел.

Сняв шлем и бросив в него краги, Колька вошёл в коридор. Тут отирались человек восемь, причём из них — несколько младших пионеров. Им тут было совершенно нечего делать в такой час… Около лестницы кто-то дрыхнул на спальном мешке, на кухне неразборчиво бубнили два голоса. Но основное внимание было сконцентрировано на Мелехове — непонятно что тут делающий казачонок сидел на ступеньках и, подыгрывая себе на гитаре, напевал:

— Ой зима, казаченьки,

На землю полегла,

Белым-белым саваном

Мир наш прибрала,

Ой да быть, казаченьки,

Той зиме пять лет.

Пять лет поисполнились —

Снег сойдёт, аль нет?

Всё сидим, гадаем,

Консерву доедаем,

А как дожуём —

Так гулять пойдём.

Ой гульнём, казаченьки,

Куда глянет глаз,

Белым-белым…

— Я, между прочим, это место под студию отдал, а не под пионерскую ночлежку имени Вселенского Хаоса, — вклинился Колька. Гришка опустил гитару, вздохнул укоризненно:

— Такую песню поломал, ирод…

— А моя бабушка тоже казачка, — сообщил один из младших, с обожанием глядевший на Гришку. — Из Зареченской.

Мелехов с холодным прищуром посмотрел на него и, запустив большие пальцы за пояс, сообщил:

— Зареченцы нам — кровники.

— А… — мальчишка сглотнул, моргнул и улыбнулся: — Какие зареченцы? Ой, я ошибся, она из Дальнереченской!

Губы Мелехова зловеще скривились:

— Это ещё хуже.

Мальчишка с испугом повертел головой, но Гришка захохотал, растрепал ему волосы и снова взял гитару наперевес…

…Колька тихо вошёл в преобразившийся зал. Тут работали — двое или трое сидели за пультами, Славка просто стоял у косяка с чашкой чая и вскинул ладонь к губам, когда вошёл Колька — потому что Элли как раз заговорила в микрофон, искоса поглядывая на хронометр:

— Ну что же — это снова мы, радиостанция "Наш дом" — ваш новый друг, спутник и помощник в любых делах и начинаниях! Это мы — а вы оставайтесь с нами ближайшие полчаса или хотя бы пять минут, чтобы послушать одну старую песню — песню для тех, кто ещё не встретил своё счастье или потерял его, но не потерял надежду обрести вновь…

Она кивнула и повернулась к Муромцеву — но увидела Кольку и счастливо улыбнулась, а из контрольного динамика послышался голос женщины, певшей — негромко и печально…

— Опустела без тебя Земля…

Как мне несколько часов прожить?

Так же падает листва в садах

И куда-то всё спешат такси…

Стены словно бы исчезли. Отложив шлем, Колька пересёк комнату и с поклоном подал руку Элли.

— Я приглашаю вас…

— Так же пусто было на Земле

И когда летал Экзюпери,

И придумать не могла Земля,

Как ей несколько часов прожить…

Они кружились в вальсе, и Славка у косяка смотрел на них с улыбкой, обняв чашку ладонями, пока кто-то не сказал:

— Элли, пять секунд! — и она отшагнула от Кольки, резко остановилась… но ещё какую-то секунду он держал её пальцы в своих ладонях.

— С вами снова мы, радиостанция "Наш дом"…

Славка показал в сторону кухни. Колька покрутил головой и, потянувшись, ткнул наверх. Славка кивнул и, вопросительно подняв брови, ткнул себя в грудь. Колька махнул рукой — и они пошли к лестнице.

Но Колька всё-таки оглянулся ещё раз.

* * *

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

ОЛЕГ МЕДВЕДЕВ.

ПЕСНЯ КНЯЗЯ.

Был бы я князь-как князь, если бы был богат,

Стал бы богатым, если бы был умён…

Только — "увы и ах" — вновь предо мной лежат

Скудные земли гордых и злых племён.

Снова в календаре месяцы отмечать,

Снова считать патроны и сухари…

Снова терять в пути княжескую печать,

Браунинг и ключи от твоей двери.

Бродит во тьме тоска, словно полночный тать,

Воет пурга, приборы сошли с ума…

Сяду-ка я к столу, стану тебе писать

Письма из тундры, долгие, как зима.

Грузит почтовый письма в мешки, лента течёт, тает сургуч,

Метит почтамт черным клеймом марки далёких стран…

Я, засыпая, вижу тебя, войско в строю и лучик из туч,

И в этом луче — наш княжеский флаг, синий, как океан…

Мой одинокий горн всё не поёт зари,

Сутками к ряду, немощен и устал,

Он вспоминает марш —

Тот, что живёт внутри

Раковин белых с берега рыжих скал

Парусник на волне,

Пьяный распев бродяг,

Медное соло: "Каждый живой — на ют!"

Быть бы средь них и мне,

Мне бы услышать, как

Раковины затейливые поют…

Скромный почтовый мул письма издалека

Тащит по небу, в блистерах рассвело…

Выше восточных гор в розовых облаках

Вязнет его перкалевое крыло…

В зыбком свечении фонарей

В зябкую предрассветную тишь,

Где у дороги старая ель и мшистые валуны

Что-то заметишь ты — и скорей

Предугадаешь, чем разглядишь

Мой рыжий берет, мой мятый мундир,

Цвета морской волны…

РАССКАЗ ЧЕТВЁРТЫЙ

ТЕ, КТО СО МНОЙ

Что ожидает их в пути,

В лесу под ясным летним небом?

Быть может — сказка впереди,

Быть может — сказка впереди,

А может — чай с горячим хлебом?

Сергей Петров. "Королевская почта".

1.

— И всё-таки я боюсь провокаций, — упрямо сказал Колька, застёгивая куртку.

— Да брось ты! — его тёзка был неожиданно весел и оживлён. — Они сейчас забились в самые глубокие норы, сидят и нос боятся наружу высунуть!

Вообще в душе Колька был склонен с Райко согласиться. День Жатвы был праздником весьма значимым. В Семиречье официально его всё ещё не отмечали, но это "неотмечание" уже давно мало кого касалось. Вечные слова про силу золотых колосьев и веру в животворящую Мать-Землю Колька знал наизусть, и всё равно — они каждый раз его волновали. И он видел, что и всех вокруг они волнуют, даже тех, кто прожил на свете уже много десятилетий и видел не один День. Да и как не волноваться — если именно День Жатвы приобрёл почти религиозный (насколько это было применимо к землянам) оттенок — после Безвременья с его, казалось, навечно умершей природой — некогда такой прекрасной? Её возрождение для землян было практически мистическим… Поэтому нерешительность Бахурева — почему сразу не объявил этот день праздником, как в Империи?! — в этом вопросе его лично раздражала. Но что в такой день нужно быть очень смелым — или очень глупым! — чтобы испортить людям праздник — это однозначно…

— Коль! — из студии высунулась Элли и бешено замахала рукой. У неё шла последняя предпраздничная передача, из-за которой Колька шёл на праздник один — встретиться предполагалось потом. — Коль, сюда скорей!

Колька подбежал, встревоженный. Элли втащила его внутрь за руку, свирепо прошипела — глаза у неё горели почти фанатично:

— Нужны три минуты музыки. У нас тут наперекосяк кое-что… спой под гитару!

— Что?! — обалдело спросил Колька. Элли то ли не так поняла вопрос, то ли сделала вид, что не поняла — ответила:

— Да что хочешь! Быстрей, я объявляю! — и метнулась к микрофонам.

— Ст… да что ж… — Колька растерянно оглянулся, собираясь сбежать, не говоря худого слова, но кто-то ему уже сунул в руки гитару — не его, другую — и подтолкнул на площадку у подвесного микрофона, а Элли уже тарабанила оживлённо:

— И — в честь праздника! — Николай Стрелков исполнит сейчас песню… слушайте нас, это Николай Стрелков, многим из вас известный, как Ветерок! — она бешено посмотрела на Кольку, шагнувшего на площадку.

Он совершенно не знал, что петь. Абсолютно. И, честно признаться, закрыл, даже зажмурил, глаза, беря гитару поудобней… а потом — услышал сам себя, свой голос, поющий всплывшие в памяти строки одной из песен той странной пластинки-самопала, с которой, фактически, началось их настоящее знакомство с Элли:

— Тем, кто ввысь подняться не спешит,

Не понять мятущиеся души:

Слишком долго мы живём в тиши,

Слишком страх силён ту тишь нарушить…

Пусть итогом полусонных лет

Станет изречение такое:

"Кто сказал — на свете счастья нет?

Счастье — делать то, в чём нет покоя!"

Элли глядела изумлённо, как и оба её помощника — изумлённо и недоверчиво. Колька понял это, как только, сделав над собой усилие, открыл глаза. И продолжал петь — ощущая отчётливо, что делает нечто, очень нужное:

— Нас хоть не корми насущным хлебом —

Только дай себя же превзойти…

Потому что небо — это небо,

Значит, есть ещё, куда расти…

Потому что небо — это небо,

Значит, есть ещё, куда расти!

Те, кому не лезет в горло стих,

Проворчат: "И посмелей видали!"

Только вряд ли мы услышим их —

Мы уже ушли в другие дали.

Вот растает в небе дымный след —

И ищи-свищи, как ветра в поле…

Кто сказал — на свете счастья нет?

Счастье — делать то, что скажет воля!

— Элли показала два больших пальца и бешено махала руками вверх-вниз. Колька кивнул ей и улыбнулся, снова повторяя припев:

— Пусть дрожмя дрожит холодный воздух —

Не страшны преграды на пути…

Потому что звёзды — это звёзды,

Значит, есть ещё, куда расти…

Потому что звёзды — это звёзды,

Значит, есть ещё, куда расти! (1.)

1. Стихи Бориса Лаврова, посвящённые книгам Олега Верещагина. В 1 г. Экспансии, когда Человечество наконец пробилось в Дальний Космос, эта песня стала гимном имперской пионерии и остаётся им до сих пор.

* * *

…Оркестры на улицах играли пока что в основном маршевые песни, чаще всего слышалось:

— Благодарю за щедрость лето,

Зерно к зерну — и каравай…

Вот снова август на рассвете

Ведёт пшеницы караван… (1.)

1. Стихи В.Фирсова.

Всё вокруг украшала тяжеловесная, торжественная символика плодородного года, на очень многих людях, попадавшихся навстречу, была обрядовая одежда, хотя имперцев среди них, конечно, нашлось бы не много; на военных и полицейских — парадная форма. По широкому бульвару, обсаженному деревьями, люди стекались к приземистому, похожему на старинный форт, зданию, над которым развевался большой государственный флаг: голубой с золотыми солнцем, лопатой и плугом, к президентскому дворцу. Даже каменные виселицы возле него были сейчас убраны витыми хлебными снопами и увенчаны солярными знаками, и это не казалось странным или неправильным. В правом углу придворцовой площади, рядом с неправдоподобно чётким квадратом дежурного эскадрона Чёрных Гусар, строились расчёты пионерских отрядов.

— С нами всё-таки пойдёшь, может? — спросил Райко, рассматривал знамённую группу "Охотников" и расчехлённое знамя.

— Ну уж нет, — махнул рукой Колька. — На концерте встретимся, бывай!

— Ветерок ты и есть… Ветерок, — вздохнул Райко ему вслед. И поспешил к знамённой группе.

* * *

Центр площади был пуст, хотя по её периметру люди стояли плечом к плечу, а бульвар был запружен настоящим человеческим морем. В небе несколько аэростатов поддерживали полотнища лозунгов и медленно плыл имперский дирижабль… нет, не имперский! Колька, устроившийся (нашлось место) почти у самых дворцовых ступеней, еле удержался от того, чтобы не приоткрыть рот удивлённо: дирижабль был украшен флагом Семиречья и надписью по борту —

ГОРДЫЙ

Это был первый дирижабль Республики Семиречье, построенный совсем недавно по имперским чертежам. Колька про него читал…

С деревьев бульвара, которые, оказывается, оседлали целые кучи мальчишек, послышались приветственные вопли, подхваченные и остальными людьми. Кое-как отведя взгляд от воздушного гиганта, Колька стал осматриваться — но оглядеться толком так и не успел. Неожиданно мощный, почти страшный рёв сирен понёсся над людьми, и над зданием дворца заклубилась буро-серая туча. Колька ощутил, как у него по всему телу дыбом встают мельчайшие волоски. Он сам не видел Безвременья, но образ страшного живого-и мёртвого неба, наверное, уже вошёл в плоть и кровь каждого из землян, потому что люди вокруг начали пригибаться, отчётливо и ощутимо, по толпе прошли волны, и даже пионерские расчёты шевельнулись — лишь Чёрные Гусары остались каменно-неколебимы, но их было слишком мало, и становилось ужасающе ясно, что сейчас эта тьма поползёт и дальше, и захлестнёт, и сомнёт, и…

— да не лихо не доля ни нет и ни да

не межой да не полем ходила беда

и не знать и не видеть не слышать не сметь

да родила земля не золу и не смерть…

— вдруг зазвучал над площадью, наверное, над всем городом, мужской хор. Он без музыки, ровно и сильно даже не пел, а — выговаривал слова заклятья…

— да набила земля да пустую мошну

что возьму — то посею, посею — пожну

семя доброе здесь не взойдёт лебедой

семя злое растёт в борозде да не в той

да не в поле беда не во ржи лебеда

не пройти да не выйти отсюда туда

и не знать не смотреть ни назад ни вперёд…

— что возьму — то посею, посею — взойдёт,

— к хору присоединялись всё новые и новые мужские голоса, говорили уже почти все мужчины вокруг (и Колька выдыхал слова урожайного заклятья), а женщины, стоявшие рядом, прятали лица или в ладонях, или на плечах своих спутников…

чтобы колос живой не сгорел не измок

так отныне слова мои — ключ да замок

так отныне слова мои — пепел да свет

да не доля не лихо ни да и ни нет (1.)

1. Стихи Дмитрия "Фангорна"

Над серым шевелящимся полем, которое остановилось, не дотянувшись до людей, с грохотом взламывая его и озаряя всё вокруг искристым сиянием, встали рассыпающие искры золотые колосья — как плотный и несокрушимый строй копейных воинов. И колышущаяся пакость стала расползаться и таять… А потом — потом Колька увидел, что толпа на бульваре раздаётся в стороны — сама собой. Через неё шёл Бахурев. Президент шагал медленно, неся в руках большой хлебный сноп, скреплённый мужским поясом и стальным серпом. Базурев сейчас был не в привычной всем казачьей форме, а просто в казачьем костюме.

Президент шёл в тишине, потому что на самом деле установилась тишина. Хотелось сказать — нарушаемая только звуками природы, которой не было дела до людей… но нет. Тишина была именно полной.

Бахурев прошёл совсем рядом с Колькой. Чудовищно широкоплечий, кривоногий, грудь бочкой, с длиннющими узловатыми руками и широченными ладонями, в которых он бережно нёс тяжёлое хлебное золото… Через всё лицо президента, каменно-напряжённое в неподвижности, шёл старый шрам — чудом уцелевший глаз уехал выше другого, синего и сосредоточенного, надо лбом огромное красное пятно обозначало место, где снесло скальп, часть подбородка была стёсана… Президент выглядел почти монстром. Но Колька сейчас смотрел на него другими глазами. Это был не просто человек, не просто казачий офицер, вознесённый волей уставшего от злости и бессмысленности народа на самый верх власти. Это на самом деле был Отец. Отец всех, кто собрался на площади, отец, собравший первое зерно нового урожая — подтверждение того, что мир живёт.

Бахурев поднялся на верхнюю ступень. Повернулся к людям. И молча вскинул над головой в руках золотой сноп.

— А-а-ах-х!!! — ахнула площадь в каком-то истовом потрясении, и крик покатился дальше по бульвару и окрестностям, не утихая, а словно бы даже усиливаясь.

Колька не сразу понял, что кричит тоже — кричит вместе со всеми, и по щекам у него катятся слёзы.

— Я верю в силу золотых колосьев… — мощно и ровно зазвучал над площадью голос Бахурева.

2.

Сельский торг раскинулся на Бурундайке, на площади два на три с половиной километра. Эта традиция была новой, всего третий раз проводилось такое мероприятие. Ярмарки были и раньше, конечно, и много где — но почти везде либо неорганизованные, либо находившиеся под жёстким контролем местных чиновников и "деловых людей". Получалась дикая ситуация — за исключением земель казачьих станиц и агрокомпаний, использовавших на своих плантациях фактически рабский труд, в не очень-то населённой и богатой плодородными почвами республике сельским хозяйством практически никто не занимался, десятки и даже сотни тысяч людей были выдавлены в города, где пополняли ряды полунищих и нищих настоящих — а агрохолдинги беззастенчиво задирали цены, при этом поставляя на рынок далеко не самые качественные продукты и одновременно хищнически вырабатывая земли.

С приходом к власти Бахурева всё поменялось. Множество желающих "жить своими руками" получили в аренду земли национализированных холдингов или просто пустовавшие. Несмотря на мрачные прогнозы, которые делались нередко и вроде бы вполне обоснованно, количество сельхозпродуктов в республике не упало, а вот цена на них — упала вместе с поднявшимся качеством, что сразу отодвинуло проблему недоедания; а ведь до Бахурева до 27 % жителей страны недоедали, 12 % — голодали. Правда, для этого пришлось вводить планирование госзакупок. Но результаты были буквально великолепны.

Большинство хозяев объединялись в кооперативы — так было легче и спокойней. Но многие — особенно те, кто любил экспериментировать или занимался чем-то экзотическим — хозяйствовали в одиночку. И тут, на торгу, были представлены практически все и практически всё. На "представительство" не скупились, зная, что так или иначе удастся сбыть всё привезённое, почти все торговавшие старались привлечь внимание покупателей, кто чем мог — от дармового угощения и практически смешных цен на мелкий опт до самодеятельных театриков-зазывал и серьёзных семинаров по обмену опытом "для начинающих". Если же учесть, что тут же сразу несколько десятков разных коллективов уже начали праздновать вторую — весёлую — часть Дня Жатвы, то можно себе было представить, какой стоял шум.

Но это был радостный шум, и Колька не спешил покидать торг, хотя на стадионе скоро должен был начаться концерт и там его ждала Элли. В прошлом году он на торгу, естественно, не был, в позапрошлом — тоже не получилось прийти. Ему хотелось купить и то, и сё, и он постоянно себя одёргивал, напоминая, что не стоит занимать руки. Однако, не смог пройти мимо небольшой палатки с вывеской —

ХУТОР "ДРУЖБА"

ХОЗЯЙСТВО ГУЛЯЕВЫХ

(опытная сельхозплощадка пионерского отряда им. Радия Погодина)

Рослый, коротко стриженый парень с галстуком под широко распахнутым воротником рабочей рубашки что-то объяснял нескольким покупателям, то и дело указывая на ряды жестяных и стеклянных банок с яркими наклейками, опоясанными тем же названием, что и на вывеске. Это были консервы, причём достаточно разнообразные и, как понял Колька, предназначенные для формирования сухих пайков на все случаи жизни.

Тут же в палатке хозяйничали весёлая женщина и похожая на неё девчонка помладше Кольки. Они ловко набивали тестяные кулёчки смесью из грибов, овощей, рубленого мяса — и обжаривали их в кипящем на открытом огне масле, где эти кулёчки подпрыгивали, толкались, крутились и кувыркались, на глазах становясь золотистыми. Колька не смог удержаться, купил один и сам не заметил, как съел, обжигаясь и громко втягивая воздух ртом — настолько был вкусным пирожок. Пока ел — вспомнилось, откуда ему знакомо название отряда и, воспользовавшись тем, что парень перестал говорить с покупателями, а новые ещё не подошли, спросил его:

— А Третьяков не здесь? Ну, Денис?

— Не, — парень не удивился. — Они Володьку поехали провожать… ну, брата денисова. А ты наших знаешь, что ли? Или только Дениса? Он у нас знаменитость, — в голосе была искренняя гордость.

— Немного знаю того же Володьку, — признался Колька, и парень протянул ему руку:

— Мишка. Гуляев.

— В… Колька, Стрелков, — Колька ответил пожатием и кивнул на вывеску: — Отца хозяйство?

— Почему, моё, — не удивился Мишка. — Отца у меня нет… в шахте погиб. А это мы сперва затеялись — я, мама, брат младший и сёстры, брат и вторая сестра дома остались… А потом наши устроили у нас на хуторе опытное хозяйство. Хочешь — купи, что осталось, — парень подмигнул. — Это правда остатки, — он кивнул на консервы, — почти всё под заказ ушло.

— Я консервами за прошлый год по уши наелся, — признался Колька. — Пирожок ещё один куплю. — Грибы древесные?

— Надо же, догадался? — Мишка уважительно посмотрел на Кольку. — Тогда бесплатно бери.

— Не откажусь, — Колька подумал и, принимая пирожок из рук улыбающейся женщины, добавил: — Слушай, ты ведь радио "Наш дом" слушаешь? — Мишка кивнул. — Хочешь — о твоём хозяйстве расскажем.

— А ты оттуда, что ли?

— Ну да… телефон запиши, позвонишь, когда соберёшься.

Мишка кивнул и тут же достал блокнот с карандашом…

…Почему-то после разговора у палатки настроение у Кольки стало совсем хорошим. Он даже пожалел, что не взял с собой гитару — пели тут во многих местах, можно было бы или присоединиться, или просто самому спеть… хотя — куда её потом-то денешь? В смысле, гитару… Поэтому Колька решил ни о чём не жалеть, а просто шёл себе и шёл неспешно через весёлый праздничный шум, улыбался и чувствовал себя просто здорово.

Он рос в министерском интернате, и, хотя убегал не раз и вообще числился — если не по учёбе — не на хорошем счету, интернат всё-таки не был похож на большинство "детских казённых заведений" Семиречья — там не было открытого воровства персонала и издевательств над воспитанниками, не было недоедания и нищенского быта. Но тем не менее, не было там и… ну, не было чего-то такого, что… нет, Колька не мог объяснить. Что-то стало меняться лишь вскоре после смерти родителей, когда министерство заключило партнёрский договор с имперцами. Но Колька тогда не очень замечал эти перемены, в интернате ему было душно и тошно, и после очередного побега и возвращения он, десятилетний, решил, если уж не получается убежать, уйти из этого заведения законным путём. Над ним удивлённо смеялись, но он за два с небольшим года закончил программу школы, списался с сестрой и покинул интернатские стены, унося с собой отвращение к "коллективизму". Как ему казалось — неистребимое. А сейчас он задумался. Ведь ему тогда столько помогали ребята — не интернатские, пионеры, с которыми он познакомился во время одного из первых побегов. Без славкиной помощи он вообще вряд ли смог бы так "пролететь" программу. А он… когда Стоп предложил ему вступить вместе с ним и с Ларкой в отряд — он отказался и посмеялся.

А на самом деле… на самом деле испугался. Испугался, что опять придётся быть частичкой чего-то. И упрямо отпихивал от себя мысль, что можно быть частичкой очень разных вещей. Насмешничал, бравировал тем, что у него — сильного, умного, ловкого, бесстрашного — столько получается и в одиночку, а главное — он ничем не связан, никому не обязан и ни перед кем не отчитывается…

…Ну и что, Ветерок? Смог бы ты организовать в одиночку вот этот торг? Сделать так, чтобы людям было, что предложить, было, на что предложенное купить, чтобы они, наконец, просто-напросто не побоялись приехать сюда?

Не смог бы.

— Не смог бы, — вслух повторил Колька признание и удивлённо понял, что оно не обижает его и даже не горчит в душе. Он признавался не в своей слабости. Он признавался в силе тех, кто вокруг. А это совсем иное…

…Элли нагнала Кольку как раз у входа на центральный стадион. Она была в обрядовом платье, какие надевают на праздники и вообще торжественные дни почти все имперцы — которое делало её старше и стройней — и Колька даже немного оробел.

— Уф! Еле вырвалась! — Элли взяла юношу под руку. — Устала…

— Концерт без тебя будут транслировать? — Колька поцеловал её в уголок тёплых суховатых губ и обнял. — Пошли?

— Без меня… да ладно. Идём, конечно.

Над аркой входа, в которую ещё вливался поток людей, алела надпись —

В ЗЕМЛЕ СМЕШАЛИСЬ КАМНИ И СТАЛЬ,

НО Я В НЕЁ БРОСИЛ ГОРСТЬ СЕМЯН…

И ВЫРОС ХЛЕБ НА ТЁПЛОЙ КРОВИ..

И СТАЛЬ НЕ ЛЕГЛА НА ЕГО ПУТИ..

Я СМЕРТИ РЁК: "ТЫ МЕНЯ НЕ ЗОВИ!"

Я ЗНАЛ, ЧТО СОЛНЦЕ ДОЛЖНО ВЗОЙТИ..(1.)

1. Из стихотворение Лина Лобарёва.

Колька крепче обнял Элли, и они прошли под надпись. В этом было что-то символичное — как, впрочем, и во всём сегодняшнем дне. Колька даже оглянулся, но им замахал Славка, занявший два места — и вскоре они уже сидели, осматриваясь и тихо переговариваясь.

Желающие всё шли и шли, занимали места… но вот сверху ударили лучи прожекторов, ослепительно-яркие даже августовским днём, скрестились на сцене — и ведущий, одетый в полувоенное, как одевались в годы Безвременья, прочёл — слова раскатывались громом:

— Лёг над пропастью русский путь.

И срывается в бездну даль.

Русский русского не забудь.

Русский русского не предай! (1.)…

1. Стихи Виктора Хорольского.

…Вся первая часть концерта состояла из старых, зачастую инсценированных, песен, рождённых чаще всего всё в то же Безвременье. Приехал выступать сам Бештин (1.). Смотреть и слушать было на самом деле интересно, поэтому Колька почти разозлился, когда сзади перегнулся Гай Маковкин и прошептал в самое ухо:

1. Бештин, Андрей Павлович — в описываемый период один из лучших теноров Русской Империи. Родился в г. Ермак Семиреченской Республики, позднее переехал с родителями в Империю, был офицером гвардии и участвовал в периферийных войнах на территории Азии.

— Ветерок, ты срочно нужен.

— Что там? — стараясь не привлечь ничьего внимания, Колька чуть повернулся и наклонился к Маковкину. — Пожар?

— Хуже, — коротко ответил Гай, и Колька лишь теперь увидел, что у него очень серьёзные глаза. Поэтому он кивнул и начал подниматься. Пригнувшись.

— Ты куда? — без волнения, но с обидой спросила Элли.

— Я быстро, — Колька поцеловал её. — Подержи место.

— Ну… — всё ещё расстроенно сказала она, и Колька поцеловал её ещё раз…

…Они вышли через чёрный ход, и Гай буквально переломился, садясь боком на стоявший тут же свой мотоцикл.

— Кого убили? — сразу всё понял и спросил быстро Колька.

— Мальчишки… ну, не наши… точней… наши, с окраины, из бедноты… — Гай с усилием заставлял себя говорить спокойно, поэтому слова выскакивали как-то по отдельности и падали тяжёлыми камешками. — Стояли у экрана, того, нового, на Староречной, смотрели концерт. Ну там не одни они стояли… но они группой, человек десять, у самого экрана… чудо же… Мимо мотоцикл, на нём двое. Бросили в них гранату. Мимо проезжал на велике Нежко, Неждан Ульянов, из второго отряда, новичок. Он прямо с велика прыгнул. И гранату собой… — Гай закашлялся, замотал упрямо головой, твёрдо выговорил: — Накрыл гранату собой.

— Насмерть? — спросил Колька. Гай посмотрел на него дико, как на дурака:

— Да пополам же разорвало… Борька, ну, брат его, никого туда не пускает, во врачей стрелять хотел… не знаю, наверное, сейчас оттащили уже…

Колька кивнул, хотя думал уже о своём, совсем о своём. Неждан Ульянов, одиннадцать лет, кажется. Приняли его в прошлом сентябре… тоже кажется. Сколько ещё он должен был прожить? Шестьдесят лет? Семьдесят? Больше, наверное… Ему надо было просто прыгнуть с велика в другую сторону и залечь.

А он прыгнул на гранату.

Колька представил себе это очень живо. Ярко, в деталях. Оцепеневшие дети, наверное, ещё ничего не понимающие — ведь только что была сказка, огромный волшебный телевизор… Подрагивающая на асфальте смерть в мятом корпусе. Секунда — решение. Секунда — бросок. О чём он думал, когда обёрнутая в жесть смерть вдавилась ему в грудь — ещё за секунду до бронзового разрыва? Страх испытал? Радость от того, что успел?

Не узнать уже.

— А ребята где… эти? — спросил Колька.

— Разбежались, где же ещё, — махнул рукой Гай.

— Подкинь до дома, — сказал Колька.

3.

Беспризорников как таковых в Верном уже с полгода не было как таковых. Правительство Бахурева, реформированные организации, имперская помощь, пионеры — успешно боролись с этой проблемой. Семьям находили работу, расселяли по пустующим землям, помогая обустроиться на новых местах, создавали предприятия на базе национализированных… Но безнадзорных, из разлаженных, полубезработных, пьющих семей — таких детей всё ещё хватало. Они группировались в компании, осваивавшие с давних пор заброшенные руины, лесную зону вокруг города — любые места, где могли отдохнуть от тяжёлой жизни — и мало кому доверяли. Компании были разные — и почти банды малолеток, и просто группы, в которые объединялись, чтобы не быть одинокими. Но хорошего в этом в любом случае было мало, так как даже в лучших из этих компаний не обходилось без краж, выпивки, бессмысленных драк… Недавно раскрытая (именно за те дела Денис Третьяков, о котором теперь Колька знал достаточно, получил "Руку Помощи") Лига Разложенцев вовсю пользовалась детьми из таких компаний, ну а мелкая пакость оставалась ещё и сейчас.

Колька знал этих ребят и девчонок. Он сам не так уж редко и подолгу вёл жизнь, похожую на их жизнь — и отлично знал и то, где и кого из них можно найти.

И теперь он отправился к Большому Каскаду

* * *

Мотоцикл вместе со шлемом пришлось оставить в двух километрах от цели — дальше путь был только пешком. Вдали сумасшедше ревел тонущий в белой пене двухсотметровый в высоту поток, тут и там перечёркнутый тоненькими ниточками железнодорожных пандусов; серые корпуса ГЭС казались на фоне валящихся вниз масс воды игрушечными коробочками, иначе не скажешь.

За мотоцикл Колька не опасался — его "харлей" знали хорошо, да и места тут были безлюдные. Когда-то тут взорвалась одна из боеголовок. Ходили даже слухи, что тектоническая подвижка, "родившая" Хребет Голодный, пошла именно отсюда, но Колька в это не очень-то верил — будь так, Верный вымер бы весь начисто за какие-то секунды. Но трещин и разломов, коварно заросших вроде бы густым покровом зелени, глубоченных провалов, залитых густой водяной жижей — тут хватало. Неподалёку, правда, была пригородная станция, с которой, собственно, добирались до мест проживания немногочисленные здешние обитатели — но они тоже не слишком любили гулять по окрестностям.

Было ещё относительно светло, и Колька шёл по еле заметной тропинке, ориентируясь на видневшиеся тут и там через зелень развалины, над которыми кое-где поднимался заметный дымок. Слышалось даже бряканье гитары — видимо, тоже отмечали праздник. Шла какая-никакая жизнь.

Очевидно, его заметили издалека — он уловил отдалённый свист и, не сбавляя шага, улыбнулся. Встречают…

Но его не встречали в общепринятом смысле — никто не высыпал на улицу, никто на него не глазел… Он мог видеть людей — сидевших у костерков, что-то готовивших, разговаривавших, спавших или просто отдыхавших на импровизированных стульях, а то и просто — на земле.

Колька круто свернул в один из дворов — точней, в дом с полностью разрушенной крышей. У огня, разожжённого в железном тазу, сидели двое парней и девчонка лет по 14–15, две девчонки на пару лет младше и мальчишка лет десяти.

— Присяду? — Колька опустился на корточки, потянул руки к огню. — На ужин ничего?

— Голодный, что ль? — спросил один из парней.

— Да не то, чтобы очень… Слышали про взрыв? На Староречной? — он спросил это быстро и также быстро отметил, что младший мальчишка дёрнулся.

— Про гранату, что ль? — неохотно произнёс всё тот же парень. — Слышали…

— Из ваших никого не задело?

— Не…

— Хорошо. Здорово, — кивнул Колька. — А Нежку Ульянова в клочья. Ему столько же лет было, сколько вам, — он кивнул в сторону младших девчонок. — И если бы не он — ты бы тут не сидел, — кивок на младшего мальчишку.

— Я… — открыл тот рот, но молчавший до этого парень ткнул его в плечо.

— Замолчи.

— Правильно, — поддержал Колька. — Замолчи. И дальше молчи. Пока или не угрохают — или пока другие вам нормальную жизнь не построят.

— Не угрохают, если ни во что не лезть, — сказала старшая девчонка.

— Те, в кого гранату бросили — куда они лезли? — тихо спросил Колька. — Ведь никуда. Остановились на красивое посмотреть. Уже виноваты. А завтра по вам тут начнут из автоматов стрелять — найдут, за что. Например, приедут голодные, а вы им своё не отдадите. Было уже такое. Недавно было.

— Чего ты хочешь, Ветерок? — спросил первый парень.

— Расскажите мне, что знаете о тех, кто бросил гранату, — предложил Колька.

— Ничего мы о них не знаем, — угрюмо обронил второй парень.

— Я знаю, куда они поехали, — вдруг с отчаянной решимостью сказал младший мальчишка.

— Молчи, дурак! — рявкнул тот парень, что его уже одёргивал, но младший упрямо мотнул головой:

— Не замолчу! Мне граната прямо под ноги… — в его округлившихся глазах мелькнул ужас пережитого. — А тот, с велосипедом, меня отшвырнул, и сам… Только я, — он внезапно оробел, — я не поведу. Я просто расскажу, где. А так не поведу.

— Послушай, — Колька взял его за локоть, — откуда ты знаешь, куда они поехали?

— Мы со Стёпкой видели, откуда они выезжали. Не один раз даже, — он сглотнул и тихо добавил, глядя Кольке в глаза. — Они меня убьют, если узнают, что я видел и рассказал.

— Послушай, — веско произнёс Колька, — меня зовут Ветерок. Ты про меня много раз слышал, я думаю. И я тебе клянусь: если они и правда окажутся там, где ты скажешь — они больше никого не смогут убить или даже обидеть. Это я тебе обещаю. Можешь спросить у старших, чего стоит моё слово.

4.

— Их там девятнадцать человек — где-то треть банды, — Колька оглядел Городских Теней. — Любой из вас может отказаться. Но я прошу только об одном: не ходить в полицию. Я… мы не уверены, что там чисто и что их не предупредят. И в любом случае — я поеду даже один, — он вогнал в парабеллум магазин, клацнул затвором и поднял пистолет длинным тонким стволом вверх.

Звено стояло молча. Потом все — почти одновременно — стали доставать "наганы" и проверять их.

— Тут Борька Ульянов, — подошёл к Кольке, проверявшему карманы куртки, Живко. — Он с нами хочет. Не знаю, как узнал…

— Хочет — пусть едет, — сказал Колька сквозь зубы, сражаясь с застёжкой. Живко кивнул. "Вряд ли ему можно что-то запретить," — подумал Колька и рывком застегнул наконец-то куртку до верха.

Как будто — доспех перед боем.

* * *

Пакгаузы для угля были построены у железной дороги на северо-восточной окраине города ещё до ядерной войны. Они долго пустовали, хотя весь уголь до конца так и не был вывезен и использован, им топили даже в Безвременье — кто мог сюда добраться и урвать часть ставшего ценней золота топлива.

Ряды однообразных серых зданий за полуразрушенной стеной до сих пор на треть были набиты антрацитом. Его и сейчас потихоньку растаскивали для самых разных нужд, хотя централизованно углём в Семиречье с его богатейшими ресурсами энергии уже давно не топили, а в правительстве было решено использовать уголь для производства лекарств, высококачественных пластмасс и прочей крайне нужной и дорогой продукции. Но комбинат для переработки пока что только строился. И уж во всяком случае — на территорию пакгаузов никого не заносило по ночам.

Звено остановило мотоциклы на подъездной дороге, при мерно в километре от ворот. По этой дороге когда-то ходили грузовые машины, но с тех пор она пришла в полнейший беспорядок.

— Они и правда тут ездят, — один из мальчишек, наклонившись с седла, включил фонарик и осветил размазанный в кашу лист лопуха, росшего на обочине. На этой каше виднелся след протектора.

— Ты сомневался? — Колька снял шлем, вытащил из чехла у ноги обрез двустволки 12-го калибра. — Живко, бери пять человек, лучших стрелков. Займёте места вдоль стены, стреляйте тех, кто попытается скрыться на складах. Гай, возьми ещё пятерых. Блокируйте их транспорт. Остальные — со мной. Сейчас, — Колька посмотрел на часы, — двадцать минут первого. В час — все на местах. В пятнадцать минут второго мы покидаем склад, сделав все дела. В полвторого нас тут нет — в радиусе двух километров как минимум. Всё, начали действовать. (1.)

1. Подобный образ решительных, силовых и не вполне законных действий зачастую без согласования с официальными властями был характерен для пионерии с момента формального основания (а фактически даже раньше) — и неизменно на протяжении всей её истории. И, хотя сейчас на Земле и в большинстве колоний нет нужды в подобном, но практически то же можно видеть в наши дни в колониях с агрессивным туземным населением. Делалось немало попыток ограничить подобную "самодеятельность", но — безуспешных, так как подобная жёсткость и быстрота реакций "вшиты" в саму идею организации.

Пятнадцати, а то и четырнадцатилетние мальчишки, совершенно деловито подготовившиеся к бою со своими практически ровесниками, уверенно затрусили по дороге.

* * *

Если бы Колька был пионером — то в скором времени его ждал бы фитиль на метр длиной и понижение в звании. Достаточно было бы сбыться хоть одному из нижеперечисленного:

1. мальчишка-очевидец по каким-то причинам соврал;

2. мальчишка был просто подослан;

3. у "Детей Урагана" оказалась бы более бдительная охрана —

и всё звено погибло бы, пожалуй, на угольных складах, как слепые котята, выброшенные жестокой рукой в помойную яму.

Но Колька не был пионером. Мальчишка говорил правду и не был подослан, а "Дети Урагана" чувствовали себя тут в полной безопасности. Во всяком случае — в достаточной, чтобы развести неплохой костёр. Часть из них спала, завернувшись в спальные мешки, некоторые сидели у огня. Мотоциклы каким-то стадом невиданных рогатых животных смирно сгрудились метрах в пятидесяти от огня, у стены пакгауза. Словно спали…

На взгляд Кольки, многие из Городских Теней слишком сильно шумели, перебегая по кучам угля ближе и ближе к огню. Но, конечно, слух Ветерка был на порядок, не меньше, лучше, чем у обычного человека…

Борька Ульянов лежал рядом с Колькой, выставив вперёд руку с револьвером. За весь вечер он не обменялся ни с кем ни единым словом, да и ни к чему это было. Борька пришёл мстить за брата — беспощадно и безжалостно. И то, что брат погиб в День Жатвы, обязывало к мести вдвойне…

Куски угля захрустели совсем рядом, в каких-то пяти метрах. На фоне костра Колька, как ни старался. Не видел лиц "Детей Урагана" — просто контрастные фигуры, остановившиеся так близко, что он ощутил запах дыма, который они принесли от костра — горьковатого угольного дыма.

— Ты поступил как сволочь, — резко сказал один, и Колька нахмурился: голос показался знакомым… но откуда? — Как ты мог, скотина, я тебя спрашиваю?! Это же сопляки! — говоривший пнул кусок угля, он защёлкал по откосу. — Это дети!

— Так никто же из них не погиб, — хмуро сказал второй.

— Потому что красношеий оказался благородней нас!

— Они смотрели эту траханую передачу! Ты не хуже меня знаешь, Толька, что эти имперские передачи кодируют людей…

Толька?! Анатолий! Анатолий — командир "Детей Урагана"! Какая удача… но странно — Колька почему-то не мог вызвать в себе ненависти или хотя бы неприязни. Слишком уж искренним был возмущённый голос.

— Мы не убийцы, ты что, не понимаешь?! Мы воюем за свободу людей от имперской дряни, но мы не должны убивать направо и налево! Иначе окажется, что всё, что про нас рассказывают — правда! Почему ты не поехал к их штабу, первому попавшемуся, не кинул гранату туда?! Это было бы так же тупо, но по крайности…

— Толька, я не трус!

— Тогда просто жестокий дурак! Если для тебя ничего не значит клятва, которую мы принесли Учителям там, на юге, то тебе не место среди нас!

Колька посмотрел на часы.

Час.

Его двустволка была заряжена восьмимиллиметровой картечью. С такого расстояния снесёт обоих… И Колька показал часы Борьке.

Этого было достаточно, потому что Борька выстрелил немедленно — и, конечно, не в Тольку.

— Ах! — вскрикнул подстреленный, хватаясь за бок. Толька тут же сделал прыжок-кувырок в сторону, пригнулся, вскакивая. Борька выстрелил ещё и ещё, в уже падающего террориста. Потом, вскочив, подбежал к нему — Колька видел, как Борис, воткнув ствол в ухо корчащегося раненого, разнёс ему череп со словами:

— Сдохни, тварюга!

Место бивака буквально опоясали вспышки выстрелов. Колька различал звуки револьверов и грохот обрезов, видел, как пионеры попадают — несколько человек даже не успели сдвинуться с места, кое-кто пробежал несколько метров и свалился, подстреленный; один рухнул прямо в костёр. Остальные отстреливались — Колька слышал, что у них в руках пистолеты-полуавтоматы, непонятно по звуку, какие. Может быть, есть и более мощные стволы — в чехлах на мотоциклах, а там… Ага, побежал один — и словно получил удар кулаком в грудь, свалился навзничь. Похоже, это кто-то из ребят Гая…

— Прикрой! — крикнул Колька лежавшему неподалёку парню и перебежал ближе. Перекатился. Стоя на колене, поймал — инстинктивно, по стволу — спину в алой куртке, нажал левый спуск. Человек в алом упал на бок, заскрёб уголь каблуками. Колька перебежал ближе ещё — к одному из опорных стояков рядом с костром. Чуть высунулся — две пли выбили бетонную крошку на уровне шеи, он успел заметить окаменевшее лицо, прищуренный глаз и шарящий ствол пистолета за колонной наискось. Выставив дробовик, Колька разрядил второй ствол — и чуть не схлопотал пулю в лоб, выглянув снова. Картечь попала в колонну. Колька отбросил дробовик и, достав парабеллум, выкатился из-за колонны… но стрелявший в него уже падал, прогнувшись назад и приоткрыв рот.

— Не давайте им уйти вглубь! — крикнул Колька, заметив, как мечутся среди колонн фигуры. — Уйти не давайте!

— Ма-моч-ка-а-а! — взахлёб закричал кто-то совсем рядом. С таким ужасом закричал, что у Кольки даже волосы на затылке сделались похожими на жёсткую щётку. — Ма-а… — и выстрел из "нагана". На миг Колька — чёртов раздвоенность! — представил себе, каково это: прятаться за угольными кучами, задыхаясь от страха, слышать, как хрустят шаги — всё ближе и ближе, и знать, что всё равно найдут. Но он был уверен — нет, никто из ребят Живко не крикнул бы, вымаливая жизнь у врага. Ни-кто.

Мелькнул ещё один силуэт. Знакомый!

— Толька, стой! — закричал Колька, бросаясь за ним. Распластался за кучей угля — Толька отпрянул за колонну, ловко выстрелил из-под руки, уголь взвился крошкой. — Стой!

— Стою, — с одышкой от напряжения, но без страха, сказал Толька. — Мне бежать смысла нет. Вы же тут всё окружили?

— Точно, — не стал отрицать Колька, переползая по углю. Высунулся — Толька тут же выстрелил. — Может, хватить палить? Бросай оружие и выходи.

Толька засмеялся:

— А ты шутник, оказывается!

— Слово чести, — сказал Колька, — никто тебя не тронет. И вообще… сейчас в Семиречье нет общего военного положения, а тебе нет шестнадцати. Тебя не казнят. Ты ведь уже понял, кто говорит-то? Веришь моему слову?

— Верю, — серьёзно ответил Толька. — Верю, только не в этом дело… Я вас ненавижу. В этом всё дело, вот штука-то…

— Ты помнишь свою мать? Отца? — спросил Колька.

— Нет, — отозвался Толька. — И вообще — у меня вчера был день рожденья. Мне шестнадцать, Ветерок. А быть повешенным — очень противно. Я уж так…

— Я выхлопочу тебе помилование… — начал Колька.

— И что? Тюрьма? Сколько? Пожизненно? — Толька засмеялся. — Не. Не надо.

— Тогда с днём рождения, — серьёзно сказал Колька. Он не издевался над врагом. Он поздравлял его с праздником.

— Спасибо, — голос в ответ был тоже серьёзен.

— И ты готов умереть? Готов умереть за то, что не стоит твоей смерти? Не стоит, Толь. Тебя обманули. Всю жизнь тебя обманывали. Готов?

— Конечно. Какой иначе смысл верить? Мой Учитель говорил — если взял в руки оружие, то не выпускай его до победы… — отчётливый выдох, полный тоски, — …или смерти.

— Это он послал тебя сюда? — спросил Колька. — Тебя послал, а сам остался прятаться в джунглях на юге? — в ответ было молчание, и Колька встал в рост. — Давай кончать с этим. Выходи и бросай оружие. Или выходи, и посмотрим, кто быстрей стреляет. Если ты — тебя отпустят. Это тоже моё слово. Все слышали?! — повысил он голос.

Он стоял открыто, опустив руку с длинноствольным пистолетом — и Толька шагнул из-за колонны, так же держа в опущенной руке тяжёлый древний "маузер". Юношей разделяли метров пятнадцать. Толька улыбался.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — кивнул Колька. — Третья встреча — это последняя. Как в сказке.

Толька вскинул пистолет…

Колька попал в него сразу, потому что стрелял, не поднимая руки полностью, почти от бедра, двигая лишь кистью. Толька всё-таки выстрелил тоже — но его руки после попадания дёрнулись, и пуля взрыла уголь в стороне. Второй выстрел ушёл и вовсе в небо — в дыру потолка. С ничего не выражающим лицом Толька медленно упал на спину — пистолет вылетел из его руки. Краем уха Колька услышал восторженные крики.

Он убрал "парабеллум". Сделал несколько шагов — достаточно, чтобы увидеть, что его пуля попала Тольке в грудь. Тот часто дышал, закрыв глаза и облизывая губы. Кровь на алой куртке казалась лишь тёмным пятнышком, и Колька подумал вдруг, что алый цвет формы "Детей Урагана" отражает не только желание ярко выглядеть — это ещё и страховка от паники в бою. На красном не так заметна кровь.

Он опустился на колено. Глаза Тольки неожиданно открылись, и были они чистыми и внимательными.

— Там был маленький дом, — сказал он. — Я помню. Сейчас вспомнил. Когда меня уносили, дом горел. Я кричал, чтобы мама меня спасла. Вырывался. Но она была уже мёртвой. Я… будь я проклят.

Он сказал это — и глаза так и остались открытыми. Но уже неживыми.

— Может быть — и не будешь, — тихо ответил Колька, мягко опуская веки умершего.

5.

Домой Колька добрался в четвёртом часу утра — усталый, голодный и больше всего на свете желающий спать. До такой степени, что даже не сразу понял: его ждёт Элли. Она стояла на освещённом крыльце под перевитыми аркой длинными тонкими снопиками ржи (Колька не украшал дом, кто-то позаботился об этом без него…), спрятав руки под мышки, и, увидев Кольку, буквально со всех ног бросилась ему навстречу — ему показалось, что с крыльца она просто-напросто спорхнула, не касаясь ступенек.

— Я чуть с ума не сошла! — прокричала она. — Ты сказал, что сразу вернёшься; где ты был?! Я везде звонила, я не знала, что думать… Колья…

Она задохнулась, прижалась к его плечу, и Колька неловко обнял девушку левой рукой, чувствуя, что сейчас она заплачет.

— Всё нормально, Элли, — негромко сказал Колька, чуть сжимая её плечо. — Я — вот он. И я очень устал. Очень.

— Есть хочешь? — тут же настроилась на деловую волну Элли.

— Нет… сначала — спать, — Колька расстёгивал куртку, продолжая обнимать Элли, пошёл рядом с ней к дому. — Там не очень шумно?

— Не больше, чем обычно, — она оглянулась через плечо.

— Обычно — это теперь или раньше?.. — Кольку шатнуло. — Ох, как же я устал…

— Потерпи, сейчас доберёмся до кровати… — Элли на самом деле помогала ему идти, озабоченно заглядывая в глаза сбоку.

— У меня такое впечатление, что тебе придётся тащить меня на себе, — Колька неожиданно зевнул. — Извини…

— Я и так почти несу, — в голосе Элли послышался смешок. Колька вздохнул, переставляя ноги, повторил покаянно:

— Извини.

В коридоре пил кофе кто-то из дежурных. Очевидно, ему было скучно, потому что при появлении Кольки и Элли он оживился и уточнил:

— Муж вернулся из загула?

— У тебя зубам во рту не тесно? — спросил Колька, но возникший из холла Славка остановил ссору с ходу заявлением:

— Это свинство, дружище.

— В чём я на этот раз провинился? — осведомился Колька.

— Мог бы взять с собой хотя бы меня.

— Постойте-постойте, это куда?! — заволновалась Элли. Славка, видимо, был на самом деле зол, потому что, демонстративно не обращая ни малейшего внимания на отчаянную сигнализацию Кольки, пояснил:

— Твой парень не нашёл ничего лучшего, как затеять полномасштабный ночной бой с "Детьми Урагана".

— Я так и знала, — торжествующе-обморочным голосом объявила Элли.

— Э… лли, — неуверенно протянул Колька, — ну что ты? Никто же не погиб. У нас, в смысле. Никто не ранен даже. Зато… успех какой…

— Свинья, — тихо сказала Элли и двинулась в сторону кухни. На пороге обернулась и объявила: — Подойдёшь ко мне ещё раз — убью, чем под руку подвернётся. Как был одиночкой, так и остался… только о себе думаешь!

Колька грустно смотрел ей вслед. Потом по широкой дуге медленно обошёл Муромцева и полез на второй этаж…

…Когда Элли, тихонько постучавшись в дверь, всунулась в комнату Кольки — он спал, лёжа поверх одеяла. Сапоги снял и выложил на стол пистолет, но на большее, видимо, не хватило сил. Ещё с порога Элли уловила ровное, тихое дыхание — дыхание сильного, абсолютно здорового человека — и сначала обиделась опять: поссорился и преспокойно уснул!!! Но потом она всмотрелась в лицо Кольки, хорошо видное в предутреннем свете, падавшем из окна — и вздохнула. Лицо было усталое и немного обиженное, на виске — пятно горелого пороха.

— Коль, — она дотронулась до юноши пониже уха (поразившись тёплым толчком, какая у него нежная кожа) — и тот открыл глаза. — Коль, проснись, надо раздеться…

— Я спать хочу, — сонно-обиженно пробормотал Колька. — Мне приснилось, что мы поссорились…

— Давай я тебе помогу, — ласково сказала она.

* * *

Колька проснулся ровно в полдень. Открыл глаза — и сразу понял, что в доме пусто и тихо. Наверное, с ночной передачи все разошлись, а до дневной было ещё два часа.

Вставать совсем не хотелось, но на столе Колька увидел прижатый его пистолетом листок. В результате он дотянулся до записки ногой.

Коль, я отсыпаюсь дома. На кухне, внизу, есть завтрак, только он холодный, конечно. После обеда буду в спорткомплексе сеттельмента. Да! Звонил твой тёзка. Злой, но не на тебя, что странно. Просил найти его, когда проснёшься. Увидимся!

Целую. Пока.

П.С.: прости, что вела себя, как дура.

— Пока, — согласился Колька. И понял, что вставать-то надо всё равно…

…Насчёт пустоты он немного ошибся. В зале — на диване — кто-то спал, накрыв верхнюю часть себя мотоциклетной курткой. Колька не стал выяснять — кто, а сразу отправился на кухню, потому что чувствовал теперь, как ему хочется есть.

Завтрак в самом деле давно остыл. Поглощая его, Колька размышлял, где может быть Райко? В отряде? Тогда он не просил бы "найти". Может, где-то на станциях… или тоже в спорткомплексе? Поглядим…

Доев, он сунул в мойку тарелку с остатками салата, стакан и блюдце — и отправился наверх. Одеваться.

Человек на диване по-прежнему спал.

6.

На станциях Райко не было, но Колька там задержался — посмотреть модели шагающих платформ, над которыми работали юные конструкторы, предполагаю выдвинуть их на соискание премии в будущем году. Это отняло неожиданно много времени. Колька поймал себя на том, что стоит и фантазирует — как было бы здорово на такой платформе отправиться в странствие по заморским лесам. Он сам себе удивился, когда понял, о чём думает — отошёл, покачивая головой. Но картина того, как могучий шагоход движется над зелёным морем, а он, Колька, стоит у перил и смотрит — глупо, да? — вдаль — ещё долго ему представлялась.

Потом ещё — словно по наитию! — он заглянул в книжный магазин и обнаружил там последние альбомы репродукций художников Англо-Саксонской Империи. Пошарив по карманам, купил один — посвящённый Нуменору — и не меньше получаса провёл на седле "харлея", рассматривая потрясающие стереоскопические репродукции: "Юный фей отбирает гончих для своей стаи", "Морские короли", "В развалинах королевского дворца", "Реставраторы в Арменелосе", "Великая волна", "Наша экспедиция на вершине Менельтармы" и другие. Колька представил себе такой же альбом, но со своими картинами — давняя мечта! — и смущённо улыбнулся. Нет, пожалуй, это ему не светит… Художников, в том числе — хороших — не так уж мало. А знаменитым стать помогает какой-то внешний фактор. Знаменитыми становятся те, кто открывает что-то новое в искусстве. На самом деле новое. А что может открыть нового он? Да ничего…Ну да, он хорошо рисует. И что? "Смотри выше", как говорится…

Колька вздохнул и, бережно убрав альбом в сумку, неспешно покатил по направлению к спорткомплексу. Но внезапно — может быть, даже для самого себя! — остановился около центрального почтамта. Решительно, почти бегом, вошёл в здание, приткнулся к стойке, придвинул к себе решительно лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и вывел первые слова —

Здравствуйте.

Прошу не удивляться моему письму…

…Колька писал долго, использовав целиком с обеих сторон три листа и кусочек четвёртого — и вызвав уже несколько заинтересованных взглядов из-за стоек. Потом, резко выдохнув, купил конверт авиапочты и марки, решительно — даже с какой-то нервной решительностью, словно старался побыстрей сделать то, что делал — запечатал письмо, надписал его коротко, ровными печатными буквами —

Русская Империя

Великий Новгород

Министерство Природопользования

— и бросил конверт в синий ящик. Постоял несколько секунд, глядя прямо перед собой остановившимися глазами, потом стремительно, не оглядываясь, вышел наружу, он снова сел в седло — и на этот раз дал полный газ мотоциклу.

* * *

Спорткомплекс в Верном был построен довольно давно — на границе имперского сеттельмента — и был открыт для всех. А потому и не пустовал практически никогда. Вот и сейчас на каменных кубах, ограждавших подъезд, сидела целая компания, явно вернувшаяся к началу учебного года из турпохода — ноги на рюкзаках, все дружно горланят под гитару:

— Лежу в кустах —

Вот это страх:

Идёт огромная мохнатая детина!

Лицо, как пень,

В плечах сажень,

В руках здоровая корявая дубина!

Голоса девчонок зашлись в оперном "а-а, а-а, а-а-а…", пока мальчишки поддерживали дружно "бум бум бум бум…"

— Я побежал,

А он догнал,

Дубиной по хребтине мне погладил,

Ботинки снял,

Рюкзак отнял

И под глаза по фонарищу мне приладил!

Колька оставил мотоцикл возле них и зашагал в спорткомплекс. Как назло, никого из "Охотников" не попадалось, а остальные на все вопросы о Кольке Райко пожимали плечами или говорили, что не видели. Колька уже начал думать, что зря зашёл сюда, а не в отряд — но тут его окликнули, и подбежавший мальчишка из звена "Стальных Волков" спросил:

— Кольку ищешь?

— Ну да…

— Не ищи. Он в Сазоновке с утра. Вечером только будет.

— Здрааааась! — Колька даже поклонился. — А на кой чёрт он меня тогда искал?!

— Да искал, искал… Я, собственно, тебя тоже ищу, по его поручению. Пока ты спал, тут интересные вещи твориться начали. Во-первых, только что стреляли в президента…

— Что?! — Колька даже поперхнулся. — Он жив?!

— Жив, жив, охрана сработала, а вот задержать никого не удалось — стрелявший ампулу с ядом раскусил… А во-вторых — пытались поджечь нашу столовку. Неудачно, но убытки есть.

— Да, пошли дела… — Колька озадаченно потёр лоб. — Ничего я что-то не понимаю… Ладно! Что ещё? Или всё?

— Драчка ночью намечается. Не просто драчка, как бы побоище. За городом, на старом аэродроме.

— Что за драчка? — деловито спросил Колька.

— Окраина на окраину, какие-то старые дела неожиданно всплыли. Нас попросила полиция — помочь в охране общественного порядка. А тебя Колька, ну, Райко, попросил подежурить на радиостанции. Там больше никого не будет, только ты и Элли Харзина. Она сейчас туда, к тебе, подойдёт.

— А я её тут ищу… Ой, тогда я поехал, — заторопился Колька, но задержался: — Слушай… ты случайно не знаешь, кто у меня там дома спит на диване?

"Волк" пожал плечами.

* * *

В городе ощущалась нервозность, тут и там попадались патрули — а ведь ещё по дороге сюда их не было! — и Колька, трижды остановившись для предъявления документов, плюнул и вырулил на околицу. Путь до дома там, через южную окраину Верного, был вдвое дальше по километражу, но, похоже, по времени обойдётся быстрей.

Однако, и тут дорога оказалась перекрыта — Колька напоролся на казачий разъезд почти сразу, как выехал на кольцевую. Казаки долго и нудно расспрашивали его, потом куда-то обращались по рации… От такого дела он окончательно осатанел и сразу после расставания с казаками за какие-то секунды набрал сто пятьдесят, шипя под нос ругательства и проклятья всему казачьему роду, которому, как известно — вот уж точно! — нет переводу.

"Столько разных полезных и красивых животных сгинуло, — сердито думал Колька, летя на своём "харлее" точно по старой, каким-то чудом сохранившейся, осевой разметке, — тараканы, бабуин их мать — и те повымирали, а казаки — живут, чтоб их… мир несправедлив! Нет бы что полезное произошло… динозавры, например, возродились… всегда мечтал на динозавра поохотиться, а по всему выходит — уже даже на мутантов разных толком не успею… очень несправедлив мир!!!"

На самом деле в глубине души — несмотря на всё, творящееся кругом, несмотря на казаков и покушение на Бахурева — Колька был просто счастлив. Он испытывал пронзительно-солнечное ощущение этого самого счастья — как будто держал в руках что-то очень тёплое, пушистое, живое и ласковое. И не хотел себе признаваться в этом — но так счастлив он был… наверное, так счастлив он был впервые в жизни.

"Ветерок!" — вдруг отчётливо услышал он голос Элли. Так ясно и сильно, что обернулся в сторону, откуда этот голос раздался — направо, к руинам какого-то старого здания, мимо которых он как раз проносился, практически уверенный в том, что сейчас увидит девчонку.

Вместо этого он увидел человека — и брызжущий оранжевый огонь очереди.

Тот, кто охотился на Кольку, был вооружён древним, как мамонты, ППШ с дисковым магазином — древним и совершенно убийственным по незащищённой цели на короткой дистанции. Кольку с мотоциклом просто смело бы с дороги ураганом огня.

Если бы не то, что Колька повернул голову. Видимо, сильно нервничавший убийца открыл огонь именно в этот момент — на секунду раньше нужного — а Кольке хватило этой секунды, чтобы отчаянным движением всего тела развернуть "харлей" и бросить его на врага. Вихрь пуль — не меньше двадцати — прошёл в полуметре от Кольки, а перебросить ствол и дать следующую очередь времени у стрелявшего уже не нашлось. "Харлей" ударил его передним колесом, раздался короткий отрывистый даже не вопль, а какой-то вяк — и ППШ со стрелявшим полетели в разные стороны.

Колька почувствовал, что его вырывает из седла — мягко и непродолимо…

8.

Первое, что он увидел, открыв глаза — лицо Элли.

— Прости, — постарался как можно громче выговорить он. — Я о тебе опять забыл.

Элли наклонилась и поцеловала его в лоб:

— Мне всё рассказали. И я горжусь тобой. Если бы ты знал, как я тобой горжусь…

— "Харлей"… — начал Колька, но она перебила юношу:

— Привезли, привезли. И тебя, и его… Стрельбу казаки услышали. Сегодня будешь отдыхать. И я буду тебя лечить, ублажать и беречь, раз уж я тут и больше никого нет.

Колька улыбнулся — и охнул.

— Больно?! — всполошилась Элли. — Очень больно?!

— Ужасно, — жалобно ответил Колька. — Жалеешь, что тебе такой достался?

— Какой "такой"?

— Драчливый, неорганизованный и бестолковый.

— Сильный, своеобразный и неординарный.

— А это синонимы, — ехидно заметил Колька.

— Что? — не поняла Эдди.

— "Своеобразный" и "неординарный". Филолог…

— Ехидина, — Элли наклонилась ниже, Колька увидел её любящие глаза и потянулся навстречу, но боль снова уложила его. — Так, — удовлетворённо констатировала Элли. — Теперь ты в моей власти, дружок. И первым делом я сейчас тебя изнасилую…

— О нет, — выдохнул Колька.

— О да, — подтвердила Элли, расстёгивая свою рубашку.

* * *

— Колька! Колька, проснись!

Колька слабо отмахнулся, стараясь забраться под одеяло. Внезапно осознав, что Элли рядом нет, он наконец заставил себя проснуться и приподнялся на локте.

Элли, стоя коленом на краю кровати, трясла его за плечо.

— Что случилось? — юноша сел и зевнул. За окном лил дождь, из неплотно прикрытых ставен тянуло сырым воздухом. — Два тридцать шесть… ты чего не спишь?

— Тебе звонят. Колька Райко, он очень встревожен, — Элли одёрнула колькину рубашку, в которой спала.

— О чёрт… — Колька обеими руками обхватил голову. — Хых… Ладно, я встаю.

Придерживая простыню, Колька дотянулся до стула и перенёс себя — на него. Больше всего ему хотелось не просыпаться. А ещё лучше — вернуться на полтора месяца назад и объехать стороной эту активную общественницу с честными глазами.

Впрочем, как он стал бы жить в этом случае, без Элли — он себе не представлял. И сам себе не признавался ещё и в том, что жизнь, которую он ведёт сейчас, ему нравится. Даже вот этот чёртов подъем посреди ночи рождал ясное чувство причастности. И, оказывается, это дьявольски приятно — и вовсе не обязательно отказываться от своих взглядов, пристрастий и привычек.

Райко был зол — слышно по телефону даже. Он звонил откуда-то с улицы, слышен был шум, голоса ребят, шорох дождя…

— Колька?! Наконец-то! это Элли брала трубку?

— Нет, мать-настоятельница Старожопинского женского монастыря, — буркнул Колька. — Что у тебя? У меня вот все рёбра болят, в череп будто свинец залили и хочется спать. В меня стреляли сегодня, между прочим… правда, всё честно, они меня предупреждали… письменно…

— Я сейчас около центрального морга.

— Чего? — Колька нахмурился и тут же спросил отрывисто: — Что случилось?

— Санька Каргин из "Гончих" убит.

— Как убит? — туповато спросил Колька, пытаясь понять, о чём идёт речь.

— В Зуйкове. Вечером догнали на улице и выстрелили в затылок. Его только что привезли. В больницу на Гранитной. Почему-то сюда. Что-то нехорошее…

— У тебя дождь? — спросил Колька.

— Что? — в голосе Райко было непонимание.

— У тебя дождь? — повторил Колька.

— Да. Ты…

— Я сейчас приеду, — сказал Колька.

— Подожди, я ребят пришлю…

— Не надо.

— Коль, тут никого толком нет, даже Санькины родители ещё не приехали. А всякой шушеры — полна улица, как повыползали отовсюду. И полиции не видно, не едут, хотя мы звонили.

— Да не надо людей.

— Коль, мы тут в осаде почти, я только на полицию и надеюсь. Эти гады тут на обоих перекрёстках кучками… пьяные все…

— Если уж разбудил меня, — сказал Колька, — то не лишай, будь добр, удовольствия. Я скоро.

Колька положил трубку на место.

— Едешь? — спросила Элли. Она стояла сзади, всё слышала. Колька кивнул, вставая из-за стола:

— Поезжай в штаб. Всё равно скоро все будем собираться.

— Я с тобой…

— Нет, — отрезал Колька. Они поднялись, разговаривая, по лестнице, теперь он начал одеваться, ходил по всей комнате, Элли следила за ним больными глазами. — Где сапоги?

— У двери, я вычистила, — Элли тоже начала одеваться. Она уже была совершенно спокойна.

— Жалеешь, что приехала сюда? — внезапно спросил Колька. Девушка ответила без удивления и промедления:

— Я рада тому, что приехала.

* * *

Колька даже не выводил мотоцикл наружу, нет — он на нём выпрыгнул с крыльца и вырулил наружу через открытую калитку.

Мокрый асфальт зашипел под широкими шинами. По стеклу шлема, косо ломаясь, хлынула вода — дождь был нешуточный. Спидометр вскоре выжал 150, хотя Колька выбрал путь через окраины — он подозревал, что в центре после покушения на Бахурева всё перекрыто и проверяется снова и снова. На одном из поворотов "харлей" почти лёг на бок, выправился… Улицы были пустынны, только вдали, где стояли новые корпуса заводов, мелькали огни — там постоянно шла работа. И что Каргин убит — никому нет дела, зло подумал Колька. Никому нет дела.

Он пролетел где-то на красный свет — оп, ещё недавно тут не было никакого светофора… Через парк, по пешеходному мосту через речушку, по широкой лестнице — и — разогнавшись — через мелькнувший внизу брандмауэр. Свист и рёв мощного двигателя метался пустынными улицами.

Впереди метнулась, включила сирену полицейская машины — Колька обошёл её, ввинтился в проулок, вылетел на Гранитную.

Тут было полно людей. Пьяных или нет — Колька не мог понять, но людей было много, горожан с окраин, из самых неприятных районов. У подъезда морга стояли несколько автомобилей, в том числе — машина Черных Гусар. Их было пятеро, они ограждали подъезд. Ещё тут оказались и полицейские, возглавляемые высоким, плечистый человеком в плаще со знаками различия казачьего генерала и нашивками МВД Республики. Колька проскочил прямо перед ним, мелькнуло, лицо — очень благородное, мужественное, усы — скобкой, буквой "П" под подбородок. Серые глаза с прищуром — Колька поймал их пристальный взгляд. Высокий лоб. Длинный розовый шрам чуть выше бровей. Всё это появилось сбоку — и кануло во тьму.

— Приехал?! — навстречу бросился Славка Муромцев, ещё до того, как Колька остановился. Рядом с ним бежал Лёвка Ившин — в распахнутом жёлтом дождевике, в руке — открыто — АПС. — Скорей бежим!

— Где Райко?! — Колька соскочил наземь.

— Скорей! — Славка был в страшном возбуждении, которого даже не скрывал. — Труп не видел ещё никто, — он кивнул на вход, — проберёмся через хозвход, скорей! Туда никого через подъезд не пускают, охрана почему-то не даёт…

— Рехнулся, что ли?! — Колька слегка ошалел, обычно такие действия были его прерогативой. Славка показал глазами на атлета во главе полицейских:

— Это, — он понизил голос, — министр внутренних дел. Полоцкий.

— Какого ч… — Колька заморгал. — А? Это он тебя… Бежим.

К ним тут же присоединился как из-под земли вынырнувший корреспондент из "Семи Рек" — с "зенитом" и пистолетом. Они обогнули здание, побежали вдоль глухого забора, то и дело попадая в лужи. Лёвка на ходу сбросил плащ, его серая спортивная куртка сразу промокла…

— Сюда! — Славка взлетел на крыльцо и застонал: — Цееееепь! — в запоры была пропущена дверь с замком.

Отскочив, он коротко выдохнул какое-то резкое слово — и врубился в дверь плечом. Щёлкнуло, брызнули визжащие искры от с хрустом лопнувшей цепи, Славка влетел внутрь, чудом удержавшись на ногах…

Оставляя на старом кафельном полу грязные следы и лужицы, все четверо промчались через коридор и дальше — вниз по лестнице. Мягкий, неяркий белый свет заливал всё кругом. Нигде — никого. Пусто, как в дурном сне.

Дверь в само помещение была закрыта. Парень из "Семи Рек", поскользнувшись на полу, упал; перескочив через него, Славка врезался и в эту дверь, вынес её с петлями…

…На мраморном столе двое санитаров быстро раздевали тело. Стоявший лицом к двери врач натягивал перчатки. Муромцев явно не был тут желанным или даже хотя бы ожидаемым гостем. И тем не менее — Колька поразился тому, как изыскано-вежливо, непринуждённо и без малейшей одышки Славка сказал:

— Простите, но нам нужно тело Александра Каргина. У подъезда его родители.

— Да он же на столе у них! — крикнул Лёвка. — Оставили его, вы! Все — к стене!

— Как грубо, — заметил Славка. — И тем не менее — вынужден поддержать просьбу товарища. К стене — все. И быстро.

— Ты что с ним хотел сделать, т-ты! — Лёвка, схвативший врача за халат на груди, ткнул ему в горло АПС. Тот побелел, заикаясь, выдавил:

— М-мне было приказано… из… извлечь п-пулю… только это, клянусь… я не мог ослушаться… — но Лёвка свирепо тряхнул его ещё раз, и тот, икнув, замолчал.

— Давай сюда, — махнул Славка корреспонденту, а сам подошёл ближе к убитому. Колька последовал за ним.

Очевидно было, что Саньку убили совершенно неожиданно. Его лицо оставалось совершенно спокойным, но затылок был разворочен выстрелом в упор.

— Снимай, — кивнул Славка, а сам обернулся к врачу: — И кто приказал извлечь пулю? Почему охрана не пускает сюда министра внутренних дел Республики?

Врач побелел. Его глаза заметались, Колька подумал всерьёз: "Похоже, сейчас у него будет инфаркт…" Но тут корреспондент сказал:

— Эй, у него карманы обшаривали… — и тут же оба санитара выхватили пистолеты. Лёвка вскрикнул, сложился пополам и сел на пол. Врач метнулся к выходу; Славка, перелетев через стол с инструментами, ударом ног сшиб его. Колька выстрелил из-под руки в живот стрелявшему санитару; второй выстрелил в ответ — в него — и пуля со звоном сбила какой-то поднос. Санитар отлетел к стене, грохнулся в неё и свалился ничком — Лёвка с пола дал в него короткую очередь из АПС.

— Ранен?! — подскочил к нему Колька (краем глаза отметив, что парень из "Семи Рек" — то ли от обалдения, то ли хладнокровно — всё это время щёлкал "Зенитом", как бешеный).

— Больно… — Лёвка морщился, зажимая левый бок, между пальцами толчками била кровь.

— Быстро, помочь! — Славка буквально волоком подтащил врача, и Колька удивился — Муромцев был не богатырского сложения и почти на голову ниже своего пленника, но волок его, как бумажную куклу. Лёвка, продолжая морщиться, сказал Кольке:

— Вон у того в кармане — блокнот Сашки…

Колька кивнул, нагнулся над трупом, извлёк коричневую потрёпанную книжечку, перебросил Славке — тот поймал её не глядя, спросил врача:

— Так кто велел извлечь пулю и обыскать труп?

— Савостьев, — выдохнул врач, закатывая на Лёвке рубашку.

— Начальник городской… — изумлённо начал Колька.

— …полиции, — раздалось от входа. Вошёл Полоцкий — бесшумно вошёл, один, без оружия (в коридоре слышался шум). Смерил Славку взглядом (перед этим скользнув глазами по Кольке) — Муромцев подобрался, таким Колька его никогда ещё не видел.

— Именем Огня, брат, — обронил министр непонятную фразу. — Помни.

— Во имя Огня, брат! — выпалил Славка, став сейчас ужасно похожим на полувзрослого волчонка, которого одобрительно толкнул носом после охоты большой и сильный вожак, непререкаемый авторитет. — Я помню.

Министр улыбнулся — коротко, но очень ярко, как будто щёлкнула на весь мир ослепительная вспышка.

9.

В блокноте оказалась схема — стрелки, кружки, имена, фамилии и адреса. Колька увидел это мельком, блокнот забрал Полоцкий. Но уже было ясно, что Санька погиб, потому что выполнил задание своего командира — сделал то, что обещал на большом совещании Лёвка. Однако, видимо, действовал он слишком прямолинейно и слишком понадеялся на тактику "одинокого волка" — и был убит, уже когда возвращался в Верный. То, что собранные им материалы не пропали, было просто чудом — за его блокнотом велась спешно организованная, но бешеная охота, даже гигантская по масштабам драка на окраине и покушение на Бахурева были организованы лишь с целью отвлечения.

Начальника полиции Верного Савостьева арестовали тем же утром. Он сумел уцелеть во время масштабной чистки за несколько месяцев до этого, потому что ни с кем из арестованных тогда не был связан — глубоко законспирированная сволочь, которой двигала, видимо, ненависть к Бахуреву и Империи, в его представлении олицетворявшим крах привычного и удобного мира… А в штабе "Охотников" воцарилось оживление, граничащее с умоисступлением. В каком-то смысле, веселье было кощунственным, потому что парень, добывший сведения, сейчас лежал у себя дома в ожидании похорон.

Вот только едва ли даже он сам посчитал бы свою жизнь более ценной, чем добытые им и спасённые товарищами сведения.

Колка сначала ликовал вместе со всеми, но потом как-то резко устал. Заболела голова, начало ломить левую руку. Он вяло подумал, что уже давно нормально не высыпается, выбрался из помещения штаба и, пройдя коридорчиком, улёгся на диван в тупичке — на нём отдыхали сменные дежурные, как правило. Уснул он почти мгновенно…

…Ему снился странный сон. Он шёл по тропинке к дому — хутору-пятистенку с надворными постройками, с баней. На крыльце стояла женщина, и Колька остановился.

Это была его мать. Одетая в рабочие джинсы, плотную рубашку — как на немногочисленных фотографиях в альбоме.

— Здравствуй, ма, — сказал Колька, подойдя ближе.

— А я тебя ждала, — она спустилась навстречу и положила руки на плечи юноши. — Как ты вырос…

— Да, наверное, — он улыбнулся. — Я очень устал, мам…

— Я думала, ты уже никогда не придёшь, — женщина обняла его. — Что ты совсем забыл с друзьями обо мне.

— С друзьями… — Колька усмехнулся. — Какие там друзья…

— Пойдём домой, — пригласила женщина.

— Разве это наш дом? — удивился Колька.

— Конечно. Я приготовила баню, — она пошла через двор к банной пристройке.

— Баню? — удивлённо пробормотал Колька, идя следом.

— Входи, сынок, — послышалось из чёрного дверного проёма — а Колька и не заметил, как мать вошла туда… Он сделал ещё несколько шагов и вдруг понял — над крышей под новеньким осиновым гонтом, над трубой из серого сланца — нет дыма. — Входи.

Сердце Кольки остановилось.

* * *

Он вскочил с дивана, ещё не открыв глаза — и рухнул на него обратно, жалобно взвизгнули пружины. Колька был весь в поту, сердце колотилось в неверном, рваном ритме, медленно возвращалось осознание реальности мира вокруг. Не закрывая глаз — было страшно — он откинулся на мягкую спинку, дыша открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Колька где? — послышалось в основном коридоре. — Стрелкова не видели? Ветерок куда провалился?!

— Я тут! — поспешно ответил, почти выкрикнул, Колька, избавляясь от цепкого ужаса, оставленного странным сном.

— Спишь, что ли? — осведомился, появляясь из-за угла, Митька Шеин. — К тебе тут делегация с окраины. Оттуда, из развалин.

— Ко мне? — искренне удивился Колька. — И именно делегация?

— Ну, ты же у нас по работе с ними…

— Я не "у вас", — жёстко прервал его Колька, вставая. — Пусть их проводят в аппаратную, я иду туда.

— Не давай им колоть орехи монитором, — хмыкнул Митька.

— Первобытный юмор, — ответил Колька и потянулся.

Он не спешил, чтобы не вышло так, будто он ожидал их — это было важно. Поэтому, когда он вошёл в аппаратную, трое парней и девчонка уже там сидели — а у дверей стоял дежурный.

— Свободен, — бросил ему Колька и, тут же перездоровывавшись со всеми за руку, оседлал пятый стул. — Ну, с чем пришли? Слушаю всех… а, привет ещё раз! — он узнал в одном из парней того, с которым разговаривал в развалинах. — Так?

Заговорил именно он — неуверенно, поглядывая на своих товарищей:

— Понимаешь, мы… ну, мы как бы делегаты ото всей нашей компании… Нас вообще полста человек, около того. Мы долго решали, потом подумали-подумали — надо к тебе подойти. Короче, мы хотим создать отряд. Там, у нас. Прямо там.

— Пионерский отряд? — Колька нахмурился. — Зачем вам это?

Он спросил без насмешки, с интересом. Наверное, это сыграло свою роль.

— Дома тяжело… ты же сам знаешь. Родители боятся всего, Бахурева боятся, что вернётся, как раньше — тоже боятся. А там… там мы вроде как все вместе, но как раньше — уже тоже нельзя.

Колька молча смотрел на него. В Семиречье пионеры появились, когда Колька был ещё совсем маленьким, первый отряд был создан при имперском сеттельменте, хотя в него принимали всех.

— Почему нельзя? — наконец спросил Колька. Парень ответил почти зло:

— Да потому, что это не жизнь. Всё вокруг расчистят, а мы что… на подкорм к вам пойдём? Дайте нам, а в ответ фик вам? Нечестно это… Если вы нам поможете, то нас сразу больше станет даже, там много кто ещё хочет, но опасаются… Неохота по одному, врозь неохота… сколько нас вот так врозь уже пропало, ты же знаешь сам…

— Знаю, — подтвердил Колька. Задумался, повторил: — Знаю, да… Тогда так. Сегодня в два приходите сюда. Спросите Кольку Райко. С ним и будете говорить. Не со мной. Я — не пионер.

Он сказал это и ощутил странный укол — то ли горечи, то ли злости.

* * *

— Савостьева повесят, — Райко положил на стол кулаки. — Это дело решённое.

— Остаётся проблема — мы не знаем, где Степан и остальная его шайка, — недовольно напомнил Славка.

— Может быть, ушли в горы Голодного… — Райко повернулся к Кольке. — Ветерок?

— Да сообщат о них скоро так или иначе, — Колька снова потянулся. — Ну так как с ребятами-то?

— Думаю, "за" будет вся дружина, — ответил Райко. — Пусть приходят, как ты говорил, в два часа.

— Вообще до одобрения совета дружины мы этих разговоров вести права не имеем, — заметил Гошка Климко.

— Да оставь, — махнул рукой Райко. — Переговорим с ними, будет ещё один отряд, совет дружины проголосует "за". Выделим, раз они к нам обратились, звено как инструкторов, поможем на первых порах… Думаю, этот вопрос тоже будет решён… Ну что? Кто куда?

— Я домой, — Колька поднялся. Славка встал тут же:

— Погоди, я с тобой!

— Пошли, — пожал плечами Колька…

… - Осень, можно сказать, — Славка остановился у дверей закусочной напротив городской телефонной станции. — Скоро я уеду…

Колька промолчал, сунулся в окошко, купил два бутерброда с колбасой и сыром, один сунул Славке. Тот, откусив, предложил:

— Приходите сегодня с Элли к нам. Будет пирог…

— Придём, если не расплюёмся, — Колька энергично жевал.

— Расплюётесь? С чего? — Славка запихал в рот остатки бутерброда.

— Ты — вот ты — стал бы дружить с человеком, которого никогда нет дома, если он дома — то спит, а по ночам гуляет чёрт знает где?

— Не, не стал бы…

— Вот и она не станет.

Они оба засмеялись. Потом Славка серьёзно спросил:

— Тебе с ней хорошо?

Колька зажмурился изо всех сил и одними губами сказал:

— Очень.

Он ожидал какой-нибудь реакции… но, когда открыл глаза, то увидел, что Муромцев, не мигая, смотрит на другую сторону улицы.

— Ты что, подавился? — поддел его Колька.

— Смотри, — прошептал Славка. — Видишь человека в чёрном?

— Ну? — Колька проводил взглядом мужчину в чёрном костюме, который шёл мимо станции. И выдохнул: — Степан.

— Он самый… Тихо. Не рвись.

Колька кивнул. Они неспешно пересекли улицу и, завернув за угол станции, со всех ног вбежали на задний двор — Степан скрылся именно там.

И теперь там было… пусто.

В смысле — совершенно пусто.

— Чёрт! — Колька даже рыкнул с досады. — Где он?! Куда…

— Калитка! — Славка прыжками устремился через двор к увитой хмелем металлической калитке, почти незаметной в углу ограды. Колька обогнал его, быстро и бесшумно распахнул створку.

Степан — теперь Колька ясно видел, что это он — боком спускался по заросшему багульником откосу к линии трамвая. Тут была почти что окраина.

— Преследуем, — решил Колька сразу. — Ты со мной?

— Конечно, — тут же ответил Славка. — Попробуем выследить.

Уже молча они стали спускаться по откосу следом…

…На остановке, залитой всё ещё по-летнему жарким полуденным светом, было пусто. Степан прислонился к опорному стояку навеса. По сторонам он не смотрел — от этой нагловатой уверенности Кольку затрясло, но Славка сохранял спокойствие.

— Карауль, — скомандовал он. — Я сейчас позвоню откуда-нибудь, прихлопнем их всех сразу.

— Жаль, телефон не взял, — процедил Колька, не сводя глаз со Степана. — А если он раньше уедет?

— Запишем на стояке номер трамвая, — Славка показал чёрный маркёр. — Пересядет — выйдем следом и снова запишем. Жди!

— Давай быстрей, — кивнул Колька. — Э, маркёр оставь…

…Трамвай подошёл в тот момент, когда Славка исчез в калитке. 9-й. и Степан, не оглядываясь по сторонам, направился к нему.

Колька с отчаяньем оглянулся, черкнул с размаху на стояке большое "9", метнулся следом, во второй вагон сцепки…

…Когда Славка скатился на остановку, на неё было вновь совсем пусто, лишь чернела на стояке девятка. Секунду Муромцев смотрел на неё, потом прошипел ругательство и бросился по откосу обратно — наверх. А через полминуты через калитку пролетел "харлей", махом обрушился по склону, заложил вираж и помчался по пешеходной тропинке вдоль путей…

…Расположившийся стоя в хвосте второго вагона, Колька через два стекла хоть и расплывчато, но видел затылок и плечи Степана — в вагонах было почти пусто, жарко и пыльно. "Девятка" шла по кольцу через все окраины, глупо было бы думать, что Прокудину просто захотелось покататься, учитывая, что его ищут. Значит — где-то сойдёт. "Лишь бы его там транспорт не ждал, иначе — уйдёт, — мелькнула мысль. Но Колька тут же оборвал себя: — Нет, не дам! Ноги прострелю, тех, кто встречать будет — положу, что-нибудь, да сделаю, но уйти снова не дам!"

Через пять остановок Степан встал и двинулся к выходу. Колька поднялся тоже, но соскакивать помедлил — наискось от остановки, за липами, он увидел Славку. Расставив ноги, тот сидел на своё "харлее", подняв вверх сцепленные руки. Поэтому, придержав дверь ногой, Колька соскочил уже на ходу, за поворотом — и бросился к Муромцеву.

— Полиция скоро будет тут, — сообщил тот. — Как он?

— Наглый — жуть, — Колька уселся сзади, передвинул пистолет удобней под курткой. — Так. Как-то подходит…

— Семнадцатый. На аэродром новый, — определил Славка, ёрзая ногой на педали. — Эй, а он не драпать намылился?!

— Думаешь?.. Нет, куда, этот же для легкомоторок и вертолётов. А на дирижабль его всё равно не пустят. Он в ориентировках.

— А вдруг он вертолёт водить умеет? Я умею, например. Поднимет, разобьёт где-нибудь — и к границе пешком…

— Ладно, поехали, он сел, сел!

На секунду они притормозили около остановки, Колька чиркнул — "17". Славка оттолкнулся ногой, и "харлей" помчался за трамваем…

…Степан сошёл на территории нового лесопарка, за одну остановку до аэродрома. Кругом было пустынно, зелено, тихо; ребята остановились метрах в тридцати от остановки, за кустами.

— Не понимаю, что он делать собирается, — признался Колька, наблюдая за тем, как Степан прохаживается туда-сюда. — Похоже, просто ждёт кого-то.

— Я даже знаю — кого, — тихо сказал Славка. — Смотри.

Колька хмыкнул. Из глубины парка подваливала компания молодёжи — человек двадцать разно одетых юношей. С прогулки или с того же аэродрома… Они остановились рядом со Степаном, завели какой-то шумный разговор.

— Кто такие? — пробормотал Колька.

— Ты не понял? — хмыкнул Славка. — Ну ты… Это ж всё, что осталось от "Детей Урагана"!

— Что… — Колька всмотрелся. — А ведь правдаааа…

— Я это дело оцениваю так, — медленно сказал Славка. — Вещи, транспорт, может, и оружие — они где-то оставили или просто утопили. Теперь явятся на аэродром, там их ждёт какой-нибудь вертолёт и снаряжение для прыжков. И через час они будут километров за полтораста отсюда где-нибудь в лесу. Ну а там… Да уж. Уходят.

— Вот ведь… — процедил Колька. — Смотри, правда уходят…

— Где же наши-то? — спросил Славка, доставая "байкал".

— Нету, сам видишь, — Колька уже держал наготове "парабеллум". — Ну что?

— Уйти-то им дать нельзя, — Славка вздохнул. — Пирог, похоже, накрылся…

— Стой-стой, я пирога хочу, — Колька перевёл дух. — Вот что. Попробуем… — он секунду молчал и вдруг крикнул — Славка вздрогнул: — D'tung! Strecken Sie Gewehr! Sie sind umgeben! FЭr d'Ungehorsam — d'Tod an Ort und Stelle! (1.)

1. Внимание! Бросайте оружие! Вы окружены! За неподчинение — смерть на месте! (немецк.) (Колька пытается убедить врага, что тот имеет дело с засадой Чёрных Гусар)

Компания мгновенно рассыпалась — за кусты, за остановку, кто куда. И в ответ послышался насмешливый голос Степана:

— Ветерок, родной ты мой! Это ж прямо невероятная удача! Обидно было бы напоследок с тобой не повидаться! Я так переживал, как вы за мной на мотоцикле летите — боялся, свернёшь шейку, лишишь меня этого удовольствия! Эх, жаль, времени нет, прикончить тебя со всем удовольствием… а ну-ка, мальчики — кончай их, поскорей, вылет скоро!

— Ты был прав, — заметил Колька и засмеялся.

— Водим? — с улыбкой спросил Славка.

— Водим! — согласился Колька, вскакивая…

…Это были дикие пятнашки со смертью. Каждая выигранная секунда играла на руку Кольке и Славке — и в то же время уменьшала конкретно их шансы. Парк наполнился грохотом выстрелов — шла охота, кольцо постепенно сжималось, оба парня выворачивались, стреляя в ответ время от времени и даже не особо стараясь попасть.

— Коль, я всё! — крикнул Славка. С его стороны грохнул последний выстрел, перед кустами, за которыми он залёг, мелькнули двое "Детей Урагана". Колька перекатился ближе, выдернул из руки убитого врага "байкал", стреляя из двух пистолетов, срубил обоих подбиравшихся к Славке, прыгнул через кусты и кинул Муромцеву трофей:

— Держи… Ах, чёрт, как лупят… Я четверых свалил точно.

— Я тоже… — Славка прислушивался. — Похоже, и правда всё?

— Ветерок, бросай оружие и выходи! — снова закричал Степан. — А твой подельник пусть убирается! Если выйдешь — его не тронем, слово!

— Уходи, — предложил Колька. Славка засмеялся и показал большой палец:

— Во шутка. Но, похоже, они нас окружили… Хоть бы трамвай прошёл, что ли?

— Ветерок… — снова начал Степан, но его голос перекрыл лязгающий рёв мегафона:

— Всем бросить оружие! Вы окружены! Считаем до трёх! По счёту "три" все, кто не стоит в рост без оружия с поднятыми руками — будет убит! Раз!

Над кустами стали тут и там подниматься фигуры с высоко поднятыми руками — неожиданность развязки ошеломила "Детей Урагана".

— Хохмочки, — Славка перевёл дух так бурно, что на кусте задрожали листья. Колька, не поднимаясь, крикнул:

— Тут Муромцев и Стрелков!

— Знаем! — отозвался тот же голос. Вокруг стали появляться люди — полицейские с автоматами, полдесятка дружинники Муромцевых и с десяток каких-то людей с самым разным оружием — видимо, жильцы ближних домов. — Вставайте, ребята, всё в порядке. Оружие можете не бросать.

— Хохмочки, — повторил Славка, поднимаясь. Колька тоже встал на ноги. "Детей Урагана" снова укладывали наземь — но уже лицами вниз и руки за спину, обыскивали и вертели. Степан всё ещё стоял на площадке, и поднятые его руки то сжимались в кулаки, то разжимались. Его трясло и корёжило от ярости.

— Виселица, Стёпа, — сказал Колька, помахав ему рукой. — Виселица.

— Значит, ещё не пришло наше время, — прохрипел Степан. 17-й шёл мимо, несколько пассажиров с изумлением смотрели на открывшуюся их глазам картину.

— И не придёт, — ответил Славка брезгливо.

— Ненавижу! — вдруг вскрикнул Степан отчаянно и метнулся к вагону… но руки его так и не дотянулись до поручней — правая нога подломилась, и Прокудин упал в траву, с воем сжимая колено.

— Не, так ты от петли не убежишь, — Колька картинно дунул в ствол пистолета. — Виселица, Степан. Виселица.

Ответом ему был полный злобы и боли бессильный вой.

* * *

Пирог — лимонный — оказался замечательно вкусным, и Колька с трудом удержался от того, чтобы объесться. Немного помогло воздержанию то, что Элли сердито посматривала на него, как бы намекая, что она может готовить не хуже, нечего уж так налегать. Видимо, так же в знак протеста она по окончании пирогопоедания осталась в комнате — о чём-то говорила с сестрой Славки — а юноши вышли на заднее крыльцо, откуда открывался вид на небольшой парк и склоны Голодного.

Они довольно долго ни о чём не разговаривали, просто стоя рядом с широкими каменными перилами и опираясь на них широко расставленными руками. Потом Славка негромко сказал:

— Сегодня мне было очень обидно. Вполне нелепая могла выйти смерть. Я только об этом и думал: столько всего пройти, окончить Лицей, получить назначение в Космос — и погибнуть от пули бандита за какие-то дни до исполнения мечты…

— Тогда почему ты остался? — вопрос был грубым по смыслу и прозвучал грубо, но Славка не обиделся. Он легко вскочил на перила и, устраиваясь удобней, пояснил:

— Это очень просто, и дело даже не в нашей дружбе. Бегать от стычек с прошлым можно лишь в том случае, если у тебя есть нечто более важное, чем стычка. А таких вещей мало.

— От стычек с прошлым? — не понял Колька, тоже усаживаясь на перила.

— Конечно, — пожал плечами Славка. — Это прошлое и есть. "Дети Урагана", Степан этот твой, Савостьев, прочие… Только не славное и великое, а… в общем, прошлое. Которое очень старается если не задержаться в настоящем, то хотя бы немного испоганить его. Моя прямая обязанность — не давать этого сделать. Понимаешь, Коль — обязанность. Личная.

— Я об этом не думал, — признался Колька. Муромцев кивнул, потом сказал задумчиво:

— Ботинки на два размера больше, — Колька непонимающе, молча-вопросительно, посмотрел на него. Муромцев усмехнулся, сбил наземь с перил два золотистых листика: — Вообще-то это не то, чтобы запрещено рассказывать, но… короче, нам говорили: "На ваше усмотрение." И, по-моему, тебе не просто можно — тебе нужно это рассказать, вот моё усмотрение…

— Ты о чём? — почти сердито спросил Колька.

— У нас каждый год были… ну, скажем так, испытания. Как правило — по месяцу. Никто не знал, когда они начнутся и какими они будут. Страшней всего было первый раз, когда мне было шесть лет и я думал, всерьёз думал, без одобренного и принятого внушения, что это происходит на самом деле… Да, ну так вот. Мне было двенадцать лет, когда меня арестовали за многократные побеги из дома и отправили в спецшколу. Фактически — детскую тюрьму… — Колька даже рот приоткрыл от неожиданности такого заявления, только потом понял, о чём идёт речь. — Ботинки на два размера больше, — повторил Славка с усмешкой. — Понимаешь, их всем выдавали на два размера больше. Не потому, что они были одного размера, не имелось, скажем так, выбора — именно что всем больше его собственного размера на два. Эти ботинки меня доводили, Коль. До мути в глазах. В них ничего было нельзя нормально делать. Даже ходить было тяжело, они за полчаса сбивали ноги до кровавых ран. И их нельзя было снимать, только на ночь, ну или там — под душем. Они меня бесили больше всего остального, хотя там было очень мало приятного, Коль… бесили бессмысленностью… — Колька внимательно слушал. — И я только потом понял, что в этом был смысл. В сущности, в этом смысле — весь смысл Века Безумия. Чтобы ребёнок в руках у чужих взрослых изначально чувствовал себя раздавленным, неуклюжим, беспомощным и смешным. Куклой, игрушкой, у которой нет своей воли и которая обязана подчиняться любой гадости или глупости, у которой не осталось никаких ниточек связи с нормальной жизнью… (1.) — Славка неожиданно усмехнулся совсем по-детски шаловливо. — Когда кончился курс, то мы на построении стояли босиком. Потому что первое, что сделали — утопили ботинки в речке. Нам досталось, их делали по спецзаказу, по старым образцам, потому что в нашем мире такие орудия пытки вряд ли сможет сотворить самый маньячный сапожник-неудачник.

— Утопили? — ухмыльнулся Колька. Славка кивнул удовлетворённо:

— Можно сказать — не сговариваясь. И я, может быть, тогда понял ещё, что такое — вот это прошлое. Сегодня оно хотело нас убить.

1. К моему сожалению и отвращению, подобная система садистского планомерного и подлого унижения заведомо более слабого и зависимого существа — заключённого детской тюрьмы — повседневная реальность системы заключения несовершеннолетних во всём мире. В РФ это может происходить с 12 лет, а в США, например — с семи. Никаких оправданий — а их выдумывают множество — этой практике нет и быть не может, она является преступной даже чисто формально и по нынешним законам. Подобное отношение обычного взрослого к обычному ребёнку почти неизбежно приведёт взрослого на скамью подсудимых. Но почему-то считается само собой разумеющимся, что взрослые имеют право издеваться над детьми только потому, что те — справедливо или нет, не важно — записаны в преступники.

Колька не нашёлся, что ответить, а потом подумал, что, может быть, отвечать ничего и не надо — и так и промолчал. Сгущался вечер, он был прохладным, хотя и тихим, безветренным. Кольке было грустно от того, что Славка скоро уедет — и он уже совсем было решился спросить, когда же это будет точно, но тут из глубины дома послышался голос Элли:

— Коль! Тебе звонят из Империи, из Великого Новгорода!

— Кто?! — изумился Колька.

— Не знаю, просят к телефону… сказали, что долго искали…

— Извини, — Колька бросил на Славку недоумённый взгляд и поспешил в дом.

Он поднял зеленоватую трубку со столика рядом с аппаратом, солидно кашлянул и отозвался — в еле заметное поскрипывание тысяч километров, висевших на проводах:

— Ало?

— Стрелков Николай? — голос был молодой, но Колька каким-то чутьём понял, что говорящий не так уж и молод.

— Д-да… — он всё-таки не смог скрыть растерянности.

— Тебя беспокоит Министерство Природопользования Русской Империи, товарищ министра по личному составу надворный советник Игнатьев.

— Очень приятно, — ляпнул Колька и, разом всё вспомнив, понял, что ноги ощутимо и непреодолимо слабеют. Это правда, что ли?!

— Мне тоже, — ответ был серьёзным. — Я сегодня утром прочёл твоё письмо. Выбрал его первым из всей авиапочты из-за необычной толщины. Как правило, письма, которые к нам приходят, гораздо толще — в них стараются запихнуть копии всех своих достижений с первых лет жизни… Нечасто доводится читать нечто… беллетризированное. Итак, тебе пятнадцать, школу окончил экстерном, последние годы, скажем так, бездельничал на вольных хлебах, и… ты ведь гражданин Республики Семиречье?

— Да, — свой голос Колька слышал как будто из-под воды. — Я…

— Вот и отлично. Николай, как ты смотришь на то, чтобы через недельку, когда утрясётся первосентябрьская суматоха, числа 4-го, с девяти и желательно до полудня, зайти в наше представительство в Верном?

— За… — Колька кашлянул, — …чкхегм?

— Ты найдёшь пятый кабинет. Там будет сидеть очень сердитый дяденька со знаками различия штабс-капитана геологического корпуса… знаешь их?

— Четыре четырёхконечные звёздочки на погонах… или две золотых полоски на обшлаге… — продолжал вещать из полуобморока Колька.

— Вот, совершенно правильно… Ты ему представишься, и он начнёт тебя пугать.

— А?

— Ну да. Лесом, холодом, жарой, болезнями, комарами, хищниками, бандами, болотами, дождём, голодом, жаждой, обвалами, наводнениями и засухами… в общем у него богатый опыт и большое красноречие. Ты держись стойко и, я думаю, после получаса беседы в таком духе ты сможешь называться кадетом этого корпуса.

— А?

— Где-то в начале октября на южную границу и чуть подальше пойдёт экспедиция этого самого сердитого дяденьки. У тебя, насколько мне известно, в конце сентября намечена авторская выставка — поздравляю, провести её ты как раз успеешь, не волнуйся… Экспедиция важная, на срок — с октября до "пока не найдём". У тебя есть все шансы отправиться с нею, а там — посмотрим. Только пожалуйста, не говори "а?"!

— Я… — Колька кашлянул. Почему-то ничего, совершенно ничего, кроме абсолютно идиотского "оправдаю!", на ум не приходило. — Благодарю. Я, конечно, буду. Четвёртого сентября, ровно в девять. Конечно.

— Ну вот и отлично, — бодро завершил разговор надворный советник Игнатьев — и отключился. В трубке пошли длинные гудки, но Колька стоял, держа её возле уха, пока подошедшая Элли не спросила встревоженно:

— Что случилось?

— Случилось… — медленно ответил Колька и перевёл взгляд на неё. — Послушай… если я скоро уеду… уеду надолго, на месяцы… ты будешь меня ждать?

10.

Колька не очень любил рисовать на людях. Но сегодня, 31 августа 25 года Реконкисты, на берегу Кукушкиной Заводи, от этого просто некуда было деться — ему позировали сразу человек десять. Все они проявляли явное нетерпение и надоедали самыми противными вопросами типа "скоро ты?", "долго ещё?" и "получается?"

Тем не менее, Колька сумел-таки заставить себя углубиться в работу и вздрогнул от неожиданности, когда хрипловатый, но сильный голос сказал за спиной:

— Это даже лучше, чем твои обычные наброски.

Юноша быстро обернулся. И уронил кисть. Его натурщики тоже замерли — они толком не поняли, откуда взялся рослый худощавый старик в потёртой кожаной куртке, с острым загорелым лицом в морщинах, вислыми седыми усами и пронзительно-светлыми глазами под старой шляпой. Через его плечо стволом вниз висел старинный английский "ли-энфильд" с оптикой в мягком чехле. Хорошо знакомый Кольке…

Но ребята — просто удивились. А Колька — знал, кто это.

— Ты приехал, — радостно и изумлённо сказал он, поднимая кисть, но не сводя внимательных глаз со старика.

— Да вот, решил посмотреть, как живёт одиночка, — кивнул Би. И поправил шляпу на седых волосах.

Колька широко и открыто улыбнулся, глядя в лицо старику. Тот… нет, он не улыбнулся в ответ, но что-то такое тронуло его лицо, и оно немного помягчело, а голос — голос прозвучал почти ласково:

— Пойдём. Поговорим?

И Колька сделал шаг. Но потом вдруг остановился и, повернувшись, обвёл взглядом притихшую компанию. Посмотрел в глаза Элли. И тряхнул головой:

— Нет, прости. Я не могу… так, — решительно сказал он.

— Почему? — негромко и без какого-либо раздражения спросил старик. Чуть склонив голову к плечу, он внимательно смотрел на юношу.

И тогда Колька улыбнулся снова, сделав шаг вперёд и вбок, чтобы видеть и траппера — и ребят. Улыбнулся и сказал — впервые в жизни:

— Это мои друзья.

Вот тут-то старик засмеялся по-настоящему. И, взъерошив волосы Кольки, весело, очень по-молодому, махнул рукой:

— Ну пошли!

— Ребята! — крикнул Колька.

Но они уже бежали к нему — с совершенно безумным шумом, топотом и смехом.

* * *

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

БОРИС ЛАВРОВ.

МОИМ СОРАТНИКАМ

(посвящается Аркадию Гайдару).

Мы жители странной эпохи

Контрастов и лживой морали,

Свидетели нового мира

И граждане старой страны,

Наследники груды обломков

И песен, что прежде играли,

А ныне забыты, поскольку,

Увы, большинству не нужны.

В толпе узнаём мы друг друга

По гневно-задумчивым взглядам;

Не так уж нас, в сущности, мало —

Желающих всё изменить.

И ловим себя мы на мысли,

О том, что восход — где-то рядом,

Но это — военная тайна,

Её мы должны сохранить.

Мы видели смерть старой жизни —

Увидим рождение новой,

А может быть, даже сверхновой,

И думать иначе — не сметь!

Для этого вовсе не нужно

Ни пафосно-громкое слово,

Ни жадно-корыстное дело,

Ни глупо-трагичная смерть.

А нужно нам — лишь продержаться

На доблести, правде и вере…

И лет через сто или двести

Все те, кто не будет молчать,

О нас с вами сложат легенду

В пронзительно-звонкой манере,

И самый придирчивый скептик

Не сможет её развенчать…

О нас с вами сложат легенду

В пронзительно-звонкой манере,

И самый придирчивый скептик

Не сможет её развенчать.

* * *

1 января 27 года Реконкисты шестой Президент Республики Семиречье Василий Данилович Бахурев подписал указ о вхождении республики в состав Русской Империи на правах конфедеративной единицы.

Полная интеграция состоялась в 44 году Реконкисты, когда 22 марта восьмой Президент Республики Семиречье Николай Валерьянович Стрелков официально объявил о полном слиянии республики и Русской Империи, после чего сложил с себя все полномочия.

ПРИЛОЖЕНИЯ:

1. ОБЩАЯ ХРОНОЛОГИЯ ПОСТЪЯДЕРНОЙ ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ВПЛОТЬ ДО СОБЫТИЙ РОМАНА

Третья Мировая война — март 20… - январь 20… г.г. Попытка выродившейся и полностью потерявшей представления о реальности ООН расчленить РФ на подмандатные территории и тем самым продлить за счёт её ресурсов агонию Земли ещё на 20–50 лет, завершается глобальным ядерным конфликтом.

Безвременье — 7 лет (последние три года являются так же начальными годами Серых Войн) Начало Безвременья характеризуется вызванной ядерной войной экологической катастрофой (т. н. "ядерная зима"), изменением климата, геологическими катаклизмами (катастрофические цунами, землетрясения, извержения вулканов, общее изменение очертаний поверхности планеты), а так же пандемиями и полным распадом всех сторон привычного уклада жизни уцелевших 3–7 % Человечества.

Серые Войны — 28 лет (начало накладывается на последние три года Безвременья) Войны за фактически ресурсы между бандами, сообществами и квазигосударственными образованиями самой разной направленности. Основными центрами притяжения здоровых сил выступают военные ордена "РА" и "Фирд", ставшие зародышами возникновения Русской и Англо-Саксонской Империй (в тот период больше похожих на довольно рыхлые конфедерации, объединённые разве что пониманием того, что выжить и выстоять получится лишь вместе). Подписывается Гритвикенская договорённость о совместных действиях Империй во всех областях для восстановления цивилизации. К концу С.В. удаётся полностью стабилизовать положение на большей части Европы, Северной Америки, Австралозеландии и бывшей России. Постепенно начинают "выправляться" климат и экология. В самом конце С.В. Человечество делает шаг в космос — как сакральную "заявку на будущее". В Оттаве подписан Протокол о Пределах Применения (запрещение к применению научных разработок, могущих нарушить традиционность человеческой морали и привести к принципиально неконтролируемым последствиям: полная виртуальность, клонирование человека, психотехнологии порабощения личности, донорство органов от носителя-человека, создание полноценной электронной жизни, а так же многое другое, приведшее к гибели прежнюю цивилизацию) В 20 г. Серых Войн на о. Рюген встретились Императоры Русской и Англо-Саксонской Империй. Встреча была практически неофициальной, никаких бумаг на ней не подписывалось. В этот период несмотря на подписание Гритвикенской договорённости возникло резкое напряжение, связанное с вопросом раздела сфер влияния и вообще видения будущности Земли. В пограничных зонах произошло несколько перестрелок между витязями и хускерлами, на территории некоторых государств спецслужбы Империй начали друг против друга Игру. До сих пор остаётся загадкой, о чём говорили Императоры. Но с той встречи сосуществование Империй было практически бесконфликтным. (В 12 г. состоялся I Имперский Пионерский Слёт, в 14 г. I Тинг Скаутов Империи)

Реконкиста — 54 года. Человечество одновременно начинает массированное освоение Солнечной Системы и решительное наступление на Африку, Азию и Южную Америку, где скопились остатки самых различных банд, преступники, каннибалы, вырождающиеся и полностью опустившиеся местные племена — и оформились несколько наркобандитских "государств". Уже осознанно, а не эмпирически, "запускаются" многочисленные экологические, педагогические и евгенические программы. Успехи медицины накладываются на выработанный выжившими в ходе катаклизмов прошлого передающийся по наследству прочнейший комплексный иммунитет. Начинается масштабное реосвоение континентов. Идёт процесс прочной консолидации (в основном — добровольной) мелких государств вокруг двух центров — Русской и Англо-Саксонской Империй. Возникают многочисленные постоянные поселения людей на других планетах. Запускаются космические программы терраформирования (15-й г., программа "Лебенсраум"). Делаются успешные экспериментальные шаги по созданию андроидов.

2. ОФИЦИАЛЬНЫЕ ОБЩИЕ ПРАЗДНИЧНЫЕ ДНИ РУССКОЙ ИМПЕРИИ

В тексте романа упомянуты различные праздничные дни. В связи с тем, что их система резко отличается от принятой ныне и даже известной людям, выросшим в СССР, я считаю нужным поместить этот небольшой документ-пояснение.

1. Новый год — 31 декабря-1 января

Ну, с Новым Годом, думаю, всё ясно.

2. Праздник дома — 14 февраля

Этот день посвящён русскому дому, как обители и колыбели народа. Везде с особыми обрядами зажигают живой огонь.

3. День единства нации — 17 марта

В этот день на десятом году Безвременья был установлен контакт между Советом РА в Великом Новгороде и Казачьим Кругом в Предкавказье. Тем самым — заложено начало нового объединения.

4. День космонавтики — 12 апреля

В этот день 1961 года впервые в документированной истории человечества советский космонавт Юрий Алексеевич Гагарин совершил полет в космос на космическом корабле "Восток".

5. День Сева — 20 апреля

Символический день пробуждения земли.

6. День труда — 1 мая

В этот день проходят торжественные мероприятия, посвящённые тому, что делает человека человеком — труду и его людям.

7. Праздник памяти предков — 8 мая

Один из двух праздников, посвящённых памяти предков. В этот день вспоминают тех, кто мирным трудом закладывал основы могущества нации и страны.

8. День Поминовения — 27 мая

В этот день 20… года группа офицеров Российской Армии в ответ на согласие гражданского правительства на ввод в страну "войск ООН" захватила пусковые установки ядерных ракет и нанесла удар по территориям противника, что послужило началом Третьей Мировой войны и инспирировало все дальнейшие глобальные события.

9. День Защитников русского моря — 4 июня

В этот день 20… года российский Черноморский Флот отказался подчиниться приказу "командования коалиционных сил" о сдаче и, выйдя в море, принял последний бой на траверзе Севастополя, сорвав высадку десантов противника в Крыму и на Кубани.

10. Праздник мужчин — 21 июня

Первый из "семейных" праздников. Посвящён мужчине — воину, властелину, защитнику и труженику. В него — и в последующие два дня — проводятся самые массовые спортивные состязания.

11. Праздник девочек — 22 июня

Второй из "семейных" праздников. Посвящён девочке — символу сохранения будущего. В этот день принимают в пионеры девочек.

12. Иван Купала — ночь с 22 на 23 июня

Древний сакральный праздник лета.

13. Праздник женщин — 23 июня

Третий из "семейных" праздников. Посвящён женщине — хранительнице, хозяйке, продолжательнице рода, символу прекрасного.

14. Праздник воинов — 20 июля

День общей славы русского оружия. К этому дню приурочены выпуски в военных учебных заведениях и Большой Парад.

15. День Защитников русского неба — 17 августа

В этот день 20… года несколько десятков русских истребителей отчаянной атакой предотвратили ковровую бомбардировку Санкт-Петербурга многосотенной воздушной армадой Североатлантического Альянса. Почти все пилоты погибли.

16. День Жатвы — 25 августа

Символический день начала уборки урожая.

17. День Знаний — 1 сентября

В этот день во всех учебных заведениях начинаются занятия. Но это не только "школьный" праздник — даже не столько. Это праздник Знания — оружия, которое подняло человека над остальным миром.

18. Праздник мальчиков — 14 сентября

Четвёртый из "семейных" праздников. Посвящён мальчику — символу развития будущего. В этот день принимают в пионеры мальчиков и проводят массовые спортивные состязания. Помимо прочего, в этот же день устраиваются дворянами Большие Осенние Турниры.

19. День Солнца — 22 сентября

В этот день на исходе пятого года Безвременья впервые ненадолго проглянуло Солнце.

20. Праздник памяти предков — 8 ноября

Один из двух праздников, посвящённых памяти предков. В этот день под лозунгом "Так мы будем чтить наших павших!" вспоминают тех, кто отдал жизнь за Родину.

21. Корочун — ночь с 22 на 23 декабря

Древний сакральный праздник зимы.

22. День рождения Его Императорского Величества

"Плавающий" по датам праздник.

Большинство праздников связано с ношением национальной одежды, пением народных песен, массовыми гуляньями, состязаниями, представлениями, обрядами (в том числе в некоторых случаях и тайными) вообще большими торжествами. Их атмосферу (с поправкой на время и возможности) — то сумрачно-грозную и воинственную, то искренне-радостную, светлую — лучше всего передадут старые хроники. Помимо этих праздников существует, конечно, немало более "узких", не являющихся общегосударственными и выходными днями.

Примерно такая же система праздников существует и в Англо-Саксонской Империи.

Content

Верещагин Олег Николаевич Не время для одиночек

НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ОДИНОЧЕК

ЛЕТО 25 ГОДА РЕКОНКИСТЫ РЕСПУБЛИКА СЕМИРЕЧЬЕ РАССКАЗ ПЕРВЫЙ ЗНАКОМЬТЕСЬ. ЭТО ВЕТЕРОК

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

РАССКАЗ ВТОРОЙ ВОЙНА ОДИНОЧКИ

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

РАССКАЗ ТРЕТИЙ ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

РАССКАЗ ЧЕТВЁРТЫЙ ТЕ, КТО СО МНОЙ

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ:

ПРИЛОЖЕНИЯ: