Герман Кох

Звезда Одессы

Herman Koch

ODESSA STAR

Copyright © 2003 by Herman Koch

Published in 2009 by Ambo | Anthos Uitgevers, Amsterdam

All rights reserved

* * *

В молодости я прочел почти всех русских и французских классиков XIX века, но в то же время читал очень много триллеров. Например, на меня повлиял Чехов. Когда я впервые прочел его тексты, то подумал, что именно так я бы и хотел писать свои книги. Однажды я даже взял его рассказ «Палата № 6» и просто перепечатал на машинке только для того, чтобы уяснить для себя его стиль. Мне хотелось разобраться, где он ставит запятые, а где заканчивает предложение. В тот момент он мне казался просто гениальным. Сегодня же, когда я пишу свои романы, иногда немного подражаю Гоголю. Если я прочитываю готовый кусок и он мне не нравится, я его не исправляю, а просто выбрасываю и пишу новый. Подобное занимает больше времени, но для писателя очень полезно.

Герман Кох

Глубокое и лишенное иллюзий понимание человеческой природы роднит Германа Коха с Чеховым… А в умении пощекотать читательские нервы автор не уступает ни Стивену Кингу, ни Стигу Ларссону.

Dagbladet

Кох имеет смелость задаться вопросом глубоким и страшным, находящим в политике лишь одно из воплощений. Так ли современный европеец отличается от своего пещерного предка, готового пожирать представителей соседнего племени на ужин, обед и завтрак? Оказали европейские гуманистические традиции хотя бы какое-то влияние на сознание рядового обывателя? На какие жестокие мерзости в отношении чужих мы готовы пойти ради тех, кого считаем своими?

Известия

Герман Кох сумел открыть новый жанр — крайне остросюжетную историю, выстроенную — нет, не на окровавленных трупах и прочих неотъемлемых признаках криминальных бестселлеров, не на шпионских страстях, не на мировых заговорах… Герман Кох умудрился подергать за другие, не менее отзывчивые струны читательских душ — за струны любви к своим ближним, но подергал их совершенно особенным образом: нервозным, конфликтным, патологическим.

Голос омара

Герман Кох мастерски нагнетает мрачное напряжение, его персонажи пугающе убедительны, а перо — остро, правдиво и беспощадно.

Weekendavisen

Часть 1

1

У Макса Г. был черный кот, который прыгал вам на голову, стоило только просунуть нос в дверь. Кот был большим и толстым — гораздо тяжелее любого другого кота, которого мне доводилось держать на коленях. Впрочем, его-то я держал на коленях лишь однажды: никогда не забуду холодный пот, выступивший на ладонях и на лбу, когда кот медленно потянулся и положил переднюю лапу мне на колено. Когти ощущались даже через ткань джинсов, но вставать было уже поздно.

— Сиди спокойно, — сказал Макс. — Если сидеть спокойно, он ничего тебе не сделает.

Я только что вернулся с Кюрасао, где принял несколько важных решений. Например, я собирался поменять прежний круг знакомств на новый. Все прежние знакомства продолжались более чем достаточное время. Конечно, я пришел к такому решению в основном из-за удаленности места и того простого факта, что на Кюрасао было нечего — в самом деле, совсем нечего — делать, но в один из тех жарких и томительных послеобеденных часов, когда вентиляторы в баре на Схоттегатской дороге, казалось, постепенно останавливались, до меня вдруг дошло: с прежними знакомствами надо покончить. Как должен выглядеть новый круг друзей, с Кюрасао виделось очень смутно: так выглядит полоска земли на горизонте, показавшаяся из тумана после долгих месяцев, проведенных в открытом море. Новый круг друзей находился еще, так сказать, на стадии эскизов и набросков, но в него непременно вошел бы Макс Г.: это не подлежало никакому сомнению.

Кот у меня на коленях испустил низкий и мрачный рык, который отдался в коленях дрожью, пришедшей, казалось, совсем издалека, — словно в глубине подвала многоэтажного дома запустили отопительный бойлер.

— Он очень славный, — сказал Макс. — Не дергайся. Очень славный кот.

Рычание нарастало, а дрожь перемещалась дальше по телу; я будто чувствовал ее у себя под ногами, откуда она медленно прокладывала дорогу наверх.

Я не был уверен, надо ли мне погладить кота — вдруг это станет последней каплей, за которой последует all-out attack?[1] Я представил себе, как он одновременно запускает мне в лицо когти всех четырех лап: два — в самую нежную часть нижней губы, один — в веко, один — в кожу под глазом, а остальные — изо всех сил — в волосы и щеки. Когда я в последней отчаянной попытке сброшу его — яростно шипящий и фырчащий черный клубок бешенства, — клочки моей кожи, губы и веки оторвутся вместе с ним; глазное яблоко будет взрезано и разорвано. С глухим шлепком кот ударится об оклеенную обоями стену, а потом о пол, откуда он, все еще фырча, рыча и царапаясь, снова прыгнет мне на голову, чтобы довершить начатое.

Макс встал. Кроме белых кроссовок, все у него было черным: волосы, рубашка, брюки — как и обои, и дощатый пол его комнаты, и его кот…

— Кис-кис-кис, — позвал он.

Макс частенько играл с котом в такую игру: кот сидел в комнате, на полу, а Макс из коридора просовывал голову в дверь. Максова голова была своего рода приманкой: он медленно двигал ею туда-сюда, и она то убиралась в коридор, то оказывалась в поле зрения кота. Между тем кот сидел на деревянном полу и внимательно следил за движениями головы Макса. Свою голову он попеременно наклонял то влево, то вправо. С виду он казался неподвижным, но сильные удары хвоста по полу показывали, что его сосредоточенность уже ничем не нарушить. Он разглядывал голову Макса, как ребенок на карусели разглядывает кисточку или пучок перьев на веревочке в руках распорядителя: тот поднимает и опускает предмет, разрешая проехать еще один круг.

Кот всегда очень точно выбирал момент: была ведь скрытая логика в том, как голова исчезала и снова показывалась из-за дверного косяка. Расчет был таким же, что и при подкрадывании к птице. Птицу тоже надо ввести в заблуждение: мол, кот лежит на полянке просто так, греясь на солнышке, не интересуется птицей и подползает поближе только затем, чтобы понюхать торчащие из травы маргаритки.

Все заканчивалось тем, что кошачье тело приходило в напряжение: это продолжалось не больше десятой доли секунды и не было заметно для невооруженного глаза. Вот кот сидит на полу, а в следующий момент там, где он только что сидел, образуется пустое место. Появляясь словно ниоткуда, кот внезапно оказывался на уровне глаз или, точнее, в нескольких сантиметрах от головы Макса.

Примерно посреди прыжка раздавалось короткое и грубое фырканье, и это было единственным предупреждением. Весь фокус состоял в том, чтобы быстро отдернуть голову, убрав ее за дверной косяк: тогда кот пролетал мимо, чуть не задев Макса, и шлепался о стену на противоположной стороне коридора. Обычно все заканчивалось хорошо. Но не всегда. С некоторой гордостью Макс показывал мне царапины с подсыхающей кровью на своих предплечьях и пальцах, полученные при защите лица от выпущенных когтей.

Однажды субботним вечером я задержался у Макса так надолго, что остался ночевать. Он положил для меня матрас в гостиной. Плохо помню, что меня тогда настолько воодушевило, но, когда Макс ушел спать, мне захотелось самому устроить игру с головой и дверным косяком; в то время кот, благодаря моим регулярным появлениям, уже немного привык к моему присутствию в доме.

В первый раз все получилось. Кот неотрывно смотрел на мою голову точно так же, как он всегда неотрывно смотрел на голову Макса. Черная шкура кота промелькнула мимо меня, едва не задев; я увидел это лишь краем глаза. Не могу отрицать: сознание того, что острые когти и разинутая пасть, полная зубов, находятся вблизи таких уязвимых частей моего тела, как глаза, щеки и губы, вызвало у меня небывалый выброс адреналина. Я испытал и нечто новое, чего не испытывал раньше, — что-то вроде невидимого перемещения воздуха рядом с моей левой щекой, словно за какую-то долю секунды атмосфера наэлектризовалась, а потом потянуло пустотой. Пушок на щеке поднялся и слегка потрескивал, когда кот шмякнулся о стену.

И так же как в случае с первой выпивкой или с первой женщиной, новый опыт немедленно потребовал повторения. Во второй раз я решил перехитрить кота, спрятав голову за дверной косяк немного раньше, чем этого можно было бы ожидать, исходя из законов логики. Но по всей вероятности, кот уже после первого раза расшифровал логику, скрытую в моих движениях головой. Я почувствовал коготь над левой бровью. Коготь совсем ненадолго застрял и сорвался, унеся что-то с собой. Я взглянул на окровавленные кончики пальцев, потом на кота, который снова занял свое место в гостиной. Толстый черный хвост с силой колотил по деревянному полу, светящиеся зеленые глаза выжидательно смотрели на меня.

Теперь прекращение игры можно было принять за признак слабости, а я не знал, на что способен этот кот, если обнаружит у кого-нибудь такой признак. Комната Макса находилась в другом конце коридора. Я представил, как падаю у изножья его кровати с его же котом на шее. С другой стороны, мне не очень-то верилось, что я доберусь до его комнаты вовремя.

Поэтому я решил продолжать как ни в чем не бывало. Беззаботно держа руки в карманах брюк, будто и в самом деле все было так, как выглядело со стороны, я снова расположился за дверным косяком. Помню, я даже тихонько насвистывал какую-то мелодию. Мы просто играли, кот и я; беспокоиться было не о чем. Если бы кот тоже это понимал, ничего бы не случилось.

После пяти прыжков, во время которых мне кое-как удалось избежать его когтей, я пошел в гостиную, все еще тихонько насвистывая и небрежно держа руки в карманах.

— Так, — сказал я бодро. — На сегодня, наверное, хватит.

Я не знал, кому говорю это, и не имел ясного представления о том, что теперь делать. Насвистывая, я переложил подушки, отодвинул матрас, потом толкнул его ногой обратно к стене.

Кот ни на миг не упускал меня из виду. Через некоторое время он сменил свое постоянное место у двери на стул возле матраса, куда я сначала собирался положить одежду. Он все еще вилял хвостом из стороны в сторону, но уже не так сильно, как в разгар нашей игры. Мысль об этом подбодрила меня.

Когда я начал снимать свитер, то увидел, что кот на стуле несколько раз повернулся вокруг себя, после чего улегся поудобнее. Сложенные передние лапы он почти спрятал в шерсти под грудью, а хвост его мирно свисал вдоль ножки стула; из-за зажмуренных глаз казалось, что он улыбается.

— Хорошо поиграли, а? — сказал я. — Но мы оба ужасно устали.

Услышав мой голос, кот навострил уши и с силой ударил хвостом по ножке стула, но потом снова задремал. Глаза его теперь были совсем закрыты.

Я взял из шкафа книгу и залез под одеяло. Не помню ее названия — я не успел прочитать ни слова. Помню только книгу, раскрытую на первой странице, и свет настольной лампы, которую Макс поставил рядом с матрасом. В свете лампы на стене виднелась тень: это была тень кого-то, делающего вид, будто он как ни в чем не бывало лежит с книжкой в постели, устроенной на полу.

Кот спрыгнул со стула неслышно. Я заметил его только тогда, когда он уже сидел в изножье матраса. А может, я поднял голову, оторвавшись от первой страницы, когда раздался удар хвоста по деревянному полу.

Лишь через несколько секунд я осознал, почему кот сидит, неотрывно глядя на меня, со склоненной набок головой и широко раскрытыми зелеными глазами. В тот же миг до меня дошло, куда он смотрит. Ледяной озноб пробежал вверх по моему позвоночнику, добравшись до волос на шее, а оттуда — до волос на макушке.

Конечно же, кот уставился зелеными глазищами на мою голову, единственную часть тела, которая высовывалась из-под одеяла: все остальное было спрятано.

В сущности, было слишком поздно что-то делать. Поздно вставать, поздно махать руками, что-то растолковывать на понятном коту языке. Было поздно объяснять коту, что игра действительно окончена и в любом случае не начиналась снова, что голова, высунутая из-под одеяла, — совсем не то, что голова, выставленная из-за дверного косяка.

— Кис-кис-кис, — позвал Макс еще раз.

Он протянул руку к коту на моих коленях, а потом снова ее отдернул. Задним числом я понимаю, что именно в тот момент я принял решение.

Почти сразу по возвращении с Кюрасао я пришел к Максу домой, даже не отоспавшись после смены часовых поясов. Наверное, мне казалось, что все надо делать быстро, что я не могу ждать до завтра. Что-то подсказывало: до этого мне ни в коем случае нельзя натыкаться на «старых» друзей.

Макс казался заспанным, хотя было далеко за полдень. Он не притворился удивленным и никак не показал, что рад меня видеть. По всему его поведению было видно: за время моего отсутствия он думал обо мне гораздо меньше, чем я о нем. У меня даже сложилось впечатление, что он не имел ни малейшего понятия о том, где я пропадал все это время.

— Кюрасао, — медленно повторил он, потирая заспанные глаза.

Он пробовал это слово на вкус, будто липкий ликерчик, который ты никогда не нальешь себе сам и для которого в любом случае было еще рано.

Говорят, что, перед тем как разбиться насмерть или в то мгновение, когда целятся прямо тебе в голову, перед тобой проносится вся жизнь. То же увидел и я, подняв руку с подлокотника и медленно поднося ее к голове кота, урчащего у меня на коленях, — все те моменты, когда я пролезал сквозь игольное ушко.

А потом я увидел — словно застывшее в воздухе изображение — кота в прыжке, на полпути к матрасу, в тот памятный субботний вечер, почувствовал когти, которые через простыню и одеяло добрались до моего лица, острую и вместе с тем оглушающую боль, зубы, вонзившиеся мне в предплечье, а потом крепко схватившие за пальцы…

Когда я уже почти поднес руку к голове кота, он повернулся на бок, раскрыл пасть и издал звук, больше всего напоминавший жужжание сверла бормашины, быстро вгрызающегося в зуб мудрости. Я видел розовые десны с каплями слюны, розовый язык и за ними — пустоту горла, черную и мрачную, наподобие колодца, из которого никогда не вернется ни луч света, ни эхо.

В тот момент, когда Макс сделал шаг вперед, я положил ладонь коту на голову. Звук стал громче, а кот резко повернул голову в сторону, будто хотел стряхнуть с себя чужую руку. Но когда я медленно провел рукой по его голове, а затем по шее и по всему телу, он успокоился. Урчание стало ровным, а когда рука остановилась там, где спина переходила в хвост, яростно описывающий круги, он даже с удовольствием потянулся.

Я поднял руку и снова начал с головы. Кот прикрыл глаза и, казалось, заулыбался. Рычание перешло в мурлыканье.

Я взглянул вверх, на Макса, и по его лицу увидел, как он рад благополучному финалу. Казалось, он избавился от того, что никогда не получит обратно.

— Он чувствует, что ты свой, — сказал Макс. — С этого дня ты его друг.

2

Не знаю, почему именно про кота я подумал теперь, когда Макса больше нет. Может быть, дело в том, что Сильвия попросила меня сказать несколько слов на завтрашних похоронах. Не знаю, подходит ли рассказ о коте для похорон.

Я думаю о других похоронах: о похоронах, на которых сначала плакали, а потом все-таки смеялись. Я думаю о выступлении Джона Клиза на похоронах Майкла Чепмена.[2] А потом — о репортерах. Наверняка на кладбище будет полно репортеров с камерами. Может быть, их не допустят в зал, где будут произноситься речи, но так или иначе похороны Макса Г. станут для массмедиа перворазрядным событием.

Сегодня вечером в шестичасовом выпуске новостей подробно сообщили о пути следования кортежа и строгих мерах предосторожности. И снова, в который уже раз за последние три дня, показали эти кадры. Сначала — темная улица и вспышки мигалок на углу возле итальянского ресторана «Маре нострум»,[3] а потом — красно-белые полосатые ленты, которыми обнесено собственно место преступления. И в заключение — опять: приоткрытое окно серебристо-серого «мерседеса»-кабриолета, голова Макса, склоненная к рулю так, будто он спит. Полицейские в перчатках подбирают с тротуара патронные гильзы и с превеликой осторожностью опускают их в пластиковые пакетики, которые затем опечатывают; на тротуарных плитках, где обнаружены гильзы, мелом нарисованы белые кружочки.

Пытаюсь представить себе, как будет выглядеть рассказ о коте среди прочих выступлений. Я могу рассказать так, что люди сначала будут плакать, а потом смеяться. Я думаю о дочурке Макса, которая, пожалуй, услышит этот рассказ впервые. «Тогда мы еще учились в школе», — могу сказать я. Или так: «Все это случилось давным-давно». Наверное, и кот умер лет двадцать пять назад. А с другой стороны, это все-таки нечто иное. Непохожее на другие похороны, вот что я хочу сказать.

Так, например, я не знаю, доживу ли до завтрашнего вечера. В последние дни я чаще обычного оглядываюсь по сторонам, когда нахожусь на улице. В зеркале заднего вида не раз отражалась одна и та же машина, буквально висящая у меня на бампере. А сегодня вечером, ставя на край тротуара мешки с мусором, я поймал себя на том, что заглядываю под свою машину. Я присел совсем низко, но было уже слишком темно, и рассмотреть ничего не удалось. Вспомнилось далекое детство, когда перед сном я всякий раз проверял, не прячутся ли под кроватью какие-нибудь чудовища.

Уже почти полночь. Я стою в саду и прислушиваюсь к шуму маневрирующих поездов, который доносится с площадки в нескольких кварталах отсюда. Полчаса назад я заглянул через дверь в спальню жены, потом в комнату сына; оба крепко спали. Когда-то я не представлял себе, что они смогут жить без меня, думал, что после моей смерти они окажутся в свободном падении, словно пассажиры самолета, пилот которого благополучно катапультировался. Короче говоря, я верил в собственную незаменимость. Тот, кто чувствует себя незаменимым, не сомневается в своем существовании. А если и сомневается, то не каждый день.

Но позапрошлым летом, на Менорке, лежа на пляже, я вдруг заметил, что жена смотрит на меня со своего шезлонга; на ней были солнечные очки, но именно через темные стекла я прекрасно видел, что она смотрит не отрывая глаз. Я спросил, о чем она думает, и жена без малейших колебаний ответила:

— О том, что бы я делала, если бы ты умер.

Так говорят о платье, которое больше не подходит. О платье, которое в скором времени будет пожертвовано бедным.

А когда я у двери прислушивался к дыханию спящего сына, то вспомнил, что в свое время это самое дыхание вызывало у меня жуткую панику. Я вспомнил, как стоял у колыбели и прислушивался, как просовывал руку под одеяльце и успокаивался лишь тогда, когда чувствовал, что его грудь вздымается и опускается.

А потом я подумал о тех годах, когда сын, казалось, еще радовался при виде меня. Он выходил из своей комнатки и бежал ко мне по коридору, услышав, что я вставляю ключ во входную дверь. Я поднимал его высоко над собой, а он колотил кулачками по моему лбу:

— Папа, поставь меня! Поставь!

Теперь он начинает вздыхать еще до того, как я раскрываю рот, и жалостливо качает головой, пока я говорю в присутствии его друзей, — так, словно я безнадежен, но еще не скоро буду избавлен от страданий. Возможно, когда меня не станет, он несколько дней будет обо мне вспоминать. Возможно, он искренне опечалится — но ненадолго. Я думал о собственной печали после смерти родителей, о том, сколько она продолжалась, и не строил никаких иллюзий. В темной комнате дыхание моего пятнадцатилетнего сына, доносившееся от кровати, звучало как дыхание взрослого мужчины.

Когда бьет двенадцать, я вхожу в гостиную через застекленную садовую дверь и включаю телевизор, чтобы посмотреть последний выпуск новостей. В который раз крупным планом показывают голову, склоненную к рулю «мерседеса». Только наметанный глаз разглядит еле заметную дырочку и еле заметную корочку запекшейся крови.

Когда камера отъезжает, мы снова видим итальянский ресторан на углу, где я условился в тот вечер встретиться с Максом; только наметанный глаз может узнать мужчину в голубом пиджаке, который на короткое время появляется в дверном проеме, за красно-белыми лентами, а потом почти беспечно уходит прочь и исчезает из виду за углом. Никто его не останавливает.

Уже несколько раз этого мужчину настоятельно просили сообщить о себе полиции. Но у меня до сих пор не сложилось впечатления, что это поможет в разрешении дела, пусть даже таким образом я окажу кому-то услугу. Тот пиджачок я позавчера запихал в уличный контейнер с одеждой для обитателей третьего мира, совсем в другом районе города.

Мы только что сделали заказ. Я сказал Максу, что пойду в туалет, к сигаретному автомату, а он похлопал по карманам куртки и сказал:

— Кажется, я оставил мобильник в машине.

Мы встали одновременно. Я пошел в туалет, а он направился к двери.

Выключаю новости; последние слова — «Кажется, я оставил мобильник в машине» — не слишком поспособствуют повышению интереса к завтрашнему короткому экскурсу в прошлое. Поэтому, думаю, это все-таки будет кот. Может быть, кот уведет всеобщее внимание куда-нибудь не туда. Может быть, некоторые понапрасну будут выяснять, что кроется за рассказом о коте — двойной смысл или нечто, нуждающееся в подробном объяснении. В этих кругах есть немало людей, которые повсюду ищут двойное дно.

С другой стороны, это рассказ обо мне. Или, точнее, рассказ о Максе и обо мне — из того времени, когда все только начиналось. Из того времени, когда я еще выбирал себе новых друзей и речь не шла о том, чтобы с огромным трудом избавиться от них.

3

До того как Макс заговорил со мной однажды в полдень, в туалете коллежа имени Эразма Роттердамского, я несколько раз видел его — в холле или на площадке перед школой; было это посреди зимы. Я помню это так хорошо, потому что длинный черный плащ Макса сразу бросался в глаза на фоне грязно-белых шведских армейских курток и афганских пальто с овчинными воротниками, которые спасали большинство из нас от холода в семидесятые годы.

От афганских пальто пахло настоящей овцой, причем овцой, которая, наверное, долго пролежала дохлой на голом склоне, прежде чем ее пустили на воротник. У меня самого была белая шведская армейская куртка с соответствующей шапкой, купленные в известном стоковом магазине Лу Лапа на широкой улице Черных Августинцев. Куртка была большой и тяжелой, и каждое утро, взгромоздив ее на себя, я с нетерпением ждал момента, когда ее можно будет снять. К тому же в куртке я занимал больше места: все равно что после долгих лет езды в обычной машине вдруг залезть в кабину микроавтобуса, который к тому же тащит за собой прицеп или автодом. Приходилось привыкать к другому радиусу поворота, и на первых порах я, поворачиваясь, смахивал со столов стаканы и вазы. Единственным достоинством шведской армейской куртки было то, что от нее пахло не дохлой овцой, а только армией.

Вскоре пронесся слух, что Макса Г. исключили из другой средней школы и что именно поэтому он поступил в коллеж имени Эразма посреди учебного года. О причинах исключения ходили разные толки. Одни говорили, что Макс поссорился с учителем физкультуры и сломал ему запястье. По другой версии, речь шла о торговле наркотиками; для пущей убедительности рассказывали, будто Макс перевозил их в фаре своей «Мобилетты».[4] Как бы там ни было, Макс отличался от большинства учеников коллежа имени Эразма не только длинным черным плащом и аккуратно отутюженными рубашками и пиджаками.

Тогда, в туалете, Макс попросил у меня три листочка папиросной бумаги. Я отпросился на несколько минут с урока обществоведения, чтобы в уединении выкурить самокрутку. Макс стоял у умывальника, подставив руки под кран. Вспоминаю, как я разглядывал запонки на его белых манжетах, пока он тщательно мыл руки; потом он стряхнул капли с пальцев и бросил взгляд на стенной ящик, где полагалось лежать бумажным полотенцам — насколько я помню, их никогда не было. Макс с сожалением покачал головой.

— Школьные деньги исчезают в бездонной яме, — сказал он.

Позже в тот же день он сел рядом со мной. Тогда мы еще учились в разных классах, но в коллеже были так называемые часы по выбору, когда каждый мог заниматься самостоятельно в классной комнате под присмотром учителя. Обычно выбирали класс с учителем, способным ответить на вопросы по предмету, над которым мы работали. В тот день я сел в классе господина Бирворта, за последний стол, в самом конце. Для приличия я положил перед собой французскую грамматику, но на самом деле хотел лишь спокойно поразмыслить. Господин Бирворт носил очки с толстыми стеклами, в которых так ярко отражался свет люминесцентных трубок на потолке, что глаз его почти никогда не было видно. К тому же он с остервенением грыз ногти. Иногда на контрольной в тишине было слышно, как господин Бирворт раскусывает ногти зубами, с упорством мыши, прокладывающей себе дорогу через плинтус. Поскольку ногтей у него почти не осталось, этот звук отчасти напоминал посасывание. Не раз зубы соскальзывали с ногтя и вонзались во влажную плоть пальца. Когда в конце урока господин Бирворт собирал контрольные с парт, я старался не смотреть на его пальцы — но иногда не мог преодолеть их притягательной силы.

Казалось, будто ты смотришь на открытую рану или на что-то другое, но тоже запретное, будто влажные пальцы, берущие исписанный листочек с твоего стола, — с голыми кончиками, которые не прикрыты ногтями, — это такие части тела, которые нормальные люди высовывают наружу только после выключения ночника.

Макс тяжело вздохнул. Передо мной лежала хотя бы одна книга, а на его столе не было совсем ничего.

— Самое поганое время, — сказал он. — Совсем ничего не происходит.

Я промолчал. Господин Бирворт окинул взглядом классную комнату, почти пустую: только у окна сидели, склонившись над книгами, две незнакомые мне девушки. Указательный и средний пальцы учитель французского держал между зубами. Свободной правой рукой он записывал что-то в тетради.

— Когда они начинают капать мне на голову, я всегда представляю, как они сидят в сортире, — сказал Макс, почти незаметно подмигнув в сторону господина Бирворта. — Как спускают штаны до колен и, расставив ноги, усаживаются срать.

Услышав голос Макса, господин Бирворт поднял голову, точно собака, навострившая уши, а потом снова принялся исписывать лежавшую перед ним тетрадь.

— Ты когда-нибудь видел пальцы этого типа? — спросил меня Макс и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Он опять держит их во рту, хотя ногтей уже не осталось. Представляю себе, как он тужится на стульчаке, а потом обнаруживает, что туалетная бумага кончилась. И остался только краник над раковинкой. Как он потом смотрит на свои обглоданные пальцы без ногтей…

Он затрясся от смеха. Я искоса посмотрел на его лицо и тоже расхохотался. В результате я смеялся громче и дольше Макса. Господин Бирворт поднял голову и спросил, что смешного случилось.

— Ничего, — ответил Макс.

Солнечный свет, лившийся в класс через окна, отразился от стекол очков, поэтому нам не было видно, смотрит ли учитель на нас. Мы ждали от него еще каких-нибудь слов, но через некоторое время он снова склонился над тетрадью.

— Ты когда-нибудь видел его жену? — спросил Макс.

— Его жену?

Макс вытащил пачку табака и пошарил в ней, ища папиросную бумажку.

— Она работает здесь, в школьной библиотеке, — сказал он. — Коротко остриженная, волосы серые, как мышиная шерсть.

Я никогда не ходил в школьную библиотеку. Там можно было взять только самые ужасные книги: никто, будучи в своем уме, не захотел бы их читать. Но теперь передо мной ясно нарисовалась невысокая кругленькая женщина, которая по вторникам и четвергам вперевалку шла в библиотеку; целый день она сидела там, за столиком у двери, склонившись над каталожным ящиком с карточками. За книгами никто не приходил. Во всяком случае, я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь там появлялся.

— Это его жена? — спросил я.

Я дал Максу три листочка папиросной бумаги.

— Жена — это сильно сказано. Но должен же быть у каждого мужчины тот, кто готовит и моет посуду.

Я попытался вспомнить лицо жены господина Бирворта; коротко остриженные серые волосы и зубы с деснами, обнажавшиеся, как только она открывала рот, придавали ей сходство с грызуном, живущим в лесной чаще. Например, с бобрихой, но с такой бобрихой, которую после войны обрили наголо — за то, что шлялась по лесу не с теми зверями. Глаза у нее были чуть навыкате, взгляд — вечно вопросительный и удивленный, будто она каждый раз поражалась тому, как много деревьев обгрызла за день.

Я смотрел на господина Бирворта, представляя себе, как он и маленькая женщина с серыми волосами ежиком сидят друг напротив друга за обеденным столом в шесть часов вечера, после утомительного рабочего дня в коллеже имени Эразма. На улице темно. Под потолком висит лампа в двадцать пять свечей. На столе стоит кастрюля, но что в этот день приготовлено — не видно.

— Только представь себе, что у них делается по вечерам, — проговорил Макс. — Когда они идут в постель.

— Сначала они едят картошку, — сказал я. — С жутко противным мясом.

— Да, к примеру. И когда они ложатся, у обоих наступает легкая изжога. Во всяком случае, у него. На нем полосатая пижама. В коричневую полоску. Он садится на край кровати, чтобы завести будильник. Потом снимает тапочки. Коричневые тапочки из искусственной кожи, они прилипают к подошвам и снимаются не сразу.

Я посмотрел на господина Бирворта. На этот раз я изо всех сил старался не смеяться; на классной доске за его головой мелом было написано: «Elk n’a pas dormi(e)?»[5]

— Потом он снимает очки и кладет их на тумбочку, — сказал Макс.

Он уже склеил три листочка папиросной бумаги и крошил туда табак. Я попытался представить господина Бирворта без очков. Я видел, как он снимает очки, ровным счетом один раз. Тогда он долго пощипывал переносицу указательным и большим пальцем. Помнится, на лице остались глубокие следы от оправы, как будто он не снимал очки даже на ночь.

Теперь Макс достал из кармана пиджака маленький кисет из красного бархата, который я уже видел у него в туалете, и зубами развязал шнурок, которым сверху был стянут кисет.

— Потом он поворачивается на бок, — продолжал Макс. — Наверное, при этом маневре между его белыми ягодицами проносятся первые влажные ветры. Эти ветры несколько часов не выходят из-под одеял. Оседают на постельном белье и остаются на нем. Он заводит руку назад и запускает свои пальцы без ногтей в пижамные штаны, чтобы проверить, только ли газ вышел наружу. Он чувствует что-то мокрое. Но это обычная влага. Как всегда.

— Да, — согласился я. — Там всегда немного сыро, если целый день не отрывать жопу от стула.

— Вроде того. Нюхает пальцы. Испытывает желание вонзить зубы в обгрызенный до кости ноготь. Непреодолимое желание: почти нет сил противиться ему. Он изучает ногти, уже мало похожие сами на себя, с видом ребенка, который разглядывает блюдо с последними крошками торта и остатками крема. Но тут он видит серый ежик волос своей жены. Они напоминают свиную щетину или, скорее, кухонную щетку, которую давно пора выбросить, но он не позволяет себе отвлекаться на такие мелочи. Он чувствует, как его тонкая белая писька в пижамных штанах становится твердой и жесткой. Он еще раз пускает ветры, но так крепко стискивает ягодицы, что газ выходит почти беззвучно. Теперь его пальцы нежно копошатся в колючих волосах, а сам он трется о жену, одетый в пижамные штаны.

Я искоса посмотрел на Макса. Но Макс, не сводя глаз с господина Бирворта, продолжал равномерно подсыпать табак из кисета в бумажку.

— Она тоже начинает тихонько похрюкивать, а руку опускает вниз, под одеяла. Через ткань пижамных штанов щиплет его твердую письку. Пальцы, которые в школьной библиотеке перебирают карточки в поисках никому не нужных книг, начинают дрочить его через дешевый нейлон пижамы. Спереди штаны покрываются почти такими же мокрыми пятнами, как и сзади. Между тем его собственные обглоданные пальцы разминают ее щель. Ему больно, ведь волосы там еще жестче, чем у нее на голове. Ее стриженая голова перекатывается по подушкам влево-вправо, и она непристойно причмокивает. Она побуждает мужа вонзить пальцы еще глубже, чтобы вся его рука исчезла там — до наручных часов. Она до крайности нетерпеливая и похотливая свинья: раз начав, она хочет, чтобы выгребли навоз из самых дальних углов ее свинарника. Он стаскивает пижамные штаны и пихает свою белую письку внутрь. Руки, которые в библиотеке достают из шкафа неинтересную книгу для любознательного школьника, вцепляются в его мокрые ягодицы, пальцы крутят и мнут эту плоть, будто она впервые месит тесто по итальянскому рецепту из поваренной книги. За ее хныканьем и хрюканьем уже едва слышен пердеж между его ягодицами. Желудочная кислота жжет так сильно, что он больше не решается целовать жену — боится, что кислота вырвется наружу и оставит ожоги у нее во рту или на лице. Вместо этого он водит языком по ее шее, как собака, которая жадно поглощает вонючие нарезанные потроха с самого дна миски, и мягкими пальцами без ногтей пытается ухватиться за ее волосы. Все, чего он хочет, — чтобы она наконец перестала мотать головой, и он знает, что для этого нужно сделать: крепко схватить ее за колючие волосы, а потом потянуть назад, до упора, пока не послышится сухой треск, или пихать думку в этот хрюкающий и хнычущий рот, пока не станет тихо и не прекратится всякое движение. Он знает также, что несколько метких ударов кулаком по этой стонущей мышиной морде могут решительно ускорить дело, но членом чувствует, что сейчас кончит, что почти готов облить собственную жену изнутри; наконец он ухватывает пучок ее волос и больше не выпускает. Она вращает глазами и тянется разинутым ртом кверху, к его губам, будто изголодавшийся птенец к червяку в клюве птицы-папы, она и вправду хочет поцеловать его в губы, хочет, чтобы ее язык был там, когда он ее обдаст…

— Давай, золотко, — стонет она и изо всех сил вонзает пальцы в его белые ягодицы, начиная выжимать его, выжимать до остатка, как плод, чтобы в нем не осталось ни капли…

— Давай, золотко!

Он чувствует, что именно она собирается делать, но этому больше невозможно противиться, это подходит сзади, это росло там в ожидании того, что двери наконец откроются и можно будет вырваться на арену.

— Грязная шлюха… — шипит он, пока кислота пробирается по горлу вверх, будто совиная отрыжка, — грязная, грязная…

Но продолжения нет, теперь двери должны открыться, а жена начинает ворковать, как и всегда, когда он произносит сальности — сальности ее возбуждают, она чувствует, как вся ее наполовину выбритая коробочка до краев накачивается кровью, ее мышцы наконец захватывают изнутри болтающийся бледный член, который никогда не был по-настоящему твердым и жестким, — скорее, он похож на упругую игрушку, твердую только внутри, а не снаружи, которую легко можно оттянуть и запустить вверх, но теперь жена должна наконец захватить его своими накачанными кровью мышцами, теперь ему не поздоровится, он будет полностью опустошен, этот пресный лакричный корень.

— Давай, золотко, залей полный…

Господин Бирворт наклонился, желая достать что-то из своего портфеля, прислоненного к одной из ножек учительского столика. Это был старомодный, солидный коричневый портфель. Учитель откинул клапан портфеля и опустил руку внутрь. Через некоторое время рука снова появилась на свет с желтой бутербродницей.

Крышка бутербродницы слегка приподнялась. Учитель французского заглянул под крышку и просунул пальцы внутрь; Макс под столом толкнул меня коленом.

Пальцы господина Бирворта нашли опору где-то в недрах бутербродницы. Порывшись в ней, он извлек белый бутерброд — то, что называют сэндвичем; с нашего места в конце класса было видно, что он проложен ломтиком сыра.

Господин Бирворт поднес бутерброд ко рту и торопливо откусил от него. Все эти действия он проделал как бы тайком. На расстоянии учитель французского напоминал животное, крадущее что-то из мусорного бака.

К уголкам его рта приклеились крошки. Я подумал о руках, приготовивших этот бутерброд — наверное, сегодня утром; о тех же руках, которые в темноте мяли ягодицы господина Бирворта, через ткань пижамы тянули его за полутвердую письку, при свете дня намазывали бутерброды и клали на них сыр.

Я взглянул на Макса, но, похоже, тот уже утратил интерес к господину Бирворту. Он лизал покрытые клеем края папиросных бумажек и аккуратно скручивал самокрутки.

— Наверное, нам нужен перерывчик, — сказал он.

Вообще-то, я хотел его спросить, что происходит потом между господином Бирвортом и его женой. Что делается после того, как она побуждает его выпустить все наружу и наполнить ее до краев, — но что-то подсказало мне: сейчас я не получу ответа, надо ждать подходящего случая.

Мы встали и вышли из класса; в дверях я обернулся. Желтой бутербродницы на столе уже не было. И крошки с губ господина Бирворта тоже исчезли.

4

Тем временем давно миновала полночь. В саду стоит тот неистребимый звериный запах, который часто появляется в душные летние ночи, вроде сегодняшней. Я поставил шезлонг посреди лужайки. Потом нашарил в ящике кухонного стола помятую пачку «Мальборо». Она оказалась именно там, где и должна была лежать. Не совсем на виду, чтобы быть заметной для всех, но и не спрятанная. For emergency use only,[6] как стекло, которое надо разбить, чтобы открылся запасной выход.

Звериный запах остался от прежней жилички. Точнее, от ее звериного хозяйства. Потом она заболела, и к звериному запаху стал подмешиваться человеческий. В то время она все чаще позволяла собаке справлять нужду в саду.

Нам тогда принадлежал только верх. С балкона я регулярно видел госпожу Де Билде с граблями. Она не выносила собачий помет, а кое-как сгребала его, убирая с глаз долой. Пес был экземпляром неопределенной породы — пятнистый и, между прочим, слишком крупный, чтобы выгуливать его только в саду. Каждый раз он начинал с того, что несколько минут рылся по всему саду — наверное, в поисках местечка, где не пахло бы им самим. Порой, когда он, почти пристыженный, наконец приседал на задние лапы, наши взгляды встречались. Я не мог избавиться от ощущения, что собачий взгляд, устремленный на меня из-за зелени, был зовом о помощи, словно пес чего-то ожидал от человека, молча смотревшего на него с балкона второго этажа: может, я предприму что-нибудь, и все пойдет как раньше, или хотя бы вмешаюсь, чтобы положить конец унизительной необходимости срать в саду?

Мы купили этот дом в 1995 году; свободными для проживания тогда были только два верхних этажа. Самый лучший этаж — первый, с садом в сто тридцать квадратных метров — сдавали. Какой-то старой женщине, «которая в обозримом будущем осознает удобство дома престарелых» — выражение агента по недвижимости.

Помню как вчера: когда нас впервые провели по дому, было начало марта. С балкона второго этажа я выглянул в сад. Раньше я почти не имел дела с садами, у меня даже было явное отвращение к уходу за цветами и другими растениями — такое сильное, что растения, временно доверенные моим заботам, уже через несколько дней начинали вянуть и теряли большую часть листвы.

Но этот сад сильно одичал — он весь зарос травой, а из травы высовывалось множество цветов, названия которых я не знал: такие обычно встречаются лишь по насыпям вдоль больших рек или на разделительных полосах скоростных шоссе. В середине был маленький пруд, заросший ряской; возле него на настоящем стволе стоял птичий домик, где порхали, щебеча, десятки птичек, что создавало приятную атмосферу.

— Не знаю, как вы относитесь к лягушкам, — сказал агент по недвижимости.

— К лягушкам?

— Мне рассказали, что в пруду водятся лягушки. Одни считают это чем-то идиллическим. Другие терпеть не могут…

А потом он спросил, не хотим ли мы осмотреть первый этаж; не важно, дома ли жиличка, ведь я — новый владелец, которому должны переводить «нищенскую плату» за аренду в размере двухсот восьмидесяти шести гульденов. Если бы я смог уговорить жиличку провести — за мой счет — центральное отопление и сделать двойное остекление, то в соответствии с балльной системой можно было бы сразу поднять арендную плату до тысячи гульденов, продолжил он.

— Сколько лет вашему сыну? — спросил он.

— Девять, — ответила Кристина.

— В этом возрасте дети зачастую создают много шума, — заговорщически сказал агент. — Или крутят музыку на полной громкости. Я бы сказал, что скорейший отъезд соседки в дом престарелых отчасти зависит от вас.

Очень хорошо помню, как я заметил, что мне не нужно осматривать первый этаж, что я уже получил некоторое представление о доме, взглянув на сад. Как уже говорилось, дело было в марте.

В середине апреля мы перебрались в новое жилье, а в начале мая, в первый теплый день года, впервые почувствовали этот запах. Сначала я думал, что он доносится издалека — в такие дни до окраин города порой долетает и запах навоза, — но вскоре мы осознали, что его источник находился в самом доме. Точнее, на первом этаже.

Этот запах представлял собой нечто среднее между смрадом верблюжьего загона и тошнотворной вонью от неплотно закрытого туалета — вроде тех, какие встречаются главным образом в кемпингах. Кисло-сладкий, но приправленный аммиаком, так что глаза слезятся. Он поднимался через щели в паркете, висел в холле, будто полоски тумана над болотом, а потом перемещался — медленно, но верно, как губительная зараза, — этажом выше, где находились наша с Кристиной спальня и комната Давида.

Но вообще-то, местом, откуда шел этот запах, где он начинался, была, должен я сказать, лестничная клетка, ведущая к наружной двери. Источник находился там; несомненно, в этом месте запах брал свое начало и проявлялся в наиболее концентрированной и удушливой форме.

Есть такой американский фильм, «Обратная тяга»:[7] в нем пожарные ищут смертоносный воспламеняющийся газ, который после реакции с кислородом, принесенным сквозняком, может вызвать опасные взрывы. Именно об этом фильме я вспомнил, когда в тот первый теплый майский день наконец открыл дверь на лестницу.

Пахло так, что я невольно прикрыл рукой рот и нос. Источника запаха не было видно, и это делало его тем более угрожающим. Пока я, кашляя и тяжело дыша, разглядывал полутемную лестницу и узкую полоску света, падавшую на придверный коврик через щелку почтового ящика, я невольно подумал: то, что там висит, сильнее меня самого, оно в любой момент может сжаться и сдетонировать, и меня, обугленного до неузнаваемости, как злополучных пожарных из того фильма, с огромной силой метнет через весь дом назад, а потом, разбивая стекло кухонной двери, наружу, через перила балкона, в сад, где мои останки еще долго будут дотлевать в траве.

У нас в холле стояла вешалка. Прошло совсем немного времени, и запах так пропитал наши куртки, что мы уносили его с собой на улицу. Через несколько дней я почувствовал его в своей машине. Я ощущал его, снимая куртку на работе, и опять — по дороге домой. Когда я вставлял ключ в наружную дверь, он что есть мочи устремлялся навстречу мне из почтового ящика; надо было набрать в легкие столько воздуха, чтобы подняться на четырнадцать ступенек без единого вдоха.

Мы не сразу поняли, что запах никуда не денется. В теплые дни пахло сильнее, но при похолодании запах не исчезал совсем. Теперь он оседал и на вещах, которые до сих пор не были им затронуты, причем особое предпочтение отдавалось текстилю. Стоило надеть наглаженную рубашку, только что вынутую из шкафа, и от нее пахло уже не стиральным порошком и утюгом, а только непроветренным верблюжьим загоном.

У меня на работе тоже стали делать всякие замечания на этот счет, хотя до коллег не сразу дошло, откуда идет запах.

— Что, Фред, уже разбросал навоз? — спрашивали меня, принюхиваясь к воротнику моей рубашки.

«Барбекю не удалось?» — тоже ничего себе вопрос.

Я до одури опрыскивал себя дезодорантами и одеколонами, причем старательно проделывал это, припарковав машину, а потом еще разок, украдкой, поднимаясь в лифте. Но, шагая по коридору, который вел в мой кабинет, я уже понимал, что все старания были напрасны. Запах следовал за мной — как облако пыли за крестьянской телегой или, скорее, как стая пронзительно кричащих чаек над кормой корабля, что покидает гавань, — на несколько секунд опережал меня у входа в кабинет, а потом снова опускался на мою одежду.

Дома я пытался заниматься аутотренингом по методу замещения и подавления. «Ничего страшного», — подбадривал я себя. Раньше мне нравилось, когда от одежды наутро пахло дымом от походного костра. Или женскими духами. На этом сравнения обычно заходили в тупик. Это были не духи. И даже не походный костер. Когда-то давно я жил недалеко от четырехполосного скоростного шоссе и по ночам, лежа в постели, всегда старался пустить собственные мысли поперек действительности, пытаясь поверить, будто проносящиеся мимо машины — на самом деле волны прибоя, бьющие в берег недалеко от моей спальни. Вера в волны обычно разбивалась через несколько минут; потом машины снова делались машинами и оставались ими до самого утра.

Прошло почти пять лет с тех пор, как я бросил курить; если быть точным, это случилось 12 ноября 1996 года. Теперь время от времени я выкуриваю сигарету, когда хочется, а порой, в случае необходимости, целую пачку за вечер. Я откидываюсь в шезлонге и закуриваю вторую сигарету за ночь.

В небе — ни облачка, и хотя это все-таки город, видно множество звезд. Я вспоминаю о том времени, когда звезды еще были темой для разговоров, когда слова «неизмеримые расстояния», «световые годы» и «черные дыры» слетали с наших губ так же естественно, как в наши дни — «беспроцентная ипотека», «финансовый лизинг» и «круиз-контроль».

Запах никогда не исчезал совсем. В те годы, когда первый этаж еще не был нашим, мы, конечно, перепробовали все. Мы предлагали соседке заново все покрасить и привести в порядок, понимая при этом, что можно бороться и с симптомами чумы, но для решительной схватки с ней надо прежде всего искоренить ее очаг.

Несколько дней назад я нашел грабли, те самые, которыми соседка всегда разравнивала собачий помет. Они лежали в той части сада, куда я, как правило, не захожу, — в самом дальнем его конце, рядом с террасой, выложенной плитками. Я увидел их среди папоротника. Странно было стоять, держа их в руках. Казалось, я на мгновение стал археологом, изучающим собственную недавнюю историю.

Оглядываясь назад, можно сказать, что эта история началась в тот день, когда Максов кот вспрыгнул ко мне на колени, — больше тридцати лет назад, или, по крайней мере, при нашей повторной встрече на моем сорокасемилетии.

Но если выстраивать все по порядку, лучше всего, по-моему, вести ее от антракта «Столкновения с бездной».[8]

5

Это было чуть больше года назад. Мы стояли в фойе кинотеатра «Калипсо» в антракте «Столкновения с бездной», и я услышал у себя за спиной знакомый голос. Еще не обернувшись, я уже знал, что ошибки быть не может: именно этот голос тридцатью годами раньше убеждал меня, что черный кот, прыгнувший на мои колени, ничего мне не сделает — нужно только сидеть спокойно.

Жена отпила белого вина и стала молча смотреть перед собой. Не надо было спрашивать, что она думает о «Столкновении с бездной». Она буквально поперхнулась от моего замечания: «Там же и юмор есть». По крайней мере, пока я держал язык за зубами, оставалась надежда, что она высидит и вторую — главную! — серию.

Похоже, я все чаще ошибался в таких прогнозах. Я не раз приглашал людей куда-нибудь (как вариант, давал им что-нибудь послушать или почитать), думая, будто они почувствуют то же, что и я. Нет, наверное, не так — почувствовать то же самое было не главным: важнее была возможность косвенно, через фильм, музыкальный номер или повествование, объяснить другому что-то во мне самом, то, что невозможно в два счета выразить простыми словами в разговоре.

Если другой — в тот самый момент, перед началом гитарного соло в давным-давно заигранной пьесе — почувствует, как у него по спине пробегает такой же холодок, значит произошло нечто такое, что останется в памяти навсегда. А если, наоборот, он (или она) пожмет плечами в середине пьесы или даже небрежно скажет что-то в начале гитарного соло, то просто перестанет существовать для тебя, вот и все.

Те, кто, подобно Яну Вринду, профессиональному неудачнику и брату моей жены, утверждает, будто «Столкновение с бездной» — всего лишь «очередной дурацкий фильм-катастрофа», в сущности, уже безнадежны. Но одного не отнимешь у моей жены: она всегда была готова пойти вместе со мной, попытаться понять, что в этом фильме взяло меня за живое, — во всяком случае, тогда.

Макс Г. разговаривал по мобильному, опираясь локтем о стойку бара в фойе и заткнув свободное ухо двумя пальцами левой руки.

— Если ты берешься за это, лучше сделать в точности так, как я говорю, — расслышал я. — А если сделаешь не так, лучше вообще этого не делать.

Если Макс и поправился, то от силы на несколько килограммов; его волосы слегка поредели и стали не такими пышными. Но он по-прежнему отдавал предпочтение черному цвету; на нем была дорогая фирменная рубашка навыпуск. Я заметил у него на шее тонкую золотую цепочку. Верх черных мокасин тоже был украшен цепочками.

Я быстро допил пиво и заказал еще одно. Жена покачала головой, когда я вопросительно посмотрел на нее, но потом согласилась. Впереди нас ждала вторая серия «Столкновения с бездной», в которой все будет смыто волнами километровой высоты, и я лелеял смутную надежду, что после двух бокалов белого вина жена лучше поймет, что я имел в виду.

Закончив разговор, Макс убрал телефон в левый карман рубашки, покачал головой и внимательно огляделся. Его взгляд скользнул по затылку моей жены, после чего наши глаза на мгновение встретились — но он не подал виду, что узнал меня.

— В конце фильма на земле всех уничтожат? — спросила жена. — Или хотя бы несколько человек останутся в живых?

Я взглянул на нее. Было ясно, что она делала попытку сблизиться — во всяком случае, не испортить вечер бесконечными рассуждениями о том, насколько примитивен сюжет «Столкновения с бездной». Я видел ее глаза, поднятые на меня. И этот взгляд, и тон, которым был задан вопрос, могли бы принадлежать матери, которая привела сынишку в магазин с модельками поездов и терпеливо позволяет ему выбирать, но не жене, разговаривающей с мужем о развитии событий в фильме-катастрофе.

— Ты в самом деле хочешь знать? — спросил я. — Когда ты смотришь триллер, ты же не хочешь знать, чем он закончится?

Жена зажмурилась, задумчиво потягивая вино.

— Милый, но это же не триллер, — сказала она наконец. — Это скорее…

Я не дал ей договорить; я увидел, что Макс отделился от барной стойки и направился в нашу сторону. В тот момент, когда он готов был уже пройти мимо нас, я дотронулся до рукава его рубашки.

— Макс! — воскликнул я, и это прозвучало почти правдоподобно, словно я только что увидел его.

Макс с легким раздражением посмотрел на руку, лежащую на его рукаве, и только потом — на меня.

— Фред, — напомнил я. — Из пятого «а».

Его лицо приняло задумчивое выражение, как у знатока, нюхающего только что откупоренное вино, о котором не известно почти ничего, кроме года. Он поднес руку к носу, ущипнул его и покачал головой.

— Извините, — сказал он. — Думаю, вы обознались.

Он уже хотел идти дальше. Я протянул ему руку, на этот раз не касаясь его рукава.

— Фред Морман, — сказал я. — «Он чувствует, что ты свой. С сегодняшнего дня ты его друг».

Макс уставился на меня. Его рука исчезла в нагрудном кармане черной рубашки. Это был тот карман, куда он недавно спрятал мобильный телефон. Он пошарил там пальцами, снова вынул руку и выудил из другого кармана пачку «Мальборо».

— Макс! — раздался в ту же секунду женский голос.

На лестнице, ведущей к туалетам, стояла женщина; она махала рукой и куда-то показывала. На кого или на что — стало понятно не сразу.

— Моя сумка! — крикнула женщина.

Только теперь я заметил мужчину, который в спешке пытался протиснуться между зрителями, заполнившими фойе; чтобы попасть к выходу, ему нужно было пройти мимо бара, и поэтому он оказался почти перед нами.

Макс сделал шаг в сторону и преградил ему путь.

— И куда это мы идем, Хасан? — спросил он, крепко схватив мужчину за руку.

На руке мужчины висела матово-черная сумочка с вытисненными белыми буквами dkny.

Прежде чем мужчина успел ответить, колено Макса уже пошло вверх. Сначала я подумал, что Макс хочет заехать ему в пах, но он быстрым движением схватил воришку за волосы, а потом с силой нагнул его голову.

Макс попал ему коленом в нос или в верхнюю губу. Раздался приглушенный треск, будто сломали ветку или, скорее, в соседней комнате разбился сервиз. Во все стороны брызнула кровь, она крупными каплями падала на светло-розовый ковер фойе.

Мужчина прижал руки к лицу, а потом в ужасе уставился на свои окровавленные пальцы. Сумочка упала на пол. Макс нагнулся и поднял ее.

— Радуйся, что я не расист, — сказал он. — В твоей стране я отрубил бы тебе руку.

Макс повернулся к нам, закурил сигарету, которую все еще держал между пальцами, и помахал женщине; та спустилась с лестницы, ведущей к туалетам, и стала пробираться к бару.

Макс обернулся к мужчине, который пытался остановить кровь рукавом рубашки.

— Что ты тут стоишь? — бросил он. — Иди умойся. Грязный тип!

Бо́льшая часть публики в фойе наблюдала за происходящим, будто в оцепенении. После того как кровь брызнула на ковер, некоторые отвели взгляд, кто-то испустил вопль отвращения; но теперь, когда тот человек поплелся к выходу, слышалось преимущественно одобрительное шушуканье.

— Они наглеют с каждым разом, — сказал мужчина в синей куртке, держащий в руке бутылочку шоколадного молока.

— Если теперь и в кино нельзя спокойно… — услышал я женский голос у себя за спиной.

Сам я смотрел только на приближающуюся женщину. Из-за собранных кверху волос было хорошо видно, что у нее необыкновенно длинная шея. Впрочем, мне стало понятно, что женщина вообще отличалась удивительно высоким ростом. Пока она пробиралась по фойе среди публики, ее голова ни на миг не пропадала из виду.

У нее было узкое лицо с классическими чертами, но мне на ум пришло в первую очередь животное, поднявшее голову над растительностью саванны, — не обязательно хищник, скорее, кто-то вроде жирафа или окапи.

— Все в порядке, дорогая? — спросил Макс, когда женщина присоединилась к нам и он отдал ей сумочку.

Они коротко поцеловались в губы, причем женщине пришлось нагнуться. Нет, не совсем так: она слегка присела, одновременно наклонив голову.

— Это Сильвия, — сказал Макс. — Сильвия, это… это мой бывший одноклассник. Мы вместе учились в школе.

Я пожал протянутую мне руку.

— Фред, — представился я.

Затем взгляды устремились на Кристину.

— Кристина, — сказала моя жена, пожимая руку им обоим.

Я еще раз взглянул на жену Макса, зная теперь, что ее зовут Сильвия. Я старался не глазеть на нее, но это было трудно. А думал я в это время только об одном: почему у Макса такая высокая жена?

— Вот как, — сказала Сильвия. — И давно вы знакомы?

Мы с Максом переглянулись.

— С семидесятого года, — сказал я. — В семьдесят втором мы… я сдал выпускной экзамен. После этого мы друг с другом, вообще-то…

— У него всегда была феноменальная память, — со смехом перебил меня Макс. — В каком году впервые запустили «Фау-один» и как звали того немецкого генерала, который в сороковом году напал через Арденны с тыла на французские позиции? Спроси Фреда, и Фред даст ответ.

Теперь смеялись мы все; краешком глаза я видел, что Кристина усиленно кивает.

— И? — произнесла Сильвия.

Впервые с момента нашего знакомства она смотрела на меня в упор дольше, чем позволяли правила приличия. Я снова подумал о животном в саванне. О животном, которое, подняв голову над травой, дремлет, лежа под пылающим африканским солнцем; потом спускается мрак, а зверь все еще лежит там.

— Что «и»? — спросил я.

— Ну, как звали того немецкого генерала, который… и так далее? — спросила Сильвия.

В этот момент раздался гонг, возвестивший, что вторая серия «Столкновения с бездной» вот-вот начнется.

— Штудент,[9] — сказал я. — Курт Штудент. Французские и британские войска были полностью деморализованы, поскольку считали, что немцы со своей тяжелой бронетехникой никогда не пройдут через Арденны по узким, извилистым тропинкам.

Макс расхохотался, запрокинув голову.

— Штудент! — смеялся он. — Теперь и я вспомнил! Штудент! Незабываемое имя! Но я его забыл, а он — нет. Разве я преувеличил? — спросил он, повернувшись к своей жене.

Я все еще смотрел на Сильвию; мне показалось или она мне подмигнула? Я подумал, что с некоторыми видами животных дело обстоит так же: непонятно, смотрят они на тебя или просто спят.

— А чем ты теперь занимаешься? — спросил Макс.

Я рассказал.

Макс несколько секунд смотрел на меня, не говоря ни слова.

— Должно быть, ты питаешь огромное отвращение к людям, — проговорил он наконец.

Снова прозвучал гонг. Фойе уже почти опустело.

Макс протянул руку Кристине.

— Приятно было познакомиться, — сказал он и взял свою жену под локоть.

— Может, мы еще разок… — начал он, пожимая мне руку. — Может, мы еще разок выпьем вместе? Было бы здорово.

Я видел, что на его лице написано совсем другое. В тот момент его лицу хотелось обратно в кинозал. Наверное, оно вообще не хотело бы больше видеть меня.

Когда я посмотрел вниз, на наши соединенные руки, то увидел засохшую каплю крови на циферблате Максовых часов; это были золотые часы для подводного спорта, с множеством разных стрелочек, указывающих секунды и, насколько я понял, глубину в метрах. Человека, у которого есть все это, наверняка не слишком интересовали воспоминания о нашей школьной жизни.

— В следующую субботу я отмечаю свой день рождения, — сказал я. — Мне будет приятно, если вы оба придете.

Позже, в темноте кинозала, жена наклонилась ко мне. Метеорит увеличился настолько, что светил ярче солнца; уже скоро волны, заливающие сушу, должны были столкнуть статую Свободы с пьедестала. Я люблю фильмы, где поначалу все хорошо, но известно, что долго это не продлится. Теперь, смотря «Столкновение с бездной» во второй раз, я получал даже больше удовольствия, чем в первый.

— А я и не знала, что ты хочешь отпраздновать свой день рождения, — прошептала Кристина мне на ухо. — Во всяком случае, мне ты об этом не говорил.

В темноте я усмехнулся.

— Я тоже не знал, — прошептал я в ответ, ущипнув ее за руку. — Но с другой стороны, сорокасемилетие бывает только раз в жизни, — добавил я.

6

Время близилось к полуночи, и я уже смирился с мыслью о том, что Макс и Сильвия не придут. Разговоры, после обсуждения беспроцентной ипотеки, новых ресторанов и новых секретарш, опустились на такой уровень, что на следующее утро о них лучше было вообще не вспоминать. Между втоптанными в паркет орешками и остатками салата кто-то делал нелепые попытки в одиночку изобразить танцевальные па; наступила та мертвая точка, когда все могут схватить свои пальто и ни с того ни с сего исчезнуть.

Я отметил про себя, что отвык устраивать праздники. В последние годы я старался, чтобы мои дни рождения проходили как можно незаметнее, и мне было трудно по обязанности выслушивать одновременно столько рассказов стольких людей. Одним словом, у меня заходил ум за разум на моем собственном празднике, и поэтому темы для разговоров, которые предлагал я сам, теперь уже невозможно вспомнить. Пил я быстрее, чем делал бы это в другой обстановке, смотрел на часы чаще, чем обычно, и несколько раз, стараясь вести себя как можно естественнее, подходил к окну, смотревшему на улицу. Там я стоял, уставившись на припаркованные машины в свете уличных фонарей, на угол в конце улицы, уже не помня: то ли я оставил всякую надежду на его приход, то ли в глубине души все еще верил в него. Я также не знал, обрадуюсь ли его появлению, почувствую ли себя отвергнутым, если он не придет.

Слегка сдвинув манжету рубашки, я посмотрел на часы. Без четверти двенадцать… Я со вздохом бросил последний взгляд на пустую улицу и поплелся обратно, туда, где отмечали мой день рождения.

Компания, которую я всего несколько минут назад оставил за разговором о размерах налогов, теперь перешла на домработниц.

— Значит, звонит нам Габриэла из Схипхола,[10] — говорил мой шурин, продолжая тему, начало которой я, видимо, пропустил, — и говорит, что ее задержали на таможне. А знаете, что сделала эта глупая корова? Она вернулась ровно за неделю до истечения двух месяцев, которые должна была провести за границей, чтобы ее снова впустили в Нидерланды. И это притом, что мы оплатили ее обратный билет, из Сантьяго-де-Чили. Выброшенные деньги. Только их и видели.

Я разглядывал физиономию шурина. Физиономия у него была недовольная и плаксивая, будто с ним давным-давно обошлись очень несправедливо и до сих пор не выплатили компенсацию. В то же самое время я задавался вопросом: кто дал обладателю этой физиономии право заставлять чилийскую уборщицу из Сантьяго-де-Чили наводить порядок за его задницей?

— А наша из Шри-Ланки, — сказал Хюго Ландграф, живущий в одном из соседних домов. — По-голландски не знает ни слова, зато чертовски мила. И хороша собой, между прочим.

— Тамилка, — уточнил Петер Брюггинк.

Петер жил один, и домработницы у него не было; с ним я познакомился еще тогда, когда разговоры чаще всего заходили о расстояниях между звездами.

— Знаете, что, по-моему, самое ужасное? — продолжил шурин. — Эта наша Габриэла живет в Нидерландах уже, не соврать бы, лет восемь. Сначала она вышла здесь замуж за антильца — думаю, только ради официальных бумаг, но, так или иначе, он оказался гомиком. Восемь лет! И эта дебилка до сих пор объясняется по-голландски, как слабоумная. Каждый раз приходится изо всех сил напрягаться, чтобы разобрать ее слова. С ума сойти. А тут еще телефонный разговор, когда по губам не прочитать. В общем, я отдал телефон Ивонне, потому что мое терпение лопнуло. Будь моя воля, ее сегодня же посадили бы в самолет до Чили, чтобы она никогда не возвращалась, а Ивонне ее жалко. Жалко! На это и ответить нечего.

Я взял с пианино свой бокал с «Московской» и сделал большой глоток. Это был мой шестой (или седьмой?) бокал, и я находился на грани: на грани между «слишком много» и «в самом деле слишком много» — такой перебор обычно сопровождается определенными изменениями личности, причем на следующий день только от других можно узнать, что ты наделал или наговорил.

Было время, когда мне не приходилось считать бокалы, но года три назад я начал делать это. Где пролегала эта грань, зависело от обстоятельств: что было съедено, приходилось ли пить разные крепкие напитки вперемешку, в котором часу началось, — но она совершенно точно располагалась где-то между шестью и десятью. Потом было все равно; я подумал, что после этого бокала можно уже не считать, и залпом допил остаток водки.

— Нашу не жалко, — говорил Хюго. — В ней есть какая-то хрупкость, но чтобы жалеть… Нет, я бы не сказал.

Я быстро обвел взглядом собравшихся в гостиной. У открытой балконной двери стояла Кристина, которая разговаривала с Эриком Менкеном. По тому, как Кристина держала сигарету и каждые три секунды встряхивала головой, отбрасывая назад темно-каштановые кудри, сразу было видно, что она находится в изнеможении. Менкен держал стакан с минеральной водой на уровне брючного ремня и время от времени кивал. Ведущий популярной телевизионной викторины, в те времена он объективно был едва ли не единственным нашим другом, точнее — знакомым, занимающим определенное положение.

Что касается других друзей и знакомых, то мне всегда стоило большого труда запомнить, чем они занимаются, даже в тех редких случаях, когда я проявлял к этому интерес. Например, Хюго Ландграф делал что-то в муниципальной транспортной фирме, но что… Мне вспомнился пьяный вечер на террасе кафе «У Эльзы» на Средней дороге, когда Хюго ни с того ни с сего завел речь о неурядицах в своем отделе, о том, кто способен и кто неспособен произвести предстоящие «структурные изменения» в «аппарате управления». Он говорил о «перекладывании ответственности» и «должностях, подпадающих под сокращение», по которым должны быть «пересмотрены оклады», — и я скоро почувствовал, что мой взгляд остекленел. Остекленел настолько, что я не решался смотреть Хюго в глаза. Но, должно быть, он что-то заметил и с того вечера больше не возвращался к этой теме.

Петер Брюггинк долгие годы называл себя фотографом, но никогда не рассказывал, что он фотографирует. Я, например, ни разу не видел газеты, буклета или брошюры с фотографией, сделанной Петером. Но однажды в супермаркете я обратил внимание, что Петер долго смотрит на пачку мешков для пылесоса, вертя ее в руках. Это не был взгляд человека, желающего выяснить, сколько стоит эта пачка или для какого пылесоса подходят эти мешки: во взгляде Петера прежде всего читалось сожаление, словно он смотрел на то, что уже сделано и не подлежит исправлению. Тогда меня осенило, что фотографию мешка, помещенную на пачке, сделал Петер Брюггинк, но я так и не решился спросить его об этом.

А мой шурин со своей чилийской домработницей? Мой шурин — это мой шурин. Мой шурин не делал ровным счетом ничего, но это, во всяком случае, было легко запомнить.

Эрик Менкен, напротив, был телевизионным ведущим, ни больше ни меньше. Забыть, чем он занимается, было невозможно: об этом напоминали каждую пятницу ровно в десять вечера, когда начинали звучать позывные «Миллионера недели». Его жесты, его глубокий мрачный голос и его волосы, которые в любую погоду выглядели лет на пятнадцать моложе его самого, были уже всем знакомы, когда в один прекрасный день — не больше года назад — он поселился в четырехэтажном особняке на углу Верхней дороги и улицы Пифагора.

Вскоре после этого некоторые соседи увидели, как Менкен «живьем» переходит улицу. Другие наблюдали, как он «совершенно запросто» покупает полкило молодого сыру и двести граммов ветчины в специализированном магазине «Добрый сыровар» на углу Широкой и Верхней дорог, и собственными ушами слышали, как, уходя, он — «опять совершенно запросто, будто любой другой» — пожелал продавцам «приятных выходных».

В течение следующих месяцев телеведущий постепенно превращался в простого, обычного человека; он стал таким простым и обычным, что некоторые обитатели квартала уже почти видели в нем приятеля. «Привет, Эрик!» — кричали они ему с другой стороны улицы, когда Менкен садился в свой темно-синий «лендровер», и телеведущий ни разу не посчитал зазорным ответить на приветствие.

Сам я этого Эрика Менкена терпеть не мог именно из-за простецкого поведения. И точно так же я ненавидел его за стакан минералки в руке, когда, якобы внимательно — и, как всегда, с видом простого, обычного человека! — он слушал вымученную болтовню Кристины.

Этот стакан минералки говорил о беспокойной жизни телеведущего; той самой беспокойной жизни, которая не позволяла ему, наподобие других, заложить за воротник в день сорокасемилетия соседа. Стакан минеральной воды, казалось, был признаком некой праведности, некоего благородства, словно этот человек был вечно занятым домашним врачом, которого в любую минуту могли вызвонить для неотложной помощи.

Я увидел, что Кристина запрокинула голову и разразилась смехом. Лицо Менкена приняло лицемерное выражение, будто он сказал что-то смешное и удивился этому.

Только представить, что она заведет интрижку с этим невиданным мудаком, подумал я, что этот самовлюбленный болван будет вокруг нее увиваться. Что он погрузит в нее свой — наверняка совсем обычный, очень простой — член. Это нисколько меня не взволнует; более того, я испытаю огромное облегчение.

Я глубоко подышал и снова наполнил свой бокал; несколько капель пролилось через край, и на темно-коричневой поверхности пианино сразу появился белый налет. Возле бокала стояла фотография в рамке: мы с Кристиной и Давидом на Менорке. Это было на террасе рыбного ресторана в маленькой гавани Сьютаделлы. Нас тогда сфотографировал чрезвычайно любезный официант, и теперь, наклонившись, чтобы отхлебнуть водки, готовой перелиться через край, я рассмотрел нас троих получше.

Никаких ясных предзнаменований не замечалось; более того, мы улыбались. Кристина произносила тост, кокетливо глядя на фотографирующего официанта. Давид тоже улыбался; не улыбался только я, как стало ясно теперь — я даже не смотрел в объектив. Руки я держал под столом, словно что-то прятал. Значит, все-таки предзнаменование? Я первым перестал улыбаться и тем самым повлиял на жену и сына?

— Правильно будет сказать «терпение», — услышал я у себя за спиной голос шурина. — «Жалко» — не то слово. Жалко больных тюленят, попавших в разлив нефти. Жалко выпавшего из гнезда птенца со сломанной лапкой. Но именно так Ивонна и обращается с прислугой из третьего мира — будто они больные тюленята или птенцы со сломанными лапками, которым надо сделать дом из картонной коробки.

Я повернулся и взял с пианино свой бокал, но увидел, что он почти пуст.

— Жалко их, в жопу, — продолжал шурин. — Ключевое слово — «терпение». Заварить мне кофе. Прибраться в комнате. Мастика для паркета? Мастика для паркета? И еще приходится сосредотачиваться на каждом слове, чтобы их понять. Терпению приходит конец, вот что. У меня терпения уже не хватает. Я слишком стар для этого. Я слишком стар, чтобы беспомощно улыбаться, слушая дебильный голландский язык. У меня учащается сердцебиение. Буквально. Ладони в холодном поту, только представь себе.

Петер поднял свой пустой бокал, будто собирался выпить за меня.

— А у вас? — спросил он. — Что же это было? Гватемала? Гондурас? Что-то связанное с землетрясением, так?

Я уставился на Петера, но его лицо уже расплывалось в моих глазах. Мне вспомнилась тетя Анс. Тетя Анс раньше делала уборку в доме моих родителей; она не любила слова «домработница», поэтому мама называла ее «помощница по хозяйству». Я снова услышал ее крик, перекрывающий шум пылесоса, — мол, надо допить молоко. «Фре-ед, допей молоко…» Когда я приходил из школы, она всегда давала мне яблоко и стакан молока, но после съеденного яблока молоко отдавало смесью ржавого металла и солоноватой воды из пруда, где давным-давно не водилось никакой живности.

Я разлил всем «Московской». Водка струйками выплескивалась через края бокалов на паркетный пол.

— У нас с недавнего времени служит марокканка, — сказал я.

Воцарилось молчание.

— Носит или не носит? — спросил наконец шурин.

Я посмотрел на него.

— «Носит или не носит», — повторил я его слова, но уже без вопросительной интонации, не желая демонстрировать, что я не понял вопроса.

Шурин залпом опрокинул свой бокал, рыгнул и вытер губы тыльной стороной руки.

— Носит она платок или нет? — сказал он.

И в ту же секунду раздался звонок. Это был необычный звонок: он длился очень долго, будто звонили уже два раза, а мы не услышали.

— Я уж думал, ты никогда не откроешь, — крикнул Макс с нижней площадки, когда я высунул голову через входную дверь.

Позади него, на улице, стояли еще двое. Мужчина и женщина; что женщина не Сильвия, я увидел сразу, даже в полутьме. Сильвия, со своим ростом, возвышалась бы над Максом на целую голову. А вот мужчина был гораздо выше их обоих. Волосы у него были острижены так коротко, что в свете уличных фонарей блестел белый череп.

— Я прихватил друзей, — сообщил Макс, когда они поднялись.

В проеме входной двери мужчине с блестящим черепом пришлось нагнуться при входе в прихожую, но он сделал это так плавно, словно привык, что в домах человеческих масштабов надо нагибаться; одновременно он протянул мне руку.

— Ришард, — представился он.

Я ожидал железной хватки, рукопожатия, от которого слезы брызнут из глаз, но рука у Ришарда оказалась теплой и мягкой, почти девичьей. Как и Макс, он был одет в черную рубашку навыпуск. Позднее я слышал и его фамилию — Х., — но, думаю, раза два-три, не больше.

Женщина оказалась брюнеткой с короткой стрижкой; она носила колечко в пупке и еще одно — под нижней губой.

— Это Галя, — сказал Макс. — Можешь говорить все, что заблагорассудится, она тебя все равно не поймет.

Он подмигнул.

— Галя такая тварь, — сказал он. — Все силы заберет.

Он обнял ее рукой за талию, его пальцы быстро скользнули по колечку в ее пупке.

— Все они в Одессе мечтают только об одном: готовить и мыть посуду таким мужчинам, как ты и я. Поди разберись.

Улыбнувшись Максу, Галя выпятила губы. Макс сделал то же самое и поцеловал ее.

— Это из-за курса рубля, — сказал он, — или из-за Чернобыля. Или whatever.[11]

Только сейчас я заметил, что Макс пьян; его повело в сторону, и ему пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. У Гали были такие глаза и губы, ради которых любой мужчина оставил бы жену и детей, чтобы отправиться за ней хоть на край света.

— Милый мальчик, к сожалению, у меня нет для тебя подарка, — сказал Макс. — Все делалось немного впопыхах. Если бы пищалка не сработала, мы бы тут не стояли. Simple as that.[12]

Я вопросительно смотрел на него. Тем временем Ришард Х. прошел мимо меня и вошел в гостиную. Макс засучил рукав рубашки и постучал по стеклу своих наручных часов.

— Они всегда пищат, когда что-то есть, — сказал он. — Мы ужинали в Аудеркерке. Но раз у моего старого школьного друга Фреда день рождения, мы и к нему пойдем. Подарок за мной. Правда-правда, точно.

— Да ничего, — сказал я. — Что вы хотите выпить? Есть водка.

При слове «водка» глаза у Гали вспыхнули, как у домашнего животного, услышавшего, что открывается дверь холодильника.

Потом мы стояли на балконе и любовались видом на сад. Из колонок гремела «Californication» группы Red Hot Chili Peppers. Ришард Х. танцевал с моей женой. Где-то дальше, в глубине гостиной, небольшая группа, в которую точно входили Петер Брюггинк, Хюго Ландграф и мой шурин, собралась вокруг Гали. Там усиленно жестикулировали и непрерывно громко смеялись. Галя пила водку из стакана для воды.

При виде Ришарда Х., вошедшего в сопровождении Гали и Макса Г., гости испуганно замолчали. Мягко говоря, пришедшие явно не вписывались в компанию. Если оставить в стороне рост и прическу Ришарда Х., причиной была, думаю, прежде всего их одежда. Те, кто входил в мой тогдашний круг друзей, изо всех сил старались выглядеть как можно проще: футболки с датами турне поп-групп, рубашки унылой расцветки, джинсы, кроссовки… А Макс и Ришард, в своих дорогих, хоть и повседневных, черных рубашках, с многофункциональными часами на хромированных браслетах — для подводного спорта или альпинизма, — казалось, не испытывали никакого неудобства, выставляя на всеобщее обозрение свое несомненное богатство.

Возможно, главное заключалось как раз в этой заметности: люди из моего тогдашнего дружеского круга изо всех сил старались скрыть, кем они являются в действительности, — оснащенные галстуками и рубашками наемные работники на предприятиях, готовых хоть каждый день заменять их другими наемными работниками в рубашках и при галстуках, — а Макс Г. и Ришард Х. не придавали никакого значения тому, как в одежде отражается размер их доходов, хотя, наверное, предпочли бы, чтобы никто не допытывался об источнике этих доходов.

— Приятный район, — сказал Макс, беря палочку для размешивания и проталкивая кружок лимона на дно бокала с кампари. — Очень своеобразный, со всеми этими низенькими домиками. По-настоящему нестандартный.

Он закурил сигарету и стал смотреть вниз, на сад, озаренный в это ночное время только светом моего праздника.

Вообще-то, каковы обитатели, таков и район. Ватерграфсмер был подобием района Амстердам-Юг, только в джинсах. Снаружи все дома выглядели более или менее одинаково, а при ближайшем рассмотрении оказывались клетками для всех тех неудачников, которым был недоступен Амстердам-Юг. Можно сколько угодно разглагольствовать о преимуществах Ватерграфсмера — широкие тротуары, тишина, «приятный» смешанный состав населения… обширные сады! — Юг манил на горизонте, словно мираж, который рассеивался без следа, стоило только мысленно допустить, что ты в гробу видал все эти широкие тротуары и тишину, а особенно — смешанный состав населения.

Макс прищурил глаза, вглядываясь в темноту.

— Ну, сады здесь просто гигантские, — сказал он. — А кто живет там?

Я почувствовал легкий укол в сердце. Мне вспомнились прежние случаи, особенно сразу после переезда, когда приходили гости. По окончании экскурсии они вздыхали, стоя на балконе со стороны сада: как замечательно, как идеально было бы, если бы мы, вместо второго и третьего этажа, сумели завладеть квартирой на первом этаже. Объективно говоря, мне не повезло дважды: застрять в Ватерграфсмере, да еще и в доме без сада.

— Одна старуха, — сказал я.

Я вкратце объяснил Максу, в чем дело, пока что не заводя речи о верблюжьем запахе.

Макс перегнулся через перила балкона. Потом несколько раз принюхался, и я затаил дыхание. Весь вечер присутствие верблюжьего запаха замечалось, но, поскольку балконные двери были открыты, он, скорее всего, приходил снаружи, а не из самого дома.

— И ей не мешает этот шум? — спросил Макс.

С легкой досадой я вспомнил о записке, которую несколько дней назад бросил в почтовый ящик госпожи Де Билде. О записке, в которой сообщалось, что в ближайшую субботу ей могут причинить беспокойство в виде шума. Беспокойство в виде шума! Она была глуха на одно ухо, и когда ей что-нибудь говорили, всегда поворачивалась «хорошим» ухом. Несколько месяцев назад, выходя на улицу, она стала пользоваться так называемым ходунком. Три дня назад я видел ее на мостике возле сквера Галилея. Она стояла совершенно неподвижно, словно не могла больше идти ни вперед, ни назад. Подойдя поближе, я увидел у нее на лбу капельки пота и услышал тяжелое дыхание — такое, словно каждый драгоценный глоточек воздуха ей приходилось вытаскивать из глубокого колодца неподъемными ведрами.

Глаза у нее были прикрыты, и она меня не видела. На одной из ручек ходунка висел прозрачный пластиковый мешочек с накрошенным хлебом — очевидно, для уток и лысух в вонючей грязной канаве, разрезающей сквер пополам. Из ее голубых шлепанцев выпирал жир ступней. На мгновение я вообразил себе, как по вечерам, перед сном, эти ноги высовываются на воздух; я представил, как госпожа Де Билде, сидя на краю кровати, инструментом, больше похожим на кусачки, чем на ножницы, стрижет пораженные грибком ногти. Обыкновенным ножницам эти ногти, разросшиеся почти до размера звериных когтей, не поддадутся. Каждый щелчок кусачек сопровождается громким выстрелом, и заостренный кусок ногтя, подобно смертоносному снаряду, летит через спальню, чтобы воткнуться в деревянный дверной косяк или оконную раму.

К другой ручке ходунка был привязан собачий поводок. Пес смотрел прямо перед собой. Язык свисал из пасти; крупные капли падали на плитки тротуара. В собачьем взгляде читалась смесь отчаяния и смирения.

Я остановился. Конечно, я мог бы что-нибудь сделать. Спросить госпожу Де Билде, хорошо ли она себя чувствует. Или предложить проводить ее домой. Но я ничего не делал. Я просто стоял и смотрел. Пес узнал меня и безжизненно вильнул хвостом, а я между тем фантазировал: что произойдет, если госпожа Де Билде больше никогда не вернется домой?

Макс помешал кубики льда в бокале.

— А за квартиру она платит вовремя? — спросил он.

Я уставился на него. В гостиной кто-то запустил диск, медленно полилась тихая сальса. Поэтому было хорошо слышно, как одновременно внизу открылись двери, ведущие в сад.

— Давай, — услышал я голос госпожи Де Билде. — Давай, мальчик…

Чуть позже мы увидели, как пятнистая собака медленно плетется в дальний угол сада и присаживается там.

7

Об оставшейся части вечера у меня сохранились лишь очень туманные воспоминания. Могу вспомнить, что в какой-то момент музыку сделали громче и все стали танцевать со всеми. Ришард Х. был в паре с моей женой. Он походил на тореадора — одну руку небрежно упер в бок, а другой изображал воротца, под которыми должна была проходить Кристина. Макс танцевал с Галей. Правда, «танцевал» — это сильно сказано: он крепко ухватился за нее и почти не сходил с места. Иногда его голова совсем исчезала в ее волосах.

Возле колонок музыкального центра стоял Эрик Менкен. В руке он все еще держал стакан для воды, только теперь стакан был пуст. Расположившись в стороне от танцующих, он наблюдал за ними с какой-то неопределенной улыбкой. Сначала я подумал, что он следит в основном за Кристиной, но, присмотревшись, понял, что в центре его внимания были Макс и Ришард.

Еще припоминаю, как в паузе между двумя мелодиями вдруг зазвучал пронзительный сигнал мобильного телефона. Макс высвободился из Галиных объятий; только на балконе он достал мобильник из кармана рубашки.

Я подошел к низенькому столику возле балконных дверей и наклонился, чтобы взять из вазочки пригоршню арахиса.

— Мы после того совещания еще зашли в кафе, — доносился до меня голос Макса. — Что?.. Не знаю, как оно называется… «Головастик» или вроде того, рядом с этим, как его… Что?.. Нет, сколько же времени?.. Боже милостивый!.. Нет-нет, думаю, это самое большее… Что?.. Конечно, дорогая, я больше не поведу машину…

В это время Макс обернулся. Наши взгляды встретились. Думаю, я стоял там, как баран, со своей пригоршней арахиса; думаю даже, что я и жевать перестал.

— Алло?.. — сказал Макс. — Алло… милая, может, ты меня еще слышишь, но я тебя больше не слышу… Алло?..

Макс выразительно подмигнул мне.

— Если ты еще слышишь меня, просто ложись спать, дорогая… Все, отбой…

Он выключил мобильник и снова засунул его в нагрудный карман.

Войдя в комнату, он слегка ткнул меня в живот.

— Та водка, из морозильника, — сказал он, — ее уже допили?

Наконец пробил час, когда все хватают свои пальто и уходят. У двери Ришард Х. трижды расцеловал мою жену в щеки, а потом еще и заключил в крепкие объятия. Макс и Галя целовали друг друга. Хюго Ландграф и Петер Брюггинк поблагодарили Кристину за «незабываемый вечер». Шурин стоял в коридоре, дожидаясь, когда его жена выйдет из туалета.

— Чао, — сказал Макс.

Он обнял меня рукой за шею, привлек к себе и поцеловал в лоб.

— Вот как, — сказал я.

Я улыбался. Мне хотелось сказать еще что-нибудь, но я плохо представлял себе, о чем можно говорить.

Макс поцеловал мою жену.

— Спасибо, милочка, — поблагодарил он.

— Макс, ты не забыл свой мобильник? — спросил я.

Это вырвалось само, я не успел подумать; на несколько секунд мои слова повисли в коридоре в состоянии невесомости, будто сами толком не знали, что им там делать. Потом Макс хлопнул себя по нагрудному карману и второй раз за вечер подмигнул мне.

Момент был подходящим для того, чтобы сообщить мне номер своего мобильника, но Макс этого не сделал.

Мы уже почти спустились с лестницы. Кристина осталась наверху. Макс, Ришард Х. и Галя вышли в теплую летнюю ночь. Макс раскинул руки и вдохнул свежего воздуха. Ришард Х. достал из кармана колечко с автомобильными ключами и нажал на кнопку. Припаркованный у края тротуара серебристо-серый «мерседес»-кабриолет замигал фарами и поворотниками. Раздался сухой щелчок разблокированных замков. Ришард Х. еще раз нажал на кнопку, и черная крыша сдвинулась назад.

— Мне было бы приятно… — начал я, но вдруг понял, что не знаю, как продолжить. — Если тебе тоже будет приятно, — сказал я, — мы можем как-нибудь еще…

Я искоса смотрел на Макса. Казалось, он меня не слушал. Его правая рука была где-то под блузкой Гали, не доходящей до пупка.

Подойдя к машине, Макс достал из кармана солнечные очки, надел их и посмотрел вверх, в безоблачное ночное небо.

— Ночь без звезд, — произнес он. — К сожалению, такое слишком часто бывает в черте города.

Он открыл дверцу и подождал, пока Галя не усядется на заднее сиденье, после чего плюхнулся рядом с водителем.

— Иногда по выходным я бываю в «Тимбукту», — сказал он. — Это заведение на пляже в Вейк-ан-Зее.

Я почувствовал, как сердце мое забилось чаще. Однако момент не выглядел подходящим для того, чтобы вытянуть из Макса побольше информации о точном расположении «Тимбукту». Это можно было сделать и позднее.

— А в эти выходные? — спросил я.

Ришард Х. завел машину. Двигатель взревел; неприятная вибрация пошла по тротуарным плиткам и дальше, достигнув моей груди.

— Обычно в воскресенье днем, — добавил Макс. — В это время собирается самая приятная публика.

Я махал вслед серебристому кабриолету, пока он, взвизгнув шинами, не скрылся из виду за углом улицы Пифагора. Ришард Х. сидел за рулем. Голова Макса наклонялась то вперед, то назад, то в сторону, будто соединялась с туловищем шарнирами. Галя сняла шарф и махала им с заднего сиденья.

Той ночью я допоздна сидел на балконе. Из гостиной забрал удобное кресло, а потом еще и бутылку водки и пачку сигарет.

Я смотрел в темный сад. Размышлял, как мало я люблю возиться в саду. Мысленно восстанавливал тот момент, когда госпожа Де Билде шаркающей походкой вышла в сад и крикнула наверх, нельзя ли потише, и знаем ли мы вообще, который час; собаки в моей реконструкции не наблюдалось. Я стоял на балконе рядом с Максом, а поскольку Макс ничего не говорил и молча продолжал смотреть на старуху, то и я ничего не сказал.

А еще был другой момент — той же ночью, но я уже не помнил, раньше или позже. Это произошло в коридоре. Из кухни мне навстречу вышел Эрик Менкен; по моим воспоминаниям, в руке у него был стакан, но на сто процентов я в этом не уверен.

— Откуда ты знаешь Макса Г.? — спросил он.

Он не сказал «Макса Г.», а произнес фамилию полностью. Было странно слышать эту фамилию целиком. К тому же я за последние годы привык к «Г.» из газетных сообщений. Некоторые, говоря о раке, произносят только «Р», причем тихим шепотом, а потом опускают глаза. Нечто подобное случилось и сейчас, поэтому, помнится, я невольно оглянулся: не могут ли нас услышать?

Я рассказал Менкену правду. Рассказал, что мы с Максом вместе учились в школе.

— А Ришарда Х.?

И снова он назвал фамилию полностью. Кроме всего прочего, это была фамилия, которую я слышал впервые. Нет, я несколько раз читал в газете что-то о Ришарде Х., точно зная теперь, что это тот самый Ришард Х., который на моем сорок седьмом дне рождения танцевал с моей женой. Я извинился и сказал, что меня ждут гости.

Потом я еще несколько раз видел, как Эрик Менкен ухмыляется мне издали.

8

Безоблачным субботним утром я купил в «Ран-Инн», специализированном магазине принадлежностей для бега на набережной Линнея, спортивные брюки, термофутболку, термоноски без швов и кроссовки. Выбрать кроссовки самому было нельзя, так что это сделала продавщица. Я посмотрел на свои ноги, опускающиеся в белые кроссовки: так или иначе, но в тот момент, когда они скрылись из виду, погрузившись в мягкую, эластичную на ощупь кожу, это были уже не совсем мои ноги.

После этого мне пришлось для пробы пробежать по движущейся дорожке. Движения моих ног, впервые в жизни обутых в кроссовки, снимались на видеокамеру. Я посмотрел запись вместе с продавщицей, которая по большей части демонстрировала все в замедленном темпе, а время от времени даже останавливала изображение. Чувство, будто эти ноги, бессмысленно бегущие по дорожке, принадлежат не мне, а кому-то другому, который давным-давно купил здесь пару кроссовок, только усиливалось от таких внезапных остановок. Может быть, тот, другой, уже умер, подумал я, а его кроссовки стоят где-нибудь в глубине темного шкафа.

— Вот видите, — сказала продавщица после примерки третьей пары, — пятка вашей левой ноги все еще опускается не совсем прямо.

Из коробки вынули новую пару. В заключение я еще раз пробежал по белой полосе, тянувшейся вдоль всего магазина, а продавщица присела на корточки, чтобы оценить приземление моих пяток.

Я взял и «Дневник тренировок для бегунов», а еще — цифровые часы фирмы «Найк», указывающие время пробежки с точностью до сотых долей секунды, заплатил 486 гульденов и 50 центов и вернулся домой.

Жена посмотрела, как я раскладываю свои обновки на обеденном столе в гостиной.

— Сколько тебе лет, между прочим, как ты думаешь? — спросила она.

— Две недели назад мне исполнилось сорок семь, — ответил я.

Я натянул на ноги бесшовные носки и нырнул в кроссовки. Жена фыркнула; выражение ее лица было почти таким же, как чуть меньше года назад, когда она сказала, лежа в шезлонге на Менорке, что размышляет о жизни после моей смерти, — только теперь на ней не было солнечных очков. Я снова нагнулся над кроссовками и стал завязывать шнурки.

— Но ты же не собираешься выставлять себя на посмешище здесь, перед соседями? — спросила она.

Я посмотрел ей прямо в глаза и почувствовал, как сердце у меня екнуло.

— Нет, — сказал я. — Сначала поеду на море.

Жена подняла брови.

— Я буду бегать в дюнах, — уточнил я.

Я хотел добавить: «Или на пляже» — но не стал.

Однажды в старом номере журнала «Космополитен» я прочитал, что тому, кто хочет ходить «налево», надо начать с организации так называемых бесконтрольных часов, своеобразных белых пятен посреди дня, не дающих проследить, где именно ты находишься. Когда партнер привыкает к «бесконтрольным часам», можно начинать обманывать.

Разыскать «Тимбукту» оказалось не так-то просто. Расспросив кое-кого в самом Вейк-ан-Зее, я в конце концов нашел его у начала Северного пирса, километрах в четырех от городка. Добираться надо было по извилистой дороге.

Ветряки рассекали своими крыльями ветер, который тем субботним утром дул в сторону моря. Чайки почти неподвижно парили в воздухе над дюнами, обнесенными колючей проволокой; на заднем плане виднелись подъемные краны и стоящие на приколе морские суда, а за ними — пламя и белые облака дыма из доменных печей. Поскольку дуло с берега, над парковкой в начале пирса висел запах угля и нефти. Запахом дело не ограничивалось: сильные порывы ветра приносили к пляжу клубы мелкой угольной пыли.

Я рысцой пробежался по пирсу. В «Дневнике тренировок для бегунов» для первого дня предлагалась такая схема: семь одноминутных пробежек, а между ними — двухминутные перерывы, заполненные ходьбой. Хотя ветер дул мне в спину, я каждый раз радовался, когда найковские часы отсчитывали последние десять секунд до перерыва. После трех одноминутных спринтов я отхаркнул к бетонному парапету Северного пирса плотный сгусток мокроты. Сердце, бившееся где-то глубоко в горле, подсказало мне, что если я в этот же день верну кроссовки в «Ран-Инн», то, скорее всего, получу обратно немалую часть денег. Найковские часы не надо было обменивать: они создавали ощущение скорости независимо от того, бегали с ними или нет.

После трех с половиной минут я повернул направо кругом. Теперь пришлось двигаться против ветра, но зато краешком глаза, залитого по́том и слезами, я мог, чередуя пробежки и ходьбу, следить за террасой «Тимбукту». Там сидело не больше двадцати пяти человек, и мне не показалось, что одним из них был Макс Г. Мужчина в шортах и с теннисной ракеткой бил и бил по мячу у самой черты прилива; бурая собака в белых пятнах бегала за мячом.

В баре я заказал пол-литровый бокал пива. Пот капал со лба в глаза, маленькими ручейками стекал вниз и щекотал спину. Пока я разглядывал кроссовки у себя на ногах, мне пришли на ум слова Кристины о том, сколько мне лет, по моему мнению. Два серфера в гидрокостюмах заказали по большому бокалу желтого лимонада. Томительные басовые ноты песни Боба Марли «No Woman, No Cry» разносились над пляжем. Я попробовал представить себе Макса на этой террасе, но это удалось мне лишь отчасти.

— Ну и как это было? — спросила Кристина, когда я плюхнулся на диван.

— Это было killing,[13] — ответил я.

Она села рядом со мной и положила руку на мое голое колено.

— Значит, ты бросишь?

— Завтра пойду опять.

Жена непонимающе посмотрела на меня.

— Это действительно тяжело, — сказал я, — но в то же время приносит большое удовлетворение. Заново познаешь возможности собственного тела.

На следующий день я увидел, что серебристый кабриолет уже стоит на парковочной площадке Северного пирса. День выдался солнечный, и крыша была откинута назад. В нескольких метрах от машины я начал разминку. Было что-то вызывающее в этой убранной крыше, словно «мерседес» приглашал прикоснуться к нему. По пирсу гуляли семьи с детьми; я включил на часах секундомер и начал первую минутную пробежку.

Как раз в это время из Северного морского канала выходило грузовое судно. Я видел флаг, развевающийся на юте. Страну происхождения я не мог определить до тех пор, пока не прочитал на носу название: «Odessa Star».[14] От носа до кормы судно было покрыто бурой коркой ржавчины; ближе к ватерлинии она становилась желтоватой, будто десятки мужчин неделями стояли по бортам и непрерывно мочились. На палубе стояли такие же ржавые краны, но не было видно ни единой живой души: никого, ни одного члена команды. Приближаясь к выходу из гавани, «Звезда Одессы» дала несколько гудков, которые прозвучали, словно лай тюленя или моржа, страдающего эмфиземой легких.

Ришарда Х. я увидел только тогда, когда чуть не наткнулся на него. Он стоял, упираясь одной ногой в стенку пирса. Одна штанина задралась высоко над лодыжкой; на нем были солнечные очки, и он разговаривал по мобильному телефону.

— Я тоже очень устаю от таких вещей, — услышал я, пробегая мимо. — Но об этом с ним вообще нельзя…

Я пробежал еще немного, потом остановился и обернулся.

Ришард Х. уже не стоял, поставив ногу на стенку, а шел между гуляющими по пирсу людьми, размашисто жестикулируя, спиной ко мне. Невольно я огляделся — нет ли поблизости и Макса? — но нигде его не увидел. Я медленно пошел к началу пирса.

— Кстати, надо что-нибудь сделать с этим гудком, — услышал я слова Ришарда Х., когда приблизился к нему. — Ты людей напугал.

Он остановился; я тоже остановился. Ришард Х. поднял правую ногу и снова поставил ее на стенку.

— Что?.. — сказал он. — А где ты стоишь? О’кей, но все-таки помаши, а? Иначе я… О’кей, о’кей… Я тоже машу…

Он поднял руку над головой и уставился куда-то поверх воды; я проследил за направлением его взгляда. За одним из грязных окон того, что на «Звезде Одессы», наверное, было рулевой рубкой, я увидел неясное движение руки, закутанной в белую ткань.

— Да, я тебя вижу, — сказал Ришард Х. — Второе окошко слева… Бен, за это заплатят в следующий раз… И тогда я возьму омара покрупнее… Без салата. Ха, ха, ха… О’кей, парень, отбой… Счастливого плавания!

Он захлопнул мобильник, покачал головой и тихонько усмехнулся себе под нос.

Я почувствовал, что пот на моем лбу стал холодным, и уставился на «Звезду Одессы», которая удалялась по водной глади. Больше ни за одним окном не наблюдалось никаких признаков жизни.

Я посмотрел в сторону, и почти одновременно то же самое сделал Ришард Х. Целую секунду мы смотрели друг другу в глаза. Потом Ришард Х. сдвинул солнечные очки на лоб.

— Знакомое лицо, — сказал он.

9

На Максе была черная рубашка навыпуск; когда мы остановились у его столика на террасе, руки он не подал. И не сделал ни одного жеста, который бы выглядел приглашением занять свободные кресла.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — сказали мы с Ришардом Х. одновременно.

Только тогда я понял, что вопрос был обращен не ко мне, и несколько секунд разглядывал свои кроссовки.

— Пойду возьму пива, — сказал Ришард Х. — Макс, хочешь чего-нибудь еще?

Он указал на пустой бокал у Макса перед носом. Из бокала торчала палочка для перемешивания, а на его дне лежали остатки льда и помятый кружок лимона.

Макс сделал почти незаметный кивок головой.

Ришард Х. пошел прочь от столика. К моей левой кроссовке сбоку прицепился кусочек не то смолы, не то мазута. У входа в бар Ришард Х. обернулся.

— Будешь что-нибудь пить… э-э-э?.. — крикнул он.

— Фред, — отозвался я. — Пиво, пожалуйста. Кружечку хорошо бы.

Тем временем Макс достал из нагрудного кармана мобильный телефон. Он долго смотрел на дисплей, а потом убрал телефон обратно.

— Тот мудак у тебя на дне рождения, — сказал он.

Я ухватился за спинку соломенного кресла и слегка подвинул его назад.

— Слушай, да как его? — сказал Макс. — Тот мудак.

Я сделал шаг вперед, оказавшись перед креслом, слегка согнул ноги в коленях и оперся руками о подлокотники. Макс достал из кармана брюк зажигалку, щелкнул ею, а потом задул огонек.

— Тот, со слащавой рожей, — продолжил он. — Умеет так горестно и понимающе смотреть, когда начинают говорить о раке. Или об ожогах и о внематочной беременности.

— Менкен, — догадался я.

Макс все поигрывал зажигалкой.

— Да, я его имею в виду. Эрик Менкен. Этот мудак.

— Да, — сказал я.

За столик позади Макса уселись две женщины в гидрокостюмах. В руках они держали по большому бутерброду и бокалу желтого лимонада.

— Твой друг?

Макс вытряхнул из пачки сигарету и зажал ее между губами. Потом щелкнул зажигалкой.

— Нет, не друг, — засмеялся я. — Он живет по соседству. Кристина его…

— По соседству с тобой? — удивился Макс. — Я думал, такие типы живут в Гое[15] или вокруг Корнелиса Схейта.[16] Что делает такой мудак в этой трущобе?

Я снова засмеялся; получилось громковато и несколько ненатурально. Я быстро огляделся, чтобы посмотреть, не возвращается ли Ришард Х. с пивом.

— Помню, как этот мудак хныкал по телевизору о больных детишках, — сказал Макс. — Что у них было-то? Какая-то прогрессирующая слабость, из-за которой в конце концов оказываются в инвалидном кресле. Вполне достаточно, чтобы захныкать, но этот мудак стоял между инвалидными креслами со своей плаксивой, слащавой рожей и изображал святую Терезу, покровительницу всех детишек в инвалидных креслах. По-моему, так нельзя — с пышущей здоровьем, загримированной рожей «известного голландца» симулировать жалость, стоя среди инвалидных кресел и аппаратов для искусственной вентиляции легких.

Макс в первый раз посмотрел мне прямо в глаза. Не вынимая сигареты изо рта, он зажал ее между пальцами. Дым с силой вырвался из уголков его рта.

— Тот, в ком есть хоть на грош приличия, черт побери, держится от этого подальше, — сказал он. — Не торгует собственной святостью за счет чужого горя. Иначе ты мудак. Более того, мудак у всех на виду.

Вернулся Ришард Х. с пивом.

— Только сразу не смотри в ту сторону, — сказал он Максу. — Позади тебя. Чуть сбоку.

Я поднял свой бокал, чтобы чокнуться, но Ришард Х. этого не видел. Макс наклонился вперед и медленно повернул голову.

— Мм, — произнес он. — Не знаю…

Одна из женщин в гидрокостюмах тряхнула головой. Волосы у нее были волнистыми, и казалось, что от этого движения осел туман из мелких капелек воды.

— А я знаю, — сказал Ришард Х. — Нужно уметь смотреть насквозь. Такой костюм надо облупить, слой за слоем, и посмотреть, что внутри. Если ничего нет, ты снова застегиваешь молнию, вот и все.

Макс ухмыльнулся. Ришард Х. встал с кресла; ему хватило одного шага, чтобы добраться до соседнего столика.

— Можно вас обеих чем-нибудь угостить? — спросил он.

Обе женщины оценивающе оглядели его длинную фигуру, с ног до головы. Женщина с мокрыми кудрявыми волосами держала руку над глазами, прикрывая их от солнца, и улыбалась. Солнце светило Ришарду Х. в спину. Он слегка наклонился в сторону, чтобы его тень упала на лицо женщины.

— Хорошо, — сказала она.

Ришард Х. указал на полупустые бокалы.

— Это было с газом или без? — спросил он.

Все случилось так быстро, что задним числом не восстановить, где произошло первое падение, но в какой-то момент повсюду уже была кровь: на нашем столике, на лице кудрявой женщины, на левой щеке Макса, на моих руках, на моей футболке… Мои кроссовки тоже были все в крови. Бокалы падали, тарелки с картошкой фри, крокетами и салатами летели со столиков, люди вскакивали, опрокидывая кресла. Раздавались испуганные вскрики; кто-то пронзительно завизжал и долго не мог замолчать.

Самый большой кусок чайки упал не к нам, а через несколько столиков от нас; нам досталась часть с одной лапой. В связи с этим мне вспоминается прежде всего тот факт, что мой бокал не опрокинулся. Еще я готов побожиться, что лапа шевелилась — но очень может быть, что эта деталь появилась в более поздних рассказах о происшествии.

Кудрявая женщина схватилась за лицо, потом уставилась на окровавленные кончики пальцев. Люди стояли — кто-то растопырил руки, кто-то держал ладонь у рта — и смотрели на куски растерзанной чайки. Некоторые показывали вверх, в безоблачное небо, но чаще — на вращающиеся крылья ветряка.

— Ничего себе, — сказал кто-то. — Она уж точно не знала, куда угодила.

Официант поднял с пола голову чайки, завернул ее в салфетку и скрылся в баре.

— Две недели назад тут еще одну разрубило пополам, — сказал мужчина в майке без рукавов, с названием известной спортивной школы на груди. — Но та была не такая большущая.

Прищурив глаза, я смотрел на вращающиеся крылья ветряка; я искал видимый знак, точное место на лопасти, на которое налетела птица, — короче говоря, следы крови, но крылья вращались слишком быстро.

Между тем люди на террасе давно отвлеклись от несчастной чайки. Они подталкивали друг друга и указывали на Ришарда Х.

Он оставался на том же месте, у столика с двумя женщинами, но низко присел на корточки, так что его глаза оказались на уровне столешницы. Это была поза человека, который ищет укрытия после падения гранаты, — во всяком случае, поза человека, который сознает, что опасность всегда приходит с неожиданной стороны. Ришард Х. вытянул руки вперед, сжав ладони. Между его сжатыми ладонями в ярком солнечном свете сверкал серебром пистолет.

10

На парковке Макс разразился смехом. Он смеялся так громко, что прохожие останавливались и оборачивались.

— Господи! — икал он, вытирая слезы, выступившие на глазах. — Посмотрел бы ты на себя! Как будто не можешь посрать. Вам лимонад с газом или без?..

И тут Макс расхохотался так, что больше не мог выговорить уже ни слова. Ришард Х. шел, держа руки в карманах, и хмуро смотрел перед собой. Его голова все еще была темно-красной, какой она стала на террасе «Тимбукту».

Макс присел на корточки — в точности как Ришард Х. на террасе, — вытянул руки перед собой и выставил указательный палец, словно пистолет.

— Freeze! — завопил он. — Don’t fucking move or I’ll blow your fucking brains out![17] Да, это было очень хорошо, но нельзя ли повторить для оператора? Лимонад не попал в кадр.

Мы стояли возле серебристого «мерседеса». Ришард Х. щелкнул, открывая дверцы. Он тоже слегка ухмылялся, но неискренне.

— А ты где встал? — спросил Макс.

Он скользнул взглядом вниз и остановился на моих окровавленных кроссовках.

— Или ты пришел пешком?

Я указал на свою машину, припаркованную через два места от «мерседеса».

— Точно, — сказал Макс.

Он сделал глубокий выдох и снова поднес тыльную сторону руки к залитому слезами лицу. Ришард Х. уселся за руль и надел солнечные очки.

— Мне было бы приятно… — начал я, но в это время у Макса зазвонил мобильник.

Он бросил взгляд на дисплей и только потом поднес телефон к уху.

— Как там, все в порядке? — спросил он.

Он повернулся так, что оказался почти спиной ко мне, и оперся о багажник «мерседеса». Я не двигался с места, хотя и понимал, что Максу неудобно вести откровенный разговор по телефону в моем присутствии. И действительно, он снова повернулся ко мне лицом, посмотрел мне в глаза и прикрыл мобильник рукой.

— Чао, — сказал он и подмигнул мне.

Я помахал Ришарду Х. В зеркальных стеклах его солнечных очков отражались стремительно вращающиеся крылья ветряка, и я не знал, видел ли он меня и ответил ли на мое приветствие.

И тут моя машина не завелась.

Я громко выругался, в третий раз поворачивая ключ зажигания, но под капотом раздался только усталый, постепенно затухающий скрежет, словно издыхающее насекомое потирало лапками. Я почувствовал жжение в глазах и уронил голову на руль. Мне вспомнился тот день — это было не больше года назад, — когда я впервые въехал на этой машине на улицу Пифагора.

Давид только что вернулся домой из школы. Вспоминаю выражение его глаз, устремленных на машину, припаркованную у края тротуара. Он даже не дал себе труда подойти поближе и стоял у нашей двери, держа руки в карманах.

— «Опель», — сказал он.

Голос звучал скорее покорно, чем насмешливо, но было что-то в его тоне, из-за чего название марки вдруг резануло мне по сердцу.

— А что не так с «опелем»? — спросил я.

И сразу пожалел об этом: черт побери, я хорошо знал, что не так с «опелем». Защищая «опель», я еще больше отдалялся от своего сына.

— «Опель» есть у господина Вервурда, — сказал Давид.

Я поднял брови — будто задумался о том, кто такой господин Вервурд. Между тем я просто пытался выиграть время. Господин Вервурд был учителем географии, преподававшим в классе Давида. Он надевал черные носки с коричневыми сандалиями, а книги и бумаги носил в матерчатой сумке с выцветшей надписью, которая напоминала о давней демонстрации в защиту мира. Вместо того чтобы заниматься своим делом и вещать о том, столицей какой страны является Улан-Батор и что за растения разводят в бассейне Миссисипи, он прожужжал им все уши историями о несправедливом отношении к третьему миру и значении ветроэнергетики.

— У Гитлера тоже был «опель», — сказал я, входя позади сына в коридор.

Но это было просто сотрясением воздуха — я видел в кинохронике, как фюрер принимает парад в черном «фольксвагене»-«жуке» с открытой крышей. К тому же мне казалось, что ему больше подошел бы «мерседес».

Давид обернулся. Вид у него все еще было грустным.

— Точно, — сказал он. — И Гитлер здорово оплошал с войной. Во всяком случае, так нас учат в школе.

И теперь, на парковке у Северного пирса Вейк-ан-Зее, я проклял «опель» еще раз, громко, не жалея крепких слов.

Я поднял голову от руля и откинулся назад. В зеркале заднего вида показалось отражение серебристого «мерседеса» с открытой крышей. Почти одновременно я услышал голос Макса.

— Так ты едешь или нет? — крикнул он. — Или предпочитаешь бегать?

По пути в Амстердам я сделал несколько нерешительных попыток воскресить общее прошлое, но Макс нечленораздельным ворчанием дал понять: хотя он может вспомнить названные мной имена одноклассников и учителей, сами они его нисколько не интересуют. Места для пассажиров на заднем сиденье «мерседеса» было в обрез. Я посмотрел на мелькающие мимо дюны, потом на лицо Ришарда Х. в зеркале заднего вида. Ришард Х. явно получал удовольствие от своей спортивной манеры вождения. Прежде чем сделать поворот направо, он полностью уводил машину на левую половину дороги; щебенка так и разлеталась из-под задних колес, когда он при выходе из виража еще сильнее давил на газ.

Сначала я пытался сохранять равновесие на заднем сиденье, упершись одной рукой в боковую стенку, но у «мерседеса» не было задних дверей, а значит, и подлокотников или других выступов, которые могли бы служить опорой. Похоже, машина не была предназначена для перевозки пассажиров сзади, и при очередном повороте я изо всех сил старался сделать так, чтобы меня не швыряло из стороны в сторону.

В жилой зоне Вейк-ан-Зее Ришард Х. сбавил скорость, и я хотел было наклониться вперед, чтобы спросить Макса, как поживает Сильвия, но тут он нажал кнопку на щитке. Из динамиков в дверцах и более мощных колонок в задней полке раздался треск. Мелодия показалась мне смутно знакомой, но я узнал ее только по припеву. «Clowns to the left of me / Jokers to the right / Here I am / Stuck in the middle with you»,[18] — пел голос, который я пока еще не связывал ни с именем певца, ни с названием группы — лишь с пресловутой сценой из «Бешеных псов», в которой Майкл Мэдсен (Мистер Блондин) включает радио, чтобы под эту песню отрезать ухо у привязанного к стулу полицейского.

— «Воровское колесо»,[19] — ответил Макс, когда я спросил его, чья это песня и в самом ли деле она из «Бешеных псов».

Потом мы опять помолчали, и я уже не ожидал услышать от Макса что-нибудь еще, как вдруг он захихикал. Он достал новую пачку «Мальборо» из кармана рубашки и разорвал целлофан упаковки.

— В первый раз я ходил на этот фильм с Сильвией, — смеясь, сказал он. — Когда тот гость с открытой опасной бритвой начал свою пляску, ей стало страшно смотреть. Она крепко зажмурилась. Перед тем, как он отрезает ухо. Но ведь так ничего не увидишь. Зачастую выходит смешно — люди клянутся и божатся, будто видели то и это, а сами изо всех сил жмурились. В «Бешеных псах» показывают этого… как его… Мистера Блондина, который действительно занимается ухом, но все происходит за кадром. Показан только результат: он дует в отрезанное ухо и говорит: «Do you hear me?»[20] Но бедная Сил по сей день упорно твердит, что эта сцена у нее перед глазами, что он действительно отрезает это ухо опасной бритвой.

— Оп-ля! — сказал Ришард Х., на повышенной скорости переехав через «лежачего полицейского». Родители с детьми в колясках остановились, чтобы посмотреть вслед «мерседесу». Я увидел, что Макс тоже надевает солнечные очки, и обругал себя за то, что оставил свои дома. Когда Макс, не оглядываясь, протянул мне пачку сигарет, я не стал медлить ни секунды. Глубоко затянувшись, я оперся рукой о заднюю полку и стал постукивать пальцами в такт «Stuck in the Middle with You».[21]

При съезде к Велсенскому туннелю нас подрезали два парня в ярко-красном «фольксвагене-гольф», не дав «мерседесу» влиться в общий поток. Ришард Х. громко выругался; еще в туннеле он обогнал по правой полосе микроавтобус и синий «вольво»-универсал, а потом резким движением руля бросил машину на левую полосу. Сзади раздались возмущенные гудки. «Вольво» замигал фарами.

— Fuck off![22] — прорычал Ришард Х., сорвав с себя солнечные очки и с размаху швырнув их на заднее сиденье.

Еще не доехав до южного выхода из туннеля, мы сели на хвост маленькому красному «гольфу». Вместо того чтобы сбавить ход, Ришард Х. дал газу.

Раздался звук разбиваемого стекла и пластика. «Гольф» завилял; казалось, водитель потеряет управление, но он совершил опасный маневр и вернул машину на правую полосу, чтобы перед носом у грузовика с прицепом метнуться на съезд, ведущий к Амстердаму.

Ришард Х. крутанул руль, и мы под свист покрышек тоже помчались по съезду. Я схватил солнечные очки, готовые соскользнуть с заднего сиденья. Незадолго до красного сигнала светофора мы догнали красный «гольф». Ришард Х. рылся в бардачке; мы остановились рядом с «гольфом». Я увидел лицо до смерти напуганного водителя: тот отчаянно пытался пригнуться, когда Ришард Х. направил на него пистолет.

Я почувствовал, как где-то под животом зарождается нервный смех: такой же, какой возникает при спуске с американских горок.

— Здорово, а? — спросил Макс, услышав меня. — Нет, ты скажи?

Маленький «гольф» дал газу и рванул на красный свет. Слегка задев зеленый автобус местного сообщения, он на высокой скорости устремился в сторону Северного морского канала. Гневная складка, появившаяся было на лице Ришарда Х., исчезла.

— Вот лузеры! — ухмыльнулся он. — Это же невозможно!

Он вложил пистолет в раскрытую ладонь руки Макса, протянутой к нему. Потом дал полный газ.

Незадолго до съезда «Б» к Северному морскому каналу впереди снова показался маленький красный «гольф». «Here I am / Stuck in the middle with you», — пела группа «Воровское колесо». Ришард Х. барабанил пальцами по рулю. Я наклонился, чтобы передать ему солнечные очки, но Ришард покачал головой.

— Они вечно жмут мне за ушами, — сказал он. — Если тебе подходят, можешь взять.

Я надел его очки и посмотрелся в зеркало заднего вида. Я чувствовал, что нервный смех снова поднимается внутри меня, но на этот раз сумел сдержать его; мне захотелось курить, но я подумал, что зажечь сигарету на такой скорости будет непросто.

Маленький «гольф», непонятно зачем, свернул на гравийную дорожку, которая упиралась в площадку с сараями из гофрированного листа и автомобильным металлоломом; так или иначе, места было недостаточно даже для разворота. Ришард Х. поставил «мерседес» в нескольких метрах от «гольфа» и заглушил двигатель. Почти одновременно он и Макс открыли двери и ступили на гравий.

На мгновение я задумался, не выйти ли и мне тоже.

Но потом решил остаться в машине.

Когда я вошел в гостиную, Кристина первым делом посмотрела на мои кроссовки.

— Что ты делал? — спросила она.

Давид лежал на диване и смотрел Гран-при Монако.

— Как дела? — спросил я.

— Михаэль Шумахер на два круга опережает Хаккинена, — ответил Давид. — Верстаппен вышел из игры.

Я плюхнулся на диван рядом с ним и только тогда увидел пятна крови на своих кроссовках.

— И не только кроссовки, — сказала Кристина. — Голова. Ты смотрелся в зеркало?

Я ощупал лицо пальцами.

— А что не так с головой? — спросил я.

Кристина прищурилась и испытующе посмотрела мне в глаза. Я отвернулся и попытался как можно беспечнее притвориться, будто я слежу за движением красного «феррари» Михаэля Шумахера на гоночной трассе Монако.

— Не знаю… — сказала Кристина. — Ты красный от возбуждения… Как будто ты… Как будто ты…

Она не закончила. Я подумал о той статье в «Космополитен», о «бесконтрольных часах» при изменах. Столкновение чайки с крыльями ветряка было в тот момент, наверное, не лучшим сюжетом для рассказа.

— У меня шла кровь носом, — сказал я.

А потом, воодушевляя сам себя, рассказал, как «опель» отказал на парковочной площадке в Вейк-ан-Зее, но, к счастью, неожиданно подвернулись знакомые, которые отвезли меня домой. Кристина слушала молча. Когда я закончил, она встала и ушла на кухню.

— Ну и что ты будешь делать с машиной? — спросил Давид.

Я сделал глубокий вдох.

— Это же всегда была говенная машина, — ответил я. — Завтра я позвоню, чтобы ее отбуксировали, а потом посмотрим, можно ли где-нибудь раздобыть настоящую.

Произнося последние слова, я слегка ущипнул сына за руку.

Давид повернул голову и посмотрел мне в глаза, затем скользнул взглядом по моим заляпанным кровью кроссовкам.

— Если когда-нибудь тебе захочется выложить, где ты сегодня был на самом деле, ты знаешь, как меня найти.

Той ночью, лежа в постели, я долго вглядывался в темноту раскрытыми глазами. Цифровые часы телевизора в спальне показывали четверть четвертого.

В пятидесятый или пятьдесят первый раз я прокручивал пленку прошедшего дня обратно, вплоть до того момента, когда «мерседес», подскакивая на гравии, въезжал на площадку с сараями из гофрированного листа и автомобильным металлоломом. В моих воспоминаниях еще стояло «Stuck in the Middle with You», а кончилась музыка только после того, как Ришард Х. повернул ключ зажигания. Как бы там ни было, когда Макс и Ришард медленно шли к маленькому красному «гольфу», никакой музыки не звучало — иначе я, сидя на заднем сиденье, ни за что не разобрал бы слов, которые Макс сказал водителю маленького «гольфа». В темноте, с раскрытыми глазами, я, казалось, видел это перед собой еще отчетливее, чем при ярком свете, в тот залитый солнцем день.

Ришард Х., который стоял у пассажирской двери красной машины, свесив руки вдоль туловища.

И Макс, который, наклонившись, жестом показывал, что дверное стекло машины надо опустить.

В конце концов это и произошло. Потом я видел, как Макс выслушивает Ришарда, — слов на таком расстоянии я разобрать не мог. Но я видел, что Макс понимающе кивает, видел, как после этого он положил обе руки на край двери. И я слышал, что он говорит, хотя он делал это спокойным тоном, не повышая голоса.

Я зажмурился. В моих воспоминаниях между деревьями, стоящими вокруг площадки с сараями, пролетели вороны или какие-то другие птицы. А вдалеке, на Северном морском канале, трижды прогудел пароход.

«Конечно, я тоже считаю, что это неприятно. Но, по-моему, в первую очередь неприятно тебе, ведь ты не можешь ездить».

Потом я снова открыл глаза и досмотрел пленку до конца.

11

В следующие недели я бегал не только по воскресеньям, но и по субботам. Дошло до того, что я совершал по пять трехминутных пробежек с минутным перерывом на ходьбу между ними. В прокатной фирме на Средней дороге я взял фиолетовый «рено-твинго». Как фиолетовый цвет, так и сам «твинго» были совершенно немыслимы на новом этапе моей жизни, который, по моему убеждению, как раз начинался; но поскольку все это носило временный характер, почти до самого Вейк-ан-Зее с моего лица не сходила ухмылка.

У «твинго» был небольшой люк в крыше; надев новые солнечные очки, я громко подпевал песне «Stuck in the Middle with You». В машине не было CD-плеера, поэтому на следующий день после того, как Макс и Ришард подвезли меня домой с пляжа, я купил диск с саундтреком «Бешеных псов» и вечером, когда Кристина пошла на йогу, а у Давида был урок игры на барабане, переписал его на кассету. Я еще не совсем закончил, когда услышал, как поворачивается ключ во входной двери; я подумал, не прервать ли запись, но вовремя сообразил, что прерывание записи не согласуется с началом новой жизни.

Давид повалился на диван и, не разувшись, положил ноги на низенький журнальный столик — Кристина это запрещала, а я позволял. На некоторое время он замер; по его виду это не было заметно, но если бы люди могли навострять уши, то в этот момент он бы их навострил. Потом он взял пульт от телевизора.

— Я тут сидел и думал, что в нашей новой машине обязательно должен быть плеер на несколько дисков, — сказал я.

Я не был уверен, что он меня слышит. Возле его ног на журнальном столике лежали буклеты автодилеров, к которым я заходил в тот день: «Вольво», «Альфа-Ромео», «БМВ», «Ауди», «Мерседес», «Лендровер»… Буклеты «Ситроена» и «Фиата» я взял только для проформы — точнее, из желания создать у Кристины иллюзию, будто новое приобретение более или менее останется в рамках. В действительности я уже давно принял решение. Листание буклетов больше всего будет похоже на выборы или на «широкую общественную дискуссию», главная цель которой — создать у тех, кого непосредственно затрагивает та или иная проблема, иллюзию участия в обсуждении.

Сверху лежал каталог «джипа-чероки». На обложке был изображен черный «чероки» среди пустынного американского пейзажа — в золотисто-желтом свете, на краю пропасти. Этот пейзаж уже был смутно знаком мне, пусть даже наподобие всех американских пейзажей: одно большое дежавю, сумма всех других пейзажей шириной с киноэкран, хранящихся в коллективной памяти. Между тем я точно знал, что пропасть — та же, что и в фильме «Тельма и Луиза». Пропасть, в которую проваливаются Сьюзен Сарандон и Джина Дэвис, после того как Харви Кейтель и ФБР прижали их на этом богом забытом клочке красной пустыни у границы с Мексикой и им уже некуда деваться. Сначала Сьюзен Сарандон и Джина Дэвис отъезжают назад, чтобы потом дать полный газ, с бешено крутящимися колесами, подняв столб красной пыли, проехать последние метры до края пропасти и, наконец, свалиться в пропасть на глазах у растерянного Харви Кейтеля.

Днем я подсчитал, сколько придется платить в месяц за «чероки», если часть суммы выплатить сразу, а остальное — в рассрочку. Если увеличивать единовременно выплачиваемую сумму, ежемесячные выплаты становились меньше, и наоборот. Я искал более или менее разумный баланс. Баланс, при котором как сумма, выплачиваемая единовременно, так и ежемесячные выплаты не привлекали бы лишнего внимания.

— Я смотрел на машины, — сказал я. — Сегодня.

Давид играл с пультом. Я решил не давить на сына, если он мне не ответит.

— Ну и что? — сказал он.

Он отвел взгляд от телевизора и посмотрел мне в глаза.

— Пока не знаю, — сказал я. — Вот, принес кое-какие буклеты.

Я указал на стопку возле его ног.

— Пойду возьму пивка, — сказал я, выходя из комнаты. — Составишь компанию?

Давид уставился на меня.

— Пивка, — повторил он. — Почему бы и нет?

Когда я вернулся из кухни с двумя бутылками (без бокалов), он сидел, листая верхний буклет: тот самый, «джипа-чероки». Я опустился на диван рядом с ним.

— Вот этот, наверное, классный, — сказал он, разглядывая фотографию внутри буклета, на которой такой же черный «чероки» стоял в обледеневшем ручье. Позади на вылизанном голубом небе сверкали заснеженные горные вершины (Скалистые горы?). На следующей странице красный «чероки», снятый с высоты птичьего полета, полным ходом ехал по такой же красной пустыне. За машиной катилось облако пыли, исчезавшее из виду внизу, с правой стороны, между двумя доисторическими скалистыми утесами величиной с многоквартирные дома. По моим представлениям, пейзаж был тот же, что и на обложке, а где-то поблизости, должно быть, находилась пропасть из «Тельмы и Луизы».

— «Ощущение свободы сопровождает водителя джипа вплоть до самых отдаленных уголков земного шара», — вслух прочитал Давид подпись под фотографией.

Я быстро сделал большой глоток из своей бутылки.

— Ну да, — ухмыльнулся я, — должны же они были сделать подпись.

Давид закрыл буклет и взял со столика всю пачку. Он рассматривал только обложки.

— Ты еще не сделал ни глотка, — заметил я.

— Но это же не всерьез, правда? — спросил он.

Его руки остановились на буклете «Ситроена».

Я сделал глубокий вдох.

— Это больше для мамы, — ответил я. — На случай, если мама тоже…

Я почувствовал, как вспыхнуло мое лицо. Бутылка болталась у меня между пальцами, словно невесомая; присмотревшись получше, я увидел, что она пуста.

— А это? — спросил Давид. — Могу я надеяться, что это просто для смеха?

Он поднял кверху каталог «фиата».

— Ну да, ведь «фиат» — итальянская машина, — сказал я. — И они теперь сотрудничают с «Альфа-Ромео», ты не знал? Это и по дизайну видно…

— Итальянские идут в жопу, — отрезал Давид.

Он раскрыл каталог на первой странице, где была помещена фотография новой модели — «фиат-мультипла».

— Ты только посмотри! Он же похож на лягушку. На больную лягушку. Или на какую-то козявку на лапках, тоже больную и испуганную. Вот гадость! Ты хоть раз видел такую штуковину в натуре? А я видел. В ней просто страшно ездить. Наверное, ее создатели думают, что она выглядит забавно и потешно, и это хуже всего. А люди, которые покупают такие машины, думают, что они сами становятся веселыми и забавными.

Он швырнул всю пачку обратно на столик, причем несколько буклетов упало на пол. Еще некоторое время мы смотрели прямо перед собой; в телевизоре бегала по лугу девочка с пони на поводке.

— А чего хотел бы ты? — спросил я наконец. — Я имею в виду, если бы ты мог выбирать.

Давид тяжело вздохнул. Теперь я заметил, что пони хромает.

— По-моему, «феррари» — это круто, — сказал он.

Он усмехнулся и поднес бутылку ко рту, не делая ни глотка.

— Да, мне кажется, было бы красиво: красный «феррари» въезжает на эту сраную улицу. Такая кайфовая низкая посадка, чуть не скребет по дурацким «лежачим полицейским», но из-под капота доносится такой звук, что каждому ясно: настали новые времена.

В телевизоре девочка взялась обеими руками за голову пони. По ее щеке стекла слеза. Даже с выключенным звуком было ясно, что пони проживет недолго.

— Может быть, «феррари» — слишком дорого, — сказал Давид. — Если проблема в деньгах, я бы выбрал «порше». Машина, которая всегда выглядит хорошо. Вставить стингер-системку — и поехали.

— Что вставить? — спросил я.

— Стингер. Это такая штука, которая начинает пищать, когда приближается контроль скорости. Она реагирует на радар, через спутник. Так что, если не пищит, можно выжимать полный газ.

Он наклонился к столику и взял каталог «Вольво».

— Вот это очень солидная машина, — сказал он. — Из Швеции. Для всей семьи.

— Да, — согласился я.

— Но, вообще-то, немного скучная. Для начала.

Он снова поднес бутылку ко рту, запрокинул голову и с бульканьем выпил все разом. Потом вытер губы тыльной стороной руки и громко икнул.

— По лицам людей в «вольво» видно: они в самом деле думают, будто заполучили нечто очень красивое. Вот что печально.

У грустной девочки оказался понимающий отец, который увел пони за сарай, чтобы дочь не видела, как он одним выстрелом избавляет животное от страданий. Девочка плакала, заткнув уши.

— Я тут сидел и думал насчет внедорожника, — сказал я. — «Лендровера» или чего-нибудь в этом роде. «Чероки»…

Давид закрыл глаза.

— Все это само по себе, может, и хорошо, — сказал он, не открывая глаз. — Внедорожник, отлично. Круто. Только я не вижу, как ты здесь, у двери, выходишь из такого джипчика. Это просто две разные картинки, которые не сочетаются друг с другом, понимаешь? И всегда будут существовать по отдельности. Два рисунка на прозрачной бумаге, которые, как ни клади их один на другой, никогда не сложатся в отчетливое изображение. И вот еще что. Я хочу сказать, что на нашей улице внедорожник — это, пожалуй что-то статусное, а на Юге «чероки» — вторая машина, чтобы ездить за покупками, или автомобиль для скучающих молодых мамаш, которым надо привозить детей из школы.

В телевизоре пони обрел могилу. Могилу, украшенную цветами. Девочка послала воздушный поцелуй. На заднем плане торчали вершины Скалистых гор, величественные, белые на фоне неба.

Прошло три недели, прежде чем до меня дошло, что Макс Г. и Ришард Х. больше не появятся в «Тимбукту». Как обычно, по окончании тренировки я выпил пива на террасе и посмотрел на суда, выходящие между пирсами в открытое море. На парковочной площадке я оглядел то место, где всего четыре недели назад впервые припарковал «опель» и где теперь было видно только темное пятно от высохшего масла на асфальте.

Не включая музыку, я ехал в «твинго» вдоль Северного морского канала, обратно в Амстердам. Я миновал Боковой канал «Б» и съезд к площадке с сараями и автомобильным металлоломом. Я думал о том, что мне предстоит сделать. У меня не было ни номера телефона, ни адреса — тогда, в мой день рождения, Макс сказал лишь о каком-то «ресторане в Аудеркерке», где они ужинали. За Центральным вокзалом я не продолжил путь к Ватерграфсмеру, а повернул к туннелю Пита Хейна и направился по дороге А10, а затем по А9, в сторону Аудеркерка. Я несколько раз проехал вокруг террас, ища место для парковки, заказал блин со шпиком на террасе напротив Еврейского кладбища, полюбовался уточками и прогулочными яхтами на неподвижной воде Амстела.

Я послонялся по городку и изучил меню, вывешенное у двери какого-то ресторана. На парковочной площадке перед ним стояли два «ягуара», несколько «БМВ» и один «мерседес»; серебристого кабриолета там не было. Из ресторана вышли мужчина и женщина, которые вежливо поздоровались со мной. Женщина держала мужчину под руку. Мужчина открыл правую дверь одного из «ягуаров» и помог ей сесть в машину.

Я пошел обратно к «твинго» и поехал домой.

Не снимая кроссовок, я повалился на диван. Давид в эти выходные гостил у приятеля, чьи родители владели домиком в Эгмонд-ан-Зее. Кристина тоже куда-то ушла, но я не мог вспомнить, куда именно. Я думал обо всех вероятных и невероятных местах, где можно было «случайно» столкнуться с Максом, если достаточно долго болтаться вокруг; потом представил, как я по субботам часами просиживаю на террасе на улице П. К. Хофта, и тяжело вздохнул.

На журнальном столике все еще лежали буклеты разных автомобильных марок. Я выудил каталог «Мерседеса». На обратной стороне был проставлен штамп с адресом местного дилера — того самого, который дал мне этот каталог больше месяца тому назад. Получив в тот день каталог, я четверть часа бродил по демонстрационному залу, но, очевидно, ни один из продавцов не увидел во мне потенциального покупателя, поскольку никто из них ко мне не подошел.

На штампе под адресом был указан номер телефона и факса. Я трижды повторил его вслух, потом пошел к холодильнику и взял оттуда пиво. С закрытыми глазами выпив полбутылки, я повторил номер еще раз. «Записано», — сказал я и единым духом допил остаток пива.

На следующее утро я вышел из дома еще в восьмом часу, обутый в кроссовки: пусть все видят, чем я будто бы собираюсь заниматься. В кухне жена намазывала бутерброды для Давида.

— Пойду немножко пробегусь, прежде чем идти на работу, — сказал я, хотя не собирался ничего говорить.

Жена не подняла головы. Открыв наружную дверь, я несколько секунд постоял, но ничего не услышал и вышел на улицу.

Я проехал улицу Пифагора, повернул налево, на Верхнюю дорогу, пересек Среднюю дорогу и припарковал «твинго» напротив парка Франкендал. Набрал номер на мобильнике. Когда телефон прогудел один раз, я взял из бардачка солнечные очки Ришарда Х. и нацепил их на нос.

— Салон «Мерседес» Хенк Лемхейс доброе утро чем могу быть вам полезен, — прозвучал отчетливо голос на другом конце линии.

Я сделал глубокий вдох.

— Это Г., — сказал я измененным голосом, который не был похож ни на мой собственный, ни на чей-нибудь еще.

— Господин Г. доброе утро чем могу быть вам полезен, — приветливо отозвался Хенк Лемхейс.

Было нечто спасительное в том, что мы оба полностью произнесли фамилию Макса — будто я и Хенк Лемхейс вступили в заговор, где произнесение полных фамилий не приводило к непреодолимым проблемам.

— Я хочу договориться о техобслуживании после двадцати четырех тысяч километров, — сказал я, слишком поздно сообразив, что говорю своим голосом. — Желательно на этой неделе.

— Наверное, получится, — сказал Хенк. — Есть у вас минутка?

Я услышал пощелкивание клавиатуры. Рядом со мной остановился красный «фиат». Это был «мультипла», точно такой же, как в буклете; больше всего он походил не на лягушку или жабу, а на изуродованный ноготь большого пальца. За рулем сидел лысый человек и спрашивал при помощи жестов, не собираюсь ли я покинуть парковку.

— Проваливай, — сказал я через дверное стекло, яростно крутя головой.

— Вы слушаете, господин Г.? — зазвучал в моем ухе голос Хенка Лемхейса.

— Да.

— В пятницу утром вас устроит?

— Вполне.

— Будьте любезны, ваш номер.

Это я более или менее просчитал. Теперь все зависело от быстрой смены предмета разговора, после которой о номере будет забыто.

— По-другому, Хенк, — сказал я. — Могу я называть вас Хенком?

— Конечно, господин Г., — сказал Хенк.

— Не мог бы кто-нибудь из гаража приехать и забрать машину? В пятницу утром мне надо остаться дома ради всяких домашних делишек. Не хотелось бы отвлекаться.

Я не знал точно, употребляет ли Макс такие слова, как «делишки». В моем исполнении оно напоминало щебет птички, которую я однажды утром нашел мертвой в ее клетке.

— Можно и так, — сказал Хенк. — Вам известно, что это потребует дополнительной оплаты?

— Не проблема.

Снова защелкали клавиши.

— Вы записаны, — сообщил Хенк. — Пятница, утро. Приблизительно в половине девятого. Вас устроит, господин Г.?

Я ответил не сразу, так как увидел в зеркало заднего вида, что Среднюю дорогу пересекает Давид на велосипеде. Был шанс, что он проедет мимо, не заметив меня. С другой стороны, я сидел в фиолетовом «твинго», с мобильным телефоном, прижатым к уху, и в солнечных очках за несколько тысяч гульденов.

— Господин Г.?..

Я сделал глубокий вдох. В машине было жарко, и мне хотелось открыть окошко, но момент был неподходящим.

— Слушай, Хенк, — сказал я, пристально глядя в зеркало заднего вида. — В прошлый раз вы тоже забирали машину и по ошибке сначала приехали к моему загородному дому. Поэтому я не хочу причинять вам лишних хлопот…

Давид поравнялся с «твинго». Проезжая мимо, он громко хлопнул рукой по крыше; я подскочил в кресле и чуть не выронил мобильник.

— Здесь записано только «улица Геррита ван дер Веена, шестьдесят девять, четвертый этаж», — сказал Хенк Лемхейс из мерседесовского салона. — Это не ваш загородный дом, я полагаю?

— Нет, — подтвердил я.

— Вы остаетесь нашим единственным клиентом в Амстердаме с серебристой машиной этой модификации. В этом году мы продали несколько черных, тоже со съемной крышей, но серебристая пока есть только у вас.

— Да, — сказал я.

Давид уже проехал мимо и поднял руку в знак приветствия. Потом он обернулся; на его лице была широкая ухмылка. Он поднес пальцы к губам — жест, который мог означать только одно: «рот на замке».

12

Я припарковал «твинго» возле магазина «АКО»[23] на углу улицы Геррита ван дер Веена и улицы Бетховена. Сначала я постоял, держа руки в карманах, перед стеллажом с иностранными газетами, а потом ленивой походкой перешел по зебре на другую сторону улицы Геррита ван дер Веена.

Дом 69 стоял почти на углу; занавески на окнах четвертого этажа были еще задернуты. Я оглядел улицу в поисках серебристого «мерседеса», но не увидел его. «Мерседеса» не было ни на улице Антониса ван Дейка, ни возле сквера Алберта Хана, расположенного за улицей Геррита ван дер Веена. Наверное, Макс не оставил бы такую машину на улице и убрал бы ее в гараж.

Когда я шел обратно к улице Геррита ван дер Веена, занавески все еще были задернуты. Я подумал, что отсутствие «мерседеса» и задернутые занавески могут также означать, что Макс и Сильвия уехали на неопределенное время. В магазине «АКО» я полистал газеты, купил «Телеграф»[24] и снова перешел улицу по зебре. Занавески на четвертом этаже оставались в прежнем положении. Я прочитал фамилии на почтовых ящиках у наружной двери; на ящике четвертого этажа таблички не было. Я подумал о том, следует ли считать отсутствие таблички добрым или дурным знаком, и пошел обратно к улице Бетховена.

В кафе-ресторане «Делкави» я выпил чашечку кофе и после этого долгое время разглядывал первую полосу «Телеграфа». Время от времени я смотрел на улицу, размешивая давно размешавшийся сахар. Трамвай двадцать четвертого маршрута остановился на остановке и снова поехал дальше. Две женщины с сумками из торгового дома «Боннетри» вели нескончаемый разговор на краю тротуара; некормленая или просто слишком тонкая породистая собака подняла заднюю лапу и обмочила мешок с мусором. Я расплатился и вышел из кафе.

Завернув за угол улицы Геррита ван дер Веена, я сразу увидел, что занавески больше не задернуты. Я хотел было занять стратегическую позицию у дерева напротив входа, но тут дверь открылась и на улицу вышла Сильвия Г.; она была такой же высокой, как в моих воспоминаниях. Следом за ней вышла маленькая девочка. Сильвия взяла девочку за руку и пошла направо по улице Геррита ван дер Веена.

Я последовал за ними на некотором расстоянии, оставаясь на своей стороне улицы; девочка вприпрыжку шла за руку с Сильвией и время от времени подскакивала выше обычного. На углу улицы Бетховена они снова повернули направо и пошли дальше, мимо «АКО», к дороге на стадион. Я шел за ними, стараясь выдерживать дистанцию хотя бы в полсотни метров. У витрины магазина игрушек они остановились; девочка показала на что-то в витрине, и Сильвия кивнула. Сам я замер у витрины с разнообразными манекенами в темных костюмах от «Хуго Босс». Развернув свой «Телеграф», я наполовину спрятался за ним. Сильвия попыталась потянуть девочку за собой, но та стояла как вкопанная и опять показывала на что-то.

Когда они вошли в магазин, я неторопливо, прогулочным шагом добрел до него. Проходя мимо, я мельком увидел Сильвию, которая стояла перед прилавком спиной ко мне. Девочки нигде видно не было.

Я прошел еще метров сто и остановился у витрины кондитерской. Пришла мысль о том, что до сих пор я всегда представлял себе Макса Г. без детей: семья и дети — совсем не то, что немедленно приходит в голову, когда Макс закуривает «Мальборо», одетый в свою черную рубашку, или разговаривает по телефону в «мерседесе» с откинутой крышей, который Ришард Х. ведет со скоростью двести тридцать километров в час вдоль Северного морского канала.

Когда Сильвия с девочкой вышли на улицу, я как можно небрежнее пошел им навстречу с «Телеграфом» под мышкой. У девочки было что-то в руке: я сначала не смог разглядеть этот предмет, но, когда они подошли поближе, понял, что она держит шарик йо-йо.

— Сильвия… — сказал я.

Я остановился. Улыбка на моем лице появилась за несколько метров до этого места. И все-таки я не услышал в собственном голосе ни единой нотки беспокойства. В сущности, он не отличался от обычного и содержал именно такое радостное удивление, которое подобает проявлять при случайной встрече.

Сильвия тоже остановилась. Она слегка склонила голову к плечу, прищурилась и посмотрела на меня.

— Фред, — сказал я, приближаясь к ней с протянутой рукой. — Приятель Макса.

Судя по ее лицу, она все еще не вспомнила, кто я такой, но все же пожала мне руку.

— «Столкновение с бездной», — сказал я. — В «Калипсо». Кто-то пытался удрать с твоей сумочкой…

— Погоди, Шерон, — сказала Сильвия девочке, которая потянула мать за руку. — Я разговариваю с дядей.

Посмотрев на меня еще раз, она заулыбалась.

— Курт Штудент, — сказала она.

— Пардон?

— Курт Штудент. Так звали немецкого генерала, который обошел Арденны, чтобы с тыла напасть на французские войска.

Настала моя очередь улыбаться. Курт Штудент не обходил Арденны вокруг, а преодолел их: именно это делало нападение смелым и неожиданным. Глаза Сильвии находились на одной высоте с моими; ей не приходилось смотреть вниз, как на Макса, а мне — вверх. Все-таки утомительно разговаривать с тем, кто выше тебя ростом, но при беседе со слишком высокими женщинами добавляется еще кое-что, а именно взаимное неудобство, будто высокий рост — нечто вроде следа от ожога или шрама: на таких людей стараешься смотреть поменьше.

— Да, — сказал я. — Приятно, что ты это помнишь.

— У меня тоже феноменальная память, — сказала Сильвия. — Макс частенько над этим подтрунивает. Особенно в присутствии других людей. Например, он говорит: «Сильвия, как зовут детей и внуков таких-то и таких-то и когда у них дни рождения?» Я должна назвать всех. И я действительно знаю это, у нас дома нет календаря с днями рождения. Календарь — это я сама. Поэтому, когда Макс в кино завел с тобой разговор о том немецком генерале, я сразу подумала: «Ха, товарищ по несчастью».

Я улыбнулся. Девочка что-то сделала со своим йо-йо, и веревочка безнадежно запуталась; я обнаружил, что уже забыл ее имя. Такова оборотная сторона феноменальной памяти: она хорошо сохраняет давние события, но совершенно не справляется с недавними. Если кто-то подает мне руку и представляется, я забываю его имя в тот момент, когда наши руки разъединяются после приветствия. Я читал, что это связано еще и с проявлением интереса: хорошая память — это когда ты быстро забываешь все, что не представляет интереса. Остается место для вещей, которые могут пригодиться. Скажите на милость, что значит по сравнению со всей совокупностью людей и событий — жизнью и смертью! — чье-то имя?

Я наклонился и присел перед девочкой на корточки.

— Покажи-ка мне, — попросил я.

Девочка сделала протестующий жест и отвернулась от меня, словно испугалась, что я отниму йо-йо.

— Шерон, веди себя хорошо! — сказала Сильвия. — Дядя просто хочет тебе помочь. Господи, что ты опять натворила? Ты можешь хоть с чем-нибудь поиграть и не сломать это через минуту?

— Погоди, Шерон, — сказал я.

Я взялся за веревочку от йо-йо; один конец был зацеплен петлей за средний палец девочки, а на другом болтался шарик. Затренькал мобильный телефон. Сильвия стала рыться в сумочке.

— На улице Бетховена, — слышал я ее голос высоко надо мной, пока распутывал узел веревочки. — Минут через пятнадцать… Или ты хочешь через полчаса?.. О’кей… Пока.

Я уже снова выпрямился и, взяв девочку (Шерон!.. Шерон!.. Шерон!..) за руку, показывал ей, как надо обращаться с йо-йо, чтобы веревочка не запуталась. Судя по тону Сильвии, она только что разговаривала с Максом, но разговор был очень коротким. Так, например, она не сказала: «Угадай, с кем я тут стою?» Я сделал глубокий вдох и вдруг понял, что не знаю, как быть дальше.

— Он еще стоял под душем, — сказала Сильвия, опуская мобильник обратно в рюкзачок.

Я понятия не имел, кому она это сказала: мне или девочке. Потом она взглянула на часы:

— Shit,[25] мне же нужно в банк. Давай, Шерон, попрощайся с дядей и скажи ему спасибо.

Я широко ухмыльнулся и жестом показал, что это ничего не значит и не стоит благодарить меня за такой пустяк, как починка йо-йо. Но это все-таки что-то значило, — правда, я еще не слишком хорошо понимал, что именно. Может быть, это значило: ничто не проходит бесследно, всегда что-то остается — даже от распутывания узлов на веревочке от йо-йо. Было самое время сказать «ну, я пошел», но я промолчал. Я только посмотрел Сильвии в глаза, а потом опустил взгляд к тротуарным плиткам — в страхе, что это выдаст мое нежелание расставаться с ней.

Она уже приняла позу, говорившую о готовности продолжать путь: одна нога была выставлена вперед — в туфле на высоком каблуке, как я заметил только теперь. Сильвия и без того была достаточно высокой (слишком высокой, как, наверное, сказали бы другие), однако для нее, судя по всему, лишний десяток сантиметров не составлял проблемы добавить себе еще роста. Но все же пока она стояла, а не шла.

— Ты живешь поблизости?

Я покачал головой.

— Мне надо было туда, — сказал я, указывая куда-то назад. — По работе.

После этого она спросила, что у меня за работа. И я рассказал.

— Должно быть, у тебя не только феноменальная память, но и ангельское терпение, — заметила она.

Она улыбнулась. Йо-йо на полном ходу, с громким стуком врезался в тротуар; половинки разъединились, одна из них покатилась к водостоку.

— Мама! — закричала девочка.

Я сделал шаг в сторону и вовремя успел остановить подошвой половинку шарика, прежде чем она исчезла под припаркованной машиной. Осторожно подняв ногу, я опустился на корточки.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас все приделаем.

Порой тебе удается сделать что-нибудь в два счета, почти всегда — в тот момент, когда на это рассчитываешь меньше всего. Непринужденность можно разыграть, но, если притом изобразить убежденный вид, тебе поверят. Совершив несколько простых действий, я прикрепил половинки йо-йо друг к другу и аккуратно продернул между ними веревочку; на другом конце я сделал новую петельку и надел ее на средний палец девочки, продолжавшей всхлипывать. Я чувствовал себя добрым дядей из книжки с картинками, пусть даже из такой, в которой картинки иллюстрируют не всю историю. Сильвия тяжело вздохнула и снова посмотрела на часы.

— Знаешь, мне на самом деле нужно в банк, — сказала она. — Но если ты хочешь, я договорилась с Максом минут через пятнадцать… Тут, поблизости. Если ты тоже хочешь прийти… Думаю, Максу будет приятно.

— Может быть, вам лучше… — начал я, но Сильвия оборвала меня.

— В кафе «Делкави», — сказала она. — Знаешь, где это?

Я покачал головой, и она объяснила мне, как туда добраться.

Семнадцать минут спустя я во второй раз за утро вошел в «Делкави»; Макса и Сильвии пока не было. Я подумал, не обойти ли еще разок весь квартал, но в конце концов решил остаться: нужно было заглянуть в туалет.

Посетителей в «Делкави» было гораздо больше, чем в первый раз. Только в глубине, у стойки бара, оставались незанятыми два табурета. По пути в туалет мне пришлось протискиваться между этими барными табуретами и вешалкой с толстым слоем пальто.

На одном из табуретов, рядом с тем местом, где стойка поворачивала на сорок пять градусов, сидел старик в темно-коричневом пиджаке и ел сэндвич. Не помню, что именно в его сгорбленной позе, в том, как он подносил сэндвич ко рту, заставило меня замедлить шаг. Прежде чем закрыть за собой дверь туалета, я обернулся; лицо старика я мог видеть только в профиль, но ошибиться было невозможно.

Расстегнув ширинку и с хлопком открыв очко унитаза, я почувствовал, что у меня пылают щеки. Когда я, облегчившись, мыл руки, в зеркале над раковиной отразились два красных пятнышка у меня под глазами. Увидел я и ухмылку на своем лице. «Ну и ну», — сказал я вслух своему отражению в зеркале, вытирая руки. Прежде чем открыть дверь туалета, я повторил: «Ну и ну».

Оба места рядом со стариком были заняты. Я сел на один из свободных табуретов и подозвал девушку за стойкой.

— Пива, — сказал я.

Старик уже доедал свой сэндвич. Как я теперь разглядел, это был гамбургер — или то, что от него оставалось. Старик наклонял голову низко, почти до тарелки, очевидно стремясь как можно больше сократить расстояние между тарелкой и ртом. Его пальцы шарили по булочке, но не находили в ней опоры; когда старик наконец крепко ухватывал ее, булочка издавала короткий сопящий звук.

В то же самое время раздавались и другие звуки, которые шли не от булочки, а изо рта мужчины. Я видел, как его язык что-то ищет внутри рта; сначала он колыхался у передних зубов, а потом снова исчезал в глубине, чтобы обстоятельно ощупать задние зубы. Рот раскрывался шире, и губы складывались в трубочку, направляясь к остаткам сэндвича, размачивая белый хлеб, который пальцы поднимали кверху.

Вообще-то, теперь я смотрел только на пальцы; эти пальцы, особенно обгрызенные до самых кутикул ногти, служили окончательным доказательством того, что я не ошибался с самого начала.

Эти пальцы — точнее, части пальцев, которые должны быть закрыты ногтями, — блестели в свете оплетенных бурыми корзинками лампочек, висевших над баром. На некоторых кутикулах виднелись остатки горчицы. Я подумал, что не видел господина Бирворта больше четверти века. Вероятно, все эти годы он не переставал грызть ногти; все это время зубы учителя французского снова и снова, все менее успешно, пытались зацепиться за остатки ногтей в отчаянных поисках отросшего ногтя.

Подумал я и о его жене. Я задался вопросом, жива ли она еще, а если да, то продолжает ли она щипать господина Бирворта за письку через ткань пижамы; продолжает ли хрюкать, как свинья, и стрижет ли волосы ежиком?

Я тихонько охнул, и в то же самое время господин Бирворт поднял голову и взглянул на меня. Его водянистые глаза таращились из-за толстых стекол очков, не подавая никаких признаков узнавания.

Я посмотрел в его глаза, белки которых пожелтели, словно старая газетная бумага, и вдруг совершенно ясно осознал, что его жена уже умерла; наверное, она чем-нибудь подавилась или одним дождливым утром просто осталась сидеть мертвой за столом во время завтрака. На столе, между крошками и остатками скорлупы только что облупленного яйца, медленно остывал ее кофе; так или иначе, господин Бирворт остался совсем один на всем белом свете, и уже никто не ущипнет его за пижамные штаны.

— Фред! — прозвучало из другого угла кафе.

Тон, которым выкрикнули мое имя, свидетельствовал о том, что меня окликали уже во второй раз, а первый я прозевал. У свободного столика возле входной двери стоял Макс и махал мне рукой.

— А Сильвия? — спросил я, усаживаясь напротив него.

На Максе была белая трикотажная спортивная куртка с капюшоном и серыми буквами «russell athletic»[26] на груди. Он потер руки и взял со стола меню.

— Ей надо было пройтись по магазинам, — сказал он.

Я едва не рассказал о том, что здесь сидит наш бывший учитель французского, но сдержался.

— У тебя чудесная дочка, — заметил я.

Макс широко улыбнулся, захлопнул меню и выудил из-под куртки пачку «Мальборо» и зажигалку.

— Красавица, а? — сказал он, закуривая сигарету.

Он посмотрел на свои руки и покрутил обручальное кольцо на безымянном пальце. В это время я увидел, как у стойки бара господин Бирворт встает с табурета и исчезает в туалете; я снова подумал о его пальцах, о том, как они возятся с брючной застежкой.

— А у тебя? — спросил Макс.

— Что — у меня? — спросил я.

— У тебя есть дети?

— Да, один… Ты его не видел? На моем дне рождения.

Макс задумчиво посмотрел на меня. Я и сам задался вопросом, куда подевался Давид на моем дне рождения, и смутно вспомнил, как сын выходил из кухни с бутылкой пива в руке. Свернул ли он потом направо, в гостиную, или налево?.. Чем дольше я об этом думал, тем более вероятным находил, что в тот вечер он в основном сидел, закрывшись, в своей комнате: значит, Макс его совсем не видел.

— Давид, — сказал я. — Ему четырнадцать.

Макс покачал головой.

— Спрошу у Сильвии, — сказал он. — У нее лучше память на лица.

Я воззрился на него; возле нашего столика появилась официантка с блокнотом наготове.

— Мне, пожалуйста, сэндвич с горячей пастромой и хреном, — сказал Макс, — и свежевыжатый сок. Большой.

Я посмотрел на свои часы.

— А мне пиво, — сказал я. — Тоже большое.

— Тебе надо узнать, который час, чтобы разрешить себе выпить пива? — рассмеялся Макс.

Я тоже засмеялся, одновременно спрашивая себя, вправду ли он не помнит, с кем был у меня на дне рождения.

— Как дела у Ришарда? — спросил я.

— «Как дела у Ришарда», — повторил Макс мои слова, но без вопросительной интонации.

Внезапно я почувствовал необъяснимый жар — мое лицо залилось краской, что, несомненно, было заметно издали. Я уставился на дверь туалета в глубине кафе, но она все еще была закрыта.

— Утро пятницы — действительно удобное время, чтобы забрать машину, — сказал Макс. — Мне никуда не надо ехать.

Он снова осмотрел свои пальцы. Я почувствовал, что жар добрался до моих глаз.

— Вот только двадцать четыре тысячи километров пробега — это чересчур, когда на счетчике едва шесть тысяч, — продолжал Макс, по-прежнему разглядывая собственные пальцы. — Хенк как-его-там тоже так считает. Хенк Лерхейс, или что-то в этом роде, хоть и не совсем так. Он перезвонил оттуда, чтобы уточнить, подразумеваем мы оба одно и то же или нет…

Официантка поставила на стол свежевыжатый сок и мое пиво. С помощью пива я, наверное, смог бы погасить жар или хотя бы залить его источник, но рука предательски отказывалась схватить бокал.

Макс выпустил голубое облачко дыма, повисшее над нашими напитками, и впервые посмотрел мне прямо в глаза.

— Поэтому когда Сильвия утром увидела, что ты «случайно» курсируешь по улице Бетховена, я быстренько сложил один и один и получил, как ты понимаешь, два.

Я не уловил его взгляда, а потом подумал, что моя идея была вовсе не так хороша. Я посмотрел ему в глаза и снова не уловил его взгляда.

— Ничего страшного, — продолжил Макс. — Надо же установить на машину новую правую фару после небольшого столкновения у Северного морского канала. Но к чему все эти старания? Мой номер есть в телефонной книге. Ну и потом, в Амстердаме не так много Г.

Где-то в нижней части моей грудной клетки что-то оборвалось; точнее, такое ощущение бывает, когда ты спускаешься по лестнице и оступаешься, ошибочно думая, что уже побывал на нижней ступеньке.

— Лемхейс, — сказал я, решив, что ничего лучше этого я сказать не могу.

— Что? — спросил Макс.

— Лемхейс. Тот человек в гараже. Его фамилия не Лерхейс, а Лемхейс. Хенк Лемхейс.

— Я сказал «Лерхейс»?

— Да.

Мы помолчали. Макс закурил еще одну сигарету и залпом выпил бокал сока; я сделал то же со своим пивом.

— Ты хотел меня о чем-то спросить, — сказал Макс наконец.

— Что? — сказал я.

— Разве ты не хотел меня о чем-то спросить? Сначала ты заявляешься в «Тимбукту», потом пристаешь на улице к моей жене…

Я хотел было что-то ответить, но Макс поднес указательный палец к губам.

— Шутка, — сказал он. — Нет. Но я все время думал: когда же он наконец перейдет к делу? Может, я ошибаюсь. Но если я ошибаюсь, то хочу в этом убедиться.

Мне захотелось еще пива, и, попытавшись привлечь внимание официантки, я увидел, как открылась дверь туалета; господин Бирворт наконец управился со своими делами. Он попрощался с девушкой за стойкой и направился к выходу.

— Не смотри сразу, — сказал я.

— Куда? — спросил Макс и всем телом слегка повернулся на своем стуле.

— Тот тип, вон там, — сказал я, — который сейчас подойдет. Помнишь, кто это?

Макс прищурился и покачал головой.

— Понятия не имею, — сказал он. — Твой отец?

— Это Бирворт. Помнишь, учитель французского, который грыз ногти. У него еще была такая жена, похожая на свинью, с волосами ежиком. Она работала в библиотеке.

— Да иди ты! — сказал Макс. — Они же в свободное время занимались грязными делишками? Делишками, о которых лучше не думать слишком долго?

Между тем господин Бирворт поравнялся с нашим столиком. Как раз в это время в ресторан вошли две женщины с хозяйственными сумками, и он остановился, чтобы их пропустить.

— Господин Бирворт!

Услышав свое имя, учитель обернулся; сначала он повернулся слишком сильно и беспомощно уставился в какую-то точку через несколько столиков от нашего.

— Господин Бирворт! — снова окликнул его Макс.

Он помахал рукой, привлек внимание учителя и жестом пригласил его подойти поближе.

Господин Бирворт сделал несколько шагов в нашу сторону; из-за стекол его очков недоверчиво смотрели на Макса влажные глаза. Как я теперь увидел, руки он держал в карманах пиджака.

— Мы ваши бывшие ученики, — сказал Макс с широкой ухмылкой. — Это Фред. Вы его точно помните. Фред Морман.

Господин Бирворт наклонил голову поближе к нашему столику и уставился на меня.

— Фред Морман, — сказал он.

Возможно, он думал, что, произнеся мое имя вслух, пробудит в себе какое-нибудь воспоминание. Но на его лице не появилось никаких признаков узнавания. Он посмотрел на Макса.

— Макс, — сказал Макс. — Макс Г.

Услышав эту фамилию, господин Бирворт шевельнул губами. Раздалось короткое чмоканье, и он облизнулся; в одном из уголков рта осталась горчица.

— Да-да, — сказал он тихо. — Я помню, кто ты такой.

Казалось, он хочет идти дальше, к двери, но удерживает себя. Его глаза приняли строгое выражение, словно он собрался выставить кого-то из класса за безобразное поведение.

— Могу я надеяться… — начал он, но не закончил фразу.

Между тем Макс скрестил руки на груди: он явно забавлялся. Господин Бирворт одернул пиджак и перевел взгляд с Макса на меня.

— Надеюсь, вы оба смогли пожать плоды обучения, независимо от того, чем занялись впоследствии. Всего доброго.

Быстрее, чем можно было бы ожидать от человека его возраста, он оказался у двери и, не оборачиваясь, вышел на улицу. Там он выпрямил спину и хотел было пройти мимо витрины, за которой стоял наш столик, но передумал и пошел по улице Бетховена в противоположную сторону.

— Ты можешь перевести мне это? — сказал Макс. — В последнее время мой французский стал не очень хорошим.

Я тяжело вздохнул, взял свой пивной бокал, увидел, что он пуст, и поставил его обратно.

— Плоды, — сказал я. — В этой метафоре школа предстает деревом, с которого собирают плоды. Потом мы начинаем заниматься делами. К счастью, у нас еще есть эти плоды. Для чего бы то ни было. Всего доброго.

— Да, — сказал Макс. — Или, как красиво говорят французы, oui.[27]

Он подозвал официантку.

— У меня тоже жажда, — усмехнулся он. — Посмотри-ка на часы, можно ли.

Я протянул руку к пачке «Мальборо» и подвинул ее к себе. Я ничего не спрашивал — в тот момент мне казалось, что лучше ничего не спрашивать. Я взял сигарету и схватил Максову зажигалку.

— Самое время, — сказал я, давая огоньку поиграть с кончиком сигареты.

Я глубоко затянулся и с силой выдохнул облачко дыма в сторону окна.

Возле нашего столика остановилась официантка.

— Два пива, — сказал я. — Больших.

Рука Макса скользнула к пачке «Мальборо».

— Так о чем ты хотел меня спросить? — произнес он.

Часть 2

1

Обычно, просыпаясь посреди ночи, ты уже знаешь, который час. Это начинается во сне, который не отклоняется от своей сюжетной линии, — в таком сне вдоль тротуара сложено слишком много мусорных мешков или белая лошадь все скачет и скачет рысью по богом и людьми забытой дороге. Мусорные мешки, по два сразу, надо закинуть сзади в мусоровоз. Приоткрываешь глаза — и видишь светлую щелочку между занавесками. Тогда все ощущается острее, чем обычно. А если закрыть глаза, перекидывание мусора просто начинается снова. И лошадь еще долго не прискачет туда, куда ей надо.

— Я заболел, — сказал я жене, когда зазвонил будильник.

Рядом со мной раздался тяжелый вздох. Я мог бы вспомнить время, когда после такого сообщения она сразу поворачивалась ко мне, полная любви, брала мою пылающую голову прохладными руками и спрашивала, сколько тостиков, один или два, я хочу в постель во время завтрака. Но в последние годы она только вздыхала.

До меня доносилось журчание душа в ванной; потом я услышал, что жена чистит зубы и будит Давида. Удаляющиеся шаги вниз по лестнице. Я приподнялся среди подушек — резкая боль выстрелила вдоль позвоночника вверх, до самого затылка, — и слегка отдернул занавеску. Дневной свет тоже причинял боль. Казалось, кто-то стучит вилкой по железной тарелке далеко позади глаз.

Должно быть, я задремал, потому что Кристина, совсем одетая, вдруг встала у изножья кровати. В руке у нее была кружка кофе, но по тому, как жена ее держала, было видно: она пришла наверх вовсе не для того, чтобы принести мне кофе в постель.

— Позволь напомнить, что сегодня вечером мы идем ужинать к Яну и Ивонне, — сказала Кристина.

Она поднесла кружку к губам, будто хотела сделать глоток, и снова опустила ее.

Услышав имена шурина и невестки, я застонал — тихонько, но все-таки громче, чем собирался.

— Я болен, — сказал я, во второй раз за утро.

Жена опустила глаза и уставилась на кружку в своей руке; может, мне это привиделось, но я не мог отделаться от ощущения, что она мысленно считает до десяти.

— Мы договорились очень давно, — сказала она поразительно спокойным тоном; такое же спокойствие, наверное, царит в здании, откуда только что эвакуировали людей после сообщения о возможном заминировании. — В пятницу я напомнила тебе еще раз. И теперь ты болен. В прошлый раз ты тоже заболел. Я не стану еще раз звонить и отказываться: твое отсутствие будет слишком заметным. Ты просто примешь несколько таблеток парацетамола и пойдешь со мной. Нельзя так меня подводить.

Я попытался взглянуть ей в глаза, но она смотрела куда-то мимо подушки.

— Я не пойду, — сказал я. — Сегодня я не в состоянии есть стряпню Ивонны и слушать треп твоего брата.

Я подумал, что Кристина выплеснет горячий кофе мне в лицо. В глубине души я и сам был бы не против горячего кофе в лицо. Обычно после выплескивания горячего кофе семейные ужины сразу отменяются. Я вспомнил руки Ивонны: она надевала деревенские рукавицы и вытаскивала из духовки блюда, либо пригоревшие, либо полусырые. Несъедобное кушанье лежало на буром деревенском противне, который она купила по случаю где-то в Дордони у «очень милого беззубого старичка»; давным-давно я еще находил известное удовольствие в том, чтобы после первого куска слишком громко говорить «Как вкусно!», а потом обстоятельно интересоваться рецептом, между делом подмигивая Кристине. Но то было давным-давно.

А теперь я разглядывал лицо своей жены.

— Посмотрим, как буду чувствовать себя вечером, — сказал я.

Какая-то часть меня хотела бы никогда больше не ужинать у шурина и его жены, но была и другая часть, которая находила в этом кайф и желала все увидеть вблизи. Эта же часть раньше выспрашивала о точном составе и способе приготовления блюд, давая определенное утешение людям, которые не сумели ничего добиться в жизни. Та часть меня самого, которая нуждалась в утешении, изо всех сил постаралась бы все-таки сопровождать жену сегодня вечером на ужин к ее брату и невестке.

Тем временем в дверном проеме появился Давид. Волосы его свисали на лоб мокрыми прядями. Я даже не видел, открыты были его глаза или закрыты.

— Крюсли кончились, — доложил он.

Кристина заглянула в свой кофе.

— Я скоро спущусь, — сказала она.

Она подождала, пока Давид не выйдет из спальни. Несколько месяцев назад у него появилась подружка: миленькая, но ужасно тоненькая девочка, которая иногда приходила с гитарой. На прошлой неделе она впервые осталась у нас поесть. За ужином дети под столом держались за руки, а сразу после десерта пошли наверх; вскоре из комнаты сына донеслись звуки гитары. И ее голос. Помню, я включил телевизор, чтобы посмотреть новости, но сразу убавил звук. Не знаю, чью песню она пела, в любом случае — американскую: что-то из пыльного угла Америки, без горизонта, с уходящей в никуда дорогой и чертополохом, сонно колышущимся над асфальтом. Мне вспомнился жест, которым она за едой убирала за ухо тонкие льняные волосы, ее миловидное личико, ее голос, то, как она смущенно бормотала, все время обращаясь ко мне на «вы», хотя я настоятельно просил называть меня «просто Фредом». Я подумал о том моменте, когда начинается любовь; и о том моменте, когда любовь заканчивается.

— Значит, я могу на тебя рассчитывать? — спросила Кристина.

— Посмотрим, как буду чувствовать себя вечером, — повторил я, но что-то в моем голосе должно было подсказать ей: вечером я буду чувствовать себя достаточно хорошо.

У меня вдруг возникло желание притянуть жену к себе через изножье кровати. Чтобы она меня утешила. А если это невозможно — чтобы утешиться самому. «Успокойся, — сказал бы я, положив руку на ее щеку, чтобы медленно взъерошить ей волосы, — мы еще тут».

В этот момент жена залпом допила кофе из кружки и пошла к двери. Там она еще раз обернулась.

— Родители тоже придут, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало естественно. — Они сегодня возвращаются из Франции и будут рады тебя видеть.

Я закрыл глаза. Сначала я увидел только черные пятна, а потом — длинный ряд мусорных мешков на краю тротуара.

— А Фатима придет в половине десятого, — добавила жена. — Ключ у нее есть.

— Фатима? — переспросил я.

Но ответа не последовало, а когда я открыл глаза, то увидел, что жена уже плотно закрыла за собой дверь спальни.

Мусорные мешки все еще стояли на краю тротуара. С одной стороны, это были те же самые мусорные мешки, с другой стороны — нет; они казались больше и тяжелее, чем обычно, а мусоровоза все не было видно. До меня не сразу дошла страшная правда. Мусоровоз больше не приедет! Мусоровоз уже был! Мусоровоз проехал мимо и не забрал эти мешки, или еще хуже: мешки оказались слишком большими и тяжелыми для обычного мусоровоза, и их не заберут ни на следующей неделе, ни неделей позже.

Задыхаясь и хватая ртом воздух, я рывком поднялся в постели, столкнув с тумбочки стакан с водой; за запотевшим окном виднелось солнце в ярко-голубом небе. Я медленно опустился навзничь. Волна жгучей блевотины поднялась чуть ли не до самых глаз, а потом опустилась обратно, к нижним частям тела; подушка была пропитана ледяной влагой, словно кто-то разом выплакал свою многолетнюю горесть.

«А где лошадь? — промелькнуло у меня в голове. — Куда делась скачущая рысью лошадь?»

Я закрыл глаза, но сон не возвращался. Слышались голоса, шедшие, казалось, издали. Когда я снова открыл глаза, голоса не исчезли; они доносились снаружи — точнее, снизу, из сада.

Я поднялся на колени и оперся локтями о подоконник. Затем протер пальцами запотевшее стекло и стал смотреть в образовавшуюся дырочку.

Госпожа Де Билде стояла возле увитого виноградом сарайчика в глубине сада. На ней были голубые домашние тапочки и цветастый коричневый фартук, завязанный на талии. Из открытой двери сарайчика наполовину высовывался женский зад, обтянутый потертыми джинсами; я расширил дырочку и повернулся ухом к окну, но разобрать, что госпожа Де Билде рассказывала высунутому из сарайчика заду, было трудно. Потом из сарайчика показалась рука с граблями. Госпожа Де Билде яростно затрясла головой. Слева внизу появилась пятнистая собака; она пошла к своей хозяйке, обнюхала нижний край ее фартука и просунула морду через дверной проем внутрь сарайчика.

Оттуда снова показалась та же рука, на сей раз державшая зеленое пластмассовое ведро, которое весело покачивалось на солнышке. Госпожа Де Билде крикнула что-то — мне, за закрытым окном, послышалось: «смеют зайцы, не теперь». На газон бросили метлу, затем несколько пластиковых бутылок с моющими средствами. Наконец из сарайчика вылез весь зад; он проделал это, совершив ряд коротких рывков, наподобие едущего задним ходом грузовика, водитель которого лишен полного обзора через наружные зеркала. Собака отпрыгнула назад и стала смотреть с безопасного расстояния, склонив голову набок.

Я дважды собственными глазами видел дочь госпожи Де Билде и помнил, что тело ее было изнурено избыточным весом, а лицо выпирало во все стороны, словно изнутри его надули насосом; кожа на лице болезненно лоснилась; казалось, к некоторым его участкам кровь никогда не приливает, но с ними соседствовали красные пятна и лиловые точки, будто вследствие избыточного давления кровь искала выхода и сосуды лопались.

Из глубины этого ландшафта, образованного кровавыми и бескровными пятнами, недоверчиво смотрели чересчур маленькие глазки; они прятались в складках жира, как прячутся в своих норах мелкие хищники, выскакивающие наружу лишь тогда, когда мимо пробегает что-то съедобное.

— Чешую выбалдеть… хватитвзаим, — доносился голос госпожи Де Билде снизу, из сада.

— Сестра турка, — отвечала ее дочь, утирая пот со лба. — Сестра турка локти мерить.

Я перебрался обратно на кровать и тяжело вздохнул: если я желаю разобрать хоть что-нибудь, надо спуститься вниз. Из кухни, через приоткрытую балконную дверь, можно подслушивать разговор в саду, оставаясь невидимым.

На мне были только трусы и футболка. Нетвердой походкой спускаясь по лестнице, я пытался вспомнить, как зовут дочь госпожи Де Билде. Какое-то жуткое имя, при звуках которого невольно стонешь от стыда за чужое убожество; я сунул руку во влажные трусы, взялся пальцами за член, нащупал в теплом и влажном то место, где мошонка прикреплялась к коже бедра, а потом понюхал руку.

— Тиция! — сказал я. — Нет… как-то иначе… Тирца! Нет, не так…

В висках стучало, я добрался до раковины в кухне и плеснул себе в лицо холодной воды. Потом тихонько приоткрыл балконную дверь.

— …моют полы под открытым краном… — послышался голос госпожи Де Билде, — а сами до глубокой ночи… избалованный дрянной мальчишка никакого внимания… такие вещи…

Я пошел обратно к крану и плеснул еще больше воды в лицо и в глаза.

— …просто сказать, как оно есть… — раздался голос дочери. — Отказ от найма… правда-правда… на задних лапках… все они.

Катинка! Нет, черт побери! Тиция! Она же Тиция; первая догадка почти всегда правильна. Тиция… Как первый луч солнца после долгого ненастья, у меня на лице появилась слабая улыбка; хоть она и была слабой, я чувствовал, что она идет откуда-то из глубины.

Однажды днем, несколько месяцев назад, Тиция позвонила к нам в дверь; я видел ее уже во второй раз, но все-таки было чего испугаться. Первый раз случился, когда мы только поселились здесь и она пришла представиться — «дочь госпожи Де Билде, которая время от времени привозит ей суп». Суп! Как раз супом и пахло во второй раз, когда она, со своей лоснящейся свинячьей рожей, стояла у нас на лестничной площадке и на повышенных тонах требовала, чтобы я наконец сделал давным-давно обещанный ремонт на первом этаже. Для начала — потолок в ванной. В той, которая находится под нашей ванной. Через щели вокруг нашей ванны вода стекала вниз, и на потолке ванной госпожи Де Билде образовались бурые пятна. А еще требовали починки садовые двери и оседал сарайчик в саду, и не забыть бы, что крыша у него асбестовая. Асбест наносит ущерб здоровью ее матери, когда та убирает в сарайчик садовые инструменты.

Было не слишком трудно изобразить интерес, слушая Тицию Де Билде; мне даже не пришлось притворяться. Я с таким интересом смотрел на ее лицо, что боялся прожечь взглядом дырку в надутой изнутри красно-белой пятнистой коже. Она говорила «асбест» так, будто речь шла о радиоактивных отходах или о венерической болезни, которую можно получить только в результате прямого контакта губ с более интимными частями тела; помню, что я пошире открыл дверь и пригласил ее зайти. Я не знал, что случится, когда она войдет. На мгновение я представил себе черные мясницкие фартуки и пневматические пистолеты, из которых ни о чем не подозревающим свиньям стреляют прямо в голову, прежде чем развесить их на крючьях и потом отправить на разделку; в следующее мгновение я пообещал Тиции Де Билде, что завтра утром, не позже чем завтра утром, я приду посмотреть ванную ее матери.

— И сарайчик тоже? — напомнила она.

Одно это говорило о том, что она мне верит, — по крайней мере, о том, что у нее сохранились остатки доверия ко мне, несмотря на все доказательства противоположного, которые громоздились друг на друга в течение последних пяти лет.

— И сарайчик тоже, — сказал я тихо, борясь с непреодолимым желанием прикоснуться к ней — я не сразу понял, к чему именно (к плечу? к щеке? к чему-то еще?), и это прошло, — но при взгляде на нее я не мог не думать о моменте ее появления на свет, о том миге, когда Тиция Де Билде, еще соединенная пуповиной с плацентой матери, с головы до пят в крови, но с ритмично бьющимся сердцем, пришла в этот мир. О том, как некогда, в далеком прошлом, кто-то радовался ее рождению; в первую очередь сама госпожа Де Билде, но — кто знает? — может быть, и господин Де Билде.

И тут все фантазии прекратились. Существование господина Де Билде вызывало невообразимый ужас: однажды должно было случиться так, что некий мужчина, пыхтя и обливаясь потом, склонился к госпоже Де Билде в возбуждении, которое уже ощущалось через ткань его брюк, что он шептал ей ласковые слова, такие как «сокровище мое», «милая», «мой зайчик», а в это время срывал с себя брючный ремень и расстегивал ширинку со всеми ее отскакивающими пуговицами, как потом освобождал пульсирующий, затвердевающий и налитый кровью член от брюк, в спешке сброшенных на пол, чтобы со стоном раненого зверя мягко опустить его в госпожу Де Билде. Как потом она подбодряла его своим воркованием: «Давай, милый, поглубже… глубже… ребеночка, ребеночка… хочу ребеночка от тебя… от тебя… только от тебя…»

Это требовало усилий; это требовало создания фоторобота — как отца, так и матери. Если взять госпожу Де Билде, то еще можно было с помощью компьютерной техники прокрутить ее изобильное, как именинный торт с кремом, тело на тридцать лет назад и несколькими ударами по клавишам снова превратить ее в юную девушку, ради которой совершенно чужой мужчина когда-то расстегнул штаны. А вот господин Де Билде оставался почти неизвестным; может быть, часть его лица спрятана за черным прямоугольником, чтобы затруднить опознание; в реконструкции зачатия Тиции Де Билде он не более чем статист. У него извиняющаяся улыбка: он перебрал в тот вечер; разумеется, он не хочет признавать девочку своей законной дочерью. Госпожа Де Билде удаляется обратно в Ватерграфсмер и посвящает себя воспитанию дочери. Пока еще не о чем беспокоиться: все новорожденные младенцы безобразны; некоторое время сохраняется надежда. Над колыбелью вешают погремушку. Проходят годы, но уродство остается и даже становится еще ужаснее. Это как старение: если каждый день смотреться в зеркало, оно меньше бросается в глаза. Все дело в мелких изменениях: лицо безобразно, оно остается безобразным, это отталкивает, но к этому привыкают. Так привыкают к отпиленной ноге: рана не заживает, а только перестает кровоточить.

— Я зайду завтра утром, — сказал я. — Приду посмотреть на потолок в ванной и на асбестовую крышу сарайчика.

Я постарался произнести слово «асбестовую» так, чтобы это напоминало не об оральном сексе или радиоактивных отходах, а о чем-то таком, что в мгновение ока можно удалить, как доброкачественный нарост или наполовину отвалившийся ноготь.

— Маме будет приятно это услышать.

Тиция Де Билде смотрела на меня своими жалостливыми маленькими глазками; казалось, она ожидает от меня каких-нибудь еще слов. «Силы небесные, кому пришло в голову назвать это существо Тицией?» — подумал я.

— Тиция…

— Да?

Я взглянул не нее.

— Что «да»? — спросил я.

— Вы сказали «Тиция».

С содроганием я осознал, что попробовал ее имя на язык. Я почувствовал, как вспыхивают щеки, и отступил в дверной проем, туда, где свет от лампы на лестничной клетке не падал на мое лицо.

— Вот и хорошо, Тиция, что вы пришли и рассказали обо всем этом, — быстро проговорил я, начиная закрывать дверь. — Вместе мы все решим.

Не дожидаясь ее ухода, я захлопнул дверь.

А потом? Потом — ничего. Я не пошел вниз любоваться бурыми пятнами в ванной и асбестовой крышей сарайчика ни на следующий день, ни днем позже, и вообще не стал приходить на той неделе. Но через три дня после разговора с Тицией Де Билде я открыл оба крана над ванной и уселся с чашкой кофе в кухне — почитать газету. Стараясь держаться как можно естественнее, я слегка склонил голову к плечу и стал слушать, как журчит вода, струясь по плиткам пола в нашей ванной, а потом устремляясь дальше, через порог, в коридор.

— Что я слышу? — спросил я и отпил еще кофе.

И лишь когда вода дотекла до порога кухни, я вскочил с места.

— Боже мой! — воскликнул я. — Как это возможно?

Шлепая по воде, я добрался до ванной и закрыл краны.

— Боже мой! — воскликнул я еще раз. — Надо же, опять!

Я уже начал загонять воду тряпкой обратно в ванную и тогда услышал первые звуки снизу: хлопнула дверь, потом раздались приглушенные причитания. Из коридора доносился неуклюжий топот, но направление движения оставалось неясным, словно большое, почти слепое животное в темной клетке наталкивалось на все подряд; потом раздался звук, который я не смог определить, — наверное, он был вызван падением ходунка. Тогда же залаяла и собака.

К этому времени я загнал почти всю воду обратно в ванную. Там я принялся сгонять ее к плинтусам и краям ванны, заделанным в кафель, — к тем местам, откуда, по моему разумению, в ванную первого этажа протекло бы больше всего воды. Занимаясь этим, я бросил взгляд на свое лицо в двойном зеркале над раковинами. Это лицо не просто излучало довольство. То, что я увидел в зеркале, больше походило на блаженство — хотя лицо и было взопревшим, но все же на нем читалось блаженство.

— Господин Морман!

Голос доносился из сада. Я подошел поближе к зеркалам; на щеках горел румянец. Я оскалил зубы в теплой улыбке. Потом зажмурился, щелкнул пальцами и вернул лицу серьезность.

— Господин Морман!

Судя по голосу, госпожу Де Билде явно охватила паника. Внизу произошло что-то ужасное. Например, протечка; или еще что-нибудь, не менее жуткое.

— Господи, да как же это могло случиться? — сказал я своему отражению.

Я почувствовал, что сейчас захихикаю, но вовремя овладел собой. Обеими руками я наскоро привел волосы в беспорядок и быстро зашагал к балконной двери.

Она стояла под самым балконом, на ней было темно-коричневое кимоно из ткани, которая идет на домашние тапочки: вроде войлока, но все-таки не он. Я положил руки на перила балкона и уставился на нее.

— Что вы делаете? — кричала госпожа Де Билде. — Внизу льет как из ведра!

Я не готовился, но решение пришло само собой, будто по наитию свыше; я продолжал таращиться на нее, но при этом не говорил ни слова.

— В душевой кабине обвалился кусок потолка! — вопила госпожа Де Билде. — Вы должны сейчас же спуститься! Вы должны посмотреть…

Я все еще хранил молчание. До госпожи Де Билде, очевидно, стало доходить, что я необычным образом реагирую на аварию такого масштаба. Она заморгала глазами, а на лице ее обозначились одновременно неверие и отчаяние. Это был вопрос правильного расчета: в общении двух людей, говорящих на одном языке, был некий временной сдвиг, словно в телефонном разговоре между двумя континентами по спутниковой связи, когда за каждой фразой следует пауза в несколько секунд — и лишь после нее можно отвечать.

— Что вы там стоите? — кричала она. — Вы должны прийти сюда, посмотреть и…

— Это ужасно, — перебил я ее.

Фраза, которую, вообще-то, следовало произнести уже давно и которая не отрицала наличия протечки, снова привела ее в замешательство.

— Вы это говорите, — сказала она. — Это… это…

— Видимо, я заснул. Видимо, так и было. Ванна…

Я сделал вид, будто подыскиваю слова:

— Из ванны стала вытекать вода. Это напоминало Всемирный потоп. Вода текла и текла. Все залило разом. «Господи, да как это могло случиться», — подумал я. И тогда увидел, что дело в ванне. Но было уже слишком поздно.

Госпожа Де Билде уставилась на меня. Я произнес без остановки довольно большой текст, но в самом этом тексте что-то не стыковалось, в нем было нечто искусственное, сочиненное, вроде реплик в плохо написанной радиопостановке. Ритм, в котором я произносил фразы, с паузами в несколько секунд после каждой точки, усиливал сходство с радиопостановкой.

Я видел, что она шевелит губами, но слов не было слышно. Потом она покачала головой. Из открытой кухонной двери вышла пятнистая собака и поплелась по высокой траве к кустам в глубине сада. Будь это радиопостановка, появление собаки было бы точно выверено по времени. Я закрыл глаза, чтобы улавливать только звуки: затрудненное дыхание госпожи Де Билде, шелест листьев вокруг собачьей морды, а вдалеке — гул города, шум поезда, проезжающего по стальному мосту.

Когда я снова открыл глаза, пес уже присел в кустиках. В этот раз он смотрел не на меня, а прямо перед собой, словно предпочитал остаться незамеченным; как обычно, пасть его была полуоткрыта, и с языка на траву падали капли. Но благодаря его позе в этот раз я увидел, что из мохнатой оболочки высунулся наружу, от натуги, розовый кончик собачьего члена. В то время — дело происходило, наверное, в конце февраля — ничего не было ярче во всем саду.

Я попытался вспомнить кличку собаки. Пират? Нет, не так, но похоже. Я посмотрел на госпожу Де Билде, на ее сухие старческие волосы. Как долго мы стоим здесь, не произнося ни слова? Она — внизу, в саду, а я — наверху, на балконе. Я положил руки на перила и испытал такое ощущение, будто я стою на парадном крыльце и должен начать важную речь. Я сделал глубокий вдох и подождал, пока пес не просрется.

— Плут! — крикнул я громко.

Пес и хозяйка одновременно подняли голову. Пес навострил уши и склонил голову набок, как делают собаки, слыша только свою кличку; во взгляде госпожи Де Билде читался в основном испуг, точно, произнеся кличку ее собаки, я вышел за какие-то рамки. «Если бы я задел в ней то, что не задевали уже сто лет, она посмотрела бы точно так же», — подумал я и содрогнулся против воли. Во всяком случае, я завладел их вниманием.

— Тебе, наверное, хотелось бы почаще выходить на улицу, а, Плут? — сказал я. — На настоящую улицу, с деревьями, и мусорными мешками, и другими собаками. Но старушка не очень хорошо ходит по улице, а? И потом, она ходит очень медленно, так что все удовольствие быстро улетучивается. Поэтому она будет заставлять тебя срать в саду, пока там не останется ни одного местечка, где не воняет твоим собственным дерьмом.

Госпожа Де Билде тоже склонила голову набок: если я не ошибаюсь, она повернулась ко мне «хорошим» ухом. Вообще-то, ей надо было войти в дом — я же разговаривал не с ней, а с ее собакой; с другой стороны, она, возможно, могла бы что-нибудь извлечь из нашего разговора.

— Люди заводят животное, — продолжал я. — Или ребенка. И умудряются делать все для этого животного или для этого ребенка. Животное — жалкое и невинное, ребенок слишком мал, чтобы о себе позаботиться. Так или иначе, оба зависят от других, это ключевые слова. Люди любят тех, кто от них зависит. Но если они никого не заводят, им нечего предложить. Они становятся старыми и больными, и приходится очень громко орать, чтобы они тебя поняли; или же они забывают все, что им говорят. Если ты собака, ты оказываешься привязанным к ходунку и должен срать в саду, моля бога послать того, кто даст тебе поесть в тот день, когда старушка утром умрет в своем кресле.

Рассказ еще не закончился. В действительности рассказ был гораздо длиннее, но пес больше не слушал. Держа голову над самой травой, он поплелся обратно к кухонной двери. Госпожа Де Билде, в свою очередь, выставила один из своих голубых шлепанцев вперед, будто хотела оставить меня в одиночестве на балконе.

— Госпожа Де Билде, — сказал я.

Она не посмотрела наверх, но, по крайней мере, остановилась; я увидел, как ее пальцы затеребили кармашек фартука и выудили из него смятую в комок бумажную салфетку. Я решил, что она собирается вытереть лоб, но она поднесла комок к глазам.

— Госпожа Де Билде, — продолжал я. — Некоторое время назад я предложил вам пять тысяч гульденов, если вы поищете для себя другое съемное жилье. Я даже предложил взять на себя расходы по вашему переезду. Сегодня я добавляю еще две с половиной тысячи гульденов. Это мое последнее предложение. Больше сумма увеличиваться не будет. Семь с половиной тысяч гульденов — это куча денег, если учесть, что вы пищите о протечке, стоит мне уронить чашку кофе. Вот как сегодня.

В воцарившейся после этого тишине я слышал ее дыхание, еще более тяжелое и утомленное, чем обычно, словно у воздуха отвоевывалась каждая порция кислорода. Будь это и вправду радиопостановка, самым выигрышным вариантом было бы первым уйти в дом и оставить госпожу Де Билде в саду, наедине с ее мыслями, а не поступать наоборот. Но я внезапно почувствовал страшную усталость.

Я постоял еще некоторое время, совершенно без всякого толку, на своем собственном балконе; и конечно, в это время заморосил дождик. Когда я снова посмотрел вниз, госпожа Де Билде уже исчезла.

— В соответствии с балльной системой… — услышал я, присев на корточки за слегка приоткрытой балконной дверью; я был в одних трусах. — В соответствии с балльной системой, ты точно переплачиваешь пятьдесят гульденов.

Это был голос Тиции Де Билде.

— И все это при таком неудовлетворительном обслуживании.

Голова у меня раскалывалась. Спуск по лестнице забрал последние силы. Сидя на корточках у балконной двери, я мог видеть бутылку «Джека Дэниелса», стоявшую среди других бутылок на полке напротив кухонного стола. Коробочка с нурофеном лежала, незаметная, в ящичке возле раковины. Две таблетки по двести миллиграммов и полстакана «Джека Дэниелса» — и на несколько часов мусорные мешки и скачущие рысью лошади оказались бы на почтительном расстоянии от меня. Между тем я понятия не имел, что делаю тут, сидя в этой невозможной позе за балконной дверью и слушая разговор о балльной системе. После протечек, случившихся несколько месяцев назад, я сделал передышку — не потому, что пришло время отдохнуть, а лишь из желания создать у госпожи Де Билде иллюзию, что протечками все и ограничится.

— …здесь, прямо у меня над головой.

Ее голос вывел меня из дремоты. Наверное, я ненадолго отключился, сидя на корточках, потому что последняя фраза не была продолжением предыдущей.

— Неужели! — раздался голос Тиции. — Когда?

— Не так давно. Я выводила Плута в сад. А она вышла на балкон — взять две бутылки пива из ящика. А потом он подошел к ней сзади. Он схватил ее так крепко… Здесь…

— Да?

— Тогда она обернулась и стала его целовать. В губы. И обняла его. И он тоже…

— Он тоже…

— Да. Он хватал ее за все места, до которых мог дотянуться. И начал делать руками вот так… И там тоже.

— Мама!

— Я же сама это видела. Думаю, они бы просто продолжили… Я имею в виду, до самого конца… тут, на балконе… По крайней мере, так это выглядело… Но потом они увидели, что я стою…

Тиция Де Билде коротко вскрикнула.

— Они не знали, что им так скоро придется зайти в дом, — продолжала ее мать. — Она приводила в порядок волосы, потому что они совсем растрепались…

— А он… он…

Раздался пронзительный свист чайника.

— Было довольно темно. Я стояла как вкопанная, но они не обращали внимания на сад.

— Погоди-ка… чайник…

Свист чайника замер; потом дверь в сад закрыли.

Я осторожно встал и, держась одной рукой за кухонный стол, открутил колпачок с «Джека Дэниелса». Я старался не слишком торопиться и делал все как можно медленнее. Тем не менее синие пятна в поле моего зрения перемещались слева направо, а всякий раз, когда я пытался поймать их взглядом, удирали — поспешно, короткими рывками, как пугливые рыбки в аквариуме. Чайник со свистком продолжал где-то завывать, пусть даже в другом измерении, протянувшемся параллельно воспринимаемому миру.

Первый глоток обжег мне горло и прошел по пищеводу до самого желудка. Я взял из ящичка коробку нурофена и забросил в горло сразу четыре таблетки.

На полочке над раковиной, между кофейными кружками, стояло Кристинино зеркало с ручкой, перед которым она наводила красоту, собираясь на ужин или на праздник. Одна сторона у него была обычной, а другая сильно увеличивала отражение. Я выбрал увеличивающую сторону. Лицо было отекшее и красное, с припухшими веками, а на середине верхней губы сидела противная черная корочка. Запивая таблетки нурофена «Джеком Дэниелсом», я старался не терять из виду своего отражения. Потом я поставил зеркало на кухонный стол и повернул его так, чтобы видеть немалую часть увеличенного себя.

В «Беспечном ездоке»[28] только что выпущенный из тюрьмы адвокат, которого играет Джек Николсон, прямо на улице выпивает из металлической фляжки первый после освобождения глоток виски. Напиток втекает в него, он издает что-то вроде «нюк-нюк-нюк» и при этом ритмично бьет себя локтем по боковой стороне грудной клетки — больше всего это похоже на то, как птица хлопает крыльями.

В кино исполнитель главной роли нередко замечает тех, кто неожиданно входит в помещение, благодаря зеркалу; наверное, поэтому не было случайностью то, что я впервые увидел ту девушку — мельком — именно в зеркале. Она стояла в коридоре, почти у самого входа в кухню, но я не слышал, как она зашла в дом.

Я еще два раза хлопнул себя локтем по боку. «Нюк-нюк-нюк», — сказал я еще раз: останавливаться на середине было бы неестественно.

У нее были длинные черные волосы и большие черные глаза. Во взгляде, направленном на меня, читалось что-то среднее между удивлением и весельем.

— Доброе утро, господин Морман, — бодро поздоровалась она, плавным движением снимая с плеча маленький синий рюкзак.

Сначала я поставил стакан с виски обратно на кухонный стол и только после этого оглядел свое тело сверху вниз, вплоть до того места, где кончались трусы и начинались белые ноги.

— Я начну с мытья полов в гостиной, — продолжила она тем же бодрым тоном. — Вы сможете остаться здесь, в кухне, и спокойно продолжить свой завтрак.

2

Пока Кристина, дав задний ход, парковала машину, я смотрел прямо перед собой; я знал, что смотреть прямо перед собой — единственный шанс на спасение.

Пока мы ехали через весь город к дому шурина и невестки, было еще светло, но, когда свернули на улицу, где они жили, внезапно стемнело. Давид сидел на заднем сиденье и подпевал песне, звучавшей у него в наушниках. Самой песни я слышать не мог, и мне потребовалось некоторое время, чтобы ее узнать: «…in the middle with you», — услышал я голос сына позади себя и невольно улыбнулся.

В городе люди сидели на террасах кафе, но здесь улицы были у́же, а дома — выше, и хотя наступил вечер пятницы, возле тонких, почти голых деревьев высоко громоздились уложенные один на другой мусорные мешки, которые заберут не раньше чем в понедельник утром.

Значит, мой сон был не только горячечным, но и пророческим, подумал я, разглядывая разобранную детскую кроватку, прислоненную к мусорным мешкам, — вовсе не старую или готовую пойти на слом, а довольно новую, хотя и безвкусно-простенькую, дешевую кроватку с белыми прутьями и ножками, с голубым крылатым слоником в изголовье.

— Тебе уже лучше? — спросила Кристина.

— С чего ты взяла?

— Ты сидишь и улыбаешься.

Когда мы уезжали из дома, Кристина закурила сигарету, и теперь, медленно повернув голову к ней, я все еще — или снова? — видел сигарету, зажатую между ее губами; иными словами, сигарета была той же самой. Как так — дорога с одного конца города на другой заняла столько же времени, сколько выкуривание одной сигареты? Или это новая сигарета?

Кристина положила свою прохладную руку мне на лоб.

— У тебя еще порядочный жар, — сказала она. — Ты в самом деле принял аспирин?

— Да, — ответил я.

Я хотел добавить: «И еще два стакана „Джека Дэниелса“» — но в последний момент передумал.

Кристина еще больше наклонилась ко мне и положила руку на мой затылок; в зеркале заднего вида отражался Давид, снимавший наушники. Когда мы уезжали с улицы Пифагора, я задался вопросом, не слишком ли он взрослый для обязательных семейных визитов, — и теперь точно знал, что так оно и есть.

— Очень мило с твоей стороны, что ты все-таки поехал с нами, — сказала Кристина, и я почувствовал, как ее пальцы пробираются между моей шеей и воротником рубашки. — Мне тоже не всегда… — она прижалась лбом к моему лбу, — ну, ты ведь знаешь Яна… Он мой брат, но все-таки…

— Неслыханный мудак, — сказал я.

Я плохо знал, чего ожидать теперь, и поэтому закрыл глаза. В темноте я почувствовал, как ее пальцы остановились у меня на затылке. Давид на заднем сиденье громко рыгнул, потом издал тяжелый вздох.

— Ты всегда употребляешь не слишком изысканные выражения, — шепотом сказала жена мне на ухо, — но, в сущности, мы имеем в виду одно и то же.

Я снова открыл глаза; губы Кристины мягко прижались к моим губам. На сотую долю секунды в моей голове, ослабленной нурофеном и «Джеком Дэниелсом», послышался голос госпожи Де Билде. «И тогда она обернулась и стала его целовать», — сказал этот голос. В следующее мгновение мы снова сидели в машине, припаркованной на темной улице; моя жена приводила в порядок прическу и орудовала губной помадой, смотрясь в зеркало заднего вида.

«Ян Вринд и Ивонна Классенс» — гласила табличка возле дверного звонка; ниже, на картонке, красным фломастером было выведено: «Вилко + Тамар». Когда Яна и Ивонна еще не завели детей и жили на барже, они наклеили на свой почтовый ящик бумажки с кличками их кошек. Титус и Засранчик — такие клички не забудешь никогда; если мне не изменяет память, автоответчик их тоже упоминал… «Увы! Нас нет дома…» — так начинался ответ. «Увы!..» Я всегда дергался, слыша это слово. «Нас нет дома. Если вы хотите оставить сообщение для Яна, Ивонны, Засранчика или Титуса…» И все это на фоне какой-то неопределенной экзотической музычки, которую они, наверное, просто поленились выключить, приступая к записи сообщения.

Вспоминаю голос Ивонны, который в записи вызывал ассоциации с теплым молоком еще больше, чем в действительности. Теплое молоко в эмалированном ковшике. Имя Титус, кроме кошки, носил также лысый актер, с которым Ивонна одно время кувыркалась — шурин об этом не знал. Я однажды видел, как этот актер восседает посреди баржи на пуфе, покрытом не то индийским, не то афганским батиком, и декламирует тексты не то Ибсена, не то Шекспира. У него был довольно звучный голос; не успевал он поднести бокал к губам, как от него уже пахло красным вином, и он называл себя «настоящим театральным чудовищем». Однажды вечером, когда было уже поздно, все разошлись по домам или по постелям, завис только он один. Был снегопад; мы с Кристиной стряхнули снег с седел наших велосипедов и еще раз оглянулись на крышу баржи, покрытую тонким слоем белого вещества; в морозном воздухе вился дым из трубы, до нас доносился запах горящих поленьев. В свете уличных фонарей баржа приводила на ум картину Брейтнера.[29]

— Мой брат не только тупица и лентяй, — сказала Кристина, — он еще и слеп.

Позднее, когда родился Вилко, мы склонились над колыбелью и переглянулись, — но невозможно было сказать что-либо с полной уверенностью, на все сто процентов; я имею в виду то, что почти все младенцы рождаются без волос. На этот раз в чугунной печке не горели дрова. Дело было летом, в канале плавали утки, через открытые окошки на баржу проникал тошнотворный запах помойки. Лицо Вилко покрывали комариные укусы, а когда Кристина что-то сказала об этом, Ивонна пожала плечами:

— Он закаляется.

Еще тем же летом, возвращаясь со спектакля, данного в провинции, лысый актер слетел с дороги; по свидетельству очевидцев, над останками его «ситроена-ds» витал крепкий запах вина. На похороны Кристина надела темные очки и черную шляпу с большими полями, но не плакала; в кафе театра, где все выпивали после представления, еще некоторое время висела его фотография, пока и ее в один прекрасный день не убрали.

«Увы, нас нет дома…» — вот какой текст, по здравом размышлении, я хотел бы услышать из домофона, когда Кристина нажала на кнопку звонка. Давид стоял поодаль, держа руки в карманах. Наушники от плеера свободно свисали с воротника куртки. Мне снова показалось, что он слишком большой и не должен сопровождать родителей на званый ужин к дяде с тетей; я подумал о его тоненькой подружке с гитарой, толком не понимая, почему он не сказал, что у него есть дела поважнее.

— Кто там?

Это был голос Ивонны; на темную улицу потекло теплое молоко.

— Хочешь пивка?

Шурин поднес прямо к моему носу две открытые бутылки пива. Я отрицательно покачал головой. Потом я вспомнил все случаи, когда он спрашивал, не хочу ли я еще пивка, а после этого — все случаи, когда я качал головой. Если сложить все их вместе, должно возникнуть впечатление, будто ты заглядываешь в вечность.

Когда шурин усаживался рядом со мной на диван, я мельком увидел его ноги в коричневых носках, всунутые в синие пляжные шлепанцы. Я застонал — стон был неслышным, но донесся из самой глубины души. Обычно желание вернуться домой приходило позже, за закуской или в те пустые минуты после нее, когда моя невестка надевала рукавицы для духовки. Это было даже не столько желание вернуться домой, сколько желание оказаться в любом другом месте. Я поднес бутылку к губам и разом выхлебал содержимое.

По телевизору начались новости для детей. У чернокожей девушки снимали слепок, чтобы сделать ей скобку для выравнивания зубов. Я искоса смотрел на шурина, но тот, казалось, был всецело поглощен телевизионными картинками.

— Кто были те двое? — спросил он, не отводя взгляда от телевизора.

— Какие двое?

— У тебя на дне рождения. Один — длинный и лысый. Другой — с прилизанными волосами. Я сказал Ивонне: «Этого Фред точно встретил на боях без правил». Ха-ха.

Я медленно поставил пустую бутылку обратно на столик перед диваном и взял горсть арахиса. В телевизоре родился слоненок; он шатался, переступая задними лапками по соломе, и пытался просунуть хобот под живот матери. Наверное, следовало что-то сказать, но у меня не было ни малейшего желания.

— Нет, кроме шуток, — сказал шурин. — Твои друзья?

— Макс, — сказал я и сделал глубокий вдох; шурин смотрел на меня. — Тот, что поменьше. Это Макс. Я познакомился с ним еще в школе. Мы учились в одном классе. Потом потеряли друг друга из виду, но недавно встретились в кино.

Я помолчал. По лицу шурина было видно, что я безраздельно завладел его вниманием.

— В школе все думали, что он далеко пойдет. Во многом так и получилось. Я хочу сказать, что его всегда побаивались. Не только ученики, но и учителя.

По телевизору как раз выступал учитель — на фоне классной доски, где мелом было написано стихотворение.

— В настоящее время он не остановится даже перед ликвидацией или чем-нибудь вроде этого, — продолжал я, шаря в мисочке с арахисом. — Так он держит в руках свою империю. И не только ее. В пределах Нидерландов, вообще-то, нет никого, кто осмелился бы что-то попробовать сделать без разрешения Макса Г. и его организации. Может, ты читал что-нибудь в газетах. Бомба под машиной владельца гостиницы, заложенная в прошлом году на парковочной площадке. И бордель, который обстреляли из ручного гранатомета с другой стороны канала. Впервые в Нидерландах для такого дела применили гранатомет. Никто не знает доподлинно, был ли Макс причастен к этим событиям. Я тоже не знаю. О таких вещах мы не разговариваем. Но есть много улик, которые указывают на него, хотя убедительных доказательств так и не нашли.

На заднем плане, в дверях, ведущих из коридорчика в кухню, появилась невестка в сопровождении моей жены; невестка несла поднос с мисочками, у жены в каждой руке было по бокалу белого вина.

— Можно садиться за стол! — воскликнула Ивонна своим тепломолочным голосом. — Давайте, дети, мойте руки.

За закуской — серые креветки в розовом соусе — о Максе больше не говорили. Как и за основным блюдом, которое на сей раз прибыло из духовки завернутым в алюминиевую фольгу, а по вкусу отдаленно напоминало рыбу.

Тесть и теща позвонили из машины, сообщив, что по пути из своего летнего домика в Дордони они попали в пробку на брюссельской окружной дороге и что ждать их не нужно; я не знал, что было меньшим из двух зол — их отсутствие на ужине или перспектива увидеть их позже вечером.

Голова опять разболелась, поэтому я выдавил под столом две таблетки нурофена из блистера и, улучив момент, когда никто не смотрел на меня, смыл их в горло, вылив туда бокал ледяного белого вина. Ивонна рассказывала про новую школу Вилко, где ему «наконец стали уделять то внимание, какого он — с его-то способностями — заслуживает»; лет в пять, не больше, родители сводили его для тестирования в психологическое бюро, которое специализировалось на «одаренных» детях, так что результат более или менее соответствовал ожиданиям.

Каждый раз, когда с их губ сходило слово «одаренный», Ян и Ивонна опускали глаза; этот текст не произносился, но посвященные понимали с полуслова: как ребенок может быть «одаренным», если оба родителя не обладают способностями выше средних? А вдруг и Ян, и Ивонна, пройдя хитросплетения психологического теста, тоже оказались «одаренными»? Дело несколько осложнялось тем, что Вилко, помимо «одаренности», страдал еще двумя заболеваниями: синдромом дефицита внимания и гиперактивности, а также дислексией. Шурин и невестка не упускали возможности подчеркнуть, как им «тяжело» с восьмилетним сыном. Сам Вилко, похоже, не испытывал неудобств от своего исключительного положения. Этот погруженный в себя мальчуган редко вмешивался в разговоры взрослых. Его жизнь протекала преимущественно у него в голове; иногда он настолько погружался в свои мысли, что начинал шевелить губами. Когда один из родителей спрашивал его о чем-нибудь, он давал ответы в таком духе: «Это я уже давно знаю» или «Папа, ты рассказываешь мне это уже в третий раз» — ответы, которые вызывали у родителей умильную улыбку.

Их шестилетняя дочь Тамар была совсем не такой — милая, стеснительная девочка с хорошеньким личиком. По причине «ленивого глаза» она носила очки, но они, казалось, лишь подчеркивали ее красоту. Порой ее увеличенные из-за очков глаза не отрываясь смотрели на кого-нибудь застенчиво и кокетливо одновременно. Время от времени на улице она ни с того ни с сего хватала меня за руку и щипала. Помню, как в один прекрасный день во время общей прогулки мы с Тамар пошли купить выпивку, а потом не смогли найти остальных; через некоторое время мы прекратили поиски. Я купил билеты на колесо обозрения, а потом на надувной батут и автодром. Наконец, мы сели на бочкообразную лодочку и догребли до середины пруда с лебедями, утками и другими водоплавающими птицами. Тут внезапно пошел дождь. Сначала пролилось лишь несколько капель, но вскоре они превратились в сплошную стену ливня, берега скрылись из виду, и на пруду осталась только наша лодка. Сначала я проклинал все парки развлечений на свете, особенно те, где есть пруды и бочкообразные лодочки, но перестал ругаться, когда увидел лицо Тамар. Между мокрыми прядями волос пылали румяные щеки, из-за запотевших стекол улыбались ее прекрасные глаза.

— Здорово, — сказала она, убирая со лба мокрые локоны.

Она встала, раскинула руки и запрокинула лицо кверху, к небесам, с которых лил дождь.

— Вот это здорово, — сказала она еще раз.

— Где вы были так долго? — закричала ее мать, когда мы наконец встретились с остальными на крытой террасе, возле киоска с картошкой фри.

От нашей одежды шел пар, на плитках пола вокруг кроссовок Тамар образовалась лужица.

— Мы были на острове посреди пруда, — сказал я. — А потом полил такой дождь, что мы не могли вернуться.

Тамар пристально посмотрела на мать.

— Мы не могли вернуться, — повторила она.

Кристина и Давид не отрывались от картошки фри с майонезом; Вилко сидел за отдельным столиком и дул через соломинку в бутылочку шоколадного молока, пуская коричневые пузыри. Шурин бросил в рот недоеденный крокет.

— Я тоже был на острове, — сказал он, — но вас нигде не видел.

Хорошо помню, как я уставился на его голову со ртом, жевавшим крокет, и как глаз на этой голове сально подмигнул мне. Так или иначе, было уже слишком поздно: где-то под моей дымящейся одеждой поднимался жар, который через считаные секунды должен был залить мое лицо заметным для всех румянцем.

— Пойду возьму пивка, — сказал я и отвернулся.

— Я с тобой, — сказала Тамар и крепко взяла меня за руку.

И теперь, за столом, соскребая белые рыбьи останки с алюминиевой фольги, я снова обращал внимание преимущественно на Тамар. Она молча нацепила кусочек рыбы на вилку и начала задумчиво пережевывать его. Она вовсе не пыталась принять участие в разговоре, и мне пришлось признать, что она права; последние десять минут говорили о новой пьесе не то норвежского, не то финского драматурга, в которой Ивонна получит «ведущую роль», как она сама выразилась.

— Эту пьесу поставят здесь еще до премьеры в Норвегии, — сказала она.

Из-за своей занятости в третьеразрядных ролях Ивонна по вечерам почти не бывала дома и не могла уложить детей в постель или рассказать им сказку перед сном — эта обязанность выпадала на долю шурина. Но можно было бы задаться вопросом: должны ли Вилко и Тамар радоваться этому. Мне не удавалось представить себе, как он, с его невыразительной головой, читает вслух детскую книжку, сидя на краю кровати.

Можно было бы задаться и другим вопросом: достаточно ли велик актерский талант Ивонны, чтобы оправдать ее отсутствие дома? Шурин, как уже сказано раньше, не делал вообще ничего. Он иногда «медитировал» или, бывало, неделями составлял пазл из ста с лишним тысяч кусочков. Я спрашивал себя, хороший ли пример он подает детям, бездельничая или составляя бесконечные пазлы.

— В Норвегии, — сказал Вилко.

Казалось, все одновременно перестали жевать.

— В Норвегии, — сказал он снова, несколько громче, но по-прежнему не поднимая глаз от тарелки.

На лице Ивонны появилось задумчивое выражение, словно она не могла решить, каким из заболеваний сына было обусловлено такое поведение.

— В Норвегии, — сказал Вилко. — В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии. В Норвегии!

Краешком глаза я увидел, что Кристина бросила на меня взгляд, но сделал вид, будто ничего не заметил. Я пристально оглядел всех, кто сидел за столом. Давид скреб вилкой по фольге; шурин вытирал салфеткой уголки рта, даже тогда, когда они стали совершенно чистыми; одна только Тамар вела себя иначе — положив вилку, она посмотрела мне в глаза и подмигнула из-за стекол очков.

— Можешь выйти из-за стола, если хочешь еще посидеть за компьютером, — сказала Ивонна.

И она положила руку на плечо сына.

Тот полуобернулся на стуле, замахнулся, почти не целясь, и кулаком угодил прямо в нос моей невестке.

Ивонна испустила вопль и прижала обе руки к лицу; еще через несколько секунд широкие красные потоки крови заструились по ее губам и подбородку, достигнув шеи.

Вилко вскочил со стула и сделал ноги. Кристина встала и через стол протянула Ивонне руку. Шурин наконец положил свою салфетку. Я подумал, что он устремится за сыном и в коридоре схватит его за шиворот — тот явно напрашивался на это; но нет, он продолжал сидеть на своем месте и только издал усталый вздох, шедший откуда-то из глубины груди.

— Опять это случилось, — сказал он. — Кто-нибудь хочет добавки?

Гораздо позже — я давно уже сидел с бокалом кальвадоса на софе, перед телевизором — появились тесть с тещей. Я вполуха слушал, как в коридоре обмениваются пространными приветствиями, и тихонько постанывал; последние десять минут я перескакивал с программы на программу и наконец остановился на передаче о фермах для детей, которая шла по местному каналу АТ5.

— Что, опять сидишь и надираешься? — раздался у меня над ухом голос тестя.

Я не слышал, как он вошел, и вскочил, в ответ на что он разразился громким хохотом.

— Да сиди, сиди, — сказал он. — Я всегда говорил, что лучшее средство от гриппа — двойная доза коньяка.

Марсел Вринд принадлежит к тем людям, которые больше радуются собственному присутствию, чем присутствию других. Это чувствуется по его манере пожимать руку несколько сильнее, чем нужно, словно с целью подчеркнуть, что, несмотря на преклонный возраст, он все еще пребывает в добром здравии, и по тону голоса, или, лучше сказать, по манере медленно сплетать между собой слова и фразы — при долгих паузах между ними у собеседника никогда не возникает иллюзии, что во время этих пауз его можно перебить.

— Мы опять пережили такое… — сказал он, плюхаясь на софу рядом со мной. — Ты не поверишь…

И он завел один из нескончаемых анекдотов о французском виноградаре с трактором, который помог тестю и теще притащить настоящую местную черепицу, чтобы соорудить пристройку к их летнему домику. Теперь весь фокус заключался в том, чтобы слушать вполуха, но не упустить смысл анекдота; с течением лет я все больше совершенствовался в этом искусстве слушания вполуха.

Я узнал, что виноградарь, предлагая свои услуги, вовсе не стремился получить плату и что тесть и теща были самыми крупными покупателями безэтикеточных бутылок с его вином. Между тем вторая половина моего внимания была обращена на экран телевизора, где человек, выигравший в лотерею красный «опель-астру», принимал поздравления от ведущего. Победитель, мужчина лет тридцати с небольшим, при галстуке и в желтом пиджачке, похоже, был искренне рад, выиграв такую уродливую машину: через приоткрытую дверцу он махал рукой жене, сидевшей на трибуне, и поднимал вверх большой палец. У жены были каштановые кудряшки, собранные на макушке наподобие гнезда цапли или аиста; она, если такое вообще было возможно, казалась еще уродливее «опеля».

— Это вино гораздо лучше того пойла, которое продается здесь в супермаркетах, — послышался голос тестя рядом со мной. — И знаешь почему?

«Потому что в нем нет консервантов», — мысленно ответил я и отрицательно покачал головой.

— Потому что в нем нет консервантов, — сказал тесть.

К своему ужасу, я увидел, что он вынимает видеокамеру из черной фотосумки, которую я, очевидно, не заметил раньше. Потом он сполз с дивана и опустился на колени перед телевизором; на задней стороне камеры болтался проводок.

— Ты знаешь, куда это втыкают? — спросил тесть, поднимая кверху штырек от проводка.

— Понятия не имею, — ответил я.

Пока что единственным светлым моментом стал разбитый нос Ивонны, но для целого вечера этого было слишком мало. Последним, что я хотел бы видеть, было видео с тестем и тещей, снятое в их летнем домике в Дордони.

Я переключился на другой канал, где люди возлагали цветы на тротуаре и зажигали свечки — наверное, в память об очередной жертве «бессмысленного насилия». Не испытают ли они большее удовлетворение, спросил я себя, если отправятся к дому, где живет семья преступника, и перебьют окна, а потом, например, устроят пожар; не послужит ли это более ясным сигналом для исполнителей «бессмысленного насилия», и не помогут ли они тем самым предотвратить другие случаи «бессмысленного насилия»?

Я смотрел на обтянутый коричневыми вельветовыми брюками зад тестя, обращенный теперь ко мне, а сам тесть, все еще стоя на коленях, искал на задней панели телевизора место, куда можно воткнуть конец проводка. Видеокамера лежала рядом с ним на полу — я мог вытянуть ногу и одним прицельным пинком временно вывести аппарат из строя, но тут в комнату вошел шурин вместе с Ивонной, моей женой и тещей: очевидно, до тех пор они были на кухне и болтали о всякой всячине.

Объективно говоря, Дана Вринд-Гудхарт принадлежит к таким тещам, которые умеют превратить жизнь зятьев в ад. У нее сильно помятое, но приветливое лицо, которое, несмотря на возраст, излучает безудержную энергию и жизнерадостность; однако многие, включая пишущего эти строки, на близком расстоянии от такой энергии и жизнерадостности вскоре начинают испытывать неудобство или даже чувствовать себя лишними. Ты как будто пасуешь перед ней, когда надо проявить инициативу. Можно сказать, что теща в полной готовности стоит у двери, когда другие только ищут свою обувь и одежду. «Идем мы, в конце концов, или нет? — кричит она своим приятным голосом. — Я жду уже целый час».

— Привет, мой мальчик, сиди-сиди, — сказала она мне; я даже не успел выпрямиться. — Больной не должен двигаться.

Чувствуя, как теща проводит по моему лицу легким пушком своих помятых щек, а потом касается моей кожи сухими губами, я обменялся взглядами с женой.

— Ты потерял очки или просто так выделываешься?

Последние слова теща адресовала своему мужу, который, по-прежнему стоя на коленях, наполовину забрался под телевизор; видимо, он только что нашел гнездо для своего проводка, поскольку изображение на экране замигало, потом почернело и наверху появился зеленый квадратик со стрелкой, обозначающий видеоканал.

Вскоре пошли первые кадры: трактор поднимается на заросший холм; три бурые коровы пасутся за колючей проволокой; штабель черепицы у грунтовой дороги, — а тесть меж тем вылез из-под телевизора и нажал какие-то кнопки на видеокамере. Черепица, бурые коровы и трактор снова пронеслись перед нами в обратном порядке, причем трактор ехал задним ходом. Возникло изображение тещи — она стояла в цветастом фартуке за кухонным столом, заставленным стеклянными банками для консервов, и выливала что-то задом наперед из кастрюли; через запотевшее окошко проникал тусклый свет, не дававший разглядеть, что именно это было.

Тесть нажал еще какую-то кнопку; изображение задрожало и почернело, на экране появились искоса поглядывающие дикторы новостей на АТ5, местном амстердамском канале. Звук был негромким, а на заднем плане виднелась фотография ночной улицы, обсаженной деревьями. Между деревьями висели красно-белые ленты. Под фотографией жирными прописными буквами было написано: убийство.

— Когда все усядутся поудобнее, — сказал тесть, — можно начинать сеанс.

Ночная улица на экране пришла в движение: полицейские в форме и в штатском ходили кругами и наклонялись, поднимая что-то с тротуара. На улице стояли несколько полицейских машин и «скорая помощь» — все с выключенными мигалками.

— Подвинься немножко, — сказала жена, легонько толкая меня в плечо.

Перед телевизором встала Тамар, держа блюдо с довольно темным тортом — по его внешнему виду было не понять, что внутри.

— Кто хочет кусочек, говорите, — сказала Тамар. — Бабушка сама испекла.

— Уйди-ка, — попросил я ее.

Тамар посмотрела мне в глаза, голову она держала набок. Судя по ее позе, она собиралась подождать, пока я силой не сдвину ее с места, но мой тон был таким, что она все-таки сделала шажок в сторону. Улица показалась мне отдаленно знакомой — это происходит со всеми амстердамскими улицами, — но пока что я ее не узнавал.

— Все устроились? — спросил тесть.

Никто не успел ответить; амстердамская улица исчезла с экрана, а вместо нее рывками стала появляться моя теща, которая усаживалась на деревенскую каменную стенку где-то в глубине французской провинции. На голове у нее был клетчатый крестьянский платок, а в руках — нарочито неряшливо выпиленная дощечка, на которой имелась надпись с завитушками: «Les Enfants du Paradis».[30]

Я вдруг вспомнил, что именно это название тесть и теща дали своему летнему домику, сокращенно не «Раек», а гораздо мудренее — «Дети». Еще ужаснее, наверное, было то, насколько легко остальные члены семьи — начиная с шурина и моей жены — смирились с этим названием, выдавая фразы вроде «Папа и мама до конца сентября будут в „Детях“» или «Эта фарфоровая русалочка хорошо подойдет к каминной полочке в „Детях“». Я оттолкнулся обеими руками и встал с софы, что вызвало искры и звездный дождь на красно-розовом фоне под моими веками.

— Куда ты? — спросила Кристина.

— В коридор, — ответил я. — Чтобы вырвало там, а не на диване.

В дверях я обернулся; жена подперла подбородок рукой, приняв позу, которая, в общем, должна была свидетельствовать о ее интересе; сын засунул руки в карманы и прислонился к спинке софы — он даже не потрудился скрыть свои истинные чувства, хотя я тут же понял, что не знаю его истинных чувств. На стуле у обеденного стола сидела Ивонна, положив ногу на ногу и поставив локоть на стол, где ждали своего часа тарелки с недоеденной рыбой и алюминиевой фольгой. Шурин сидел на подлокотнике дивана, едва держа пальцами бокал с кальвадосом; Тамар устроилась на полу перед телевизором, на ее коленях покоилось блюдо с нетронутым тортом. Теща не стала садиться; стоя несколько в стороне, она почти умиленно разглядывала саму себя на экране.

Я изо всех сил постарался представить себя в центре этого семейного портрета. Мне хотелось увидеть себя, когда я еще сидел среди других на диване перед телевизором. Точнее, я попытался понять, как это может выглядеть со стороны. Понял бы посторонний человек, кто здесь чужой, или я кажусь неотъемлемой частью целого?

В туалете я облегчился, не поднимая сиденья унитаза. Потом я посмотрелся в круглое зеркало над раковиной: глаза покраснели и слезились, а кожа вокруг рта была стянута, но больше не наблюдалось никаких изменений, заслуживающих внимания.

За раму зеркала были заткнуты открытки. Мое внимание привлекла одна из них: живописная рыбацкая гавань, полная красно-белых корабликов. «Saludos de Menorca»[31] — гласила красная надпись на фоне синей морской воды.

Я проверил, заперта ли дверь, и осторожно вытащил открытку из-за зеркала. «Дорогие Ян, Ивонна, Вилко и Тамар, — было написано рукой моей жены, — мы вовсю наслаждаемся солнцем, пляжем и вкусной едой. Здесь полно осьминогов: если надеть маску, можно увидеть их вблизи. С любовью, Кристина, Фред и Давид».

Я представил полузакрытое маской лицо Кристины и невесомые распущенные волосы, колышущиеся под водой, на расстоянии нескольких сантиметров от осьминога в естественной среде его обитания — в море. «До какого возраста доживают осьминоги?» — задумался я.

Засунув открытку обратно, я открыл дверь туалета. Нерешительно постоял в коридоре. По звукам, доносившимся из гостиной, можно было заключить, что показ курортного видео шел полным ходом. Я услышал голос Ивонны: «И всю эту черепицу вы сами носили наверх? С ума сойти!»

В конце коридора была приоткрыта дверь, через которую проникало голубоватое мерцание. Стараясь не шуметь, я подошел поближе. За компьютером, стоящим на красном письменном столике, сидел Вилко; насупившись, он глядел на самолет, низко летевший над жилым кварталом.

Я кашлянул.

— Можно войти? — спросил я, когда Вилко поднял голову, а потом снова уткнулся в компьютер; не дожидаясь ответа, я вошел в его комнатку. — Что это за игра?

Вилко испустил тяжелый вздох.

— Ты же сам видишь, — сказал он, потирая лицо руками. — К тому же это не игра.

Я подавил в себе соблазн вырубить его прицельным ударом кулака — вместо этого я доверительно положил руку на спинку его кресла. Почти незаметная дрожь пробежала по его телу; подобно большинству «одаренных» детей, он не терпел прикосновений. Я наклонился вперед, так что мое лицо оказалось вровень с его лицом. Самолет на компьютере — двухмоторная «Дакота» — прошел низко над домами, задел крылом дымовую трубу и упал в огненный шар, который расширился до границ экрана. Вилко нажал на клавишу «enter»,[32] небо над городом опять прояснилось, и «Дакота» снова полетела над домами на большой высоте.

— Это было довольно круто, — сказал я.

— Что?

Вилко, не глядя на меня, снова держал пальцы на клавиатуре; я убрал руку со спинки его кресла.

— Как ты врезал по башке своей матери, — сказал я и вбил сжатый кулак левой руки в раскрытую ладонь правой. — Бам! И прямо ей в нос. Нет, в самом деле, снимаю шляпу.

Поскольку он повернул голову, я повторил свой жест еще раз.

— Бац! — сказал я. — Она тоже не должна занудствовать без повода.

Во взгляде Вилко, когда он, в порядке большого исключения, смотрел прямо, всегда была какая-то пустота и отстраненность; но, ободряюще подмигивая, я увидел по его глазам, что он и в самом деле слышал каждое мое слово и теперь надо только удерживать его внимание.

— Пьесы, в которых играет твоя мама, — полное дерьмо, — продолжал я. — Залы полупусты. Никому ни фига не интересно. Во всяком случае, нет ни одной веской причины, по которой вы с сестренкой почти каждый вечер должны оставаться без матери. Без матери, которая просто уложит в постель, как все другие матери. Как говорится, нет никакой экономической необходимости ежевечерне бросать семью. Ты знаешь, что такое «экономическая необходимость»?

Вилко кивнул.

— Папа читает вам вслух, когда вы ложитесь спать?

— Иногда.

— А тебе это нравится?

— Иногда.

Я несколько раз глубоко вздохнул; голова опять безумно раскалывалась.

— Твой отец совсем ничего не делает, — сказал я.

Вилко все еще смотрел на меня; то, что говорил я, явно было интереснее компьютерной игры со старой «Дакотой». Вряд ли его родители хоть однажды рассказали сыну то, что могло заинтересовать его больше чем на две секунды.

— Он все еще собирает пазлы? — спросил я.

Вилко кивнул.

— А тебе можно с ним? Он разрешает помогать ему?

На мониторе компьютера «Дакота» быстро теряла высоту; Вилко поднял брови, и его лоб наморщился. Из гостиной в другом конце коридора донесся смех.

— Или это слишком сложные пазлы? — быстро спросил я.

— Нет.

Вилко покачал головой; похоже, он хотел сказать что-то еще, но вместе этого лишь тяжело вздохнул.

— Твой отец тоже мог бы пойти на работу, — сказал я. — Тогда мама могла бы больше бывать дома. Сейчас он, по сути, не делает ничего, ведь от пазлов денег не появится. В них много составных частей, но они не принесут денег на еду или всякие приятные вещи.

Я согнул колени так, чтобы наши лица оказались на одной высоте.

— Может, ты расквасил нос не тому, кому надо, — сказал я тихо.

Я придвинул руку ближе к плечу Вилко, стараясь не касаться его.

— Но еще не поздно все исправить, — продолжил я. — Сегодняшний вечер не закончился, а кроме него, будет и завтрашний день, и послезавтрашний.

Я поднес другую руку к клавиатуре.

— Надо проследить, чтобы не случилось аварии, — сказал я.

Вилко повернул голову к экрану.

— Ой! — сказал он и несколько раз с силой ударил по клавише пробела, успев в последний момент задрать нос «Дакоты», чтобы она не разбилась между зданиями.

Я встал.

— Но если ты сделаешь это сегодня вечером, можешь рассчитывать на мою поддержку, — заключил я.

В гостиной тем временем дело дошло до собственноручной укладки черепицы. Тесть балансировал на верхней ступеньке приставной лестницы; на голове у него была дурацкая синяя бейсболка. Под лестницей стоял мужчина в таком же синем комбинезоне, который подавал тестю черепицу, по одной штуке; несомненно, это был бескорыстный помощник, сосед-виноградарь.

Я сел за неубранный стол и до краев налил кальвадоса в грязную чашку из-под кофе. Мой приход не был замечен; по крайней мере, его не сочли заслуживающим особого внимания.

Я посмотрел на шурина. Тот сидел по-турецки на полу и курил сигарету; вероятно, так же он сидит, когда «медитирует». Я попробовал представить себе, что происходит у него в голове во время «медитации», но безуспешно.

— Это была только крыша пристройки, — сказала теща. — Будущим летом начнем возводить сам дом.

Тут видео внезапно кончилось; все встали и начали наводить порядок. Это стало для меня поводом подняться на ноги и повалиться на опустевшую софу.

Телевизор был снова переключен на АТ5, где показывали еженедельное интервью бургомистра Амстердама. Я взял пульт и хотел было выбрать другой канал, но передумал и посмотрел на свои часы для бега: 21:39. Если все правильно, ровно в 21:45 будут повторять выпуск новостей.

— Хочешь еще кальвадоса?

Это был шурин, который с бутылкой в руке остановился возле софы. Я огляделся в поисках своего бокала.

— Вот, — сказал шурин и нагнулся, чтобы поднять с пола грязный бокал. — Если не побрезгуешь.

Он опустился рядом со мной на софу, протянул мне бокал и подлил себе тоже; по экрану поползли заключительные титры интервью.

— Ты это смотришь? — спросил шурин.

— Не специально. Дожидаюсь новостей.

Из кухни доносились голоса моей жены, невестки, тестя и тещи, которые, видимо, принялись за мытье посуды.

— Сразу после рекламы на канале АТ5 новости, особое внимание — убийству в районе Амстердам-Юг, — сказала ведущая.

На экране снова появилось фото с красно-белыми лентами между деревьями.

— В последние годы это случается все чаще, — сказал шурин. — Город становится похож на Нью-Йорк.

— Да, — согласился я.

В глубине души мне очень хотелось, чтобы шурин убрался до выпуска новостей. Это не было предчувствием, хотя задним числом вполне можно было бы говорить о предчувствии: в тот момент я еще думал о том, что просто не испытываю желания выслушивать пустые комментарии сидящего рядом шурина, а не о том, что тема убийства в районе Амстердам-Юг имеет отношение к моей собственной жизни, — и тем более не мог знать, что в результате она совершит новый поворот.

Я почувствовал на своих плечах две руки и, запрокинув голову, посмотрел в лицо Давиду.

— Мы уже идем? — спросил он.

— Еще немножко, — ответил я. — Скоро пойдем.

Реклама закончилась, зазвучали позывные новостей на АТ5. В тот же миг Тамар обошла софу и расположилась рядом со мной.

Вот в таком составе — шурин, племянница и я — на софе, сын — за моей спиной — мы собрались перед телевизором, когда на экране снова появились слово «убийство» и красно-белые ленты между деревьями, а ведущая сказала:

— На улице Франса ван Мириса в районе Амстердам-Юг сегодня рано утром обнаружили безжизненное тело семидесятидвухлетнего мужчины. Согласно информации, поступившей из полиции, речь идет о Ролфе Бирворте, пенсионере, бывшем преподавателе французского языка в амстердамском коллеже имени Эразма Роттердамского. Мужчина был убит одним выстрелом в голову. Мотивы преступника или преступников пока неизвестны, хотя способ совершения убийства, почти что казни, наводит на мысли о разборках в криминальных кругах.

— Вот видишь: Нью-Йорк, — сказал шурин. — Что я говорил?

3

На следующее утро я как можно дольше притворялся спящим. Кристина спросила, как я себя чувствую и не приготовить ли мне завтрак; я только тихо застонал и повернулся на другой бок.

— Полежи спокойно, — сказала она мне на ухо. — Давид у своей подружки. Я пройдусь по магазинам.

Я подождал, пока не захлопнулась входная дверь, но и после этого лежал неподвижно, слушая, как Кристина спускается по лестнице. И лишь когда она заперла наружную дверь, я сбросил с себя одеяло и вскочил с кровати.

Трудно было решить, с чего начать. С утренней газеты? С телетекста? С повторения новостей по АТ5? По причине своей бедности местный телевизионный канал днем повторял все программы. Или все-таки сначала попробовать связаться с Максом?

Накануне вечером, когда все улеглись, я спустился вниз, чтобы сесть в гостиной и еще раз — теперь с выключенным звуком — просмотреть репортаж с улицы Франса ван Мириса. Опять показали красно-белые ленты, а потом — полицейских в штатском, которые что-то искали на тротуаре; чуть дальше был припаркован сине-белый полицейский «лендровер», который уже не раз появлялся на месте происшествия при убийствах.

На столике в кухне я нашел «Народную газету». Но сначала выдвинул ящичек с инструментами и выхватил оттуда пачку сигарет; закурив, стал листать газету и, просмотрев ее несколько раз, нашел это сообщение — на седьмой странице, внизу; оно занимало две довольно короткие колонки.

мужчина застрелен у себя дома

Амстердам. В жилом доме в Амстердаме вчера утром было найдено безжизненное тело пожилого одинокого мужчины. По сообщению полиции, речь идет о семидесятидвухлетнем Р. Бирворте, пенсионере, бывшем преподавателе французского языка. Мужчина убит одним выстрелом в голову. Обыск в доме до сих пор не принес результатов. Никто из соседей выстрела не слышал, следов взлома также не обнаружено. Застреленный лежал при входе в свою квартиру: это может говорить о том, что он сам открыл дверь убийце. Его безжизненное тело вчера утром нашла уборщица, у которой имелся ключ от квартиры.

Я еще раз перечитал заметку, но, судя по всему, между строк не содержалось никакого скрытого сообщения или другой информации, которая могла бы пролить новый свет на дело. Наповал застрелен Р. Бирворт (72), «господин Бирворт», с которым я случайно столкнулся всего за неделю до этого в кафе-ресторане «Делкави», находясь в компании Макса Г. Одной пулей.

Я закурил новую сигарету, заварил чашку кофе и достал из кухонного шкафчика бутылку «Джека Дэниелса». Придав таким образом крепости своему кофе, я устроился на диване в гостиной и включил телевизор.

Сообщение стояло в телетексте под номером 107 и практически не отличалось от газетного, только было еще короче, а возраст преподавателя увеличили на два года: 74.

Потягивая мелкими глотками кофе, который вызывал жжение в пищеводе, я мысленно воспроизводил последние полчаса вчерашнего вечера, проведенного в гостях у шурина и невестки. Во-первых, никто не связал тот факт, что жертва преподавала в коллеже имени Эразма, с моими школьными годами. Шурин был для этого слишком туп, а Давид и Тамар ничего не знали или не находили интереса в запоминании таких пустяков. Остальные, как я уже говорил, были на кухне.

Потом в моих воспоминаниях совсем ничего не происходило, а в следующий момент мы все стояли в коридоре и прощались. Давид спустился по лестнице и уже открыл наружную дверь; снизу ворвался приятный сквознячок, погладивший меня по лицу.

— Я приду завтра и занесу новую рассаду, — сообщила теща моей жене. — Для балкона.

— Мама, я не знаю, будем ли мы дома, — сказала жена. — Давай сначала созвонимся.

Когда она заканчивала произносить последнюю фразу, из другого конца коридора опрометью прибежал шурин — согнувшись, держась за нос, брызги крови из которого летели на паркетный пол. Изрыгая громкие проклятия, он исчез в кухне.

Я выключил телевизор, взял бутылку «Джека Дэниелса» и до краев налил виски в кофейную чашку. Что-то удерживало меня от звонка на домашний телефон Макса: была суббота, и если он находился в комнате вместе с дочкой (Шерон!), то, значит, не мог говорить свободно. Я одним духом осушил свою чашку и проверил номер — как и сказал Макс, тот был в телефонной книге. Телефон прогудел несколько раз, и включился автоответчик с сообщением: кроме Макса и Сильвии, в сообщении упоминалась Шерон, а в заключение указывались два мобильных номера, по которым можно было звонить Максу и Сильвии соответственно.

Через считаные секунды мне ответили.

— Алло?

В трубке раздавался какой-то шум, не только от помех на линии, но и от чего-то еще, похожего на машину.

— Это я, — сказал я. — Фред…

Последовала короткая пауза, во время которой шум вообще пропал. Потом звук восстановился; я услышал другой голос, принадлежавший не Максу. Незнакомец сказал несколько слов.

— Алло?

Это опять был Макс.

— Это Фред, — сказал я. — Фред Морман. Мы в последний раз…

— Да, Фред. Зачем ты звонишь?

Я сделал глубокий вдох и уставился на пустую кофейную чашку.

— Я смотрел новости, — сказал я.

— Да?

— И газету тоже читал.

Я опять слышал один шум; вскоре кто-то сказал другим голосом «тут налево». Я не знал точно, можно ли прослушивать мобильные телефоны, но читал, что израильская армия умеет выслеживать предполагаемых террористов, пеленгуя их мобильники; гангстеры в кино для обмена конфиденциальной информацией часто пользуются телефонами-автоматами.

— Фред, ты еще там? Ты куда-то пропал…

— Макс, я слышу тебя хорошо.

— Фред, как у тебя с французским?

— Что?

— С французским. Ты все еще пожинаешь плоды образования или задним числом недоволен преподаванием?

Моя голова, только что казавшаяся раскаленной, внезапно заледенела. С телефоном у уха я пошел на кухню и только там сообразил, что «Джек Дэниелс» стоит в гостиной.

— Помнишь, у тебя на дне рождения? — продолжал Макс. — У меня тогда не было времени, чтобы выбрать подарок. Но я не забыл. Макс никогда не забывает друзей.

— Но… но…

Я колебался, не желая выдавать «конфиденциальную информацию».

— Но разве французский не преподавали на должном уровне?

Макс на другом конце линии засмеялся. Я услышал, как поворачивается ключ в замке входной двери, и секунду спустя увидел Кристину, стоявшую в коридоре с двумя оранжевыми хозяйственными сумками.

— У тебя было что-нибудь еще? — спросил Макс.

Я улыбнулся жене, которая улыбнулась в ответ.

— Да, — сказал я. — Помнишь, о чем мы говорили в последний раз? Ты не собираешься в скором времени снова…

— Сколько сейчас? Одиннадцать. Слушай, тебе везет, я как раз въезжаю в Амстердам. У меня тут есть кое-какие делишки, но я смогу полвторого или в два быть у тебя. Годится?

Я посмотрел в сторону коридора, но жена с покупками уже исчезла на кухне.

— Да, — сказал я.

4

— Я вот сижу и думаю, — сказал я жене. — Почему бы летом опять не поехать на пару недель в ту гостиницу на Менорке, где мы в прошлом году так славно провели время? Может быть, это наш последний шанс что-то делать вместе. Всей семьей, я имею в виду. Давиду четырнадцать. Через год ему совсем не захочется ехать с нами.

Кристина посмотрела на меня; по ее лицу невозможно было понять, думает она об осьминогах или о чем-то другом.

— Мы могли бы, наверное, взять с собой Натали, — сказал я. — Тогда ему будет не так скучно.

Жена тяжело вздохнула.

— Пойду прилягу наверху, — сказала она.

Я был на кухне. Не успел я закурить сигарету, как вернулся Давид; за свисающими прядями волос не было видно его глаз. Вздохнув, он швырнул спортивную сумку в шкаф возле входной двери.

— Выиграли? — спросил я.

Он взглянул на сигарету в моей руке, поднял брови и только потом посмотрел на меня.

— Проиграли, — бросил он и двинулся в сторону своей комнаты.

— Давид… — сказал я.

Он остановился — с явной неохотой, но все-таки остановился.

— Что?

— Одну минутку. Хочу тебе что-то сказать. Мы тут решили, мама и я, что в этом году можно опять поехать в ту гостиницу на Менорке. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, — сказал он.

В его голосе не было ни капли энтузиазма.

— И я вдруг подумал: знаешь, что, наверное, было бы приятно? Тебе? Если твоя подруга тоже поедет с нами. По крайней мере, если ей разрешат родители. В конце концов, мы едем всего на две недели, и проблемы я не вижу. Как ты думаешь?

Давид уставился на меня, его нижняя губа отделилась от верхней и повисла в воздухе, словно не могла решить, надо ли ей опуститься еще ниже.

— Натали понравится эта идея? Как ты думаешь? — сказал я.

Услышав имя своей подруги, он заморгал; а может быть, он заморгал потому, что до этого дня вообще не считал меня способным запомнить имя его подруги.

— Не знаю… — начал он, но вдруг глаза его посветлели. — Я думаю, все о’кей.

— Я тоже так думаю.

Усмехнувшись, я положил руку ему на затылок, легонько потрепал его голову и сказал:

— Знаешь что, для начала поскорее выясни у Натали, можно ли ей ехать. Тогда у меня будет время на бронирование.

И в это время зазвонил звонок.

Я нажал на кнопку, открывавшую наружную дверь. Макс снизу помахал рукой и через две ступеньки взбежал по лестнице; солнечные очки были сдвинуты на лоб.

— Болеешь? — спросил он, пожимая мне руку и с близкого расстояния глядя мне в глаза.

Я пожал плечами.

— Грипп, — сказал я.

Макс повернулся к Давиду:

— А это твой сын, я полагаю?

Он слегка тронул Давида за плечо и протянул ему руку.

— Много слышал о тебе, — сказал он и подмигнул мне. — Только хорошее, если верить твоему отцу.

Я внимательно следил, не подаст ли Давид какой-нибудь, пусть даже скрытый от глаз, знак узнавания, но Давид вел себя так, будто видел Макса впервые.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил Макс.

Я положил руку на плечо Максу:

— Налить чего-нибудь?

Лицо Макса приняло задумчивое выражение.

— Ну, я бы соблазнился чашечкой чаю, — сказал он. — Лучше всего травяного, если он у тебя найдется. Если тебя не затруднит.

— Травяного чаю… — повторил я.

Я поднес руку к голове, словно собирался поразмыслить над тем, есть ли в доме чай.

Давид не сводил глаз с Макса; во взгляде сына я различил нечто такое, чего не видел уже давно — по крайней мере, в тех случаях, когда он смотрел на меня.

Макс засмеялся.

— Господи, дружище! — сказал он и ткнул меня в живот. — Ты бы видел себя! Травяного чаю! Какую скупердяйскую рожу ты можешь состроить! Ха-ха! Замечательно!

Я тоже засмеялся. В глазах Давида заискрилось явное удовольствие.

— Здорово! — сказал Макс. — Я частенько делаю так в кафе. Знаешь, в одном из тех настоящих темных погребков, где в два часа дня все сидят за старой можжевеловкой. А я вдруг спрашиваю: «Если пьешь больше двух чашек, не дешевле ли взять чайничек травяного чаю?» И вижу рожи посетителей за стойкой бара. Не передать словами.

Давид засмеялся. Я не сразу понял, что уже несколько лет не слышал от него такого смеха: это шло от души, это не был тот снисходительный, скептический смешок, к которому я успел привыкнуть.

— Да, — сказал мой сын. — Здорово.

Мы стояли на балконе, опираясь локтями о перила, и смотрели вдаль, поверх сада. Давид ушел в свою комнату. Кристина все еще дремала наверху. Макс выпустил сигаретный дым через нос и покрутил свой бокал «Джека Дэниелса»: кубики льда столкнулись друг с другом и зазвякали.

Мы уже некоторое время стояли там, почти не разговаривая; то, что надо было обсудить, мы обсудили в общих чертах. Макс уже раза два взглянул на свои водолазные часы; а однажды раздался писк — звуковой сигнал; Макс только покачал головой и глотнул еще виски.

И в этот пустой момент — без будущего, а если разобраться, то и без прошлого — снизу внезапно послышался шум шагов, а потом человеческий голос:

— Давай… давай…

Дверь в сад открылась, и вышла госпожа Де Билде. В руке она держала оловянную миску.

— Давай, мальчик…

За ней в сад вышел пес; мы слышали, как скребут по плиткам его когти. Собаки лучше чувствуют (интуиция или инстинкт?), из какого угла можно ожидать опасности; прежде чем уткнуться носом в миску, пес устало приподнял голову и долго смотрел на нас, не отводя взгляда.

— Давай… — сказала госпожа Де Билде; не подозревая о нашем присутствии у себя над головой, она достала из кармана фартука носовой платок и громко, протяжно высморкалась.

— Через полмесяца мы на две недели уезжаем на Менорку, — сказал я.

Продолжая наблюдать за тем, что происходило под нами, Макс несколько раз кивнул — почти незаметно. Услышав мой голос, госпожа Де Билде посмотрела наверх, наморщила лоб и прищурилась, словно ей мешал свет. Потом она пожала плечами. Шаркая ногами и качая головой, она устремилась к двери своей кухни.

Макс допил свой виски и посмотрел на меня.

— Мы уезжаем шестнадцатого июля, — уточнил я.

Часть 3

1

Гостиница «Мирамар» находится километрах в восьми к югу от Сьютаделья-де-Менорки, у маленькой бухты, на побережье, которое здесь, на западной стороне острова, почти повсюду вырастает из моря отвесной стеной. Напротив основного здания есть еще пятнадцать номеров: в каждом из них на первом этаже расположены гостиная, открытая кухня и веранда с распашными дверями, а на втором — спальни и ванная.

Мы помнили, что наверху было три спальни, но обнаружилось только две. В той, что побольше, стояла двуспальная кровать и имелся балкон; в другой спальне стояли изголовьем к стене две односпальные кровати с тумбочкой между ними.

— Я думала, возле ванной есть еще одна маленькая спальня, — сказала жена, подняв брови.

Мимо нас в спальню вошла Натали и положила гитару на одну из двух кроватей; потом она обернулась, заправила тонкие волосы за уши и тряхнула головой, чтобы они снова рассыпались.

— Я хочу искупаться, — сказала она Давиду, который остался стоять в дверях. — Ты идешь?

Как выяснилось в тот первый вечер, многое в гостинице не соответствовало нашим воспоминаниям годичной давности. Так, например, перед дверью столовой без четверти семь собрались десятки стариков; судя по объявлению на доске, висевшей в холле, столовая открывалась ровно в семь. Я огляделся вокруг: весь холл, насколько хватало глаз, был заполнен стариками. Они ждали между горшками с растениями, ждали возле бассейна с золотыми рыбками, карпами и черепахами, расположенного рядом с регистрационной стойкой. Некоторые почти спрятались за огромными аралиями, но все взгляды были устремлены на дверь столовой. Это приводило на ум стадо млекопитающих у водопоя или, точнее, больных зверей в зоопарке, покорно ждущих, когда откроется люк и смотритель бросит им еду.

— В прошлый раз тоже было так много стариков? — сказала Кристина, раздраженно оглядываясь на двоих, подталкивавших ее в спину: они были одеты так небрежно, что их мешковатую одежду можно было принять за ночное белье, и еще от них исходил едкий аптечный запах.

Позади них я увидел Давида и Натали, которые держались за руки; Натали положила голову на грудь моего сына, а он с мечтательной улыбкой смотрел прямо перед собой.

В самой столовой нас ждал второй неприятный сюрприз. Мы точно помнили, что год назад столики обслуживались очень приветливыми и предупредительными официантами, причем подавали закуску, главное блюдо и десерт, а перед закуской нас часто ждал еще и sorpresa del jefe[33] — корзиночки с анчоусами или тосты с мелкими морскими моллюсками. Но теперь был только шведский стол, перед которым немедленно образовались длинные очереди. Старики не торопясь накладывали себе как можно больше. Некоторые пары уже разработали систему: один стоял у буфета, а другой с тарелками в руках курсировал между буфетом и столиком, так что место в очереди не пропадало.

— Что ты делаешь? — спросила жена, увидев, что я не встаю в очередь, а усаживаюсь за столик на четверых.

— Я не хочу туда, — ответил я и подозвал официанта, который, судя по всему, принимал заказы на напитки.

— Но тебе же надо поесть! — крикнула жена из-за толпы стариков, готовой окружить ее со всех сторон.

Я покачал головой и рукой показал: «потом». Официант с блокнотом внезапно исчез, Давида и Натали тоже след простыл.

Все соседние столики уже были заняты, но толчея у буфета продолжалась; мне хотелось выпить пива и закурить сигарету. От ближайшего столика веяло не только уже знакомым аптечным запахом, но и мерзким запахом грязных подгузников. Я резко встал и протиснулся на улицу мимо тех, кто стоял у дверей столовой; очередь стала еще длиннее.

На парковочной площадке я закурил. Было еще совсем светло: над морем, у самого горизонта, висело золотисто-желтое солнце. Снизу, с пляжа, доносился шум волн, набегающих на песок. Я зажмурился. Внезапно я почувствовал необъяснимую потребность в наступлении темноты; я хотел, чтобы как можно скорее спустилась темная звездная ночь — а вместо этого видел яркий южный свет, немилосердно заливавший и красивое, и безобразное.

Когда я вернулся в столовую, жена, Давид и Натали уже сидели за нашим столиком.

— Смотри, что я взяла тебе, — сказала Кристина и показала на тарелку с холодным салатом из пасты, в котором я различил несколько микроскопических кусочков ветчины. — У горячего была такая толчея. Мы вернемся туда позже, когда будет посвободнее.

Она поднесла к моему бокалу бутылку и налила мне красного вина.

— Я спросила официанта, — сказала она. — Видишь, гостиница теперь принадлежит бельгийцу. Поэтому здесь так много бельгийцев. И поэтому здесь теперь шведский стол.

Бельгийцы! Я яростно закивал. Все стало на свои места. Как известно, нигде в мире вы не увидите столько уродливых людей, сколько в Бельгии, — разве что в Англии.

Я даже захихикал. Повсюду старики втыкали вилки в еду. Будь на то добрая воля, их головы можно было бы назвать характерными и даже организовать кастинг для фильма о средневековье, с массовыми сценами в старинном трактире; но когда доброй воли недостаточно, все характерное идет прахом и остается только уродство.

— Ты уже смотрела вокруг себя? — спросил я жену. — По-настоящему.

Давид и Натали тыкали вилками в макаронины; судя по всему, они держались за руки под столом. Жена хотела что-то сказать мне взглядом, но у меня не было ни малейшего желания расшифровывать ее сигналы. За последние минуты мое настроение скачкообразно поднялось, и я хотел, чтобы все так и оставалось.

— Мы сидим среди бельгийцев! — громко сказал я сыну и его подруге.

Под столом Кристина дотронулась ногой до моего бедра.

— В чем дело, мать твою? — выкрикнул я.

Кристина наклонилась к своей тарелке и повернула голову ко мне.

— Они могут тебя услышать! — прошипела она.

Я обвел взглядом жующих и тычущих вилками стариков — которые только что стали бельгийскими стариками — и пожал плечами. Я заметил, что Натали смотрит на меня, она ненадолго потеряла интерес к моему сыну и явно ждала продолжения.

— Англичане — плохие едоки, — сказал я, поднося бокал ко рту и снова ставя его на стол. — Вот почему все они — такие жуткие уроды. Если изо дня в день потреблять много муки и жира, то и другое будет выходить наружу через поры в коже. Но бельгийцы, можно сказать, отчасти едят как французы. Значит, их уродство должно иметь другую причину.

Теперь и Давид смотрел на меня, он положил вилку рядом с тарелкой.

— Ты читала «Сюске и Виске»?[34] — обратился я к Натали. — Такой комикс?

Она кивнула.

— Но мне никогда не нравилось, — добавила она.

— Мне тоже. Раньше я иногда их читал, и, что смешно, сначала мне не понравилось: я решил, что они не слишком реалистичны. Но, побывав в Бельгии, начинаешь понимать, что этот комикс основан на реальности. Буквально на каждом углу мимо тебя шаркают Ламбики, Йеромики и тети Сидонии. Оказывается, в этих персонажах нет ничего карикатурного. Они живьем разгуливают вокруг тебя. И они в самом деле уродливы.

На лице Натали появилась веселая улыбка, но Давид зевал, а жена сидела над пустой тарелкой и нисколько не скрывала, что совсем не слушает меня.

— Ну и?.. — спросил сын.

— Что «ну и»?

— Почему бельгийцы так уродливы?

— Откуда я знаю? Это странно, потому что голландцы тоже питаются не очень правильно. Но по Нидерландам разгуливают толпы красивых людей, хотя этот факт часто отрицают, ведь голландцы не в восторге от самих себя. Объективно говоря, нам нечего стыдиться. Голландские девушки — одни из самых красивых в мире, это всем известно.

Произнося последнюю фразу, я смотрел только на Натали. Я не хотел этого, я изо всех сил старался этого не делать, но что-то во мне было сильнее моих благих намерений. Назвав голландских девушек самыми красивыми в мире, я даже слегка подмигнул ей. Одновременно я почувствовал жар на лице; надо было поскорее встать и под каким-нибудь предлогом удалиться, иначе я жестоко провинился бы уже в первый день нашего идиллического отпуска.

— А они должны стыдиться? — спросила Натали, прежде чем я успел что-нибудь придумать.

— Что?

— Вы говорите, что нам, голландцам, нечего стыдиться. Но тогда получается, что им, этим бельгийцам… — она указала на столики вокруг нас, — что им есть чего стыдиться.

— Фред, — поспешно сказал я. — Ты не обязана говорить мне «вы». Во всяком случае, в отпуске.

Я сделал глубокий вдох и отпил вина. Теперь и жена положила прибор рядом с тарелкой и, казалось, прислушивалась к моим словам. Давид смотрел то на свою подругу, то на меня. «Что ты на это ответишь?» — читалось в его взгляде.

— Есть два вида уродства, — сказал я и в тот же момент осознал, что путь назад отрезан. — Есть уродство, с которым ничего нельзя поделать: от рождения, из-за бедности, из-за плохого питания, вызванного все той же бедностью, из-за болезней и так далее. С таким уродством можно только смириться. Смириться, а не жалеть этих уродливых людей, поскольку это лишь усилит их тоску. И тут мы подходим к уродству другого вида, которое, в сущности, непростительно. Непростительно, потому что они сами его выбрали. Люди набивают себя, как англичане, мукой и жиром или поедают жареную рыбу с газетной бумаги, проглатывая вдобавок немало типографской краски; прекратится это только тогда, когда есть рыбу с газетной бумаги запретит правительство. Это непростительно в такой же степени, как и глупость, которая непростительна всегда.

Я видел, что Натали хочет высказаться, но моя речь еще не закончилась: сказанное само по себе было ужасно, но недоговоренность выглядела бы еще ужаснее, если такое вообще было возможно.

— Я не знаю, чему бельгийцы обязаны своим уродством, — продолжал я, не переводя дыхания, чтобы не дать ей перебить меня, — но, несомненно, причина кроется в чем-то непростительном. Оглянитесь: сначала я думал, что нас окружает старичье, но эти люди старше нас всего на несколько лет, не больше. Нас с Кристиной, я имею в виду. Поэтому им следует стыдиться, да. Стыдиться своего образа жизни, из-за которого к пятидесяти годам они выглядят так, будто одной ногой стоят в могиле.

Жена уставилась на меня и даже приоткрыла рот. Потом она сделала большой глоток вина и тряхнула головой, отбросив волосы назад.

— Ну, — обратилась она к Натали, — ты, наверное, не знала этого, пока мой муж не разложил все по полочкам.

Натали закусила губу.

— Не знаю, — начала она; ее глаза внезапно увлажнились: у нижних ресниц выступили маленькие слезинки, похожие на росу. — По-моему, все это ужасно цинично, господин Морман. Вы говорите, что эти люди — почти уроды, и совсем не знаете, какой образ жизни они вели. Может, им все время приходилось слишком много работать или они жили на территориях, где много промышленности и воздух загрязнен: таких мест в Бельгии много.

Я посмотрел в ее глаза, полные слез, и вдруг понял, что потерял нить разговора. Вокруг нас сидели трещавшие без умолку бельгийцы, в своем большинстве встававшие уже не раз, чтобы положить себе еще еды. В общем, казалось, что они очень довольны. И однако что-то было мне не по душе. Если бы Натали просто сказала: «Почему уродливым людям нельзя получать удовольствие?» — я с улыбкой признал бы ее правоту, но дальше последовали бы «промышленность» и «загрязнение воздуха». Наверное, она питает нежные чувства ко всей «окружающей среде», заключил я мрачно. Несомненно, у нее в голове полно «антирасистских» и «антиглобалистских» доводов в пользу того, что во всем виноваты «империалисты» и «транснациональные корпорации», — представление о мире, где люди больше не должны расплачиваться за собственную отвратительность, где никто не может привлечь их к ответственности, потому что снят сам вопрос о виновности. «Жалко такую милую девушку», — пронзила меня мысль, и я почувствовал жжение за веками.

— Ты права, — сказал я, пытаясь смотреть прямо в глаза Натали.

Ее печальные глаза все еще пристально глядели на меня: это были глаза животного, которое никто не хочет взять из приюта, или, точнее, животного из фильма, которое, оставшись в одиночестве, нашло обратную дорогу домой. Я поспешно отвел свой взгляд.

— Все это не так уж важно… — начал я снова.

Я хотел на этом остановиться, но, видя, что никто не хочет вновь браться за еду, отодвинул от себя тарелку с холодной пастой и сказал:

— Посмотрю, нельзя ли раздобыть чего-нибудь подходящего.

Не дожидаясь ответа, я встал и наудачу пошел к тому буфету, возле которого толпилось меньше всего людей. Оглянувшись, я увидел, что сын обнимает свою подругу за плечи; сама Натали прижимала к глазам салфетку.

— Будете еще угощаться? — спросил малорослый господин в желто-коричневом клетчатом свитере, взяв меня за руку пониже локтя. Я посмотрел на его руку, густо поросшую волосами, потом на лицо. Он поспешно отдернул руку, что-то пробормотал и был таков.

Я вернулся с тарелкой, на которой лежали две куриные ножки и осевший разогретый помидор. Давида и Натали уже не было. Когда я сел, жена отодвинула свой стул назад.

— Пойду взгляну на пляж, — сказала она.

Я взял куриную ножку и вонзил зубы в темную корочку.

— Тебя надо поздравить, — сказала жена. — Нет, правда, ты превзошел самого себя.

Она хотела было уйти, но остановилась.

— Ну и что теперь делать с той комнатой? — спросила она.

— С какой комнатой?

— С той спальней. Мы же думали, что есть еще одна. Мы что, просто позволим им спать вместе в той комнате? Или уложим одного из них внизу, на диване?

Я сделал вид, что изучаю куриную ножку.

— Давиду четырнадцать, — наконец произнес я. — А ей сколько?

— Тринадцать.

— Идеальный возраст, — сказал я.

2

На следующее утро обеденный зал был почти пуст — и, главное, пустота царила на прилавках буфета, как мне, к своему огорчению, пришлось констатировать. Должно быть, сегодня утром бельгийские старики основательно тут похозяйничали: в супницах осталось лишь несколько кусочков омлета и опаленных дочерна свернутых ломтиков шпика. В корзинках, которые в семь часов, несомненно, были наполнены круассанами и хрустящими хлебцами, валялись одни крошки. Казалось, стая саранчи опустилась на буфетные столы, опустошила все и отправилась дальше.

Я подошел к баку с краном и наполнил чашку тепловатым кофе, потом взял из корзинки упакованное в целлофан маленькое розовое пирожное, которым не соблазнились бельгийские старики, и пошел к одному из немногих столиков, еще не заставленных грязными тарелками с объедками. Из динамика, спрятанного за одной из аралий, в зал текла музыка, стилизованная под южную.

В глубине зала сидели, друг напротив друга, только двое — пожилая женщина и очень толстый подросток. Женщина держала газету перед лицом. Мальчик склонился к своей тарелке и тыкал вилкой в круассан — очевидно, единственный, переживший опустошение буфета. Некоторое время толстяк сидел неподвижно, чтобы вскоре забыться в целой гамме непроизвольных движений. Он пожимал плечами, раскачивался на стуле взад и вперед, а его круассан благополучно лежал на тарелке.

Отправившись за второй чашкой кофе, я сделал небольшой крюк, чтобы пройти возле их столика. Мальчик как раз поймал круассан на вилку и теперь пытался ножом отрезать кончик. Время от времени раздавался пробирающий до мозга костей скрежет ножа по фарфору. Рот у мальчика был широко раскрыт, а на верхней губе, под носом, прилепилась огромная зеленая сопля, похожая на мыльный пузырь.

Возраст его, как и у всех даунов, определить было трудно: ему с равным успехом могло оказаться и восемнадцать, и тридцать два. Голова была несуразно круглой, волосы — тонкими и поредевшими во многих местах, глаза выкатывались наружу. Выражение одутловатого лица, в общем, выглядело вполне безобидным и, может быть, именно поэтому отталкивающим. Пожилая женщина погрузилась в чтение газеты, отгородившись при помощи нее, чтобы не видеть бессмысленной возни дауна с тарелкой. Газета была испанской — «Ола», как я установил, проходя мимо: издание, которое специализируется на членах королевских фамилий, кинозвездах, а также знаменитостях и красивых людях в целом.

Чисто теоретически, конечно, эта женщина с большой вероятностью тоже могла быть из Бельгии — из местности, где много промышленности и загрязненный воздух: такая мысль промелькнула у меня в голове. Однако она ни разу не перевернула страницу, из чего я заключил, что она не только разглядывает фотографии, но и читает все подписи к ним и статьи.

Мне показалось, что эта женщина слишком стара и не может быть матерью дауна. Напрашивался вывод: это любящая бабушка, взявшая дауна с собой в отпуск, чтобы биологические родители парня несколько недель не видели его несуразной башки. Я подумал о его родителях, о той неделимой, не поддающейся измерению в человеческих масштабах секунде, когда им пришлось осознать, что их жизнь кончена. И о том, как они сами додумались до решения: по мере сил воспринимать все эти слюни, хныканье и стоны — бог с ними — как трогательные, непроизвольные жизненные отправления больного или зверька, сбитого при переходе шоссе; зверька, который помещен в картонную коробку, за которым они теперь должны ухаживать до конца своих дней, защищая его от большого и злого внешнего мира, полного обладателей полноценных умственных способностей. «Такой беззащитный, его так жалко…» — видимо, повторяли они до тех пор, пока сами в это не поверили.

Я залпом допил холодный кофе и вышел из столовой. Дойдя до парковочной площадки, я остановился между машинами и с полминуты пребывал в нерешительности. На пляже или в бассейне я, конечно, наткнулся бы на жену, сына и Натали; возвращаться в номер было бы несерьезно. Я решил прогуляться по деревне.

Вообще-то, Кала-Бланку нельзя назвать деревней. Там имеется несколько пыльных улочек с кактусами и пальмами; большинству построек было, кажется, не больше тридцати лет. Так или иначе, но среди многоквартирных домов, супермаркетов и зеленых зон с бассейнами и дорожками для мини-гольфа было нелегко отыскать следы «исторического рыбацкого поселка», описанного в буклете гостиницы «Мирамар». Точно так же выглядело маловероятным, что несколько тысяч лет назад «финикийские купцы» высаживались на этот отвесно поднимающийся из моря враждебный берег, как говорилось дальше в буклете. Скорее верилось в то, что «финикийские купцы» сразу меняли курс и делали поворот направо кругом, едва завидев эту местность.

Я прошел мимо киоска. Рядом с ним, среди надувных зверей, рыболовных сеток и кремов для загара, была вращающаяся стойка с иностранными газетами; в самом низу торчали «Телеграф» и «Общая газета». Я нагнулся и потянул обе газеты к себе, чтобы посмотреть дату. Суббота, 15 июля… Позавчера: старые новости, от которых нет никакого прока. Я затолкал газеты обратно и продолжил прогулку.

Главная улица Кала-Бланки была закрыта для автомобильного движения. Повсюду виднелись магазины, выставлявшие наружу одни и те же надувные изделия. Чаще всего встречались — и, вероятно, лучше всего раскупались — такие разновидности матраса для плавания, как двухметровый надувной крокодил и тех же размеров мобильный телефон.

По всей улице стоял тошнотворный запах сладких бобов в томатном соусе и яиц. Приглядевшись получше, я увидел, что все столики на террасах заняты уродливыми бледными англичанами: здесь, за две с лишним тысячи километров от родины, они наслаждались мерзкой отечественной едой, от которой у них дома день за днем зашлаковывалась дуга аорты. Согласно статистике, более чем половине этих обжор в ближайшие пять лет грозила смерть от инфаркта или инсульта: Соединенное Королевство занимает первое место в мире по числу выявленных случаев аневризма аорты, и, судя по тому, как питаются его подданные в чужих краях, оно еще лет сто никому не уступит лидерства.

Между тем остров чрезмерно обременен их присутствием. А через пять лет, когда половина этих людей умрет, новые полчища будут готовы занять освободившиеся гостиничные номера. Я пошел дальше, до конца пешеходной улицы, где вдалеке виднелась синяя полоса моря с мелкими белыми завитушками волн. Здесь улица расширялась до небольшой площади: на ней торговали разными «местными» вещицами.

Я задался вопросом: что хуже — провонявшая томатным соусом выставка надувного пластика, которую я оставил за спиной, или этот «ремесленный» ужас — сплетенные вручную хозяйственные сумки и портфели с кожаным шнурком вместо молнии, которые сбывались как «настоящие» и «подлинные»?

Я перешел через бульвар, и теперь меня отделяли от моря только скалы. На его синей поверхности не было заметно никаких следов деятельности человека: ни лодок, ни пловцов, ни цветного паруса виндсерфера — совсем ничего. Если на минуту представить себе, что позади нет никакой адской Кала-Бланки, все выглядело бы точно так же, как в те времена, когда на горизонте появлялись паруса кораблей с «финикийскими купцами», и точно так же все будет выглядеть после тотальной ядерной войны. Я зажмурился и представил себе вспышку света, а потом — поднимающееся до самого неба грибовидное облако. Когда я снова открыл глаза, грибовидное облако уже рассеялось: все приняло обычный вид.

Я с сожалением подумал, что при тотальной ядерной войне Кала-Бланка не стала бы первоочередной мишенью; меня не вдохновляла мысль о том, что этот рынок устоит в огненном вихре и что престарелые бельгийцы вместе с уродливыми англичанами выживут, на свое счастье, во время всемирной зачистки. Бросив последний взгляд на море, я повернулся и длинным кружным путем пошел в гостиницу.

В саду гостиницы многочисленные постояльцы расположились в шезлонгах возле бассейна; моя жена, в черном купальнике, с солнечными очками на лбу, лежала с раскрытой книгой — обложкой кверху — на коленях. Я уже хотел незаметно пройти в номер, как вдруг услышал сзади звук торопливых шагов по вымощенной плитками дорожке.

— Господин Морман! Господин Морман!

Я обернулся и увидел покрытое каплями лицо Натали; мокрые волосы прядями свисали вдоль щек и завивались на уровне рта.

— Господин Морман…

Запыхавшись, она остановилась и закусила губами мокрый локон.

— Да?..

Когда я посмотрел на нее, она слегка закусила губу и опустила глаза.

— Я хотела вам сказать… — начала она; теперь она вскинула глаза и смотрела прямо на меня. — По-моему, вчера я…

Я рукой показал «стоп» и быстро проговорил:

— Ах, не надо больше об этом вспоминать.

— Нет, я не это имею в виду, — сказала Натали. — Я… я считаю, что обошлась с вами не совсем справедливо.

Я молчал; настала моя очередь отвести взгляд, но я сделал усилие и продолжал смотреть прямо ей в глаза.

— Может быть, вы были отчасти правы, — продолжала Натали. — Когда говорили о тех бельгийцах. Может быть, я слишком быстро стала возражать. Не знаю… Я просто не привыкла, что кто-то говорит о других людях так, будто они совсем не люди. Я имею в виду…

Она покраснела.

— Какой вздор, — сказал я. — Я просто старый брюзга, который ко всему придирается. Не надо принимать это слишком близко к сердцу. И не надо все время говорить ему «вы». Это наводит на него тоску.

— Извините, господин Мор… Ой, опять… Извините… Фред. Я просто не хочу… По-моему, вы симпатичный и милый. И вы отец Давида. Давид всегда говорит о вас с любовью.

Непреодолимая сила заставила мой взгляд медленно скользнуть вниз, по ее мокрому лицу, потом еще ниже, по мокрому купальнику и мокрым ногам, вплоть до маленьких босых ступней, сдвинутых на выложенной плитками дорожке. Когда я добрался до них, она привстала на цыпочки: на цементе остались маленькие мокрые следы.

— Ты… — начал я.

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза.

— Ты просто сокровище, — сказал я. — Надо меньше слушать россказни старого закисшего дядьки. Для этого ты просто-напросто слишком молода. Я совсем не хотел, чтобы вышло так. В следующий раз расскажу что-нибудь веселенькое. Обещаю.

— Но…

Я приложил палец к губам.

— Тсс, — сказал я. — Возвращайся в бассейн, Натали. А я полежу в номере.

3

Следующие дни прошли приблизительно так, как и полагается проходить отпуску на солнечном острове. После завтрака жена, сын и Натали отправлялись на пляж или в бассейн; я делал кружок по Кала-Бланке и поочередно покупал то «Телеграф», то «Общую газету» в первом же киоске пешеходного пассажа. Потом я занимал пластиковый стульчик на ближайшей террасе, между англичанами, поглощающими бобы и яйца. Я заказывал кофе и agua con gas[35] и начинал спокойно читать с первой страницы. Только при переходе к третьей странице — когда начинались внутренние новости — становились заметны небольшие изменения в моем состоянии: увлажнялись кончики пальцев, и я чаще проводил языком по верхней губе. Так продолжалось до седьмой страницы, затем мой интерес к прочитанному начинал угасать. Тогда я останавливался на спортивной странице, но глаза больше не задерживались на новостях и непроизвольно перескакивали с одной статьи на другую, так что я ничего не дочитывал до конца. В первую неделю мое сердце забилось только однажды, когда на седьмой странице я увидел фотографию улицы, очень похожей на улицу Пифагора, но речь шла о реставрации какого-то малоинтересного школьного здания не то в Дордрехте, не то в Арнеме.

На второй неделе я стал покупать и «Телеграф», и «Общую газету»; я читал их по-прежнему в нормальном порядке, начиная с первой страницы, причем остальные только пролистывал. Не знаю, на что я ожидал наткнуться; так или иначе, я отреагировал бы наподобие любого другого человека, который вдруг узнает, что дома, на его улице, произошло событие, привлекшее внимание журналистов. Я покачал бы головой или даже сдавленно вскрикнул; потом, все еще качая головой от удивления и неверия, несколько раз перечитал бы газетное сообщение. А потом? Огляделся бы, нет ли поблизости дежурного официанта: мне надо как можно скорее расплатиться и вернуться в гостиницу. «На моей собственной улице, — бормотал бы я по дороге. — Более того, в моем собственном доме! Этот дом на фотографии, — (допустим, там была бы фотография), — этот дом на фотографии — это же наш дом. Что делать? Сразу возвращаться в Амстердам? Подумать только: такое событие совсем рядом с нами. Под самым носом, на первом этаже нашего дома. Кто же это сделал? Старуха даже мухи не могла обидеть…» И вот я уже в саду гостиницы: жена лежит в шезлонге у бортика бассейна, сын показывает подружке, как прыгать с трамплина «бомбочкой». Они еще ничего не знают. Пока что они в полном неведении, а ведь речь идет о событии, которое непосредственно касается нас всех.

«Только не пугайся», — тихо прошептал бы я жене на ухо, опуская ей на колени вчерашний «Телеграф» или «Общую газету», развернутую на нужной странице. Я постоял бы рядом с ней, пока она не прочла бы газетное сообщение; наверное, я кусал бы губы и оглядывался по сторонам или смотрел бы на сына и Натали в голубой воде бассейна. «Надо ли рассказать им все сразу?»

С другой стороны, я учитывал возможность того, что о госпоже Де Билде не напишут в газетах — разве что в траурном объявлении, размещенном ее свиноподобной дочерью: «После долгой и насыщенной жизни… покинула нас», а ниже, под белой полоской, — имя единственного оставшегося в живых члена семьи, ее дочери. «Тиция Де Билде…» — или нет? Не носит ли она фамилию неизвестного донора спермы? Фамилию человека, который давно, в безвозвратно ушедшем прошлом, в одинокой съемной комнате, ворочался на односпальной кровати с несвежими и вонючими дешевыми простынями, потому что не мог выбросить из головы свою милую.

Но возможно, «естественная» смерть на улице Пифагора вообще не попала бы на страницы «Телеграфа»; этого мог удостоиться лишь тот, кто получил известность благодаря телевидению, или получил пулю в голову, или был зарезан. Иногда, сидя на террасе пешеходного пассажа в Кала-Бланке после чтения газеты, я закрывал глаза и представлял себе госпожу Де Билде, мирно похрапывающую в своей спальне, — пока она внезапно не просыпается от какого-то звука: в темноте кто-то наткнулся на ходунок. А потом — наголо обритую голову Ришарда Х., возвышающуюся над изножьем кровати, освещенную только полоской лунного света, который проникает сквозь щель между занавесками. «Кто вы?.. Что вы делаете в моей спальне?..» Пятнистую собаку, которая спала на поролоновом коврике, а потом подняла голову и залаяла… «Спокойно, дамочка, все будет хорошо (голос Ришарда Х.)… Пойдем, собачка: смотри, что я тебе принес…»

Добравшись в своих фантазиях до этого момента, я обычно открывал глаза, складывал газеты и отправлялся в обратный путь. За две недели до отъезда, когда мы с Максом стояли на балконе, облокотившись о перила, я дал ему запасные ключи от нашего дома. Потом показал крючок в кухне, рядом с балконной дверью, на котором висел запасной ключ от первого этажа, — на тот случай, если… На ключе болталась черная бирка с этикеткой, где шариковой ручкой было написано «Первый этаж»; как владелец, я — например, в случае протечки — имел право войти в квартиру своей соседки снизу. Но о возможности использования обоих ключей мы с Максом не говорили.

Однажды днем, в начале второй недели, я вернулся из Кала-Бланки и застал жену с сыном на первом этаже номера: они сидели у телевизора.

— Под Парижем разбился «Конкорд», — сказал Давид, не отворачиваясь от экрана.

Я положил обе голландские газеты — со вчерашними новостями, неожиданно быстро устаревшими, — на стойку бара в открытой кухне и опустился на диван рядом с сыном.

На экране рядом с логотипом Си-эн-эн стояли жирные буквы «BREAKiNG NEws»,[36] которые обычно появляются в случае войн или бедствий. Клубами поднимался дым от черного пятна на типичном северофранцузском поле, снятого с высоты птичьего полета; вокруг него уже собралось множество пожарных машин и карет «скорой помощи». Немного позже показали фотографию — белый «Конкорд» низко пролетает над жилыми кварталами: сзади вырывались языки пламени, едва ли не длиннее самого самолета.

Я искоса бросил взгляд на жену; она сидела, положив руку на плечо Давиду и закусив губу, в ее глазах блестели слезы.

— А где Натали? — спросил я.

По Си-эн-эн стали показывать «Конкорд» компании «Эр Франс», который пока что летел над облаками; маленькие белые буковки в левом верхнем углу извещали о том, что это архивное изображение.

— У бассейна, — ответил Давид.

Я взглянул на сына. У меня возникло сильное ощущение, что не нужно спрашивать его: была ли новость о рухнувшем «Конкорде» настолько важной, чтобы уйти из бассейна?

Мы еще полчаса напрасно ждали новых кадров, после чего я вышел из номера. Возле бассейна было немноголюдно. Натали стояла по колено в воде в той части, где было мелко, и бросала мяч какому-то человеку, который находился у самого трамплина; из воды торчала только его голова.

Лишь через несколько секунд я сообразил, что это даун. Я медленно пошел вокруг бассейна. Даун издал сиплый вопль, нырнул к мячу, который бросила Натали, и с головой ушел под воду. Натали подпрыгнула и тряхнула мокрыми волосами, во все стороны разлетелся мелкий туман из капелек; я подумал, что где-то, наверное, мелькнула маленькая, незаметная для глаза радуга.

— Фред! — Она помахала рукой. — Идите к нам!

Я дошел до бортика бассейна, оперся одной рукой о перила лесенки, уходившей в воду, потом ухмыльнулся и покачал головой. Краешком глаза я вдруг увидел бабушку. Она лежала на пластиковом шезлонге в нескольких метрах от бассейна, под тенистой пальмой, и, похоже, спала. Ее голова свесилась к плечу, а газета соскользнула с колен в траву.

Когда я подошел поближе, по ее телу прошла короткая дрожь; она провела руками по цветастому платью и чихнула во сне. Рядом с шезлонгом я остановился; глядя на край ее платья и ноги в плотных коричневых чулках, я думал о незнакомом испанце, в один прекрасный день задравшем ей платье — чтобы в третьем поколении мог родиться даун. Значит, в итоге все закончилось провалом. Я нагнулся, чтобы поднять газету с травы, и в этот миг женщина открыла глаза: несколько секунд она таращилась на меня, потом ее взгляд метнулся к бассейну.

— Вы это уронили, — сказал я по-голландски.

— Gracias,[37] — сказала она и кивнула. — Muchas gracias,[38] — сказала она еще раз.

Я оглянулся через плечо и посмотрел в сторону бассейна. Натали сделала слишком сильный бросок, и мяч очутился в кустах. Даун вылез на бортик, не пользуясь лесенкой. Я видел его мокрые трусы: во время этого маневра они спустились и обнажили темную щель пониже спины. Оказавшись на суше, даун забыл подтянуть штаны и смотрел вокруг диким взглядом.

— Там! — кричала Натали, размахивая руками. — Нет, там!.. Да, там!.. Молодец! Молодец!

Когда даун победоносно вернулся с мячом, я бросил взгляд в сторону, на старую женщину, которая держала газету на коленях и вместе со мной наблюдала за этой сценой. Я не знал, чего ожидать: возможно, я рассчитывал на умильную улыбку или другое проявление радости в связи с тем, что ее слабоумный внук нашел себе подружку для игр. Должно быть, поэтому я всерьез испугался слез в глазах старухи; она в отчаянии покачала головой и снова уткнулась в газету, не дожидаясь, когда даун, поджав ноги и положив руки на колени, «бомбочкой» рухнет в бассейн, подняв столб воды, словно настоящая глубинная бомба, сброшенная с большой высоты.

4

Это случилось за несколько дней до нашего отъезда. Я был во внутреннем садике; меня вывел из полуденной дремоты мокрый пластиковый мяч, упавший на живот. После соприкосновения с моим телом он скатился вниз и остановился в траве, рядом с шезлонгом. Я открыл глаза и увидел дауна, который махал мне, стоя в голубой воде, на дальнем краю бассейна. Он что-то кричал по-испански — во всяком случае, такие звуки мог бы издавать говорящий по-испански — и жестами показывал туда, где лежал мяч.

Хорошо помню, что сначала я притворился, будто не понимаю его: я встал с шезлонга и пошел к бортику бассейна, словно оттуда можно было лучше разобрать, что он кричит. Не помню, что меня тогда вдохновило, но я внезапно признал за собой полное право не сразу понять, что хочет сказать даун; он стоял по пояс в воде, синие трусы слегка выступали над водой. Оказавшись вблизи, я опять увидел зеленый пузырь соплей у него под носом.

Я подошел к бортику и огляделся; наверное, именно тогда я впервые осознал, что в саду нет ни души. Никого не было на террасах номеров, на балконах вторых этажей. Мы были совсем одни, даун и я.

Я вернулся к шезлонгу и поднял мяч, попутно думая о том, что мне предстоит сделать. Мяч был немного меньше футбольного и разукрашен цветными фигурками из мультика, о котором я ничего не знал.

Я сделал довольно сильный бросок, и мяч упал прямо перед круглым белым животом дауна; вода брызнула ему в лицо. Не задумываясь ни на секунду, даун взял мяч и бросил его обратно. Я еще раз огляделся: застекленные раздвижные двери расположенного за бассейном бара были открыты, но сам бар был пуст.

Я бросил мяч и пошел к мелкой части бассейна, где можно было войти в воду по нескольким широким ступенькам, выложенным голубой плиткой. На этот раз даун бросил мяч настолько хорошо, что я смог на лету поймать его одной рукой. Я спустился по ступенькам, войдя в воду по колено. Раньше я поспешно выходил из бассейна, когда даун со своим мячом бросался с трамплина. Кроме зеленого пузыря соплей, было еще что-то, не позволявшее мне находиться в одной жидкой среде с дауном.

Поэтому я непроизвольно сглотнул, когда вода дошла мне до пупка; казалось, будто мне приходится выуживать монету, упавшую в унитаз, и опускать туда руку по локоть, чтобы дотянуться до нее. Я сделал глубокий вдох и медленно скользнул дальше. Теперь даун бросил мяч так сильно, что брызги попали мне в глаза. Он стоял на противоположной стороне бассейна, смеялся, отчего все его тело сотрясалось, и барабанил кулаками по животу. Я тоже засмеялся и бросил ему мяч обратно по широкой дуге: тот упал в нескольких метрах позади дауна, которому пришлось повернуться ко мне спиной.

До сих пор все выглядело вполне обыденно. Человек, внезапно вошедший в сад, решил бы, что мы просто играем в мячик и брызгаемся водой. Бабушка, возможно, была бы даже благодарна, что кто-то играет с ее внуком, и, пожалуй, сочла бы меня любезным человеком.

Я разразился смехом. Любезный человек. Я подумал о подружке сына, которая ударяется в слезы, когда со здоровыми людьми, по ее мнению, обходятся недружелюбно. И в то же самое время я задался вопросом, сможет ли кто-нибудь посторонний — например, случайный прохожий — заметить разницу между мной и Натали, разницу между человеком, который играет с дауном из какой-то неуместной доброты, и таким, как я. Любезным.

Даун смеялся вместе со мной, как иногда смеются дети, вторя взрослым, и я воспользовался случаем, чтобы подплыть к нему поближе; по-видимому, он понял это превратно — как начало новой игры, — повернулся и стал бить по воде, размахивая руками во все стороны, словно возникавшие при этом волны могли бы удержать меня на расстоянии. До сих пор у меня не было четко разработанного плана; я, можно сказать, шаг за шагом продвигался от одного этапа к другому. Переход к очередному этапу и длительность этапов сами по себе ни к чему не обязывали: в любой момент можно было вернуться к предыдущему этапу или даже остановиться.

Но теперь, когда я почти незаметно приблизился к дауну, мне вдруг стало понятно, что физическое прикосновение к нему потребовало бы не меньшего усилия, чем уборка блевотины за незнакомцем. Я погрузился в воду глубже, высунув наружу одну голову; между тем в этой части бассейна я все еще стоял ногами на дне. Со всей осторожностью, шаг за шагом, я пододвигался к дауну, и мне представился крокодил, который пытается притвориться бревном перед детенышем газели, пьющим воду на противоположном берегу. Одновременно я задавался вопросом: чем, собственно, я тут занимаюсь? Или во что вмешиваюсь. Может, я и в самом деле любезный человек — но для кого? По опыту я знал, что люди привязываются ко всему: к птенцам со сломанными лапками, которых уже не спасти, к больным животным, которых, вообще-то, надо оставить в покое, — а значит, и к недочеловекам, которые не могут функционировать на все сто процентов. Но может быть, после первоначального искреннего горя от потери настает облегчение, как после долгой и мучительной болезни.

Даун дико забил ладонями по воде; брызги попали мне в глаза. Он еще смеялся, но по его глупому лицу промелькнула тень смутного беспокойства, и он повернул голову, словно оценивал расстояние, отделяющее его от бортика. Теперь я находился всего метрах в двух от него. А где мяч? Я огляделся и увидел, что мяч плавает поблизости от трамплина. Я указал в ту сторону и, когда даун посмотрел туда, воспользовался случаем, чтобы еще больше сократить расстояние между нами. Я искал ногами опору на дне, свободно держа обе руки на поверхности: даун хорошо видел их и должен был заключить, что во всяком случае с этой стороны ему ничто не угрожает.

— Папа…

Я не сразу сообразил, что это слово произнес не даун, а мой собственный сын. В следующую секунду Давид появился слева в поле моего зрения, он присел на корточки на бортике бассейна и заглянул мне в глаза.

— Папа?.. — повторил он.

Я оттолкнулся ногами и выпрямился, так что плечи поднялись над водой. Я потряс головой, словно стряхивал воду с мокрых волос, и слишком поздно спохватился, что голова не побывала под водой и волосы были сухими.

— Чем ты тут занимаешься? — спросил Давид.

Что-то в его взгляде выдавало озабоченность, хотя о ее причине я не имел понятия.

— Ничем, — ответил я с улыбкой. — Мы играли… Его мяч… — я показал на дауна, который смотрел то на меня, то на Давида, — его мяч упал в воду. Нет, наоборот, был выброшен из воды. Из бассейна… И тогда…

— Что с тобой? — спросил Давид.

— А в чем дело?

— Что с тобой? Ты… ты весь дрожишь…

Я сложил руки на груди.

— Я замерз, — сказал я. — Пора выходить.

Я побрел к бортику.

— Нет, не то, — сказал сын. — Твоя нижняя губа. У тебя прыгает нижняя губа.

Я улыбнулся:

— Мальчик мой, я стучу зубами. Мне пора выходить. Не подашь мне полотенце?

Я уперся обеими руками в бортик, наклонил голову, чтобы сын не мог видеть моего лица, и закусил нижнюю губу, но дрожь не прекращалась.

— Папа…

Давид положил свою руку на мою, его пальцы протиснулись под мои пальцы, потом он взял меня за руку и стал тянуть.

— Мальчик мой… — сказал я.

Задыхаясь, я попытался поставить колено на бортик бассейна, но сделал это лишь после нескольких попыток, причем оцарапал себе бедро.

Наконец я встал на бортик. Теперь дрожали не только губы, но и все тело.

Давид взял меня за плечи и слегка тряхнул.

— Папа, ты в порядке? — спросил он.

Я попытался улыбнуться, но вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы; я схватился за угол полотенца и притворился, будто сморкаюсь в него.

— Думаю, я слишком долго сидел в воде.

Я огляделся и вдруг увидел, что за стойкой бара бармен, не замеченный мной раньше, вытирает бокалы.

— С удовольствием выпил бы пивка, — сказал я. — А ты?

5

Только съехав с окружной дороги, я почувствовал, что по всему телу распространяется какое-то странное тепло. Дождь — обычное дело, когда возвращаешься в Нидерланды, но на этот раз его не было. Такси затормозило перед светофором, а потом повернуло на Среднюю дорогу; деревья и кусты уже приобрели более темный и густой оттенок зеленого, характерный для конца лета.

Тем не менее тепло шло не снаружи, а изнутри, словно где-то в животе включился термостат, постепенно нагревавший верхнюю честь тела. Мы миновали то место на Средней дороге, где раньше был стадион «Аякс», а потом построили отвратительный спальный микрорайон. Здесь — без сомнения, забавы ради — решили дать всем улицам названия, связанные с футболом: Энфилд-роуд,[39] дорога Джорджа Беста,[40] площадь Эйзеля.[41] Затем мы проехали через площадь Христиана Гюйгенса, мимо повозки, с которой продавалась селедка; местные жители неизменно уточняют, что именно на этой площади стоял «Алберт Хейн».[42] Я стал думать о том, что сделал бы в обычных обстоятельствах, возвращаясь из отпуска. Пролистал бы газеты за две недели? Прослушал бы сообщения на автоответчике? Или в самом деле пошел бы к повозке и купил всем селедки?

Ощущение было такое, словно где-то что-то заблокировалось: как я ни старался, мне ничего не приходило в голову, будто это возвращение домой хотело оттеснить все другие возвращения домой — и прошлые, и будущие — на задний план и, не допуская никаких возражений, претендовало на первенство.

— У следующего светофора — направо, — сказал я таксисту. — А потом второй поворот налево и опять направо.

Я слышал, что мой голос звучит вполне естественно: голос человека, который после двухнедельного пребывания на испанском курорте возвращается в свой собственный город, в свой собственный район. «Не отличить от настоящего», — пронеслось у меня в голове, и тогда я почувствовал, как ищет выхода нервный смех, поднимавшийся из того же места в животе, что и тепло.

Пока Кристина, Давид и Натали шли с багажом к входной двери, я расплатился с шофером. Он получил от меня непомерно высокие чаевые, превышавшие и без того непомерно высокую плату за не самую сложную поездку от Схипхола до Ватерграфсмера.

Занавески на первом этаже были задернуты. Я в нерешительности постоял на тротуаре, пока такси не уехало с нашей улицы. Остальные уже зашли в дом; для меня на краю тротуара оставили только синий чемодан и пляжную сумку.

Я взял их и поплелся к входной двери; насколько я помнил, занавески на окнах госпожи Де Билде были задернуты часто, если не всегда. Ткань неопределенно-желтого цвета, который некогда, видимо, был коричневым, с вытканным узором из кругов, как на оконных витражах церквей. За занавесками не замечалось никакого движения, но и это не вызывало удивления.

У своей входной двери я остановился. Поставив чемодан и пляжную сумку на порог, я нагнулся, будто завязывал шнурок, и несколько раз быстро огляделся. На улице не было ни души. Почти не было и припаркованных машин: большинство местных жителей еще не вернулись из отпуска. Я дотронулся пальцами до почтового ящика на соседской входной двери и надавил на клапан, чтобы приоткрыть его.

На коврике у двери лежали несколько буклетов и зеленый конверт с окошком; верхний буклет был посвящен оптовой продаже строительных материалов, а имя отправителя конверта с окошком я не мог прочитать, глядя под таким углом. Не знаю точно, чего я ожидал. С одной стороны, большая пачка почты и газет на дверном коврике может указывать на то, что человека нет дома или он почему-то не может забрать почту и газеты. С другой стороны, госпожа Де Билде почти не получала писем и никогда не подписывалась на газеты; как мне казалось, она не нуждалась в регулярном снабжении новостями и интересовалась разве что рекламой супермаркетов, торгующих самым дешевым собачьим кормом.

Клапан почтового ящика снова захлопнулся с сухим металлическим стуком, и на меня снова повеяло привычным верблюжьим запахом; привычным, поскольку этот запах больше всего другого говорил о том, что я снова дома. Ничто иное в этом запахе пока не читалось.

— Господин Морман?..

Я так испугался, что резко вскочил и упал навзничь; я удержался и не ударился головой о тротуар, но при этом сильно ободрал руки о шершавые тротуарные плитки.

— Извините, пожалуйста, — сказала Натали. — Я не хотела вас напугать…

Натали стояла в дверном проеме, одной ногой на улице. Правой рукой она крепко держала ручки пляжной сумки.

— Я решила выйти и посмотреть, не надо ли принести еще что-нибудь, — объяснила она.

Затем она улыбнулась и заправила волосы за ухо.

Я с трудом поднялся и спрятал за спиной больно саднившие руки.

— Мне показалось, что из этого ящика торчит наша газета, — сказал я, не зная, много ли она видела.

Она еще несколько секунд с улыбкой смотрела на меня, потом подняла пляжную сумку, повернулась и пошла вверх по лестнице; я поплелся за ней с чемоданом в руке.

Наверху я подождал, пока все не займутся своими делами, и только тогда открыл двери на балкон. Как положено, сначала я полюбовался голубым небом, по которому проплывали белые облачка, и глубоко втянул в себя воздух: верблюжий запах смешался с запахом отцветших цветов и другой растительности.

Сад оставался таким же, как всегда. Птичий домик по-прежнему стоял на своем месте, хотя в это время года вокруг него не вились порхающие птицы; трава была выше, чем обычно, но и это не вызывало удивления.

Теперь я скользнул взглядом — словно камерой, снимая кадр за кадром, — слева направо, вдоль сада: по клумбам у ограды, по мощеной дорожке к мощеной же террасе в глубине сада, по вечнозеленому, похожему на рождественскую елку дереву между террасой и сарайчиком, по самому сарайчику с волнистой асбестовой крышей, скрытой за вьющимися растениями, и в обратном направлении, по другой мощеной дорожке, правее первой, ведущей от сарайчика к кухонной двери. Я не знал, что ищу; возможно, какую-нибудь минимальную перемену, едва различимое перемещение, значение которого раскроется только потом. Найди отличия… как между двумя картинками: на одной у человечка, удящего рыбу с пирса, две пуговицы на манжете, а на другой — только одна.

Но и после второго прохода камеры — на этот раз справа налево — не всплыло никаких странностей. Сад остался в точности таким, каким был две недели назад, в день нашего отъезда, только зелень сделалась ярче, трава, как я уже говорил, стала выше, а бо́льшая часть цветов уже отцвела.

Хорошо помню: в тот первый полдень я разглядывал сад не как то, что в обозримом будущем может стать моим собственным садом, а так, как разглядывают его соседки с первого этажа.

Вернувшись в дом, я, как и собирался, стал листать газеты за последние две недели; мы выписываем «Народную газету» и «Пароль», причем вторую — преимущественно ради амстердамских новостей.

Положив обратно в стопку последнюю газету, я для приличия послушал автоответчик. Конечно, я надеялся получить сообщение от Макса, но вместе с тем понимал: он никогда не будет настолько неосторожен, чтобы записать свой голос на мой автоответчик. Прослушивая подряд маловажные сообщения — от подруги Кристины, от тестя с тещей, которые на неделю ошиблись в дате нашего возвращения, от моего старого друга Петера Брюггинка, который, таинственно понизив голос, выражал желание обсудить «кое-что очень личное», — я все-таки рассчитывал на какой-нибудь знак от Макса, хотя бы на сообщение, переданное кем-то другим (Ришардом Х., например) в зашифрованном виде; что-то вроде «Заказанную вами садовую землю можно забрать» или «Сообщите, пожалуйста, по телефону, когда можно доставить коробки для переезда», но после восьми сообщений автоответчик умолк.

В холодильнике стояло еще три банки пива; я открыл одну и поднес ко рту. Ключ от квартиры первого этажа висел на прежнем месте — на крючке возле балконной двери.

Взяв вторую банку, я вернулся в гостиную, которая находилась прямо над гостиной госпожи Де Билде. Я опустился на колени и приложил ухо к паркету. Мне вспомнилось, как раньше, мальчишкой, я иногда прикладывал ухо к рельсу, чтобы услышать, не приближается ли поезд. Я постарался прижать ухо как можно плотнее к доскам; сначала я слышал только звон в ушах, но потом с первого этажа, несомненно, стали проникать какие-то звуки, похожие на металлический скрежет, — и почти сразу я представил себе прыгающего по клетке волнистого попугайчика. Затем прозвучало что-то более тяжеловесное, похожее на шаги — шаги, которые медленно приближались.

— Господин Морман?..

Уже во второй раз за день Натали обращалась ко мне таким нерешительно-вопросительным тоном. Теперь я понял, что он был похож на тон медсестры, которая осведомляется, все ли в порядке с пациентом; ее босые ноги остановились прямо перед моим лицом.

Я поднялся на колени и указал на софу, перед которой до этого распростерся.

— Туда закатился винтик, — глуповато улыбнулся я. — От моих солнечных очков…

Натали взглянула сначала на мое лицо, а потом на банку «Хейнекена» возле моих колен. Что-то вроде улыбки играло на ее губах, но это была не столько улыбка тринадцатилетней девочки, которую забавляют глупые причуды будущего свекра, сколько улыбка медсестры, давно знающей, что пациент держал термометр у лампочки ночника в надежде симулировать повышенную температуру.

Той ночью я проснулся от звука, который сперва не смог распознать; поначалу казалось, что он доносится снаружи — кто-то словно дул в горлышко бутылки, а потом это стало похоже на жалобный крик совы. Но сов в Ватерграсорсмере я ни разу не видел и поэтому встал тихо, чтобы не разбудить жену, после чего слегка отодвинул занавеску на окне спальни. Внизу, в саду, царила мертвая тишина; ночь была безлунной, но из комнаты Давида, смежной с нашей, на деревья и лужайку падала широкая полоса света; я посмотрел на цифровые часы в телевизоре — 3:49. Я попытался угадать, чем там занимаются сын с подружкой в такой поздний час при полном освещении, но в это время звук раздался снова, на этот раз громче и отчетливее, и продолжался он тоже дольше. Он шел не из сада, а из квартиры снизу.

В темноте я нащупал брюки, футболку, кроссовки и осторожно спустился по лестнице. В кухне звук слышался еще громче; сначала я хотел встать на балконе и послушать, но потом взял ключ, висевший возле балконной двери, и направился вниз по лестнице.

Сердце мое громко забилось не только в груди, но и где-то в горле, потому что я внезапно узнал этот звук. Узнал, так как уже слышал его: это был собачий вой.

На улице Пифагора тоже царил абсолютный покой, и все же я несколько раз огляделся, прежде чем вставить ключ в замок двери госпожи Де Билде. До сих пор все было совершенно нормально, успокаивал я себя. Сосед сверху слышит, что пес соседки снизу воет, и идет выяснять обстановку, используя при этом запасной ключ, чтобы проникнуть в ее квартиру… Тут я выругался: я слишком поздно сообразил, что при нормальном развитии событий сначала надо позвонить и попытаться узнать, в чем дело. Я поторопился; теперь, когда я так близок к финишу, нельзя поддаваться ложным эмоциям. Не задумываясь — и уже повернув ключ на пол-оборота, — я нажал свободной рукой на кнопку звонка.

Вой ненадолго прекратился, потом в глубине квартиры раздался слабый лай. Я сосчитал до четырех и повернул ключ до конца.

В сумрачной прихожей навстречу мне хлынул верблюжий запах в удушающей концентрации; я почувствовал, как заслезились глаза, и толкнул застекленную внутреннюю дверь. В квартире было совершенно тихо.

— Госпожа Де Билде? — произнес я негромко.

Я поискал пальцем выключатель и нашел его так быстро, что даже испугался, когда от тусклого желтоватого света прихожая наполнилась коричневым жаром.

— Госпожа Де Билде? — крикнул я еще раз, хотя точно знал, что меня не может услышать никто, кроме собаки и других домашних животных. Я шагнул вперед, вовремя отдернув ногу, чтобы не наступить на длинный кусок собачьего дерьма, который валялся на коврике у двери и частично — на темно-красном ковровом покрытии прихожей. Дальше, у порога кухонной двери, лежал еще один.

Справа, рядом с кухней, была дверь в спальню, в тот момент приоткрытая; я смутно ощущал покалывание в затылке, а когда пощупал кожу над воротом футболки, раздался почти неслышный треск. Пахло уже не только верблюдом; я глотнул воздуха и закрыл нос рукой.

— Алло? — крикнул я слабым голосом.

Тут из приоткрытой двери спальни в коридорчик, пошатываясь, вышел пятнистый пес и подошел ко мне. Недолго думая, я опустил руку, чтобы он мог ее обнюхать.

— Тихо, собачка, — сказал я. — Свои.

Пес (Пират? Жулик?) ткнулся сухим носом в мои пальцы, а потом лизнул сухим шершавым языком тыльную сторону руки.

— Что случилось, собачка? — спросил я.

Я присел на корточки и взял его обеими руками за голову, что он позволил без всяких возражений.

— Где твоя хозяйка?

Я снова встал и сделал несколько шагов в сторону спальни; пес заворчал, загородил мне дорогу и просунул морду мне между ног.

— В чем дело, собачка?

В это время из гостиной донесся короткий птичий крик и звук когтей, скребущих по металлу.

— Ты уже давно не был на улице, а? И наверняка ужасно хочешь пить.

Пес еще немного поворчал, когда я пошел дальше, в сторону кухни; я старался пока не заглядывать в темную спальню. Меня бы не удивило, если бы оттуда вылетела через дверь синяя муха, и не одна.

Я наполнил водой собачью миску, держа ее над раковиной. Миску я обнаружил на газете, расстеленной у двери в сад: она стояла возле другой миски — с остатками сухого корма. Пес запустил язык в воду и принялся лакать.

— Что, хорошо пошло? — сказал я.

Я еще раз наполнил миску и снова поставил ее на газету.

Пока пес наслаждался, я выскользнул мимо него из кухни; сердце опять заколотилось, но потом, когда я толкал дверь спальни, открывая ее, и на ощупь искал выключатель, мной владело абсолютное спокойствие.

Кровать была пуста и даже аккуратно заправлена. На покрытом коричневой скатеркой переносном столике, возле желтой настольной лампы, стоял стакан с водой. У изножья кровати я увидел пару клетчатых домашних туфель, но это были не те голубые шлепанцы, в которых госпожа Де Билде выходила на улицу.

«Ходунок!» — внезапно пронеслось у меня в голове; я не видел его ни в коридоре, ни в спальне. Я пересек коридор и включил свет в гостиной. Попугайчик (или канарейка?) с глазами-бусинками уставился на меня из клетки, висящей над обеденным столом. В глубине комнаты кто-то шевелился в зарешеченной будочке, стоявшей на низком журнальном столике, — наверное, сурок или морская свинка. Но и здесь не наблюдалось никаких следов госпожи Де Билде и ее ходунка.

— Куда же делась хозяйка? — спросил я пса, который тем временем опять присоединился ко мне. — Ушла и больше не возвращалась?

Я почувствовал, как холодная дрожь поднимается у меня по позвоночнику — но не противная, а скорее такая, благодаря которой я вновь мог встать обеими ногами на землю.

— Если бы ты умел говорить… — произнес я, наклоняясь, чтобы погладить пса по голове. — Ты ведь видел все, что тут происходило.

Сделав короткий круг внутри сада, я вернулся наверх и в кухне наткнулся на Давида и Натали; Давид был в трусах, а Натали, судя по всему, в одной футболке. Давид только что поднес ко рту пакет молока. Оба явно испугались, когда я неожиданно вошел через наружную дверь.

— Откуда ты? — спросил сын, тыльной стороной руки стирая с губ остатки молока.

Я вошел в залитую светом кухню и, стараясь держаться как можно естественнее, забрал у него молочный пакет.

— Ребята, я звоню в полицию, — сказал я. — Вы не слышали, как воет этот пес? Я был внизу. Судя по всему, он уже который день сидит дома один. Боюсь, с нашей соседкой снизу случилось что-то нехорошее.

Я поставил молочный пакет на кухонный стол и в тот же самый момент увидел, что Натали, прищурившись, пристально смотрит на меня. Ее взгляд был совсем не похож на взгляд медсестры — не то что днем. Скорее, она внимательно изучала мое лицо, словно уже учла возможность того, что позднее ей будут задавать вопросы об этом лице — вопросы, на которые она постарается ответить как можно лучше, по чести и совести.

6

Сыщики пришли только утром. Их было двое. Один — смуглокожий, похожий на индонезийца с Молуккских островов, другой — с заплывшими, усталыми глазами, какие бывают при расстройствах сна или злоупотреблении алкоголем. Они показались мне не слишком смекалистыми: не те, кто после ликвидации подбирает с тротуара стреляные гильзы, а скорее парни, которых посылают, чтобы разобраться в ссоре между соседями или вызволить кота из водосточной трубы.

Тем не менее я был начеку. Жена никогда не пропускала очередного показа «Коломбо», и обычно я смотрел сериал вместе с ней. Сам по себе тот факт, что они не соблаговолили прийти сразу после моего звонка в четыре часа ночи, еще ни о чем не говорил; например, тем, кого в Нидерландах ограбили или избили на улице большого города, уже давно не приходится рассчитывать на полицию.

— Итак, вы говорите, что эта женщина пользовалась ходунком? — спросил невыспавшийся.

Мы стояли в спальне; занавески были раздвинуты. Стало видно, что на кровати не спали. Немаловажная деталь, как мне кажется. Но я заранее решил не отвечать на вопросы, которых мне не задают.

— В самом деле, — ответил я. — Она без него вообще за дверь не выходила.

— Откуда вы знаете? — спросил индонезиец.

Как раз в это время я посмотрел на стакан воды, стоявший на ночном столике госпожи Де Билде. Вода была не совсем прозрачной, и я задался вопросом, не использовали ли ее для той цели, о которой я думал. Вопрос сыщика-индонезийца стал уже вторым, ответить на который оказалось просто; было любопытно, последуют ли трудные вопросы, но я напомнил себе, что трудные вопросы задать просто-напросто невозможно. Я вернулся домой после двухнедельного отпуска и в первый же день обнаружил, что соседки снизу нет дома. Мне это показалось чрезвычайно странным: вообще-то, она никогда не выходила из дома после шести вечера.

Достаточно было подсчитать валяющиеся везде кучи собачьего дерьма, чтобы прикинуть, сколько дней она отсутствовала; сам я насчитал шесть куч, что давало от двух до четырех дней. Но и этими подсчетами я не стал бы делиться с сыщиками по собственной инициативе.

— Я регулярно встречал ее на улице, — ответил я.

В это время мой взгляд остановился на простом прямоугольном стуле у изножья кровати. На его сиденье лежали розовые колготки, а под ним стояли два голубых шлепанца.

Индонезиец продолжал выжидательно смотреть на меня, очевидно рассчитывая, что я расскажу об этом подробнее. Тем временем сыщик, изнуренный бессонницей, подошел к окну и пустым взглядом воззрился на сад.

Около семи утра у меня возникло сильное желание позвонить Максу, и теперь я очень сожалел, что не поддался порыву. Мне казалось, что в семь часов еще рано звонить Максу и мешать ему, чем бы он ни занимался, или, что еще хуже, поднимать его с постели из-за события, которое, как мы знали, должно было случиться, причем о подробностях мне следовало знать как можно меньше. Помню, когда-то я прочел в интервью Стивена Кинга, что при написании своих книг он никогда не знает, кто окажется преступником. «Если это знаю я, читатель тоже знает», — сказал он; рассуждая логически, я никогда не смог бы солгать о том, чего не знаю. С другой стороны, сейчас я был скорее читателем, чем писателем, — читателем, желающим узнать, почему госпожа Де Билде не возвращается с прогулки со своим ходунком, причем впервые с незапамятных времен решает не надевать розовые колготки и голубые шлепанцы.

— Вы не знаете, у этой женщины есть родственники? — спросил невыспавшийся, который стоял у окна.

— Только дочь, — ответил я. — Насколько мне известно.

Тиция! Ее имя всплыло мгновенно; в этот момент я вспомнил ее отвратительную задницу, вылезающую из двери сарайчика. Так или иначе, Тиция еще не забила тревогу; в сочетании с кучами собачьего дерьма это означало, что она как минимум три дня не общалась со своей престарелой матерью.

Сыщик не стал спрашивать меня о том, как можно связаться с этой дочерью, — вместо этого он повернулся и откинулся назад, опершись обеими руками о подоконник.

— А какими были ваши отношения с соседкой? — спросил он.

Мне стоило труда сдержать ухмылку: когда этот человек не мог заснуть и ночью ворочался в постели, он, очевидно, тоже смотрел «Коломбо».

— Ах… — сказал я, пожимая плечами и теперь уже открыто ухмыляясь обоим сыщикам, словно хотел установить взаимопонимание с ними. — Она частенько брюзжала. Всегда что-то было не так. То она считала, что мой сынишка слишком шумит, то жаловалась на несколько капелек, протекших в ее ванную. А иногда я убедительно просил ее получше ухаживать за своими животными, ведь тут, откровенно говоря, воняет. Вы сами это чувствуете. У нас наверху тоже пахнет.

Индонезиец сделал шаг вперед и прищурился: наверное, он подражал инспекторам полиции из телесериалов, но там были актеры, которые знали, что делают.

— Значит, вы рады, что избавились от нее?

Я решил, что лучше снова принять серьезный вид.

— Видите ли, я не знаю, что случилось с госпожой Де Билде. Может быть, ей стало плохо и она сейчас лежит в каких-нибудь зарослях, незаметно для прохожих. Такого никому не пожелаешь. И это никак не связано с тем обстоятельством, что я порой желал себе более приятного соседства.

По пути к входной двери мы прошли мимо ванной. Я увидел желтое или белое белье, висевшее на сушилке; темнота не позволяла как следует различить отдельные вещи, но бурые пятна на потолке и облупившуюся штукатурку было видно отчетливо.

— Мы будем держать вас в курсе дела, — сказал невыспавшийся «Коломбо».

Руки мне не подали, но я и не ожидал этого.

Наверху я кратко отчитался перед членами своей семьи; Натали с самого утра ни разу не посмотрела мне в глаза, а теперь гладила пятнистую собаку, которую ей стало жалко. До этого она уже однажды спускалась вниз, чтобы налить свежей воды птичкам и покормить хомячков (или сурков?).

— Мы думаем, она лежит где-нибудь в зарослях, — закончил я свой рассказ. — Незаметно для прохожих.

Я открыл дверцу холодильника и сделал вид, будто обследую его на предмет чего-нибудь съедобного; мы еще не ходили за продуктами, а упакованный мягкий сыр и другие продукты с длительным сроком хранения имели жалкий вид.

— Думаю сходить за чем-нибудь свеженьким, — сказал я. — Кто хочет селедки?

— Селедки? — повторила жена. — Ты знаешь, который час?

Я посмотрел ей в глаза и ухмыльнулся как можно глупее.

— Я две недели был в Испании, — сказал я. — И там постоянно думал о селедке.

На углу улиц Пифагора и Коперника я достал из кармана брюк мобильный телефон. Я огляделся вокруг, но обе улицы казались пустынными; только в конце улицы Пифагора кто-то безуспешно пытался завести мопед.

Я свернул по улице Коперника налево, в сторону парка Линнея, и набрал номер Макса. Я сделал это на ходу: пусть люди, которые прячутся у себя дома за гардинами, потом не удивляются, что я звонил по мобильному возле их дома. В моих действиях не было никакой таинственности и секретности. Я вел себя наподобие человека, который забыл данное ему поручение и звонит домой, чтобы уточнить у жены, какой сыр она велела купить.

— Алло…

Голос Макса не казался сонным — скорее, в нем звучала осторожность.

— Алло, — сказал я в надежде, что он узнает мой голос. Я решил, что называть себя неразумно: мобильные линии сейчас прослушиваются с такой же легкостью, как и стационарные.

— Алло, кто это?

Может, я нафантазировал, но было похоже, что где-то на заднем плане из крана лилась вода.

— Это Фред, — сказал я чуть слышно, слишком поздно сообразив, что не важно, тихо или громко ты называешь свое имя.

— Да…

— Да.

— Какой Фред?

Макс явно был раздражен.

— Фред, — повторил я поспешно. — Я вернулся из отпуска. С Менорки.

— Ах, Фред…

Не могу сказать с уверенностью, но, по-моему, в голосе Макса прозвучало разочарование.

— В чем дело, парень?

— В чем дело? — повторил я.

— Зачем ты мне звонишь?

Кран, если это был кран, закрылся. Я посмотрел на часы: четверть одиннадцатого.

— Надеюсь, я не разбудил тебя своим звонком, — сказал я.

Макс сказал что-то — слов я не разобрал — тому, кто, очевидно, находился рядом с ним.

— Я не хотел тебе помешать, — добавил я.

— Какая там погода?

— Погода?

Я невольно посмотрел наверх, на невыразительное голубое небо.

— Ну, просто…

— А здесь… — сказал Макс. — Погоди-ка, я выйду на балкон.

Послышались новые звуки: открылась раздвижная дверь? Потом гул большого города: гудки автомобилей, шум движущегося транспорта.

— Здесь жарко. А ты знаешь, что Черное море совсем не черное? Что там опять?

Последние слова явно были обращены не ко мне: теперь Макс, видимо, прикрывал мобильник рукой, но я хорошо слышал его голос.

— Нет! — заорал этот голос.

Я дошел до угла Верхней дороги и дороги к парку Линнея; недалеко от этого места машина городской уборочной службы поливала сточные канавы, поэтому я заткнул пальцем свободное ухо и прошел по дороге к парку Линнея в обратном направлении. Черное море… Я не знал, что сказать.

— Бабы, парень… — снова донесся голос Макса, теперь громко и отчетливо. — Это везде так, во всем мире. Как там… как там твоя жена, by the way?[43] Хорошо провели отпуск?

— Да, замечательно. Всегда немного странно возвращаться домой…

Я сделал паузу, но, по-видимому, Макс ожидал, что я закончу свой рассказ, так как на другом конце линии тоже было тихо.

— …после такого отсутствия, — продолжил я. — Как будто в Нидерландах все осталось совершенно по-прежнему, а в то же самое время кажется другим…

— Фред?

— Да?

— У тебя все в порядке?

— У меня?.. У меня все отлично. Я…

— Слава богу. Я не понял, о чем ты, знаешь ли.

— Не понял?

— Я подумал: о чем он? Может, он пьян? Вроде для этого там еще рано. Во всяком случае, мне кажется…

Из дома с глубоким порталом неожиданно появилась целая семья; я резко повернулся и широко зашагал в сторону Верхней дороги.

— Макс?..

— Что, парень?

Я услышал, как у меня за спиной захлопнулась дверь машины. Я сделал глубокий вдох.

— Ты не заходил недавно, чтобы еще раз посмотреть на квартиру снизу? — спросил я.

С другого конца линии доносились разнообразные звуки: похоже, Макс снова прикрыл мобильник рукой, но потом я услышал стоны, за которыми последовало несколько слов, которых я не смог разобрать, произнесенных женским голосом.

— Go inside! — раздался голос Макса. — Go inside… Don’t worry. I come… I come inside… Yes…[44]

На углу дороги к парку Линнея и Верхней дороги я остановился, чтобы пропустить синий «лендровер-дискавери», который с черепашьей скоростью ехал со стороны Средней дороги, но «лендровер» остановился сам. За тонированным ветровым стеклом я различил водителя, который жестом предложил мне перейти улицу.

— Макс?.. — сказал я, ступив на проезжую часть.

— Слушай, парень: я вижу, заряд почти на нуле. А у меня еще дела. Я тебе позвоню.

— Макс, минуточку…

Краешком глаза я увидел, как опустилось стекло в двери со стороны водителя: оттуда ухмылялось загорелое лицо Эрика Менкена.

— Все в порядке, Фред?

Я несколько раз энергично кивнул и указал на телефон. Этот невежа не видит, что я разговариваю на ходу?

— Хороший был отпуск? — прокричала загорелая голова через окошко.

— …действительно должен закончить разговор, — услышал я голос Макса у себя в ухе. — Я позвоню тебе, как только вернусь из Одессы.

Я повернулся спиной к Эрику Менкену и его внедорожнику, сделал еще несколько шагов и оказался на противоположной стороне улицы.

— Где… — начал я, но не знал, как продолжить.

«Лендровер» громко просигналил.

— Увидимся! — раздался голос телеведущего.

— Та женщина с первого этажа сказала, куда она идет? — спросил я.

Я предположил, что Макс уже разорвал соединение, но затем опять услышал городской шум. Одесса… Макс был в Одессе.

— Фред, ты меня, может, слышишь, но я тебя — уже нет… Отбой… Я позвоню…

— Макс! Минуточку…

В следующую секунду я стоял на тротуаре Верхней дороги, на углу дороги к парку Линнея, в Ватерграфсмере, и глядел на дисплей своего мобильника, где теперь высвечивалось только название провайдера. Я ничего не мог с этим поделать, но мысленно представлял себе Макса в черном шелковом кимоно на балконе квартиры или гостиничного номера в черноморском городе: вот Макс говорит мне, что больше не слышит меня, и подмигивает женщине, которая ждет его за стеклянной стеной балкона, лежа на белых простынях.

Теперь и женщина обрела лицо: черты той, которую несколькими месяцами раньше привели ко мне на сорок седьмой день рождения… Данка? Ханя?.. Кончиками пальцев я дотронулся до носа, который показался холодным. Галя! Верное имя мягко плюхнулось в мою память. Я увидел перед собой стакан для воды, наполненный водкой, с которым она танцевала по всей комнате на улице Пифагора, увидел глаза Хуго Ландграфа, Петера Брюггинка, Эрика Менкена и моего шурина, следящих за ее танцем.

Спускаясь по Верхней дороге к Широкой дороге, я наугад набрал несколько номеров из записной книжки мобильника, разрывая соединение после первого же гудка. В памяти моего телефона сохраняются только семь последних набранных номеров, так что после восьмого раза номер Макса исчез бы автоматически.

В магазине «Добрый сыровар» я попросил двести граммов печенки со шпиком и двести граммов солонины. Пока мясо нарезали, я взял из холодильника два пакета молока и две пол-литровые бутылки колы-лайт. Только я собрался наклониться к витрине с иностранными сырами, как в магазин вошел Эрик Менкен.

Приветствия трех продавцов за прилавком нельзя было назвать иначе, чем восторженными. «Привет, Эрик!», «Как дела, Эрик?» — парень, который все еще нарезал тонкими ломтиками мои двести граммов солонины, даже бросил это занятие.

— Мы заказали для вас болгарский окорок, — сказал он, — его доставят в конце недели.

Менкен приветливо улыбнулся, а потом нахально смерил меня взглядом с головы до пят.

— То не видимся, то каждый день друг на друга натыкаемся, — сказал он своим гортанным голосом — глубоким, узнаваемым из тысяч других, неестественно поставленным и как бы полощущим горло.

Парни за прилавком одновременно рассмеялись, словно Эрик Менкен сказал что-то потешное.

— Эрик, чем могу служить? — спросил тот же парень, переставший нарезать мою солонину.

Телеведущий повернулся спиной к прилавку и сделал вид, будто ищет что-то среди коробочек с йогуртами и бутылочек с пробиотиками.

Поразительно было, как он, держа руки в карманах, почти небрежно завоевывал пространство в магазине. Вообще-то, он вел себя как дома; если бы тут стояла софа, он со вздохом плюхнулся бы на нее, а потом потребовал бы подать тапочки или ледяное пиво.

— Три шарика моцареллы, — сказал он, по-прежнему не глядя ни на кого из работников магазина. — И пару бутылок «Пеллегрино».

Двое из парней за прилавком бросились выполнять его заказ; третий нерешительно посмотрел им вслед, а потом повернулся ко мне.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

Я почувствовал, как жар наполняет мне голову; он дошел до глаз, и те заслезились. Я указал на машину, где лежала в ожидании нарезки половина моей солонины.

— Там, — выдавил я из себя. — Это…

В этот же момент на мое плечо легла чья-то рука. Я повернул голову и увидел ухмыляющегося Эрика Менкена.

— Твоя очаровательная жена тоже вернулась домой, я полагаю? — сказал он.

На мгновение я лишился дара речи.

— Я был бы рад поговорить с ней в ближайшее время, — заполнил Менкен образовавшийся вакуум. — У нее появилось несколько симпатичных идей насчет моей программы. И вообще насчет телевидения. Когда же это было?.. Ну да, на твоем дне рождения. Фред, у твоей жены открылись таланты. Ты должен их беречь.

Если бы Эрик прямо тут, между сырами и мясными продуктами, при мне и продавцах, вынул из штанов член и нежно потер его большим и средним пальцем, чтобы он, во всей красе, нацелился в потолок, под которым висели бельгийские и испанские окорока, я бы, наверное, почувствовал себя не более опустошенным, чем в этот момент.

Эрик Менкен подмигнул мне.

— Впрочем, твоя жена говорит, что ты был бы идеальным кандидатом для «Миллионера недели», — бодро продолжил он. — Что ты владеешь нужными знаниями обо всех этих штучках-дрючках, с которыми непонятно, как поступать. Как раз с такими знаниями и можно разбогатеть.

Лишь на улице, куда я вышел, держа в руке пластиковую сумку с мясными деликатесами и пакетами молока, мною овладело странное чувство — будто меня только что физически унизили. Да, так и было: меня насиловали и истязали в общественном месте, а никто из окружающих не вмешался. Я чувствовал, как колотится сердце — но ниже, чем обычно, словно у него не было сил оставаться на положенном месте и оно искало поддержки у других органов, расположенных под ним.

Между тем я придумал целую серию остроумных ответов, которые Эрику Менкену не удалось бы парировать. Если ты еще хоть раз приблизишься к моей жене, я оторву тебе башку. Я изобью тебя до полусмерти, и ты, мерзавец, сможешь есть только козий сыр. Ты думаешь, что много собой представляешь, ты, со своими идиотскими вопросиками и подмигиваниями, но, вообще-то, ты — пустое место. Если тебе прострелят голову, на телевидении сразу найдут другого, и он займется идиотскими вещами, которые делаешь ты…

Произнося про себя последнюю фразу, я вообразил перед собой Эрика Менкена в припаркованном у тротуара «лендровере»: я хлопаю его по плечу, он удивленно оглядывается, я в упор стреляю ему в голову, кровь и мозги шмякаются на окошко с пассажирской стороны. Hasta la vista, baby![45]

Я почувствовал, как ко мне медленно возвращается спокойствие, пока я, кадр за кадром, перематываю изображения с разлетающейся головой телевизионной знаменитости и снова пересматриваю их — но теперь они уже сняты под другим углом.

Дойдя до своего квартала, я увидел крашеную блондинку в кожаном плаще, которая выгуливала в сквере своих микроскопических собачек, похожих на мохнатых креветок. Некогда, в далеком прошлом, я вежливо спрашивал эту женщину, могут ли ее любимцы какать не в траву, а, как во всех цивилизованных странах, в канализацию, или нельзя ли, ради приличия, хотя бы убирать креветочий помет, вываливающийся из их задниц, — но после того единственного раза оставил это. Теперь одна уродливая собачонка как раз стояла в траве, согнув спину; женщина держала ее на поводке и смотрела прямо перед собой, а другая собачонка нюхала шины припаркованного рядом автомобиля.

— Дело идет на лад? — крикнул я метров с двадцати.

— Что вы говорите?

Женщина смотрела встревоженно, но собачонка как раз начала пачкать траву, и оттащить ее было бы непросто; я подошел к женщине и встал прямо перед ней.

— Послушай, ты, грязная завитая свинья, — сказал я медленно и доходчиво. — Однажды я вежливо попросил тебя не выгуливать своих засранцев здесь, на траве. Делаю последнее предупреждение. В следующий раз советую иметь при себе номер ветеринарной скорой.

Чрезвычайно довольный этой последней находкой, я, не дожидаясь ответа, прошествовал к двери своего дома. Там я оглянулся: блондинка тащила собачонок за собой с такой скоростью, что они не поспевали за ней, перебирая лапками, и было слышно, как они скребут коготками по плиткам тротуара. Совсем потеряв голову, женщина спасалась бегством между машинами, припаркованными на другой стороне улицы.

Только вставив ключ в замок, я спохватился, что забыл купить селедку.

7

Несколько дней происходило очень мало событий, заслуживающих внимания, — во всяком случае, меньше, чем я ожидал. Я рассчитывал по крайней мере на повторный приход тех двоих сыщиков или появление отвратительной дочери госпожи Де Билде — возможно, с кастрюлькой супа в пластиковом мешке из супермаркета «Алди».

На следующий день после нашего возвращения я написал ее имя на бумажке, а потом спустил бумажку в унитаз. Ти-ция… Увидев буквы ее имени в визуальном представлении, я был уверен, что уже никогда его не забуду. Дело в том, что я намеревался как можно чаще обращаться к ней по имени, если она наконец появится: большинство людей легко дают себя охмурить, когда их часто называют по имени. Такое обращение внушает доверие, хоть и ни на чем не основанное.

Больше всего восприимчивы к обращению по имени женщины, а некрасивые женщины — в особенности. Когда их называют по имени, они сначала не могут поверить своим ушам: они к этому не привыкли, в их ближайшем окружении с самого раннего детства все старались не обращаться к ним по имени. Повсюду вокруг домашних животных — собак, кошек и даже коров, свиней и кур — звали по имени, а их собственное имя было окутано странным молчанием, отрезанным от свежего воздуха вакуумом, и тот в обозримый срок заполнялся кличками, которые уже давно топтались за кулисами. Эта толстуха… эта косая… или просто эта уродина…

Так или иначе, имя Тиция звучало странно применительно к дочери госпожи Де Билде: оно больше подходило цветочку, чем чахлому растению, пахнувшему воспаленными деснами и утратившему почти все мясистые листья, которое она напоминала в действительности. «Тиция, — скажу я, когда она наконец предстанет передо мной с сумкой из „Алди“. — Тиция, мне очень неприятно, что так случилось, проходи, садись, пока поставь суп сюда, твоя мать… — Да, вот что я скажу. — Мы с твоей матерью расходились во мнениях, но это… нет, Тиция, садись, заварить тебе кофе? Или, может быть, хочешь выпить рюмочку? У меня где-то стоит замечательный „Джек Дэниелс“…»

На этом разговор обрывался; пока Макс не вернулся из Одессы и, соответственно, я не знал, что произошло на первом этаже, невозможно было двигаться дальше. Если госпожа Де Билде умерла — не важно, естественной смертью или нет — и ее нужно только похоронить или кремировать, это не представило бы неразрешимой проблемы… «Я никого не хочу торопить, Тиция, особенно в столь трагических обстоятельствах, но когда примерно ты собираешься начать освобождение первого этажа?» Но при нынешнем положении вещей мать Тиции только безвестно отсутствовала, ее фотографию показали в программе «Помощь в розыске», загробный закадровый голос вопрошал: «Кто в последнее время видел эту женщину?» Об освобождении пока не могло быть и речи, ведь теоретически госпожа Де Билде еще могла вернуться; само собой, я был одним из немногих, знавших, что ее возвращение практически исключено.

Тиция… Я не знал, что мне предстоит сделать в этой неопределенной ситуации, и поэтому ее имя внушало мне все большее отвращение; не было ли ошибкой то, что я оставил этой мерзкой свинье возможность впоследствии задавать лишние вопросы? Может быть, не потребовалось бы особых усилий для того, чтобы вместе с матерью в толще земли исчез и ее выродок? По моим предположениям, скорбящие родственники ожидались в небольшом количестве; если бы пришлось давать точную оценку — например, заключая пари, — я выбрал бы вариант «ни единого».

В ту первую неделю не случилось ничего, достойного упоминания, а потом вдруг случилось все сразу.

Это было в субботу утром. Давид рано ушел на футбольную тренировку, а Кристина осталась наверху, лежа в постели с газетой, и тут зазвонил телефон.

— Это Петер, — раздался мрачный голос.

Петер Брюггинк! Мой самый старый друг. Он оставил сообщение на автоответчике, но до сих пор у меня не было времени — или желания — ему позвонить.

— Петер! — воскликнул я. — Как дела?

На мне были только трусы и футболка; прижимая беспроводной телефон к уху, я пошел к окну, выходящему на улицу, приоткрыл жалюзи — и успел увидеть, как Тиция Де Билде заводит свой велосипед на тротуар и ставит его к заборчику палисадника. Я уставился на ее зад, которым она повернулась ко мне, нагибаясь, чтобы закрыть замок на велосипеде. На руле действительно висел пластиковый мешок, и, хотя его оранжевый цвет не сразу вызвал в памяти название сети супермаркетов, мне показалось, что через двойное остекление окна гостиной до меня мгновенно донесся запах овощного супа.

— Не лучшим образом, — ответил Петер. — Почему ты не позвонил?

Раньше зад соседкиной дочери напоминал мне паркующийся грузовик, но в это ясное субботнее утро, когда на коричневую ткань туго натянутых брюк падали солнечные лучи, он больше походил на неудавшийся десерт, которого не было в меню: любой здравомыслящий посетитель ресторана отправил бы такой десерт обратно на кухню.

— Я… — начал я, но именно в этот момент Тиция Де Билде сняла оранжевый пластиковый мешок с руля и посмотрела наверх, в сторону окна, за которым стоял я в трусах и футболке.

Я невольно сделал шаг назад. Одновременно я посмотрел вниз, на собственное туловище, и попытался прикинуть, какую часть трусов она могла увидеть с тротуара; только после этого я плотно закрыл жалюзи.

— С неделю назад ты мне звонил, — сказал мне в ухо голос Петера Брюггинка. — У меня есть определитель. Я видел, что ты звонил по мобильному, и подумал, что ты еще в отпуске. Но не успел я ответить, как ты оборвал соединение.

Нелепо было закрывать жалюзи, подумал я, особенно с учетом того, что она меня, наверное, уже увидела; нелепо было также закрывать жалюзи у нее перед носом, как будто я не хотел ее видеть, а ведь мне нечего скрывать, в трусах я или без трусов.

Постаравшись встать на таком расстоянии от окна, чтобы с улицы не было видно никаких трусов, я малодушно приоткрыл жалюзи.

— Фред?.. Алло?.. — раздался голос Петера.

Я не мог вспомнить, задал ли он вопрос, на который я должен был ответить, или просто сказал что-то, требующее моей реакции. Алло, алло, может быть, ты меня еще слышишь, но я тебя больше не слышу… На несколько секунд я отвел руку с телефоном от уха и задумался о том, что мне предстояло сделать; внизу голова Тиции Де Билде только что скрылась из виду, но мне не удалось определить, к какой двери та направилась.

— Да? — сказал я.

Это был скорее случайно вырвавшийся звук, чем настоящий вопрос или подтверждение моего присутствия.

— Фред, я должен кое-что тебе рассказать, — сказал Петер. — Я уже давно чувствовал себя очень усталым, помнишь? Недавно я проверился, и это, значит, сидит у меня в печени. Оно, наверное, слишком велико, чтобы его оперировать, но в понедельник у меня начинается химиотерапия…

Внизу зазвонил звонок; слышал ли его Петер? Разумеется, не нужно открывать сразу, ведь еще слишком рано. К тому же сейчас субботнее утро, это довольно бесцеремонно в выходной день беспокоить людей пустым нытьем; между тем я, все еще держа телефон у уха, стараясь бесшумно наступать на ступеньки, поднимался наверх, чтобы взять в ванной махровый халат.

Вообще-то, во мне зрело огромное желание пойти открыть дверь прямо в трусах — соблазн, который почти невозможно преодолеть. По статистическим данным, этот бегемот отродясь не видел мужских трусов. Трусы появлялись только в первые годы ее жизни: они нависали над краем ее колыбели и принадлежали «отцу», который через ткань штанов осторожно почесывал свои влажные волосатые яйца, неспособный понять, как из этих самых яиц мог вылупиться такой детеныш бегемота.

Я снял халат с крючка и сунул руку в рукав — так как в другой руке я держал телефон, это оказалось непросто.

— …никогда не приходит в голову, что и с тобой может стрястись такое, — продолжал Петер Брюггинк говорить мне в ухо. — Мне казалось, это случается только с другими. Ну да, еще две недели назад мне так казалось. Очень странно, но, когда слышишь такое, думаешь, что речь идет не о тебе, а о ком-то другом…

Переложив телефон к другому уху, я сумел всунуть вторую руку в рукав халата, не рухнув при этом с лестницы.

— …все эти россказни о том, что ты начинаешь всем наслаждаться, когда тебе объявлен смертный приговор, — полная чепуха…

В это время звонок раздался во второй раз: он был чуть более долгим, но не настолько, чтобы свидетельствовать о раздражении или нетерпении. Тиция Де Билде боялась вызвать мой гнев, и я почувствовал, что не могу сдержать смешок.

— Что? — спросил Петер.

— Алло, Петер…

Некоторое время было тихо; в этой тишине я добрался до двери лестничной клетки на втором этаже, откуда можно было спуститься на улицу, и отпер ее.

— Мне показалось, что я слышу твой смех, — сказал Петер.

— Да?

У меня вдруг пропало всякое желание впускать Тицию наверх, как я собирался сделать вначале, да и вообще впускать ее в дом, поэтому я стал спускаться по лестнице; зажав телефон между ухом и воротником халата, я сумел освободить обе руки и завязать кушак.

— Ну? — сказал Петер.

— Что «ну»?

— Ты в самом деле смеялся или мне послышалось? Я хочу сказать, что не было ничего смешного, а сам я совсем не в настроении, как ты, возможно, понимаешь.

Еще три ступеньки до входной двери; я сделал глубокий вдох.

— Слушай, Петер, — сказал я, — сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент. Тут за дверью стоят люди, которых нельзя заставлять ждать. Я перезвоню, ладно?

На другом конце линии ничего не было слышно, поэтому я нажал на красную кнопку, разрывая соединение, сунул телефон в карман халата, несколько раз провел рукой по волосам и открыл замок, который запирают только на ночь.

Я думал, что смогу вспомнить лицо Тиции Де Билде до мельчайших подробностей, что я смогу, так сказать, нарисовать его, со всеми шероховатостями, лопнувшими сосудами, вздутиями и пятнами на верных местах, и все-таки было чего испугаться: еще совсем недавно оно напоминало слабо накачанный надувной матрас, но в то субботнее утро казалось, что кто-то с силой свернул этот матрас или даже потерял терпение и выжал из него остатки воздуха, топая по нему ногами как чумной. Ее кожа лоснилась тем же нездоровым блеском, что и раньше, и пятна тоже остались на своих местах.

— Господин Морман… — проговорила она тихо, уже сейчас, в первые секунды после взаимных приветствий, опуская глаза.

— Тиция… — начал я, но не смог продолжить.

Ее смирение меня обескуражило. Если бы она неистовствовала, даже если бы она прямо обвинила меня в причастности к исчезновению матери, я смог бы ответить должным образом. Но теперь я чувствовал, что взял в руки бейсбольную биту, рассчитывая разрезать на четыре равные части мягкое пирожное; покрасневшее мокрое лицо Тиции казалось таким же, как всегда, и я не сразу понял, что она плачет.

— …я… я… — заикалась она, а потом вскинула глаза.

Я заставил себя выдержать ее взгляд. Ее глаза тоже были мокрыми и покрасневшими, а белки нигде не были по-настоящему белыми — скорее, кремовыми. Мне пришло в голову сравнение с двумя устрицами на блюдечке: с устрицами, срок годности которых уже давно истек, и поэтому повар поплевал на них, прежде чем передать официанту.

— Господин Морман, я так беспокоюсь, — выпалила она разом. — Боюсь, случилось что-то ужасное…

Я протянул к ней руку, но вовремя отдернул. Мы все еще стояли в дверях: я, босиком, на пороге, а Тиция Де Билде — на тротуаре. Я незаметно подался вперед и посмотрел в один конец улицы, потом в другой, но везде было пусто и тихо.

— Послушай… — сказал я.

Мой взгляд упал на оранжевый пластиковый мешок в ее руке; я увидел, что это мешок из «Алберт Хейн», а внутри что-то металлически поблескивает. Кастрюлька! — промелькнуло у меня в голове. Кастрюлька супа! Я снова осмотрел глаза на этом хнычущем лице и вдруг подумал о соплях — о соплях, которые кто-то, не имея носового платка, высмаркивает на улице. Но это плохо вязалось с кастрюлькой супа. Что делает тут Тиция с кастрюлькой супа, если знает, что ее матери нет дома? «Суп, который никогда не будет съеден», — подумал я; потом взял себя в руки и посмотрел ей в глаза.

— Я тоже так думаю, Тиция, — сказал я. — Я тоже. Что-то случилось. Это не похоже на твою мать.

Она уставилась на меня; по ее глазам было ясно, что я задел верную струну, не вертясь вокруг да около и не подготавливая нас обоих к худшему. Придерживаться правды. Мысль о том, что это отталкивающее существо — после всего, что происходило раньше, — доверяет мне, была почти невыносима: словно кто-то посреди ночи подсаживается на шоссе в машину с тонированными стеклами, а лицо водителя закрыто большими темными очками, и впоследствии простофилю находят на свалке, расфасованного по семи мусорным мешкам.

— Тиция, я тут подумал… — сказал я, глубоко убежденный, что только продолжение разговора позволит сохранить эту доверительную связь. — Мы не знаем, где твоя мать. Мы даже не знаем, вернется ли она когда-нибудь. Мы должны отдавать себе в этом полный отчет…

Она утвердительно кивнула; плач почти прекратился.

— Поэтому я подумал: нет худа без добра, — продолжал я, чуть ли не весело. — Тут кое-что пришло в упадок, как мы оба знаем. Может, было бы не так плохо основательно привести все в порядок и покрасить. Начиная с ванной…

Настала моя очередь опустить глаза.

— Я прекрасно понимаю, что в прошлом пренебрегал своими обязанностями, — сказал я. — Но вдруг еще не поздно что-нибудь исправить? Я хочу сказать, что мы пока позаботимся о Плуте, а мой сын с подружкой покормят попугайчика и хомячков.

То, что я разом вспомнил кличку собаки, добавило мне не меньше пяти очков. Когда Тиция Де Билде утвердительно кивнула, я уже знал, что остается только забрать выигрыш; если мир погибнет, то не из-за убийц и убийств, а только из-за доверчивости, подумал я, вопросительно глядя на оранжевый мешок.

— Я… — начала Тиция, готовая снова залиться слезами, но овладевшая собой. — Я пришла вернуть кастрюльку… мама… я часто варила ей суп, в ее кастрюльке. Она считала, что так вкуснее…

Я ухмыльнулся ей — словно рассказ о кастрюльке вызвал у нас обоих общее дорогое воспоминание — и немедленно стал пробиваться напролом.

— А кстати, Тиция… Вчера мы не смогли найти ключ от квартиры твоей матери. То ли его случайно забрала с собой подружка сына, то ли он валяется где-то здесь, но, так или иначе, животные со вчерашнего дня не получали свежей воды… Но у тебя тоже есть ключ, правда?

Я нагнулся, чтобы забрать у Тиции пластиковый мешок. Она отдала его без всякого сопротивления.

— Если ты дашь мне на время свой ключ, я поставлю кастрюлю внизу. А в следующий раз верну ключ.

Теперь мешок был у меня в левой руке, а свободную правую я с ободряющей улыбкой держал под носом у Тиции, ладонью кверху.

— Ключ, Тиция… — сказал я с большей настойчивостью, чем собирался.

В понедельник вечером мы сидели втроем за столом на кухне; жена приготовила пасту карбонара. Пес госпожи Де Билде лежал в коридоре, возле двери на лестницу, широко раскинув лапы и прижав уши к полу. Время от времени он жалобно поскуливал.

— Скучает по хозяйке, — заметила Кристина.

Я посмотрел на жену, но ее внимание было направлено скорее на вилку с пастой, и мне сначала показалось, что это замечание останется единственным. Я подлил себе еще красного вина, а потом поднес бутылку к бокалу сына: до сих пор тот, как и всегда за едой, пил только колу. Давид покачал головой.

— Я вот что думаю, — сказала жена, отложив вилку. — Поскольку ходунка здесь больше нет, мы исходим из того, что госпожа Де Билде пошла в магазин, не взяв с собой собаку. Вообще это странно: мне кажется, она никогда не выходила на улицу без собаки. Но днем я спустилась вниз, чтобы покормить попугайчика и сурков, и вдруг увидела, что на кухонном столе, под пакетом корма для сурков, лежат ее ключи. На улицу ведь не выходят без ключей, правда?

Я уставился на нее. Конечно, я мог бы сказать, что любой может забыть ключи — тем более старая женщина с болезнью Альцгеймера, — но решил проследить за ходом мыслей жены и посмотреть, к чему мы придем.

— Это действительно очень странно, — согласился я. — Пожалуй, еще более странно, что два сыщика, которые здесь побывали, не обратили внимания на такие вещи. Представь себе, что ей стало дурно где-нибудь поблизости…

Я вдруг понял, что не знаю, как продолжить, и знал, в чем дело — впервые после нашего возвращения у меня на пути встала действительность. «У того, кого силой заставляют покинуть свой дом, обычно не остается времени взять ключи, — предпочел бы сказать я, — даже если имеет смысл взять с собой ходунок или нацепить отвратительные голубые шлепанцы», — жизнь сильно облегчилась бы, если бы в любых обстоятельствах при членах семьи мы могли называть вещи своими именами. Одновременно я понимал, что надо как можно скорее позвонить Максу. Мне нужно было знать хоть что-нибудь о действительном ходе событий.

— Точно, — сказала жена. — Все верно. Полиция этим не интересуется, что нормально для города, где пойманные уличные воры и разбойники через пару часов снова разгуливают на свободе. Но у меня такое странное чувство, будто госпоже Де Билде вовсе не стало дурно на улице…

Я поднес бокал красного вина к губам, но забыл сделать глоток.

— Ах, вот как? — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — А что же тогда?

— Не знаю… Но похоже, что она вообще не выходила за дверь.

Давид рыгнул и положил вилку на пустую тарелку.

— Может, она лежит в сарайчике, — сказал он. — Может, ее сначала задушили, а потом положили в сарайчик.

— Давид! — воскликнула жена.

Со смесью изумления и восхищения я смотрел на сына: в свои четырнадцать лет он легко и непринужденно подошел к истине ближе, чем думал сам. Но в ту же секунду я почувствовал, как мои щеки вспыхнули при мысли о том, что я смотрел везде, кроме сарайчика, — и никто, по всей вероятности, не смотрел в сарайчике: ни распухшая свинья, ни тем более сыщики, выглядевшие не слишком смышлеными.

Против всех ожиданий, у меня возникла некоторая надежда на то, что госпожа Де Билде, со шнуром от занавески на шее, и вправду лежит в сарайчике. Уж с бренными-то останками, по крайней мере, полиция справится, и, пожалуй, еще важнее то, что после похорон мог бы начаться траур; тогда к началу осени мы сидели бы в своем собственном саду.

— Да! — проговорил я — может быть, с излишним энтузиазмом, — хлопая сына по плечу. — Пойдем сейчас же и посмотрим?

— Фред! — сказала жена.

Я встал, снял ключ с крючка возле кухонной двери и подмигнул жене, но она тут же отвела взгляд.

— Пойдешь со мной? — спросил я Давида.

В коридорчике я перешагнул через собаку, которая все еще лежала, распластавшись на полу, и смотрела прямо перед собой печальными глазами.

Сарайчик был густо увит незнакомым мне растением, и нам стоило некоторых трудов открыть дверку; побеги этого растения проложили себе дорогу и внутрь, через дыры и щели в крыше. «Асбестовая крыша», — промелькнуло у меня в голове, пока я внимательно прислушивался и присматривался в стремлении выяснить, не жужжат ли мухи и нет ли других признаков — например, запаха тлена, хотя я понятия не имел, чем пахнет тлен, — которые могли бы указывать на то, что внутри нас ждет шокирующее открытие.

Спустились сумерки, из соседских садов доносились смех и аромат барбекю; не включая света, мы поспешили через коридорчик и кухню к двери, ведущей в сад.

— У меня чахотка! — сказал Давид, прижимая руку ко рту и носу.

В самом деле, запах непроветренного верблюжьего стойла за последние дни скорее усилился, чем пошел на убыль, и был таким крепким, что при глубоком вдохе жгло глаза.

Когда мы вышли в сад и я плотно прикрыл за собой дверь, мы оба вздохнули полной грудью, словно только что вынырнули из подземного хода, наполненного застоявшейся водой, и теперь нашли другой выход из загадочного туннеля, — и точно так же, как это бывает при настоящих приключениях с неочевидным исходом, мы, выйдя в сад, переглянулись и ободряюще подмигнули друг другу.

На лице Давида читалось напряжение; я даже не мог припомнить, когда в последний раз видел его в таком возбуждении — при мне этого не случалось.

— Что такое? — спросил он.

— Что?

— Не знаю… Нет, я хочу сказать, видел бы ты свою ухмылку… Как будто ты…

Сын осекся и покачал головой.

— Как будто что? — спросил я, мысленно ругая самого себя за глупую ухмылку, которая, против моей воли, явно отражала мое внутреннее состояние.

Но это была искренняя ухмылка. Я ухмылялся, радуясь тому, что наконец мы с сыном снова делаем что-то вместе.

— Как будто ты уже знаешь, что мы там найдем, — закончил фразу Давид и показал на увитый вьюнками сарайчик в глубине сада.

Теперь мне хотелось ему подмигнуть — заговорщически, как может сделать только отец, собирающийся посвятить сына в главные тайны жизни; в то же время я с сожалением подумал, что совсем ничего не знаю о возможной находке в сарайчике. Скажем так: в качестве отца я ничего не мог передать своему сыну. Я стоял с пустыми руками.

— Давид… — сказал я и протянул к нему руку.

Не помню, что я хотел сказать ему в тот момент. Была сильная потребность рассказать обо всем, с самого начала. Да, я начал бы с самого начала, с моей встречи с Максом в туалете коллежа имени Эразма, а потом перешел бы — через учителя французского — сразу к возобновлению нашего знакомства в антракте «Столкновения с бездной». Я точно знал, что, если рассказывать по порядку, без спешки, сын понял бы все; кроме того, с этой минуты мы оба знали бы нечто такое, чего не знал больше никто. На днях рождения и на бесконечных званых обедах у бесхребетных родственников мы время от времени обменивались бы понимающими взглядами. Мы знаем такое, чего вы не представляете себе в самых дерзких мечтах, говорят эти понимающие взгляды. Потом мы, будто по условному сигналу, поднимаем тарелки, чтобы нам подложили еще несъедобного десерта — результата экспериментов Ивонны. Между тем гиперактивные дедушка и бабушка расспрашивают Давида, как дела в школе, — и снова Давид бросает на меня понимающий взгляд, со скучным видом отвечая на их вопросы и зная, что в школе он никогда не узнает ничего, сравнимого со знаниями о реальной жизни, которые он получил непосредственным образом. Дедушка с бабушкой, в свою очередь, слушают с интересом: сами они, и это не случайно, пребывают в полном неведении относительно всего, связанного с реальной жизнью. Они регулярно ходили на манифестации против голода и никому не интересных войн в странах, названия которых человек в здравом уме не захочет запомнить по доброй воле, — они больше не работали, не были связаны графиком и могли посреди недели ходить на немноголюдные демонстрации перед оградой офиса «многонациональной корпорации» или раздавать листовки против «фармацевтической лаборатории для генетических манипуляций». По здравом размышлении, страшно подумать, какой организованной и не поддающейся измерению пустоте родители Кристины пытались посвятить конец своих дней.

— Давид… — сказал я и в ту же секунду услышал, как наверху открывается кухонная дверь; я невнятно выругался.

К своему немалому удовлетворению, я увидел, что и Давид, похоже, слегка раздражен непрошеным вторжением матери в наше общее приключение. Помнится, в десять или одиннадцать лет он объяснил Кристине, что ее присутствие у кромки футбольного поля отныне нежелательно. Не только потому, что она испуганно вскрикивала, когда ее сына — у нее на глазах — атаковали не по правилам, но и потому, что она выговаривала ему за его собственные грубые нападения на игроков команды гостей; иными словами, она мешала его развитию в этом отношении, тогда как я, отец, закрывал глаза на очевидную для всех жестокость игры. Однако не позже чем через год мне самому без всякой деликатности — полностью игнорируя мое присутствие у боковой линии — дали понять, что отцов тоже пора выгонять.

— Да?.. — сказал я, поворачивая голову и глядя на жену.

Я не делал ни малейших попыток скрыть свою ярость.

— Я… я подумала… — начала Кристина, но осеклась, увидев мое лицо.

Я разглядывал ее фигуру на балконе, ее руки на перилах. И тогда она обернулась и стала его целовать. Я опустил глаза и безучастно уставился на травинки, торчавшие между плитками.

— Я решила не оставлять своих храбрых мужчин одних, — тихо сказала Кристина.

В соседнем саду кто-то запел — сильным и, наверное, пьяным мужским голосом. Мелодия, если вообще можно было говорить о мелодии, показалась мне смутно знакомой. Так мы и стояли втроем, чуть ли не целую минуту, и слушали: жена — на нашем балконе, а двое ее «храбрых мужчин» — внизу, в саду.

— Пошли, — сказал я наконец Давиду и положил руку ему на плечо. — Let’s get it over with.[46]

Мы вместе вырывали вьюнки, дергали за дверцу сарайчика, все время чувствуя спинами взгляд нашей жены и матери. Это больше не было приключением; сердце у меня забилось быстрее, когда я, первым из нас двоих, бросил взгляд внутрь и, перешагнув через несколько мешков — видимо, с землей, — вошел в сарайчик.

Внутри стоял влажный воздух, пахнущий плесенью, как от давно забытых шампиньонов. У задней стены стояли газонокосилка устаревшей модели — я видел, как старухина дочь иногда косит ею траву, — и простые садовые инструменты вроде граблей и мотыги. На маленьком верстаке, рядом с проржавевшей птичьей клеткой, стояли цветочные горшки и ящики для рассады.

— Ну? — донесся из дверей голос Давида.

По его тону было совершенно ясно, что он утратил всякий интерес к нашему приключению, он даже не собирался входить следом за мной.

— Ничего, — ответил я.

На крючке над верстаком висела деревянная тачка — не тачка как таковая, а что-то вроде сильно уменьшенной ее модели. До меня не сразу дошло, что это игрушка, причем сколоченная очень тщательно, с большим старанием: колесо покрашено в тот же цвет, что и ручки, все вместе покрыто прозрачным, блестящим столярным лаком, благодаря чему тачка выглядела новенькой, словно была сделана только вчера. В то же время было видно, что образцом для нее послужила тачка, каких в наши дни уже не делают: так тщательно, с таким вниманием — с таким мастерством — она была изготовлена.

Я разглядывал эту тачку, прикасался к ней — дотронулся до ручек, выкрашенных зеленой краской, провел пальцами вдоль нежного изгиба, дойдя до кузова, — и тут мастер внезапно обрел лицо.

Не оставалось никаких сомнений, что плотник, с такой любовью сколотивший эту замечательную игрушку, и доселе анонимный биологический отец Тиции Де Билде были одним и тем же человеком. Я представил себе день рождения (четвертый или пятый?), на котором этот подарок был распакован. Радостный визг жутко уродливой, но все же любимой дочки; сияющий от гордости отец, который побуждает ее немедленно пустить тачку в ход. Прекрасный полдень, эта же самая лужайка перед сарайчиком… Но чуть позже отец скоропостижно скончался или, по независящим от него причинам, оказавшимся сильнее любви к единственной дочери, исчез, как сквозь землю провалился, чтобы строить где-то новую, пусть и не обязательно лучшую, жизнь.

Так или иначе, госпожа Де Билде всегда продолжала его любить: она не сожгла тачку, не разрубила ее на куски, а сохранила, как драгоценное воспоминание, и повесила на крючок в сарайчике, где игрушка не могла сгнить. Тачка осталась тачкой, только приняла старомодный вид, как ребенок, погребенный под лавиной и найденный столетия спустя — неповрежденный, с тем же выражением на лице, что и в момент схождения снежной массы. Одежда на нем вышла из моды, но детское лицо всегда остается детским лицом, а выражение испуга и удивления двести лет спустя производит такое острое впечатление, точно это случилось вчера.

Я почувствовал жжение в горле, как при внезапно начинающемся гриппе, и острую необходимость высморкаться или, по крайней мере, частично спрятать лицо за носовым платком. Снаружи послышался смех, а потом снова пение. На этот раз я узнал мелодию — «Riders on the Storm»,[47] группа The Doors; то, что в эту самую минуту пьяный мужской голос запел песню, автор которой давно умер, по-моему, не могло быть полной случайностью, и я почувствовал себя изнемогшим. Это изнеможение накапливалось в течение последних дней или даже недель и в тот вечер навалилось со всей силой, пытаясь вдавить меня через бетонный пол в лежащую под ним грязь.

— Ну? — крикнула с балкона жена, когда я снова показался в дверях сарайчика.

Я уставился на нее сквозь воспаленные веки; краем глаза я видел не очень отчетливо, и мне казалось, что жена почти кокетливо опирается о перила балкона, вспоминая прошлое или даже сознательно реконструируя кадр из фильма именно в этот момент.

Очень быстро — так же, как раньше поворачивал свою «кинокамеру», — я оглядел сад по всей его ширине, проведя глазами от кухонной двери до забора, за которым начинался соседский участок, и дальше, вдоль метровой изгороди до вымощенной террасы в другом углу, прямо напротив сарайчика. Эта терраса, выложенная простой тротуарной плиткой, была размером примерно два на три метра; летом госпожа Де Билде иногда сидела там за столиком, в тени сливы, и пила чай. Вглядываясь в сад сквозь иголки похожего на рождественскую ель вечнозеленого дерева, названия которого я не знал, я вернулся к той точке, в которой стоял сам, а потом обшарил взглядом пространство от сарайчика до продолговатого цветника, где любил справлять нужду пес.

До сих пор я видел сад только сверху и сбоку, с балкона; из этого угла все выглядело совершенно непривычно. Я зажмурился и запредельным усилием воли попытался наложить настоящее на прошлое, но сразу понял, что не знаю, какое прошлое хочу увидеть — и какое настоящее.

Наконец я поднял голову и посмотрел жене прямо в глаза.

— Ничего, — сказал я.

Опустив голову, я пересек сад и присоединился к сыну.

8

— Возможно, тебе надо сформулировать этот вопрос иначе, — сказал Макс.

Мы сидели у окна, друг напротив друга, в кафе-ресторане «Делкави» на улице Бетховена. Перед каждым из нас стояло по бокальчику пива: мой был уже почти пуст, а у Макса пенная шапка только-только начала оседать.

После обмена обычными любезностями (погода в Одессе, погода на Менорке, как там Кристина/Сильвия) я не мешкая перешел к главному вопросу. Макс пришел на сорок пять минут позже условленного времени и не извинился; я вовремя удержался от того, чтобы раздраженно посмотреть на часы. Но я действительно был раздражен: прошла уже неделя после осмотра сарайчика, но все оставалось в таком же состоянии, как и в день нашего прилета с Менорки.

— У тебя есть планы насчет этой квартиры внизу? — продолжил Макс, прежде чем я успел заговорить о чем бы то ни было.

Его лицо сильно загорело, солнечные очки он сдвинул на лоб, а гладко зачесанные назад волосы были еще влажными, будто он пришел из-под душа.

— Именно потому я и спрашиваю, — сказал я. — Я не знаю, могу ли начинать, и если да, когда это нужно делать.

Макс опустил глаза и повертел свой бокал кончиками пальцев, не поднося его, однако, к губам.

— Я имею в виду как раз это, — сказал он. — Не исключено, что об этом ты можешь спросить меня.

— Что?

Бокал пива между его пальцами замер, и Макс посмотрел мне в глаза.

— О том, можешь ли ты начинать, — пояснил он.

Наступило молчание. Макс наконец сделал глоток из своего бокала — большой глоток: когда он снова поставил бокал на стол, пиво оставалось лишь на донышке. Макс вытер губы, довольно крякнул и, повернув голову, проследил за двумя девушками в слишком коротких футболках, которые рука об руку прошли мимо кафе.

— Вот это я понимаю! — сказал он и подмигнул мне. — Да, Фред. Осень стоит у дверей, а для того, у кого есть глаза, — всегда весна.

Я смотрел на свой пустой бокал. Мне ужасно хотелось заказать еще, но официантка стояла возле бара, спиной к нам.

— Я могу начинать? — спросил я.

— Да, — подтвердил Макс.

Какая-то старуха в леопардовом манто — до войны оно, возможно, еще было покрыто шерстью, но теперь обветшало до состояния напечатанной на пергаменте картинки манто — с трудом встала из-за столика и зашаркала к выходу. Не успела она подойти к порогу, как Макс уже открыл перед ней дверь.

— Благодарю вас, молодой человек, — сказала старуха.

На улице она несколько секунд постояла в нерешительности, словно забыла, зачем вышла из кафе, а потом зашаркала в сторону бульвара Аполло.

Тем временем Максу удалось привлечь внимание официантки.

— А тебе еще пивка? — спросил он.

Я кивнул; мне хотелось спросить еще кое о чем, но я решил, что будет разумнее не делать этого — во всяком случае, сейчас.

Макс покачал головой и засмеялся.

— Что? — спросил я.

— Нет, я просто подумал о той старухе… Только посмотришь на красивую девушку, как тут же объявится старая развалина.

— Да, — сказал я.

Я пытался смотреть как можно безразличнее, но затаил дыхание.

— Нет, понимаешь… Я хочу спросить: ты никогда не думаешь о таких вещах? Она стара, но, может быть, еще думает об этих вещах. О которых думают молодые девушки, вот что я имею в виду.

Нам принесли пиво, и мы одновременно сделали по глотку.

— Я думаю об этом, — медленно сказал Макс. — Вообще-то, я всегда об этом думаю.

Я промолчал: вдруг Макс скажет что-нибудь еще или разговор естественным образом коснется сада и предстоящей перестройки первого этажа.

— И о противоположном тоже, — продолжил Макс. — При виде маленьких детей я всегда думаю, как они будут выглядеть, став древними старичками и старушками. А при виде таких сладких девчонок, как те двое, — что в обозримом будущем они станут грузными и одышливыми, что без посторонней помощи они не войдут в трамвай, так как попросту не смогут втащить свое разваливающееся тело…

Я улыбнулся.

— Да, — сказал я. — Я тоже иногда думаю…

— Некоторые находят в этом утешение, — сказал Макс. — В том, что они могут думать о таких вещах. Потерпевшие неудачу мужчины, например, думают так: «Эта красивая девушка, для меня — существо из параллельного мира, скоро распрекрасным образом состарится». Им не хочется помнить о том, что сами они давно умерли и похоронены. Но я не это имею в виду. Я имею в виду, что вокруг такой тетки в леопардовом манто в прошлом, в ее лучшие годы, может быть, тоже вились парни, пускавшие слюни. Эти парни больше не могут ходить или уже лет двадцать как лежат на кладбище.

Я снова промолчал, довольный тем, что не закончил свою мысль. Макс выудил из нагрудного кармана пачку «Мальборо» и закурил. Не предложив мне сигарету, он убрал пачку обратно.

— Я и о своей собственной дочери иногда такое думаю, — сказал он. — Думаю, есть процессы, в которых родители просто не хотят участвовать, и поэтому природа устроила так, что этого и не надо. Мне приятно видеть, как Шерон растет, но одновременно я рад, что меня не будет, когда она начнет стареть.

Макс подтянул кверху рукав спортивного свитера и посмотрел на свои водолазные часы, потом помахал официантке.

— Тебе нужна небольшая перестройка дома, — сказал он. — Под видом ремонта. Хорошенько подумай, как все распланировать, чтобы жить там самому. Чтобы не оказаться с двумя кухнями, хотя тебе нужна лишь одна — ну, ты понимаешь. За такое жилье в таком районе после небольшой переделки можно назначить какую угодно сумму. Ты запросишь столько, сколько, по твоему разумению, никто не согласится заплатить, понимаешь? А пока не найдешь подходящего жильца, поселись там сам. Это разрешено, это вполне легально и всем понятно. Через несколько лет люди забудут, как все было, а у твоей жены окажется садик, где можно посадить хорошенькие цветочки. Женщинам это нравится, уж я-то знаю. Посмотрел бы ты на наш балкон: тропический лес даже сравнить с ним нельзя.

К нам подошла официантка. Макс разогнал рукой сигаретный дым, словно иначе ничего не увидел бы, потом прищурился и посмотрел на нее.

— Можем мы рассчитаться, красотка? — спросил он.

9

Это жене пришло в голову поручить «маленький ремонт» первого этажа своему брату. Сначала я возражал, но быстро сдался, согласившись с ее доводами: хотя шурин, с точки зрения членов его семьи, и был дармоедом, он, несомненно, всегда стремился «подхалтурить». В те часы, когда он не «медитировал» на диване, он расширил кухню у себя дома, что, впрочем, было совершенно не нужно, и выложил ванную оригинальной португальской керамической плиткой, намереваясь создать там, по его словам, «южную атмосферу». С португальской плиткой вышло то же самое, что и со сгоревшими у Ивонны в духовке блюдами, созданными по заграничным рецептам. В этой квартире — на темном верхнем этаже дома, стоящего на такой же темной улице в районе Амстердам-Запад, — просто невозможно забыть, что ты находишься в насквозь сволочном окружении, «по-южному» там никогда не было и не будет, даже если шурин разукрасит все стены и потолки римскими фресками и помпейскими мозаиками.

Меня пугало его присутствие на первом этаже, сопровождавшееся сверлением и стуком, а еще больше — его присутствие за нашим кухонным столом после выполненной работы: он скручивал самокрутки и дул пиво, наводя на нас тоску своим вялым философствованием, рассуждениями о важности «внутренней гармонии тела и духа» и о реинкарнации. Хуже всего было последнее. Несколько лет назад он уверовал, что уже не раз «реинкарнировался»; первую, очень тяжелую, «прошлую жизнь» он провел в Провансе, будучи Винсентом Ван Гогом, затем был французским генералом, сражавшимся при Вердене, а в последний раз — заключенным, который скончался в немецком концлагере. Жестокие гонения стали причиной его нынешнего депрессивного состояния и «темных» ощущений.

Я встречал и других людей, верящих в реинкарнацию. Главное сходство между ними заключалось в том, что в прошлом они неизменно были известными людьми. Винсент Ван Гог в течение своего провансальского периода еще только боролся за признание публики, но ведь позднее для него выстроили целый музей; то же самое можно сказать о перевоплощении в александров македонских и наполеонов, и даже заключенные в концлагерях стали «исторически знамениты», если так можно выразиться. При этом никто не становился, например, охранником в том же концлагере: очевидно, прошлая жизнь, в которой человек до смерти забивает узника дубинкой, была никому не нужна.

Вспоминаю воскресное утро, когда шурин впервые завел разговор о «прошлых жизнях»; мы сидели в ужасной блинной, и я чувствовал себя без вины виноватым за то, что он при собственных детях рассказывал о тяжелых временах в концлагере, из-за которых папа иногда становится грустным и мрачным. Я глядел на него — тупая физиономия, избалованный вид, — а он совершенно спокойно разрезал блин со шпиком. Я подумал, что если бы сам верил в «прошлые жизни», то с удовольствием вернулся бы в то время — и не важно, в какое место, в концлагерь или куда-нибудь еще, — чтобы собственноручно его отколотить. По-хорошему, в этой жизни он заслуживал трепки куда больше, чем во всех прошлых жизнях, вместе взятых.

— Нет, так я работать не могу, — сказал он, в первый раз посетив квартиру госпожи Де Билде.

Держа руки в карманах, он стоял в кухне и разглядывал мешок сухого собачьего корма, лежавший на столе. Взгляд его был печальным: возможно, он возлагал на собаку, изображенную на пакете, персональную ответственность за то, что никак не может начать ремонт. Собака, черно-коричневая, восхищенно подняла одно ухо, будто уже издалека слышала, как вкусные кусочки падают в ее миску. Невольно я подумал о фотографе, который уговорил собаку позировать с поднятым ухом, а потом подумал о Петере Брюггинке; надо бы ему перезвонить сегодня или в крайнем случае завтра.

— Все это барахло надо убрать, — хмуро ворчал шурин.

Он держал руки в карманах и едва заметно указывал затылком в сторону коридора и выходящей туда гостиной. Между тем во всей квартире так отчетливо пахло верблюдом, что уже невозможно было говорить о вони, а точнее, без человеческого присутствия, без шаркающей по дому со своим ходунком госпожи Де Билде это был уже умиротворяющий дух приюта для животных. Наш — вернее, Кристинин — план состоял в том, чтобы сначала все основательно вычистить. Но в первый понедельник после летнего отпуска наша уборщица не явилась, и в следующий понедельник — тоже.

— Может быть, она еще в отпуске, — заметила жена. — Отпуск в Марокко, как правило, длиннее, чем у нас.

Я пожал плечами.

— Все-таки это странно, — сказала она. — Фатима — очень аккуратная девушка.

— У тебя нет ее номера? — спросил я.

— Только номер мобильного, но он все время настроен на голосовую почту. Я оставила сообщение, но она не перезвонила.

— Может, ее против воли выдали замуж, — сказал я, но жена, похоже, сочла мое замечание не слишком остроумным.

Я попытался припомнить, когда она в последний раз смеялась надо мной, но ничего не приходило в голову. Должно быть, почти год назад, в тот день, когда я выносил мусорные мешки и оступился на верхней ступеньке, так что жена нашла меня внизу, у входа, лежащим среди разорвавшихся мешков, очистков и вонючих упаковок из-под мясных продуктов. Она даже не спросила, ушибся я или нет, лишь разразилась безудержным смехом с подвываниями, а потом пошла в кухню за посудным полотенцем, чтобы вытереть слезы, катившиеся по щекам.

— Милый мой… прости, пожалуйста, — выдавила она через некоторое время. — Видел бы ты себя!

Фатима… Я редко бывал дома, когда она с пылесосом и шваброй входила в коридор; с уборщицами всегда было так, существовала некая закономерность — они неизменно находятся там, куда нужно тебе: приспичит в туалет — и ровно в это же время они берут в оборот унитаз; захочешь выпить стакан воды в кухне — выясняется, что пол только что намазали средством для мытья плитки, которое высыхает мучительно долго; оставаться на одном и том же месте тоже было бессмысленно, потому что шум пылесоса, само собой, перемещался в твою сторону, и, прежде чем ты это понимал, приходилось поджимать ноги («Разрешите вам помешать?») или отодвигать свой стул. Нет, единственной эффективной мерой предосторожности против уборщиц было ваше полное отсутствие в тот момент, когда они начинали мыть и пылесосить; с другой стороны, должен же был кто-нибудь оставаться дома, потому что иначе они ленились и делали долгие перерывы на бесчисленные чашечки кофе и сигареты.

Мне вспомнилось то утро, когда Фатима наткнулась на меня, стоявшего на кухне в одних трусах. Вскоре после этого я снова забрался под одеяло и слушал доносившиеся снизу звуки: включили пылесос, ведра воды выливают в унитаз… Некоторое время спустя звуки стали нерешительно приближаться: сначала пылесос зашумел на лестнице, ведущей наверх, потом я услышал, как в ванной переставляют бутылочки и флаконы.

— Господин Морман?..

До меня не сразу дошло, что она просунула голову в дверь спальни; мои глаза были закрыты, но ее шелестящий голос явно раздавался внутри комнаты, а не снаружи.

— Господин Морман, вы спите?

Четыре секунды я, весь в поту, сомневался, — что, если я не сплю и она захочет войти с пылесосом? — но потом открыл глаза; действительно, в дверях виднелась только голова, длинные черные кудри доходили почти до дверной ручки.

— Если хотите, могу заварить вам чашку чаю, — сказала она.

Она не двинулась дальше — только увешанная кольцами рука показалась из-за края двери.

— Чашку чаю… — Мой скрипучий голос сопровождался хриплым, вырывающимся наружу присвистом, который говорил о наличии какой-то слизи или мокроты; я прочистил горло.

— Фатима, по-моему, это очень хорошая мысль, — сказал я. — Но может быть… может быть…

Она продолжала выжидательно смотреть на меня своими большими черными глазами.

— Да? — сказала она.

— Над кухонным столом стоит бутылка, — сказал я. — В шкафчике, наверху справа. «Джек Дэниелс». Пожалуй, можно добавить капельку в чай.

Я не знал, как Фатима воспримет мою просьбу — вдруг она верующая и религия не позволяет ей наливать алкоголь? С марокканцами никогда не знаешь заранее, бывают и такие, что напиваются до чертиков, но я слышал рассказ об одном марокканце, владельце маленькой транспортной фирмы: он отказывался развозить рождественские подарки, поскольку те могли содержать алкоголь. Но Фатима одарила меня теплой улыбкой. А при виде ровного ряда ее белых зубов мне показалось, что в комнату проник тонкий луч солнца.

— Говорят, это помогает, если нужно быстро пропотеть, — добавил я, но голова с черными кудрями и белыми зубами вдруг исчезла, и я услышал только шаги на лестнице.

Должно быть, потом я ненадолго забылся и видел дурные сны, которые до сих пор могу вспомнить, сцену за сценой; сначала вернулся сон о мусорных мешках, они все еще лежали штабелями у дерева, и, как ни старались мусорщики сваливать их в машину по два или по три, штабелей не становилось меньше.

Но потом пришел более отчетливый, почти реалистичный сон, ясность которого не оставляла никаких сомнений; во всяком случае, не требовался никакой туманный сонник, чтобы объяснить возможные глубинные слои его смысла.

В этом втором сне я стоял перед зеркалом в ванной, смутно напоминавшей ванную в доме шурина и невестки. Я курил сигарету, вдруг дверь открылась и женский голос сказал: «Ах, извините, дверь была не заперта». Я обернулся и увидел глаза невестки. Невестка, в свою очередь, смотрела не столько на меня, сколько на сигарету, зажатую между моими пальцами. «Туалет внизу занят», — сказала она.

Это все еще было во сне, потому что в действительности их квартира располагается всего на одном жалком этаже, и не важно, сколько там туалетов, один или два; но речь вовсе не об этом. Важно было то, что я чувствовал себя застигнутым на месте преступления с сигаретой в руке, меня застигли и пристыдили, словно мне, взрослому мужчине сорока семи лет, нельзя было покурить в ванной у родственников жены. Точнее, то обстоятельство, что я курил в ванной, в достаточной мере говорило о запретном и тайном характере этого деяния. С этой точки зрения сон был похож на сны о выпускных экзаменах, которые ты держишь снова и снова, хотя в действительности они сданы больше тридцати лет назад. В этом сне я чувствовал стыд перед собственной невесткой за курение, но в то же время считал себя слишком старым, чтобы быстро прятать сигарету за спиной или торопливо ее гасить. Я медленно поднес сигарету ко рту, сжал ее губами и смерил невестку взглядом — с головы до ног.

— Я как раз управился, — тихо сказал я, выпуская дым.

У Ивонны Вринд-Классенс, как и в действительности, были волосы, остриженные очень коротко. Не просто коротко остриженные волосы, а такие коротко остриженные волосы, о которых надо что-то сказать; если же молчать, то делать это многозначительно. Она носила очень подходящие очки, которые тоже всемерно привлекали внимание, словно это были всем очкам очки, а не просто приспособление, позволяющее лучше видеть. Ясно, что, как во сне, так и наяву, она выбирала эти очки в сочетании с этой стрижкой и дурацкой спортивной курткой фирмы «Найк», снабженной капюшоном, чтобы выглядеть моложе или, во всяком случае, современнее — но в результате другим лишь казалось, что до ее кончины остается гораздо меньше времени. Так или иначе, в тот момент мы еще стояли друг напротив друга, и я решил продолжать курить как ни в чем не бывало, а в следующую секунду схватил невестку за короткие волосы на затылке. Разумеется, ухватиться было не за что, но все же длины волос оказалось достаточно, чтобы ударить ее головой о край раковины. Не очень долго, всего несколько раз, один за другим, коротко и сильно, так что звон разбивающихся стекол очков смешивался со звуком отламывающихся зубов, стучавших по фарфору раковины, словно разом расколотили целый сервиз, а кровь брызгала не только на куртку, но и на зеркало, на занавеску душа и в сток ванны. Ивонна к тому же что-то кричала — «Какая муха тебя укусила?» или «Что я сделала?», — но, помнится, я, все еще во сне, разъяснил ей единственную причину, по которой ей следует смириться с таким обращением: она ничего, совсем ничего, не делает и со своими очками, со своей спортивной курткой, со своими волосами вмешивается в естественный ход вещей, напрасно пытаясь отсрочить собственную смерть. Но все это было уже не важно, так как в дверях ванной появился шурин: лицо его выражало не столько испуг или злобу, сколько любопытство.

«Что ты сделал?» — осведомился он, скорее заинтересованно, чем возмущенно; по логике вещей настала его очередь колотиться головой о край раковины, но что-то меня удержало — внезапно навалившаяся усталость, помешавшая довести дело до конца, и ощущение, что брать в оборот обоих было бы уже слишком.

Поэтому я ответил: «Я вместо тебя занимался воспитанием твоей жены»; думаю, после этого пора было идти вниз. Да, верно: внизу вовсю что-то праздновали, и, если бы мы задержались наверху, люди стали бы интересоваться тем, куда мы подевались; во всяком случае, так шурин объяснил ситуацию мне, а потом, насколько я помню, и своей жене, все еще собиравшей отломанные зубы по всей раковине. «Идем, потом разберемся» — так звучали его последние слова в том сне, перед тем как я, весь в поту, скрипя зубами, открыл глаза и увидел, что на краю кровати сидит Фатима с дымящейся кружкой в руках.

Я сел прямо, опираясь на подушки, и взял у нее кружку; она не пожалела «Джека Дэниелса», констатировал я, к своему удовольствию.

Не успел я сделать и глотка, как Фатима протянула руку и положила мне на лоб махровую рукавичку. Рукавичка лежала на лбу, неподвижная и прохладная, а потом я почувствовал пальцы Фатимы.

— Вы разговаривали во сне, — сказала она тихо.

Я постарался ухмыльнуться как можно глупее.

— Вот как? — сказал я беззаботно, словно сказанное не вызвало у меня непосредственной заинтересованности. — И что же я говорил?

Фатима прищурила свои черные глаза и склонила голову набок, при этом ее черные кудри свесились, почти доставая до одеяла.

— Я плохо разобрала, — сказала она.

Ее пальцы нажали на рукавичку, через бровь по всему носу покатилась капля; я отхлебнул чая, который уже остыл до приемлемой температуры, так что его можно было бы выпить залпом — для достижения максимального эффекта. Но пока Фатима сидела на краю кровати и мягко массировала мне лоб через мокрую рукавичку, я сдерживался.

— Ты, конечно, разобрала, — сказал я.

Я улыбнулся ей — наверное, довольно тускло — и подмигнул. Это вышло само собой, словно моими веками управляла сила, могущественнее меня самого, или что-то — а может быть, кто-то, — мотивы которого не совпадали с моими.

Пальцы в рукавичке остановились, потом отпустили ее, и я почувствовал, что она сползла вниз, к бровям. Фатима серьезно смотрела мне в глаза.

— Вы сказали: «Ты никогда ничего не делала»…

Она замолчала и глубоко вдохнула; собственно, я не удивился бы, если бы она опустила глаза, но взгляд ее по-прежнему был устремлен на меня.

— А потом вы употребили в отношении женщин слово, которое, вообще-то, нельзя произносить… — сказала она. — Слово, с помощью которого женщинам дают понять, что они не стоят даже… даже…

— Верблюда? — выпалил я.

Может быть, виной тому был «Джек Дэниелс» в чае или мое общее состояние и затравленный нурофеном и алкоголем мозг, но в тот день мне хотелось преимущественно легких разговоров.

К немалому моему облегчению, Фатима засмеялась.

— Можно сказать и так, — ответила она.

— А где именно ты жила? — быстро спросил я, пока не вернулась серьезность. — Я имею в виду, где именно в Марокко?

— В Ужде, — сказала она. — Точнее, в маленькой деревеньке в горах Эр-Рифа, между Уждой и Эль-Хосеймой.

Было истинным наслаждением слушать, как Фатима произносит названия обоих марокканских городов, безупречно произнеся по-голландски остальные слова. Эти названия были словно оливки и анчоусы в безвкусном блюде из вываренной капусты.

— Ужда, — повторил я, а потом еще раз с большей силой: — Уж-да!

Из моей больной головы это вырвалось, будто чих животного, обитающего только в горах.

— Знаете, где это? Недалеко от границы с Ал…

— Ты не обязана все время говорить мне «вы», — прервал я ее. — Может быть, ваша культура предписывает уважать старших, но я всего лишь стар. Я не тот, кого следует уважать.

Она еще больше склонила голову; в промежутке, который открылся между ниспадающими волосами и лицом, я увидел сережку — несколько цепочек и бусинки.

— У вас есть атлас? — спросила она.

И скрылась внизу, чтобы вскоре вернуться с нашим подробным атласом мира и чашкой свежего «чая».

Из оставшихся событий того дня вспоминается только ее средний палец, передвигающийся по карте Северной Африки и показывающий мне каждый город в отдельности; на других пальцах она носила по одному или по несколько колец с яркими красными кораллами и крошечными зеркальцами, которые сверкали, как бриллианты, но на среднем было лишь одно плетеное золотое кольцо без всяких украшений. Ее родители жили в Надоре, а два брата — в Эль-Хосейме, на побережье; был и еще один брат, живший в Амстердаме. Деревеньки с непроизносимым названием, в которой родилась Фатима, на карте, как и следовало ожидать, не оказалось, но она показала мне приблизительное местонахождение. Слушая ее, я чувствовал, как тяжелеют веки, и мне становилось все труднее следить за пальцем, двигающимся по карте. От ворота ее лиловой футболки исходил запах древесного угля и свежевыжатых апельсинов. Позже, когда Фатима уже давно ушла, я еще раз понюхал одеяло в том месте, где она сидела, и карту Марокко в атласе, но древесный уголь и свежевыжатые апельсины не вернулись. Последним, что я помнил, были руки, забирающие у меня чашку и ставящие ее на столик возле кровати. Когда я снова открыл глаза, низкое солнце уже висело над крышами домов на другой стороне улицы; в доме было тихо — никакого шума от пылесосов или окунающихся в ведра швабр.

В другие дни, когда появлялась Фатима, меня, наверное, по каким-то причинам не было дома: не могу вспомнить, видел ли я ее еще хоть раз перед летним отпуском. А теперь оказывается, что она задержалась в Марокко, куда уехала в отпуск. So what?[48] Были и другие уборщицы, которые могли бы подтереть грязь во всем мире, — например, чилийка, которую я как-то видел за работой у шурина и невестки. Точнее, я наблюдал, как она, сидя за обеденным столом, поглощала одну чашку кофе за другой, перечисляя на невнятном голландском бедствия, постигшие ее ближайших родственников в Сантьяго-де-Чили; вообще-то, их было многовато для одной семьи, но чилийская уборщица хорошо знала, какую струну нужно задеть у моей невестки.

У Ивонны увлажнялись глаза и начинала покачиваться голова, когда она слушала бесконечные россказни о серопозитивных сыновьях, безвинно сидящих в тюрьме племянниках и внематочно беременных племянницах; на Рождество она оплачивала чилийке билет на родину. Все это было «не выразить словами», как невестка говорила в таких случаях, вытирая бумажной салфеткой слезы в уголках глаз. Я сильно подозревал, что в глубине души она радовалась спонсируемой за ее счет безнадежной драме третьего мира: страдания всего мира сводились к одной понятной проблеме, которая решалась при помощи нескольких купюр, и о выделении денег на ликвидацию остальных бедствий можно было не думать.

— Я просто радуюсь возможности сделать хоть что-то, — говорила она каждому, кто соглашался ее слушать, давая понять — как бы между прочим, — что другие не делают совсем ничего.

Так или иначе, меня пугало вероятное присутствие этого ходячего бюро жалоб на первом этаже, тем более что и Кристина отличалась впечатлительностью. Можно было ожидать, что вскоре уборщица усядется за наш кофейный стол и примется рассказывать свою семейную сагу — не менее длинную, чем у Гарсиа Маркеса.

— Я тебе помогу, — недолго думая сказал я шурину. — Мы уберем это барахло за полдня. Скажи только, что надо делать.

Шурин достал пачку табака и, ничего не ответив, провел кончиком языка по папиросной бумажке. Потом он стал не спеша прикидывать в уме, какие проблемы есть на первом этаже; я видел, что он явно наслаждается превосходством, уступленным мной просто так, без всякого сопротивления. Его осанка была теперь осанкой подрядчика, который собирается рассказать своей жертве, что размещение нового мансардного окна обойдется примерно вдвое дороже по сравнению с первоначальной сметой. Я был тут ни при чем, но мне вдруг подумалось о пока еще неизвестном теле, которое в будущем займет этот остолоп: будет ли это тело тоже верить в реинкарнацию и рассказывать друзьям и родственникам, что в прошлой жизни оно всерьез занималось подработками, а остальное время убивало за медитацией и пазлами из тысячи с лишним кусочков?

— Тебе надо арендовать контейнер, — сказал он наконец, выпуская через ноздри дым от самокрутки.

Я посмотрел на него вопросительно, и он добавил:

— Закрытый контейнер, какие перевозят на кораблях. Поставишь его на тротуаре перед дверью, и мы начнем складывать туда все, что нам мешает.

Часть 4

1

Закрываю глаза и снова открываю; в это время в саду должно быть прохладно, но пока что там жарко. Не вставая с шезлонга, бросаю взгляд на кухонную дверь и раздумываю, не распахнуть ли ее, как будто из дома в сад может устремиться более холодный воздух. Вижу кухню в свете настольной лампы, которая отбрасывает маленькое, уютное пятнышко света на алюминиевый столик, за которым я по утрам обычно читаю газету.

Мне всегда нравилось так смотреть на свой новый дом — на расстоянии, словно я там не живу. При взгляде из сада он представляется домом, в который я могу войти, а могу и не входить. Например, я мог бы пойти в дом, чтобы еще немного поспать, чтобы отдохнуть перед завтрашними похоронами — сегодняшними, мысленно поправляю я сам себя, — но лучше я оставлю эту возможность в мыслях, рассмотрю ее лишь теоретически, потому что есть события, перед которыми не надо отдыхать, и похороны — одно из них.

Не знаю, который час — должно быть, между половиной третьего и четырьмя часами ночи. Небо еще не зацвело красками, но ощущение времени связано не столько со светом, сколько со звуками, точнее, с отсутствием звуков: не поют птицы, не дерутся коты в соседних садах, более того — не грохочут поезда на сортировочной станции.

Вспоминаю новоселье, устроенное несколько месяцев назад. Оглядываясь назад, можно сказать, что это была не самая удачная идея — устраивать новоселье, я имею в виду уже само слово! Но задним числом всегда легко говорить. Новоселье… новоселье… — если сказать это несколько раз подряд, идея будет становиться все смехотворнее и наконец вовсе потеряет смысл.

Это был один из первых теплых весенних дней, так что вечеринка проходила отчасти в доме, а отчасти — на воздухе. Кристина поставила в саду стол с напитками и закусками, и большинство гостей осталось там. Вялый Петер Брюггинк полулежал в одном из деревянных садовых кресел, которые мы недавно купили в специализированном магазине, и задирал перед всеми желающими футболку, показывая тридцатисантиметровый шрам поперек живота; кожа на его лице приобрела цвет упаковочного картона, и он сбросил не меньше двадцати килограммов. В суете перестройки квартиры на первом этаже у меня оставалось мало времени, чтобы навещать его в больнице: я делал это всего раза два. Есть в больничной атмосфере нечто такое, от чего у меня потеют ладони, когда я прохожу через вестибюль и иду по коридорам с указателями, на которых значатся названия разных отделений: такие слова, как «онкология» и «кардиология», греческого или латинского происхождения, из-за своей научной сдержанности звучат более зловеще, чем «рак» или «инфаркт», если представить, что эти последние стоят на тех же желтых табличках с черными стрелками. В одно из двух посещений я попытался объяснить Петеру, что именно поэтому — в первую очередь — захожу к нему так редко. Но Петер, только что прооперированный, был подключен к множеству трубочек и мониторов, и мне показалось, что он меня не слушает.

Теперь он попался моим тестю и теще, которые озабоченно справлялись о дальнейшем ходе его болезни и видах на полное выздоровление. В нерешительно висящей вдоль тела руке тесть держал за шнурок видеокамеру; вскоре после прихода он запечатлел сад одним плавным движением камеры, чтобы потом точно так же зафиксировать верхний этаж. «Вот так живет мой зять», — мысленно услышал я его комментарий откуда-то из полутемной комнаты, где он будет подробно объяснять эти кадры гостям и родственникам. Подозреваю, что он с удовольствием направил бы объектив на осунувшееся лицо Петера Брюггинка, и остановило его только смутное воспоминание о приличиях. Тем временем теща обеими руками накрыла руку моего друга.

— Теперь известны травы и овощи, которые гарантируют полное выздоровление, — услышал я ее голос, проходя мимо.

Это звучало как телереклама безболезненной кремации в сосновом гробу.

В глубине сада, у маленькой террасы, полускрытой за папоротником и нависающими ветками плодового дерева, стояли складные стульчики и алюминиевый столик из кухни. Там сидели Давид и Натали; перед ним стояла банка колы, перед ней — пустой бокал на ножке. После недолгих колебаний я вернулся к столу с напитками и закусками и взял с него початую бутылку белого вина.

— Жажда мучает?

Даже не оборачиваясь, я узнал говорящего по одному тембру голоса, неотличимому от естественного; этим голосом он без конца спрашивал участников викторины, уверены ли они «на все сто процентов», что единственный правильный ответ — «Б».

В это время года неестественный оттенок загара на лице Эрика Менкена особенно сильно бросался в глаза. Еще несколько месяцев назад могло показаться правдой, что недавно он был в отпуске и катался на лыжах, но теперь — из-за зернистой кожи вокруг глаз и особенно из-за подозрительного загара «гусиных лапок» — было видно, что он побывал в солярии или, хуже того, воспользовался тональным кремом. Поскольку я ничего не ответил, телеведущий поднял свой полупустой бокал и кивнул на бутылку вина у меня в руке.

— Красивый сад, между прочим, — заметил он. — Я только что сказал твоей жене: чему можно позавидовать в Амстердаме-Южном, так это садам.

Я справился с искушением разбить бутылку о его подбородок, словно он был новым кораблем, готовым соскользнуть со стапеля на воду, и подлил вина в его бокал. Это было бы чересчур — возникшая словно из ничего вспышка насилия на вечеринке по случаю моего новоселья. К тому же — слишком много чести для такого ничтожного слизняка, как Эрик Менкен. Но мне так понравилось представлять себе, как бутылка белого вина вдребезги разбивается о подбородок телеведущего, что я мысленно разыграл эту сцену еще несколько раз, смотря на него и стараясь сохранять безразличие.

— Да, — сказал я наконец, поняв, что до сих пор так ничего и не сказал.

Я мог бы произнести и что-нибудь другое, но это, как и разбивание бутылки о подбородок, означало бы, что я оказываю ему слишком много чести.

На мгновение я зажмурился, представляя себе, как сильно я мог бы изменить внешность Менкена при помощи отбитого горлышка бутылки, что в конечном счете привело бы к серьезному снижению доходов от рекламы, показываемой во время «Миллионера недели». Через несколько недель вещатели — после серьезных переговоров, искусственно завышенных оценок и смягчающих отговорок — были бы вынуждены искать ему замену с целью вернуть заоблачный рейтинг программы.

— Что такое? — спросил Менкен.

— Ничего. А что должно быть?

— Не знаю. Ты стоишь и улыбаешься. Если бы я знал, что тут смешного, то, может быть, посмеялся бы вместе с тобой.

Я покачал головой, а потом посмотрел ему прямо в глаза.

— Мне вспомнилось нечто весьма приятное, — сказал я. — Просто внутреннее удовольствие. Трудно объяснить.

С этими словами я повернулся к нему спиной и ленивой походкой направился к террасе на другом конце сада.

Льняные волосы Натали были связаны в хвостик, который оживленно раскачивался вверх и вниз, пока она — с явным одобрением — слушала моего сына: тот что-то объяснял ей, широко жестикулируя. Когда возле их столика появился я, Давид почти сразу же замолчал.

— Понимаешь? — успел он сказать подружке. Она кивнула и в последний раз махнула хвостиком.

С вопросительной улыбкой я поднес наклоненную бутылку к ее пустому бокалу.

— Да, да, с удовольствием… — сказала она.

Она взяла бокал со столика и снова поставила его обратно. Стульев больше не было, и я продолжал стоять возле столика с бутылкой в руке; отчасти я чувствовал себя официантом, который дает посетителю ресторана попробовать вино, но ни Давид, ни Натали, похоже, не собирались уравнивать положение. Как я только что заметил, под стулом Натали, высунув язык, дремал Плут. Пес госпожи Де Билде испытывал особую склонность к подруге сына и, когда Натали бывала у нас, буквально не отходил от нее.

И тут Натали так неожиданно подняла на меня глаза, что я почти испугался.

— Фред, какое замечательное вино! — сказала она.

Я ждал продолжения, но через несколько секунд понял, что новых сообщений не последует. Задерживаясь у столика и дальше, я показался бы назойливым. Нельзя было разрушать то, что так тщательно выстраивалось в прошедшие месяцы: она уже с полгода обращалась ко мне не «господин Морман», а «Фред», и мы перешли на «ты» — это дорогого стоило.

Раньше она всегда опускала глаза, если наши взгляды встречались, или сразу покидала комнату, когда я входил в нее. Не уверен на сто процентов, что Натали подозревала о моей причастности к исчезновению нашей соседки снизу, но, несомненно, она, со своей наивной интуицией, если можно так сказать, чувствовала нечто такое, что простым смертным, включая мою жену и двух сыщиков, казалось просто немыслимым. Натали все еще жила дома, у своего отца и его новой подруги, на дороге к стадиону в районе Амстердам-Юг. Однажды вечером, когда было уже поздно и я отвозил ее домой на машине, я заметил, что обращаю внимание на номер дома и даже на то, через какую из четырех дверей она входит в вестибюль.

* * *

Не прошло и недели, как я передал эту информацию Максу; мы встретились на террасе кафе «Егерь» на площади Рулофа Харта. Стояли последние погожие дни осени.

— Между прочим, она живет за углом от тебя, — сказал я.

Макс поставил на столик свой бокал колы с бакарди и посмотрел на меня в упор.

— Ты о чем? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду? — начал я, но что-то в его взгляде дало мне понять: сегодня не стоит испытывать его терпение.

В то время Макс стал гораздо нервознее, заводился с полоборота; сам он называл это «коротким фитилем».

— Сегодня у меня очень короткий фитиль, — смеялся он.

Для его окружения, в особенности для Ришарда Х., это означало, что не следует задавать глупых или запутанных вопросов. В кафе Макс по возможности всегда садился подальше от входа, спиной к стене или там, откуда он мог наблюдать за дверью.

Воспользовавшись случаем, я спросил Макса, боится ли он чего-то конкретного. Он пожал плечами.

— Так уж полагается, — сказал он. — Тореадор тоже не поворачивается к быку спиной.

В тот день на террасе «Егеря» он непрерывно шнырял глазами по площади Рулофа Харта и нервно потирал дисплей мобильника большим пальцем.

— О чем ты? — спросил он еще раз. — Что мне делать с этой информацией?

— Ничего, — поспешно ответил я. — Я только думал…

— Ты даешь мне адрес подруги своего сына. Иногда я и в самом деле не понимаю, все ли у тебя в порядке с башкой.

Я хотел рассказать Максу о происшествиях на Менорке, например об инциденте в столовой, когда Натали разразилась слезами, поскольку я так цинично говорил о людях, но момент показался мне не самым подходящим. В то время меня тревожило, что в разговоре со следователями по делу об исчезновении госпожи Де Билде она могла бы указать на отсутствие у меня всякого уважения к «человеческой жизни». С другой стороны, я не знал, о чем мне беспокоиться, — расследование буксовало уже несколько месяцев. В вольном переводе с амстердамского это означало следующее: никто совершенно не интересовался тем, что случилось с моей соседкой снизу. Желая сменить тему разговора, я завел речь о тупости полиции, напирая на тот необъяснимый факт, что после первого посещения два сыщика больше не давали о себе знать.

— Вот оно что, — сказал Макс. — Стыд и срам. Из какого, говоришь, отделения они были?

— Понятия не имею. Не помню, сказали они это или нет…

— Как они выглядели?

Я вкратце описал индонезийца и его заспанного напарника.

— Томми? — сказал Макс. — Томми Мусампа?

Я скривился.

— Не думаю, что…

— Очень похоже на Томми Мусампу, — перебил меня Макс. — Клевый чувак. В полном порядке. Комплекс неполноценности — как отсюда до Токио, но ладно, он есть у каждого, кто приехал из тех мест. Не каждому дано быть Старски. Или Хатчем.[49] А тот, второй, случайно, не заикается?

— У него заспанная физиономия, это главное, — сказал я, чтобы дать хоть какой-то ответ: о заикании я не мог вспомнить ничего.

— Раньше Томми сидел на Свекольной улице. А потом, полагаю, перешел на бульвар Лейенберга. Вряд ли он хоть раз в жизни что-нибудь обнаружил, но ведь и стоящие часы дважды в сутки показывают правильное время. А тот, другой, наверное, Бертье Дурачило. На самом деле его зовут иначе, но эту кличку он получил из-за своей пустой башки, и у него, понимаешь ли, шаловливые ручонки — во всяком случае, так говорят. Наверное, не зря: с такими мозгами настоящую женщину ни за что не заполучить. Но так или иначе, если Томми еще раз к тебе зайдет, в чем я сомневаюсь, ты должен передать ему привет от меня. Просто скажи, что если он захочет узнать больше, то всегда может позвонить мне.

Я уставился на Макса. Как раз в это время из-за поворота на площадь Рулофа Харта выскочил трамвай пятого маршрута — с таким завыванием, что мы оба молчали до тех пор, пока он не оказался на середине улицы Ван Барле.

— Но… — начал я.

— Господи, да не смотри ты так испуганно, — засмеялся Макс. — Это же Амстердам. В определенном смысле — еще одни остановившиеся часы. Все парни вроде Томми Мусампы хотят иметь осведомителя, это повышает их статус, понимаешь ли, и они могут притворяться перед своими коллегами вроде Бертье Дурачилы, будто знают больше остальных. Смотри, Бертье Дурачило на самом деле непонятлив, — может быть, я правильно угадал, откуда взялась эта кличка, — но индонезийские полукровки вроде Мусампы хотят выглядеть лучше, чем им предназначено от рождения. Они готовы на все, чтобы догнать других, даже если нужно ехать по обочине. Смешно, но эти сыщики хвастаются друг перед другом тем, у кого самый крутой осведомитель. Так вот, я даю Томми кое-что такое, с чем можно выступать. Время от времени я что-нибудь подбрасываю ему — разумеется, не то, что действительно важно, а то, за счет чего простой сыщик может жировать. Например, тот бедный учитель французского — забыл его фамилию: я позаботился о том, чтобы сыщик Мусампа прибыл на место первым. Взамен я получаю не так много, но все-таки получаю — условно говоря, можно проехать разок на красный свет, потому что такие вещи они забывают не сразу.

Я вдруг почувствовал, как у меня зашевелились волосы. А вдруг Макс звонил сыщику Мусампе, чтобы тот расследовал исчезновение старухи с улицы Пифагора? Но я сразу вытряхнул из головы эту нелепую мысль. Не я ли сам известил полицию? Но тогда, может быть, не случайно к делу подключили именно Мусампу и его сонного, а не заикающегося напарника; и не случайно то, что дело до сих пор не раскрыто.

— Что с тобой? — спросил Макс.

— Что? Со мной? Ничего, я…

— Ты сидишь, и стонешь, и вертишь головой. Если тебе надо посрать, я даю свое разрешение.

Я покачал головой.

— Мне просто жарко, — сказал я.

Макс посмотрел на меня, потом подозвал официантку.

— Я тебе кое-что расскажу, — сказал он, убирая мобильник во внутренний карман. — Дай мне знать, если я уже рассказывал об этом. Год назад или около того мы с Ришардом и еще парочкой друзей сидели на террасе на улице П. К. Хофта, просто трепались и пили пиво, как вдруг появился на велосипеде премьер-министр, этот, как его, Вим Кок,[50] который, значит, с приятностью, по-старинному, на велосипеде — ты же знаешь эту манеру: мы не выпендриваемся, мы и так со странностями, — а за ним, виляя колесом, наш славный бургомистр, немножко «белая кость», но лицо симпатичное, ты же знаешь, Патейн, Схелто Патейн.[51]

Тем временем официантка добралась до нашего столика, и Макс протянул ей сотню.

— В этой компании были и другие важные деятели, все запросто, на велосипедах, как большие мальчики, — явно устроили велосипедную тренировку по ориентации в столице. И знаешь, что забавно? Казалось, что они понятия не имеют, где находятся — в какой стране, в каком городе и тем более на какой улице, если ты понимаешь, что я хочу сказать. В этом было даже что-то милое, обезоруживающее: седой Кок, который предпочтет двойной бутерброд с сыром, а не настоящую еду с напитком, почти радостно едет на велосипеде по улице П. К. Хофта, а позади него — славный бургомистр, персонаж сериала пятидесятых годов. Все это так ужасно, так вопиюще наивно. Понимаешь, что я хочу сказать? Помнится, Ришард или кто-то другой поднял стаканчик за их здоровье и крикнул что-то вроде «Эй, Вимпи!»; бедняга сначала испугался, но потом приветливо помахал рукой. У нас после этого завязалась целая дискуссия: если отсюда посмотреть на людей, управляющих страной, ты поймешь, как велик разрыв между вами и как много ты можешь себе позволить. Никто никогда ничего не узнает.

Макс сунул полученную от официантки сдачу в карман, а потом дал ей десятку. Прежде чем встать, он оглядел улицу Ван Барле слева и справа.

— Со мной в последнее время тоже происходят странные вещи, — сказал я, но Макс уже протискивался между столиками к выходу. — У нас была уборщица-марокканка. Не знаю, рассказывал ли я тебе…

Макс, не останавливаясь, широко зашагал в сторону Музейной площади; я не знал, стоит ли пройтись вместе с ним — вдруг он решит, что я ему докучаю? Поэтому я старался идти так, чтобы между нами оставалось хотя бы полметра.

— Ну так вот: летом она ушла в отпуск и не вернулась. А пару недель назад явился марокканец, оказавшийся ее братом, и спросил, не знаем ли мы, что случилось с Фатимой — так зовут его сестренку. В Марокко она, похоже, приехала совсем ненадолго — мы с самого начала именно так и подумали, — и теперь он обходит всех, у кого она работала, и спрашивает, не знают ли они чего-нибудь.

Не сбавляя шага, Макс достал из внутреннего кармана мобильник и стал набирать номер.

— И знаешь, что самое странное? — продолжил я поспешно. — Я все время думал о том, что мне знакомо это лицо. Я уже где-то видел брата Фатимы. И вдруг вспомнил. В кино. В «Калипсо», где мы с тобой встретились в антракте «Столкновения с бездной». Тот марокканец, который пытался спереть сумочку у Сильвии. Ты ему тогда врезал по морде…

Макс остановился, поднес мобильник к уху и снова опустил руку.

— Разве не странно? — сказал я. — Это же какой-то бред, разве не так? Я хочу сказать, велика ли вообще вероятность, что это случится на самом деле?

Макс посмотрел на меня; мне показалось, в его взгляде я уловил искорки легкой иронии, но, оглядываясь назад, я думаю, что это, скорее, был жалостливый взгляд.

— Еще с год назад я бы сказал: один шанс из десяти миллионов, — сказал я. — Но при той скорости, с которой сегодня размножается этот сброд, я скажу так: один к трем.

* * *

— Приятного времяпрепровождения, — сказал я Давиду и Натали и уже было повернулся, но, подумав, поставил бутылку белого вина на столик между ними.

Через несколько шагов я скрылся в зарослях хвойника высотой с человека, где мог отдышаться, прежде чем снова появиться перед гостями, пришедшими на новоселье. Дорога на кухню была перерезана шурином, которого я увидел из-за пушистых зеленых ветвей, покрытых иголками. Шурин становился все несноснее. Уже во время ремонта он в своей характерной манере, туманно и неуловимо, намекал, что «много знает»; сначала я думал, что он «шутит» или «иронизирует», но это повторялось все чаще и все больше действовало мне на нервы.

— Те твои друзья, — говорил он, например, после ужина, склеивая самокрутку или открывая банку пива. — Выбросили бедную старушку из машины на проселочной дорожке или с якорем на шее опустили в воду в порту? Как думаешь?

Подобные замечания он отпускал преимущественно в тех случаях, когда Кристина или Давид переступали порог комнаты, имея возможность в любой момент вернуться; у меня не было времени ему ответить — оставалось только посмеиваться с глупым видом.

Но однажды днем мы стояли вдвоем в припаркованном перед дверью контейнере, куда постепенно складывали имущество госпожи Де Билде.

— А что, собственно, имеется в виду? — спросил он. — Мы для приличия поставим это барахло обратно, когда я закончу? Или сплавим туда же, куда сплавили ее, где бы это ни было?

Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, и невольно поглядел наружу через открытую дверь контейнера, но улица была пуста.

— Чего ты, собственно, добиваешься? — сказал я, делая шаг в его сторону.

Должно быть, что-то в моем голосе прозвучало угрожающе: он поспешно огляделся, прикидывая, достаточно ли места между ящиками и предметами обстановки на случай рукопашной схватки.

— Играешь в хохмача? Или поднимаешь себе настроение? Или просто интересничаешь?

— Да нет, вовсе нет, — сказал он, не сумев скрыть дрожь в голосе. — Я только подумал…

— А, вот вы где сидите?

Мы не слышали, как подошла Кристина, поэтому она появилась в дверях контейнера совершенно неожиданно. В обеих руках у нее было по банке «Хейнекена».

Лицо шурина расплылось в широкой ухмылке.

— Я только подумал, не наступит ли время, когда придется чем-то отплатить, — сказал он так тихо, что Кристина не могла это услышать. — Услугой за услугу, хочу я сказать. Ведь так полагается в их среде? У них же ничего не делают даром?

* * *

— Дядя Фред…

Я почувствовал, как Тамар дергает меня за пальцы.

— Пойдем, — сказала Тамар и с мягкой настойчивостью вытянула меня из-за хвойника.

Мимо шурина и невестки, мимо еще нескольких гостей, лица которых показались мне лишь отдаленно знакомыми, — наверное, приятели Кристины или те соседи, которых я не знал в лицо, — она провела меня через кухню к гостиной; остановившись у двери, она приложила пальчик к губам.

Я просунул голову в дверь и заглянул в комнату: у окна, за новым компьютерным столом, сидел Вилко, братишка Тамар, и глядел в монитор. Изображения на мониторе не было: я лишь накануне вечером перенес компьютер в нашу «новую» гостиную и еще не успел его подключить. Но Вилко, казалось, не испытывал никакого неудобства оттого, что компьютер не работал: он сидел на стуле, раскинув руки, и с помощью губ имитировал гул самолетных двигателей. Сделав несколько «кругов», самолет, судя по звукам и соответствующим жестам, рухнул. После этого Вилко ударил по каким-то клавишам неподключенной клавиатуры, и «полет» начался снова.

Я посмотрел на сестренку Вилко, которая все еще держала меня за руку. Состроив рожицу, она постучала себе по лбу указательным пальцем свободной руки. Я утвердительно кивнул, постучал по своему лбу, а потом присел перед ней на корточки.

— Твой братишка совсем помешался, — сказал я, размышляя о том, как, черт побери, у таких отвратительных, пустых родителей могли родиться и это милое существо, и «одаренный» урод.

— А как папа и мама? — спросил я.

Тамар пожала плечами:

— Да ничего.

Я тяжело вздохнул и головой указал в сторону гостиной, где в этот момент, судя по звукам, снова рухнул самолет.

— Если дома тебе станет невыносимо, ты всегда можешь пожить у нас. Места хватит.

Тамар испытующе посмотрела на меня своими большими черными глазами; я высвободил пальцы, за которые она по-прежнему крепко держалась, и ласково ущипнул ее за ручку.

— Я серьезно. Ты очень милая и умная девочка. И ты не заслуживаешь того, чтобы жить в одном доме с занудами и неудачниками.

— Госпожа Де Билде!

Я вскочил, потерял равновесие и сильно ударился спиной о стену коридорчика.

— Госпожа Де Билде! — прозвучало еще раз, но я пока не понимал, откуда доносятся звуки.

Голос показался мне смутно знакомым — высокий, мужской; точнее, голос мужчины, который пытается изображать женщину.

— Ха-ха-ха! — услышал я. Одновременно раздался стук по почтовому ящику. Посмотрев в ту сторону, я увидел, что через прорезь подглядывает кто-то очень знакомый.

— Что, испугался? — сказал Макс, все еще смеясь, когда я открыл ему дверь.

Рядом с ним стояла длинная Сильвия в белой футболке и джинсах; Ришард Х., оставшийся на тротуаре, занимался крышей «мерседеса».

— Господи, парень, ты словно привидение увидел!

Я усмехнулся и протянул руку.

— Проходите, — сказал я как можно сердечнее.

Несколькими неделями раньше я сообщил Максу о скором новоселье: было бы странно, если бы я этого не сделал. Но я никак не думал, что он примет мое приглашение, да еще и приведет с собой свиту. Сильвия подставила мне левую щеку для поцелуя, и в это время я почувствовал, как мимо меня в дом протискивается Шерон.

— Привет, милый, — сказала Сильвия.

Она, в свою очередь, поцеловала только воздух возле моих щек. Две девочки, Шерон и Тамар, секунду стояли неподвижно, разглядывая друг друга, а потом, как по команде, вместе бросились в сад. Макс был уже на кухне, когда Ришард Х. наконец тоже пожал мне руку.

— Привет, парень, — сказал он и подмигнул мне с огромной высоты.

— Стало очень мило, — крикнул Макс. — Я взял ее для советов по саду. — Он указал головой в сторону своей жены. — Какие растения сажать, какие — нет, такого рода вещи. Где твоя жена?

— Всем привет, — сказала Сильвия.

Она помахала рукой, посылая коллективное приветствие всем присутствующим в саду; коллективное — потому что и в самом деле все движение и все разговоры разом замерли, когда Макс и его жена вышли в сад. И, однако, все было не так, как на моем дне рождения: Сильвия, в джинсах и футболке, не выделялась на общем фоне, а Макс на этот раз тоже надел рубашку поло с короткими рукавами, хотя и черную; черными были и его брюки, и туфли.

Не имело никакого значения, что было на Сильвии в этот момент: среди всех женщин в саду она была не только самой высокой, но и самой красивой, если не сказать ослепительной.

Но у моих гостей едва ли была возможность перевести дух. Все случилось, когда в сад наконец вышел Ришард Х.

Он простоял у двери не дольше секунды, как вдруг из глубины сада, из угла, где сидели за столиком Давид и Натали, раздался громкий лай. Не могу припомнить, чтобы пес госпожи Де Билде когда-нибудь так быстро перебегал через лужайку: с рычаньем и лаем, высунув язык, с которого летели брызги слюны, он пересек лужайку по диагонали и ринулся прямо на нас. Точнее, на Ришарда Х. Я почувствовал, как меня бьет озноб: пришлось стиснуть челюсти — иначе я, наверное, застучал бы зубами. Ришард Х. сначала замер, а потом сделал то, чего никак нельзя было ожидать: опустился на одно колено и протянул руку к рычащему псу. Другую руку он сунул в карман пиджака и вытащил оттуда что-то, завернутое в белую салфетку.

Плут остановился совсем рядом с протянутой рукой. Он гавкнул еще несколько раз, а когда Ришард Х. развернул салфетку, склонил голову и взглядом, полным ожидания, уставился на содержимое.

— Вот, — сказал Ришард Х., вкладывая ему в пасть кусок ливерной колбасы.

Другой рукой он взял виляющего хвостом, громко чавкающего пса за ошейник и подтянул к себе.

— Что, вкусно?

Не оказывая никакого сопротивления, Плут позволил огромной ручище погладить себя по голове.

Всего минутой позже прерванные разговоры были продолжены. У стола с винными бутылками и закусками Макс взял меня за плечо и сказал мне в правое ухо:

— Вскоре нам надо будет кое-что обсудить.

В этот момент шурин устремил на меня многозначительный взгляд с противоположной стороны стола, сопроводив его медленным кивком своей пустой головы.

2

— Вообще-то, все очень просто, — сказал Макс, ловко наматывая тальятелле на ложку. — Надо только немножко сосредоточиться. Какой ответ: A, B, C или D? Выглядит глуповато, когда поймешь, что это нельзя сказать словами. Большинство ответов ты, наверное, и так знаешь, а если не знаешь — не беда. Надо просто не спускать глаз со смазливой мордашки нашего загорелого друга. Дернется у него левая бровь — ответ «А», правая — ответ «В». Ну ладно, вы, наверное, еще обговорите это друг с другом. Полагаю, он каждый раз делает все иначе, чтобы не бросалось в глаза. Я и без того сразу подумал о тебе, ведь у тебя уже есть собственные активные знания. Например, ты знаешь, какой мост в Северном полушарии самый длинный. Поднятые брови Эрика тебе не нужны. И не надо смотреть на его мерзкую рожу, если тебя от нее тошнит.

С этими словами Макс засунул тальятелле в рот, немножко пожевал и несколько раз склонил голову набок, как собака, которой не сразу удается разгрызть косточку.

— Черт побери! — сказал он.

Он поднес к губам салфетку и прижал ее так, будто собирался все в нее выплюнуть.

— Черт побери, как вкусно! Маэстро!

Макс помахал салфеткой хозяину, который держался в глубине ресторана, у бара, возле открытой кухни.

— Topico, маэстро!

Он поднял большой палец, на что хозяин ответил поднятым бокалом.

Когда мы пришли в «Маре нострум», все столики были заняты, но через полминуты, после разговоров и беготни официантов, один столик освободился: мы видели, как сидевшие за ним посетители с бокалами и тарелками, в окружении официантов, отправились на верхний этаж — на «пользующийся меньшим успехом» верхний этаж, как пояснил мне Макс, многозначительно подмигнув.

Уже за первой кружкой пива он без обиняков заговорил о своем «проектике», связанном с «Миллионером недели». Участники программы каждую неделю могли унести домой миллион гульденов, но дважды в год — под Рождество и незадолго до сезона летних отпусков — сумма повышалась до десяти миллионов.

— Ты сможешь засунуть в карман миллиончик, — сказал Макс. — Остальное по справедливости делится между нами и Менкеном. Когда у тебя на счете появляется сразу десять миллионов, ты время от времени, скажем, раз в месяц, снимаешь сумму поменьше и передаешь ее мне. Никаких чеков, никаких деклараций или банковских ордеров, все просто и старомодно: ты с чемоданчиком приходишь в условленное место, под старый дуб или в туалет на парковке, — совсем как в кино. Кто не приходит, того мы всегда можем найти — тоже совсем как в кино. Но когда речь идет о старом школьном друге, я исхожу вовсе не из этого.

Я еще не притронулся к пиву и, не отрывая глаз, смотрел на Макса: в их среде ничего не делается просто так? Я вспомнил об Эрике Менкене с его омерзительной рожей, о том, как он на моем дне рождения спросил, откуда я знаю Макса Г., и о том, как через пару недель в «Тимбукту» Макс отозвался о телеведущем совершенно уничижительно.

— Думаю, годика два-три, — ответил Макс, когда я спросил его, давно ли они занимаются этим совместным «проектиком». — Конечно, мы делаем это не каждый раз, чтобы не привлечь всеобщего внимания, — так, три раза из четырех: людям больше всего нравится смотреть, как участник идет домой с десятью миллионами.

Скользя глазами по меню, но ничего не читая, я подумал о «миллиончике», а потом о словах Макса: «Я и без того сразу подумал о тебе». «Сразу» — это когда: до или после моего дня рождения? До или после нашей гонки вдоль Северного морского канала? До или после того, как я выразил желание иметь собственный сад? А потом, хоть это может показаться банальным, я снова подумал о миллионе. Я вспомнил фильм, название которого вылетело у меня из головы, где Роберт Редфорд предлагает мужу Деми Мур миллион за одну ночь с ней. Как и все в зале, после сеанса я думал о том, что сделал бы сам в ответ на такое предложение. Казалось, Кристина угадала мои мысли — точнее, сама думала о том же, не очень интересовалась ответом, но все-таки хотела его услышать.

— Ты отдал бы меня за миллион другому мужчине? — спросила она, когда по экрану поплыли титры.

— Может быть, даже за семьсот пятьдесят тысяч, — ответил я и в темноте ущипнул жену за руку.

— Вот из-за таких ответов я и вышла за тебя, — сказала она, поглаживая меня пальцами по затылку. — Но в последнее время я слышу их очень редко.

«Очень может быть, что Эрик Менкен сует свой намазанный тональным кремом член в мою жену», — хотел я, вообще-то, сказать Максу. «В кино» этого могло быть достаточно, чтобы поехать с таким Эриком к восточной портовой зоне и воткнуть ему в шею нож для колки льда, да так, чтобы его кончик вышел через глаз. Но я не сказал этого, а подумал о цене «феррари» и о том, сколько денег у меня потом останется. Я подумал о том дне, когда я на «феррари» — конечно, на красном, на каком же еще? — въеду на улицу Пифагора, а потом мы с Давидом совершим первую пробную поездку. Стингер-систему мне, разумеется, поставят в гараже, так что между пунктами контроля скорости мы поедем по левой полосе, легко делая 280 километров в час. «Куда ты хочешь? — спросил бы я сына. — На пляж? Я, конечно, имею в виду пляж в Сен-Тропе». Красный «феррари» стал бы звонкой оплеухой для улицы Пифагора и ее обитателей. С другой стороны, разве человек, который на глазах у миллионов зрителей выиграл десять миллионов гульденов, не может позволить себе настоящую машину? Вот в чем все дело, подумалось мне, когда мой взгляд остановился на penne al vodka:[52] у меня не будет десяти миллионов, у меня будет только один. Красивая машина, летний домик, поездка в страну третьего мира — и все.

Макс будто прочитал мои мысли; он подозвал официанта и сказал:

— Что касается тебя, ты получаешь не только миллион, но и прекрасную квартиру на первом этаже с прилегающим садом. Другие не могут этим похвастаться. Но для старого школьного друга у меня есть премия.

Это было в точности то, о чем я хотел сказать. Но я все ждал: закуска, горячее, десерт, рюмочка ликера от хозяина. Я ждал, пока мы стояли у серебристого «мерседеса», и Макс спросил меня, не дать ли мне «заводную рукоятку».

— Мой шурин сидит у меня в печенках, — сказал я, когда он запросто ехал по трамвайным путям на Утрехтской улице, не огибая островков безопасности.

За первым ликерчиком от хозяина последовало еще три на каждого, и я не знаю никого, кроме меня, кто в этих обстоятельствах сел бы в машину к Максу. Но мне надо было рассказать ему кое-что еще. Потом, я и сам не брезговал ездой по городским кварталам на повышенной скорости.

— Он все время интересничает, притворяясь, будто что-то знает. О том, что случилось внизу, я хочу сказать.

— Тогда он знает больше меня, — сказал Макс, на полной скорости направляя «мерседес» с площади Фредерика к повороту на улицу Сарфати.

Я искоса посмотрел на него; хотя уже стемнело, на Максе были солнечные очки. «Это заставляет быть настороже, — ответил он, когда я впервые увидел очки на нем и спросил, почему он их надевает. — Но велосипедиста без заднего фонаря действительно замечаешь слишком поздно». А потом он рассказал, что на проселочных дорогах частенько выключает фары и опускает стекла на дверях машины, что он чувствует себя «ближе к природе», когда на высокой скорости проносится мимо деревьев по обеим сторонам дороги. «Иногда даже закрываю глаза. Но когда слышу, что ветки бьют по кузову, приходится открывать».

— Не знаю, — сказал я. — Но когда вы заходили в последний раз — пес тогда еще залаял на Ришарда, помнишь? — он подошел ко мне и стал нудить: мол, он знает, как обстояло дело. Не знаю, чего он хочет, но это изрядно утомляет.

И не только шурин: через несколько дней после инцидента с Плутом жена без обиняков спросила меня, не имею ли я отношения к исчезновению госпожи Де Билде.

— Ты сама это придумала или твой зануда-брат накапал тебе на мозги? — спросил я.

— Фред, ты не имеешь к этому отношения? — повторила жена.

Ее взгляд не был ни огорченным, ни возмущенным — только серьезным. Я раскинул руки, будто хотел заключить ее в успокаивающие объятия; мне вспомнилась сцена в конце первой серии «Крестного отца», когда жена спрашивает Аль Пачино, не стоит ли он за недавними массовыми убийствами и сведением счетов в семье.

— Нет, — сказал я и обнял ее.

— Твой шурин, дай-ка вспомнить… — сказал Макс. — Слегка плаксивый, с недовольной рожей?

— Да.

— А жена такая, что перед ней даже под дулом пистолета штаны не снимешь?

— Да, похоже, ты и в самом деле ее видел.

— Не только видел. Я еще и поболтал с ней. Моя маленькая странность. Это меня просто завораживает, я хочу вблизи увидеть такого рода женщин. Хочу услышать, как они говорят, и увидеть их улыбку после какого-нибудь комплиментика. Может, это и болезнь, но я не могу удержаться.

У светофора перед улицей Вибо Макс проехал по трамвайным путям, а потом под визг покрышек свернул направо.

— Она бегала по твоему саду с двумя детишками. В остальном с этими детишками, похоже, все в порядке, но меня это всегда удивляет. Разве можно допускать, чтобы такие люди делали детей?

— Да.

— И как ты хотел бы поступить с шурином?

Я сделал глубокий вдох:

— Вообще-то, я собирался предоставить это тебе.

На площади перед станцией Амстел Макс съехал в маленький туннель, ведущий к улице Хюго де Вриса; проезжая мимо парка Франкендал, он сбавил скорость, выключил фары и опустил дверные стекла. Машина наполнилась деревенским воздухом летнего вечера.

— Я всегда могу послать к нему Ришарда, чтобы тот сделал небольшое предупреждение, — сказал он. — Но с другой стороны, теперь у нас есть планчик относительно «Миллионера недели», и нам не нужен никакой скулеж.

Я услышал название телепрограммы, и мое сердце екнуло; мне вспомнилась рожа Эрика Менкена, что вызвало тупую боль за глазами.

— А если его больше не будет?

Макс зажал губами сигарету и щелкнул зажигалкой на приборной доске.

— Я видел его детей, — сказал он. — В таких случаях мне труднее. Они еще маленькие, им нужен отец, пусть даже отец — пустое место.

Я тяжело вздохнул:

— Он совсем ничего не делает. Медитирует и складывает пазлы из пяти с лишним тысяч кусочков. Ты можешь откровенно признаться самому себе: не лучше ли будет его детям, если он останется для них смутным воспоминанием? Как снимок в фотоальбоме.

Со скоростью пешехода мы приближались к Средней дороге, где уже были выключены светофоры.

— Он верит в реинкарнацию, — сказал я.

3

— Папа…

Проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, где нахожусь; потом я вижу привычные очертания сада в бледном утреннем свете. У изножья шезлонга стоит мой сын.

— Мальчик мой…

Приподнимаюсь; от колен до затылка пробегает холодная дрожь, от которой сотрясается шезлонг. Протираю глаза и пробую улыбнуться:

— Который час?

Сын пожимает плечами:

— Не знаю. Полвосьмого или около того.

— Мама уже проснулась?

Он отрицательно качает головой.

— Я заварил кофе. Хочешь?

Сын возвращается с двумя кружками, берет садовый стул и садится рядом со мной. Сколько-то минут проходит в молчании. Из города доносятся первые звуки: захлопывается дверь машины, вдалеке слышится неясный гул окружной дороги, поезда на маневровых путях тоже пришли в движение.

— Ты нигде не видел диска с «Бешеными псами»? — спрашивает наконец Давид.

Поразмыслив, я вспоминаю. В машине. В новой машине, если быть точным; в новой машине под задним сиденьем есть плеер на шесть компакт-дисков, и я вставил в него диск с «Бешеными псами», чтобы во время короткой поездки домой из автосалона на юго-западе Амстердама с помощью песни «Stuck in the Middle with You» протестировать возможности шести динамиков. Сначала у них не было «джипа-чероки» нужного цвета. «Если вы выберете не черный, а темно-синий, то уже в конце недели сможете забрать его домой, — старался продавец, — а черный надо везти из Соединенных Штатов, время ожидания составляет четыре месяца». Но я твердо стоял на своем: машина должна быть черной, и только черной. Темно-синяя сама по себе не вызывает отвращения, но если учесть, какого цвета «лендровер» у Эрика Менкена, купить ее будет совершенно немыслимо. «Послушайте, — сказал я тогда, вовремя подавив в себе желание достать из кармана брюк свернутую пачку купюр и расправить ее прямо перед носом у продавца. — Послушайте, я же плачу наличными. Не надо рассказывать, что ни в одном другом автосалоне „Джипа“, в Нидерландах или еще где-нибудь в Европе, не стоит черный „чероки“ в ожидании более терпеливого покупателя, чем я». Через час — я провел это время, листая газеты в уголке отдыха для клиентов, — из-за стойки донеслись спасительные слова: на следующий день из Брюсселя в Амстердам привезут черный «чероки», который я смогу забрать еще через два дня.

Да, в конце концов я выбрал «чероки», предполагая, что Давид, несмотря на свое скептическое отношение к нему («машина для скучающих молодых мамаш, чтобы ездить за покупками»), сменит гнев на милость, когда автомобиль черного цвета в натуральную величину встанет у двери. Предположение оказалось верным: совершая первую пробную поездку по окружной дороге, я на полной скорости перевел «чероки» в левый ряд и краем глаза увидел лицо сына. «Stuck in the Middle with You» звучало очень громко, и сначала я не смог понять, что именно Давид, повернувшись в мою сторону, кричит прямо мне в ухо. «Конечно!» — закричал я в ответ, когда он повторил свой вопрос.

На парковочной площадке у Амстердамского леса мы поменялись местами. Можно было ожидать, что Давид сразу же до упора выжмет педаль газа, но он осторожно сделал круг, проехав мимо припаркованных машин, между деревьями. Мы опустили стекла и теперь оба опирались локтем о двери.

— Очень круто! — сказал он, прибавив газу, но явно испугался и тут же нажал на тормоз.

— И сколько все это стоит? — спросил он уже на обратном пути.

Я назвал сумму.

— Я записался на «Миллионера недели», — добавил я. — При моих-то знаниях, думаю, можно авансом купить настоящую машину.

* * *

— Пойду возьму его, — говорю я и уже хочу встать, но Давид останавливает меня жестом.

— Я только хотел узнать, где этот диск, — говорит он.

Несколько минут мы в молчании пьем кофе, глоток за глотком.

— Сегодня похороны, — наконец говорит Давид. — Твоего друга.

— Да.

Затаив дыхание, я жду, что последует дальше. Невольно бросаю взгляд на третий этаж, но занавески нашей спальни еще задернуты.

— Его ведь застрелили? — спрашивает сын.

— Да.

— А кто?

— Этого мы… они пока не знают. Полиция проводит расследование.

Подтягиваюсь в шезлонге повыше, чтобы сесть прямо. Что-то во мне самом хочет расслабиться, хочет, чтобы этому разговору с Давидом не было конца, чтобы нас только под вечер нашли здесь, в саду, мирно заснувшими: отец обнимает сына, чей-то голос будит нас обоих, а потом — лишь воспоминание о чем-то особенном, и нельзя сказать, почему оно было таким.

— Он был хорошим другом? — спрашивает Давид.

Смотрю на него. Делаю вид, что размышляю. Не могу вспомнить, когда в последний раз сын задавал мне так много вопросов подряд; к тому же его интерес выглядит искренним. Когда в последний раз он проявлял интерес к чему-нибудь, прямо или косвенно связанному со мной? Разглядываю его лицо, но оно остается серьезным: ни тени иронии или скуки. Это не просто соблюдение приличий, ведь именно сегодня хоронят знакомого — или друга — его отца.

— Странно… — говорю я и не знаю, как продолжить.

Вообще-то, я хочу рассказать Давиду целую историю, как делал раньше, но не знаю, с чего начать: с кота, прыгнувшего ко мне на колени? Чем закончить, тоже не знаю. И поэтому у нас теперь дом с собственным садом… Я невольно разражаюсь смехом. Но сын все еще сидит на садовом стуле, положив ногу на ногу, и вопросительно смотрит на меня.

— Нет, мне надо думать о чем-нибудь забавном, — говорю я. — О чем-нибудь забавном… было с Максом… давным-давно.

И все-таки я начинаю с самого начала: с нашей первой встречи в туалете коллежа имени Эразма, с одежды Макса, отличавшейся от наших курток в стиле хиппи, с пакетиков дури в фаре его «Мобилетты»… Я кое-как пересказываю сыну, насколько это возможно, наши фантазии об учителе французского и его жене с торчащими серыми волосами, которая работала в библиотеке.

По лицу Давида видно, что я завладел его вниманием: слушая рассказ об учителе французского, он время от времени хихикает.

— Забыл, как его зовут, твоего учителя географии, — прерываю я описание белых ягодиц господина Бирворта, разминаемых пальцами его жены. — Того, с мерзкой матерчатой сумкой, который был на мирной демонстрации. И ездил на «опеле».

— Вервурд.

— Ну да, Вервурд. Ты тоже можешь попробовать.

— Что попробовать?

— Представить себе, как он трахает собственную жену. У него есть жена?

Давид задумывается.

— Наверное.

— Вероятно, жена приготовила к его возвращению домой что-нибудь вегетарианское. Вегетарианская еда может быть очень вкусной, но люди, которые ходят на мирные демонстрации, не умеют готовить. Обед пахнет отвратительно — водорослями и мертвыми растениями, но господин Вервурд кладет свою матерчатую сумку на стул, явно намереваясь после еды оттрахать собственную жену…

— Папа…

Слишком поздно я замечаю, что сын посмеивался над последним эпизодом только из вежливости; он все еще улыбается, но все-таки, кажется, улыбку вызываю я сам, а не мой рассказ.

— Что, мальчик? — говорю я поспешно.

— Тот учитель французского: как его звали?

Теперь есть две возможности, думаю я, но сразу отметаю первую из них (назвать другое имя), и остается только одна.

— Э… как его звали? — говорю я, придавая лицу задумчивое выражение. — Погоди… совсем обычное имя… Бирворт! Да, именно так! Господин Бирворт. Самая подходящая фамилия для болвана, который целыми днями грызет ногти.

Я опять смеюсь, но Давид все еще серьезен.

— Недавно была передача по телевизору, — говорит он. — Там говорили про учителя французского, которого тоже звали господин Бирворт.

Должно быть, я смотрю чрезвычайно заинтересованно; во всяком случае, надеюсь на это.

— Не вся передача была про него, — продолжает Давид, — но это, наверное, одно из трех важнейших дел, которые в ней рассматривались. Передача о нераскрытых нападениях и убийствах, «Место преступления» или «Объявлен розыск», не помню, какая именно.

Я проклинаю себя за явный недостаток внимания: обычно газеты писали о делах из этих программ в день их выхода в эфир. Одновременно я мысленно пытаюсь вернуться в тот вечер, когда в новостях канала АТ5 мы впервые услышали об убийстве бывшего учителя французского. Вижу диван в доме шурина и невестки: слева от меня сидел шурин, а справа — его дочь, но где же был Давид?

— О! И что они сказали? — спрашиваю я, чтобы не затягивать паузу.

Давид пожимает плечами:

— Да ну, обычная туфта: все следы затоптаны, но, похоже, этот господин Бирворт сам открыл дверь убийце, потому что следов взлома нет, и все такое. И теперь они перешерстят все файлы с бывшими учениками, а еще они спрашивают, не хотят ли бывшие ученики сами о себе сообщить, или, может быть, они от кого-нибудь знают, что кто-то питал к убитому особую неприязнь.

Против собственной воли я начинаю хихикать.

— Особую неприязнь? Так и сказали?

Мой пятнадцатилетний сын, будто погрузившись в задумчивость, смотрит в свою кофейную кружку, потом поднимает голову и смотрит мне в глаза.

— Помнишь, как мы в тот раз сидели у дяди Яна и тети Ивонны?

— В тот раз? — говорю я слишком поспешно. К щекам приливает тепло, и остается только надеяться, что мое истинное состояние никак не выражается внешне. Я ведь знаю, какой именно раз Давид имеет в виду: ничего другого быть не может.

— Когда Вилко расквасил нос своей матери, — уточняет Давид. — Мы сидели перед телевизором, когда начались новости по АТ-пять. Там говорили о застреленном учителе французского.

— Да-да, вспоминаю, — говорю я и сокрушенно качаю головой, печалясь из-за своей забывчивости. — Конечно.

Теперь во взгляде Давида, кроме сострадания, кажется, сквозит и подавленность.

— Мы не все сидели перед телевизором. Только ты, и дядя, и Тамар. Я стоял позади тебя, мне хотелось домой, а ты собирался смотреть новости.

— Да.

— И тогда пошел сюжет о том убийстве, со всеми этими красно-белыми лентами и прожекторами. А потом они назвали имя учителя французского и еще сообщили, что он преподавал в коллеже имени Эразма. Помнишь, что ты сказал на это?

Я зажмуриваюсь, будто в самом деле стараюсь вспомнить.

— Ну? И что я сказал?

— Ничего.

— Ничего, — повторяю я тупо.

Теперь я, кажется, действительно припоминаю, что ничего не сказал. А что я должен был сказать?

— Да, ничего. А ведь ты учился в той школе. Может, ты не учился у этого учителя, но ведь обычно люди говорят примерно так: «Да что ж такое, это же моя школа!»

— Да, да… моя школа.

Давид тяжело вздыхает:

— Но как раз этого ты не сказал. Я очень хорошо помню, потому что сам чуть не сказал это. Более того, я хотел наклониться к тебе и спросить: «Папа, это не твоя школа?» — но тут увидел выражение твоего лица.

Я попытался вспомнить, каким было выражение своего лица почти год назад, во время пребывания у шурина и невестки, но мне это не удалось. Мой собственный сын сейчас расскажет, как я выглядел, когда услышал, что мой бывший учитель французского с обгрызенными ногтями убит в своем доме выстрелом в голову; убит, потому что мне причитался подарок на день рождения от Макса Г. — но тогда я этого не знал.

— Ты выглядел так, словно кто-то забил гол издали через среднюю линию. И даже жестикулировал — потрясал кулаком, точно хотел сказать: «Йес, попал!» Там не было больше никого, кто мог это увидеть, но я-то видел. А через несколько дней к нам заходит твой старый школьный друг Макс, и ты именно так и представляешь его нам: «Мой старый друг из коллежа имени Эразма». Потом мы едем в отпуск на Менорку, а когда возвращаемся, квартира снизу оказывается пустой. И теперь у нас есть дом с садом, а соседка снизу мертва.

— Погоди-ка. Никто не знает, мертва госпожа Де Билде или где она…

— Я знаю.

Я смотрю на него; где-то, на одном из балконов, открывается дверь, а потом снова закрывается.

— И как ты это узнал? — спрашиваю я наконец.

Сын выдерживает короткую паузу.

— Твой старый школьный друг сам рассказал мне это, — отвечает он.

4

До вопроса на десять миллионов гульденов оставалось еще три других вопроса, и мы ушли на рекламную паузу.

— Все в порядке? — спросил Эрик Менкен, наклонившись над столиком. — Может быть, хочешь воды?

Я покачал головой. Мне ужасно хотелось ледяного пивка или чего покрепче, но голова должна была оставаться свежей; в последние месяцы я редко был так близок к полному изнеможению.

Когда Менкена подмазывала гримерша, я мельком увидел где-то в глубине студии, у коридорчика, ведущего к костюмерным, Ришарда Х.: он прижимал к уху мобильный телефон и смотрел на наручные часы.

— Это может показаться странным, но всегда помогает от излишней потливости, — сказала подошедшая сзади гримерша, заматывая мне голову теплым влажным полотенцем; я почувствовал, как кончики ее пальцев мягко надавливают мне на веки.

Впервые за долгое время стало совсем темно, и я, для разнообразия, не видел совсем ничего: ни телевизионных ламп и камер, ни сидящей на трибуне публики, которая, по мере возрастания суммы, аплодировала все громче, ни, главное, рожи Эрика Менкена и его гипнотизирующего взгляда, когда он с помощью мимики пытался навести меня на верный ответ. Выслушивая первые вопросы, я ни разу не посмотрел на него, но отвечал без колебаний. Вопросы были такими тупыми — «Где находится Альгамбра? A: в Севилье, B: в Мадриде, C: в Бенидорме, D: в Гранаде», — что я с удовольствием не смотрел бы вообще никуда. Но во время первой рекламной паузы Менкен нервным шепотом спросил меня, чем я, черт побери, тут занимаюсь, по моему мнению.

— Ты имеешь полное право не смотреть на меня, — сказал он, прикрывая рукой микрофон на отвороте своего пиджачка, — но люди сразу замечают, если что-то идет не так. Я имею в виду не остолопов на трибуне, а всех этих, здесь…

И он неопределенно кивнул на окружавших нас операторов, режиссеров, гримерш и осветителей. В костюмерной перед началом программы Менкен кратко объяснил мне, как при помощи мимики и жестов он в случае сомнения наведет меня на выигрышный ответ. Например, поднятая левая бровь означала ответ «А», а правая — ответ «В», при виде его широкой улыбки я должен был выбрать ответ «С», а при виде хмурого лица — ответ «D». Он стоял в дверях костюмерной, внимательно следил, не пройдет ли кто-нибудь мимо, и делал кислую мину, которая иллюстрировала нашу договоренность, — такая кислая мина могла означать разницу между десятью миллионами и полным проигрышем. Я невольно рассмеялся: в точности такую мину Эрик Менкен строил на больших мероприятиях по сбору денег, стоя между креслами-колясками немощных детишек.

— Что такое? — спросил ведущий, бросая озабоченный взгляд на зеркало в костюмерной. — Ты не веришь или что-то еще?

— Нет, ничего, — сказал я. — Главное, что ты сам веришь. Это убеждает.

А потом я подумал, не рассказать ли Эрику Менкену о своем замысле, но в последний момент удержался. Все-таки замысел был очень простым, и о нем, наверное, мог бы догадаться кто угодно — только не ведущий «Миллионера недели». Не помню, когда этот замысел возник у меня впервые, но сводился он, во всяком случае, к тому, что я заполучу эти десять миллионов (один миллион!) честным путем, я не буду обращать никакого внимания на кислые мины и поднятые брови, более того: я буду отвечать быстрее, чем могут прийти в движение брови ведущего, хоть он и успел дернуть своей немощной головой, прежде чем я ответил, что Альгамбра находится в Гранаде.

Этот последний вопрос поднял меня в сумме до четырех тысяч гульденов, и во время рекламы я пообещал Менкену исправиться; по крайней мере, я пообещал смотреть на него, когда он поднимает брови или прибегает к другой мимике, чтобы навести меня на правильный ответ.

Я жестом поманил его, чтобы он еще больше наклонился над столиком.

— Посмотри-ка под столом, — сказал я тихо, продолжая пристально смотреть ему в глаза.

Тем временем под столом я вытащил из левого кармана брюк кончик канцелярского ножа, принесенного из дома, — как раз на столько, чтобы Менкену было хорошо видно. Его лицо застыло, и он обеими руками вцепился в подлокотники своего кресла.

— Не дергайся, — велел я.

Я убрал нож обратно в карман и одарил Эрика Менкена теплой улыбкой.

— И не надо смотреть так испуганно. Как ты сам сейчас сказал, люди сразу замечают, если что-то идет не так.

Менкен огляделся, но ни один из десятков техников и других сотрудников «Миллионера недели», которые находились в студии, не следил за нами. Рука Менкена слегка приподнялась, будто он хотел привлечь чье-то внимание, но быстро опустилась.

— Послушай, — сказал я. — Зарезать кого-нибудь таким ножом довольно трудно. В любом случае потребуется много времени, так что я вовсе не намерен делать этого. Но им можно так изувечить твою противную рожу, что съемку придется прекратить. Я не знаю, сколько ты положишь себе в карман, но думаю, что всем будет лучше, если мы просто доиграем по правилам.

— Еще двадцать секунд! — прогремел голос режиссера.

Менкен закусил губу, покачал головой и снова посмотрел на меня.

— Значит, больше никаких бровок и несчастных физиономий, — сказал я. — Понял?

Режиссер приблизился к нашему столику и положил одну руку на плечо Менкена, а другую — на мое.

— Еще десять, — сказал он. — У вас все в порядке?

Эрик Менкен кивнул, потом посмотрел на меня и кивнул еще раз; его лицо больше не было мрачным, и, пока режиссер отсчитывал секунды до продолжения «Миллионера недели», он даже попытался улыбнуться.

До недавнего времени я считал, что этот популярный телеведущий в состоянии вступить в любовную связь с моей женой, не делая из этого большого секрета. Не раз за последний год я прокручивал в уме ролик: Эрик Менкен на моем собственном балконе обхватывает Кристину сзади. За кадром неизменно звучал голос госпожи Де Билде: «И тогда она обернулась и стала его целовать…»

Но не так давно я узнал правду — как часто бывает, она оказалась гораздо более удручающей, чем самая разнузданная фантазия.

После того как я забрал «джип-чероки» из автосалона на Юго-Западе и несколько раз, врубив на полную мощность «Stuck in the Middle with You», проехал по четырехполосному шоссе под стадионом «Аякс», я вдруг вспомнил о Петере Брюггинке, которого за несколько дней до этого опять положили в расположенный неподалеку Академический медицинский центр. На парковочной площадке перед больницей я увидел, как в невзрачный зеленый фиатик садится женщина с коротко остриженными волосами и в солнечных очках. Я не сразу понял, что это моя невестка.

Петер снова лежал среди шлангов и мониторов, но весело поприветствовал меня, подняв руку; на столике возле его койки стоял свежий букет цветов.

— Наверное, чуть больше года назад, — ответил он, когда я спросил его об этом как мужчина мужчину; его кожа цвета газетной бумаги приобрела розоватый оттенок. — Да, тогда, на твоем дне рождения. Сначала мы просто стояли и разговаривали, а в следующую секунду это вдруг произошло. Вспыхнуло, парень, как порох…

— И тогда ты вышел вслед за ней на балкон, и там-то все и началось.

— Да, точно… Но погоди-ка, откуда ты знаешь? Ты что, подглядывал за нами? Гнусный негодяй!

Я подмигнул Петеру:

— Не совсем. Я тактично отступил, увидев, как Ивонна нагнулась, чтобы взять те пивные бутылки. Но когда вы и через четверть часа не вернулись с балкона…

А потом я осведомился — опять же, как можно тактичнее — о видах на будущее: о возможной продолжительности жизни Петера и о его планах в отношении моей невестки.

— Она хочет уйти от этого болвана, — сказал он. — Но все еще сомневается, потому что ей жалко детей. Что касается моих видов, то я не загадываю дальше чем на день. Может, это и странно, но с Ивонной, а потом — с раком все, кажется, стало гораздо интенсивнее. Словно за один год я должен наверстать упущенное за целую жизнь, как-то так.

Я понимающе кивнул. На прощание я обеими руками взялся за руку Петера.

— Ты должен подтолкнуть ее к уходу от этого дармоеда, — сказал я. — И для детей так будет лучше. Я хочу сказать, ты болен, но ты… — я подыскивал подходящее слово, — все-таки кое-кто: не знаю, как сказать это другими словами. Если бы дети сами выбирали себе отца, они скорее предпочли бы тебя, чем того лузера, складывающего пазлы. Ты так не думаешь?

— Не знаю. Я никогда не буду препятствовать им видеться с собственным отцом.

— Может быть, этого не потребуется, — сказал я и снова подмигнул. — Может быть, скоро это будет совсем не нужно.

Только когда стоимость вопросов возросла — как-никак теперь я мог забрать домой более шестнадцати тысяч гульденов, даже если бы неправильно ответил на все вопросы с седьмого по десятый, — до меня стало доходить: дело не сводится к тому, чтобы с помощью поднятых бровей и улыбочек привести меня к десяти миллионам.

Все началось с вопроса о «Бешеных псах»; сначала это выглядело случайностью, но потом оказалось, что дело обстоит иначе.

— В фильме «Бешеные псы» знаменитого американского режиссера Квентина Тарантино есть скандально известная сцена: один из участников ограбления, которого играет Майкл Мэдсен, отрезает у полицейского ухо, — прочитал Эрик Менкен вслух со своей карточки. — В фильме у всех налетчиков были клички: Мистер Розовый, Мистер Блондин, Мистер Белый и так далее… Как звучит кличка персонажа Майкла Мэдсена в «Бешеных псах»? A: Мистер Коричневый, B: Мистер Белый, C: Мистер Блондин или D: Мистер Оранжевый?

Пока на моем мониторе один за другим выскакивали варианты ответа, я смотрел на Эрика Менкена. Можно ли презирать его больше, чем я делаю это сейчас, зная, что он слишком малодушен даже для заигрываний с моей женой? Ведущий глупо ухмыльнулся в ответ, но тут же посерьезнел. Наверное, он подумал, что я могу принять его ухмылку за подсказку. А может быть, вспомнил о канцелярском ноже.

Я решил на этот раз вести себя «как можно нормальнее», но вместе с тем показать публике, что я действительно пришел не с улицы.

— Это был не Мистер Коричневый, — начал я. — Его играл сам Тарантино: это небольшая роль в самом начале, когда они все разговаривают о песне Мадонны «Like a Virgin».[53] Это также не Мистер Белый, потому что его играет Харви Кейтель…

Я постарался выговорить фамилию этого американского актера правильно, с ударением на последнем слоге, а не на первом, как обычно ее произносят в нашей стране.

— Мистер Оранжевый — это засланный полицейский, которого играл Тим Рот: значит, не он. Остается Мистер Блондин…

Теперь пришел мой черед против собственной воли думать о канцелярском ноже в кармане брюк; прежде всего мне представилась сцена, в которой я, с Эриком Менкеном в качестве подопытного, демонстрирую зрителям, как Мистер Блондин (ответ «С») отрезает ухо полицейскому.

— Значит, вы выбираете «С»?

Менкен заметно расслабился за время моего пространного объяснения; он откинулся в кресле, соединил кончики пальцев, а потом поднес обе руки к губам.

— Самое смешное, что само отрезание уха в фильме не показано, — сказал я. — Кроме того, не очень хорошо видно, чем Майкл Мэдсен режет. Это бритва? Стилет? Может быть, канцелярский нож?..

Лицо ведущего застыло.

— Ответ «С», — сказал я.

Тогда был задан восьмой вопрос — о римлянах и о том, как они называли Средиземное море. А: Маре Миллениум, B: Маре Нострум, C: Маре Одессе или D: Черное море.

Я смотрел на лицо Эрика Менкена, но тот удивительно быстро оправился от испуга в связи с отрезанием уха и теперь держался совершенно нейтрально. Маре Нострум… Черное море… Три намека в одном вопросе: это не могло быть случайностью. Одно то, что правильный ответ совпадал с названием итальянского ресторана, где Макс впервые раскрыл мне свой «планчик» относительно «Миллионера недели», выглядело некоторым вызовом; я невольно улыбнулся и решил поддержать игру.

— Черное море, конечно, исключается, — сказал я. — А Одессу, хотя она и стоит на берегу Черного моря, основали, насколько я знаю, уже после римлян. Остаются ответы «А» и «В»… Не знаю, «Маре Нострум» звучит как название итальянского ресторана… погоди-ка, это и есть итальянский ресторан! Да, конечно, итальянский ресторан в Амстердаме. Я недавно был там с… с добрым другом…

Эрик Менкен поднял одновременно обе брови, но в тот момент это ничего не значило.

— Так что же? — спросил он. — Итальянский ресторан или ответ «А»?

— Итальянский ресторан, — сказал я.

Но уже во время следующего вопроса — «Какая средняя школа не относится к общему ряду? A: гимназия имени Игнатия Лойолы, B: лицей Монтессори, C: лицей имени Спинозы, D: коллеж имени Эразма Роттердамского» — мне стало не по себе. Прежде всего я не понимал, что происходит: ведь у нас же игра, хотя в этой игре ничего не оставлено на волю случая, а Макс, задавая вопросы, как бы подмигивает и лишний раз ехидно напоминает, кто находится за ширмой и держит в руках все ниточки.

Дальше последовал вопрос о фильмах-катастрофах, причем правильным ответом было «Столкновение с бездной», и я внезапно сделал неприятное открытие: в таком междусобойчике с «подмигивающими» вопросами Макс лишает меня всяких шансов заполучить десять миллионов в одиночку. Да, это было так просто. Я в одиночку добрался до шестнадцати тысяч гульденов и хотел продолжать игру в одиночку вплоть до вопроса на десять миллионов гульденов. Но тут вклинился Мистер Блондин, а за ним — Маре Нострум и коллеж имени Эразма.

Во время следующей рекламной паузы я подозвал Эрика Менкена.

— У тебя нет других вопросов? — прошептал я.

Под столом я крепко сжимал канцелярский нож, не вынимая его из кармана брюк, — но, как я понимал, применять оружие было не время.

— Что ты говоришь?

Ведущий отпил глоток воды; на лбу у него выступили капельки, которые теперь смахивала гримерша.

Мне вдруг стало безразлично, слушает нас кто-нибудь или нет.

— Да, других вопросов. Не входящих в списочек, который вы состряпали вдвоем.

— Не знаю, о чем ты, — сказал ведущий.

Он указал глазами наверх, туда, где гримерша все еще протирала ему лоб. До меня внезапно дошло, что, скорее всего, Эрик Менкен говорит правду: он не сам придумал эти вопросы, их сунули ему в руки в этот же день… Да, а кто? Думая об этом, я смотрел на Ришарда Х., стоявшего у занавеса в глубине студии, на Ришарда Х., который в тот день привез меня туда на серебристом «мерседесе».

— Еще кое-что, — сказал Менкен, когда гримерша исчезла. — Ты не должен… ты должен понять это правильно, но…

Он скользнул взглядом вниз, туда, где, по его предположениям, мог быть нож.

— Вскоре после рекламы будет вопрос, во время которого мы вызовем… ты вызовешь линию помощи.

Я уставился на него.

— Понимаешь, иначе это покажется неправдоподобным, — продолжил ведущий с извиняющейся улыбкой. — Ты ведь все знаешь сам. Конечно, ты все знаешь сам, я заметил это, но мы приближаемся к миллиону, а потом… джек-пот. Люди могут не поверить в участника, который отвечает на все вопросы… без помощи…

— Я не просил никакой помощи, — перебил я его.

— Я знаю.

Менкен снова бросил нервный взгляд куда-то под столешницу.

— Но ты не беспокойся. Все под контролем. Надо только сделать вид, что ты сомневаешься в ответе на следующий вопрос и поэтому хочешь обратиться за помощью.

— Еще десять секунд! — раздался голос режиссера.

На мгновение — на такой краткий миг, что никто, кроме меня, не мог этого увидеть, — Эрик Менкен сложил руки, словно собрался помолиться.

— Ну пожалуйста… — прошептал он.

Снова прозвучали позывные «Миллионера недели»; Менкен поправил свой синий галстук и склонился над карточками.

— Фред Морман дошел до ста двадцати восьми тысяч гульденов. Эту сумму он может удвоить, он может получить двести пятьдесят шесть тысяч гульденов, если знает ответ на следующий вопрос. Фред, готов?

Я кивнул, мне даже удалось улыбнуться.

— Тогда приступим… Ролятор. Это: A — скалка, B — тип дезодоранта, C — ходунок или D — конвейер?

Я ощутил легкое покалывание в кончиках пальцев; наклонившись вперед, чтобы прочитать ответы на своем мониторе, я почувствовал, как покалывание началось и в запястьях.

— Ролятор… — произнес я. — Это ходунок?..

Мне не нужно было смотреть на Менкена, я буквально слышал, как он застыл.

— …Или дезодорант?.. Как же он называется, такой роликовый дезодорант… Скалка — маловероятно, конвейер… нет, не думаю…

— Ты сомневаешься, Фред?

— Да, то есть я сомневаюсь, дезодорант это… или ходунок.

— В твоем распоряжении еще две линии помощи, — сказал Менкен несколько поспешно и, по моему мнению, несколько алчно.

Я задумчиво покачал головой и повторил, как можно медленнее, все четыре ответа.

— Дезодорант… Нет, не знаю.

— Значит, ты включаешь линию помощи?

Впервые за время обсуждения вопроса о ходунке я посмотрел Эрику Менкену прямо в глаза.

— Да, — сказал я, — думаю, я должен это сделать.

Менкен сделал глубокий вдох и сверился со своими карточками.

— Мы ищем контакта с… Ролфом Бирвортом… Это бывший учитель французского языка, сейчас посмотрю, в коллеже имени Эразма Роттердамского. Алло, вы здесь, господин Бирворт?

Ненадолго наступила тишина, какая-то механическая тишина, с помехами в эфире и чем-то похожим на дыхание. Потом послышался голос:

— Бирворт.

Этот голос не принадлежал ни тому, кто учил меня французскому тридцать лет назад, ни даже старику, которого год назад одним выстрелом ликвидировали в дверях его квартиры. Скорее это был голос человека, который пытается подражать голосу старика.

И единственного слова — «Бирворт» — мне хватило, чтобы понять, кто был автором этого подражания.

— Господин Бирворт, — бодро продолжал Менкен, — у вас просил помощи ваш бывший ученик Фред Морман. Господин Бирворт, каким учеником был Фред?

Я пристально смотрел на Эрика Менкена, но по его бодрому тону было понятно, что он совершенно не знает, с кем соединен в этот момент.

Макс на другом конце линии откашлялся.

— Ах, — сказал он, — да что сказать…

Казалось, он забыл, что должен подражать старику, но потом поправился:

— Он был весьма любознателен, это точно… и обладал феноменальной памятью. В то время моя жена работала в библиотеке, и Фреда часто видели там.

Менкен одобрительно кивнул.

— Ну, Фред, — сказал он. — У тебя пятьдесят секунд.

Оглядываясь назад, я не могу сказать, что меня тогда воодушевило. Наверное, сложилась комбинация факторов: прежде всего, конечно, присутствие Эрика Менкена, затем мое собственное участие в программе и заранее подготовленные вопросы, не дававшие мне применить свои знания. И в довершение всего присутствие Макса в роли господина Бирворта на «линии помощи».

Вероятно, какое-то отношение к этому имел и Ришард Х.: он в ярости ходил взад-вперед по коридору и непрерывно тряс головой.

По дороге в студию на мне были солнечные очки, которые он вручил мне во время преследования по набережной Северного морского канала. Везя меня из дома — если точно, это случилось перед светофором на Средней дороге, — он дважды посмотрел на меня искоса.

— Да это же мои очки! — сказал он. — Я потерял их уже god knows[54] как давно. Где ты их нашел?

Я хотел было объяснить Ришарду Х., что он сам сделал мне «подарок», когда мы собирались поставить на место двоих нарушителей правил дорожного движения, но он уже стянул очки с моего носа и надел их.

— Где бы ты их ни нашел, парень, я тебе крайне признателен, — сказал он, одной рукой направляя «мерседес» на полосу ускорения.

Я не мог знать, чем Ришард Х. был так раздражен в тот момент, но почему-то мне казалось, что все это было связано с присутствием «господина Бирворта» на линии помощи.

А потом я вспомнил тот вечер, десятью днями раньше, когда Макс заехал за мной на улицу Пифагора, тоже на «мерседесе». Без лишних разговоров мы поехали в район Амстердам-Запад, где Макс, проехав несколько кварталов, припарковал машину.

— Ты позвонишь в дверь, — сказал он. — Минут через десять зайду я, как бы случайно.

Я несколько раз нажал на кнопку возле таблички с именами Яна, Ивонны и Вилко + Тамар. Пришлось довольно долго ждать, пока мне не открыли. Наверху лестницы стояли только Вилко и Тамар, оба в пижамах.

— Мама на работе, а папа пошел за пивом и табаком для самокруток, — объяснила мне Тамар, когда я, запыхавшись, поднялся по лестнице.

— И он оставил вас одних? — осведомился я.

В последние дни я время от времени сомневался в цели этого предприятия, но один вид одетых в пижамы детей, оставленных отцом, который больше занимался собой, а не тем, чем должен был заниматься, укрепил мою убежденность в правильности нашего выбора. А когда я увидел в гостиной на обеденном столе наполовину собранный пазл, у меня пропали последние сомнения.

— Почитать вам вслух, когда вы будете в постели? — спросил я. — Или вам больше хочется посмотреть телевизор?

— Телевизор! — дружно закричали Вилко и Тамар.

Вот и получилось, что, когда зазвонил звонок, мы смотрели документальный фильм про африканскую пантеру на канале «Нэшнл джиогрэфик».

— Я открою, — сказал я.

Тяжело ступая, Макс поднялся по лестнице. Я обрисовал ему положение при помощи нескольких коротких фраз и только потом увидел металлический чемоданчик в его руке.

— В прошлой жизни я был сантехником, — ухмыльнулся Макс. — Смотри спокойно телевизор. Я проверю сифон на кухне. А когда ты уложишь их в постель, посмотрю газовые печки в гостиной.

Между тем на «Нэшнл джиогрэфик» несколько пантер отделили от стада детеныша газели. Я снова занял свое место между детьми, взял обоих за руку, а потом положил их руки себе на колени; из кухни доносились такие звуки, будто там снимали колпачок с сифона.

— Кто это там? — спросила Тамар.

— Сантехник, — ответил я. — Пришел проверить сифон и печки.

— Так поздно? — удивился Вилко.

Но тут фильм о пантерах закончился. Укрыв сначала Вилко, а потом Тамар, я еще немножко посидел на табурете между их кроватками; ночник над подушкой у Тамар был украшен фигуркой Винни-Пуха, а у Вилко — персонажем из «Покемона».

— Папа вечером часто оставляет вас одних? — спросил я.

Дети помолчали, потом Вилко сказал:

— Иногда.

Я услышал, как Макс в кухне тихо выругался.

— Мы всегда ждем маму, — сказала Тамар.

— Маму?

— Ждем, когда мама вернется домой после спектакля, — пояснила Тамар. — Мама всегда приходит нас поцеловать.

Я почувствовал, как что-то жгучее щиплет мне глаза.

— Но она же обычно возвращается очень поздно, — возразил я.

— Ну и пусть, — сказала Тамар.

— Но утром вы, наверное, вялые, если так долго не спите?

— Да, — сказала Тамар. — Ну и пусть.

— Мама хорошая, — сказал Вилко.

В это время я услышал, как внизу открылась входная дверь и кто-то ленивой походкой стал подниматься по лестнице.

— Поцелуй на ночь, — сказал я.

Я наклонился сначала к Вилко, который приподнялся с подушек и обхватил меня обеими руками. Я почувствовал силу его рук, будто он не хотел отпускать меня больше никогда, губами он прижался к моей щеке.

— Ну ладно, ладно, — сказал я и, взяв его за запястья, потихоньку освободился из его объятий. — Спи сладко, милый.

Тамар положила очки на столик возле кроватки и расцеловала меня в обе щеки; она тоже обеими руками обняла меня за шею, но мягко и нежно, словно давала понять, что я в любой момент могу ее отпустить.

— Ты тоже хороший, — сказала она.

Потом она снова положила голову на подушку и закрыла глаза.

Шурин заметно испугался, увидев, что я поджидаю его на лестничной площадке его собственного дома. В двух словах я объяснил ему, что Вилко и Тамар открыли мне дверь. При этом я не мог отвести взгляд от пластиковой сумки в его правой руке: сбоку стояло название закусочной, а сквозь дешевый белый пластик виднелись темные очертания разнообразных поллитровок.

— И что принесло тебя сюда в этот чудный час? — с явным беспокойством спросил шурин, снимая кроссовки и влезая в синие пластиковые шлепанцы.

Не успел я ответить, как снова зазвонил звонок. Шурин сначала посмотрел на меня, словно это я ожидал еще кого-нибудь. Я пожал плечами, и он нажал на кнопку, открывая нижнюю дверь.

— Ку-ку! — раздался снизу слишком знакомый голос. — Это мы!

Шурин посмотрел на меня, тяжело вздохнул и закатил глаза.

— Беда не приходит одна, — успел сказать он.

Дальше все завертелось довольно быстро. Сначала тесть и теща, задыхаясь, поднялись по лестнице; теща несла плоский ящик, в котором стояли маленькие горшочки с рассадой.

— Я обещала Ивонне еще на этой неделе занести цветы для балкона, — сказала она, подставляя сыну щеку для поцелуя.

Потом она посмотрела на меня.

— А ты что тут делаешь? — спросила она вполне дружелюбно.

Тем временем тесть тоже добрался до площадки и помахал руками, показывая, что запыхался и пока не в состоянии поздороваться.

В кухне до сих пор было тихо, но, когда я вознамерился ответить на тещин вопрос, на площадку вышел Макс; в своей черной водолазке и черных брюках он совсем не напоминал сантехника.

— Я был… — начал я.

Воцарилась тишина; шурин, тесть и теща пытались переварить присутствие Макса Г.

— Мы были тут поблизости, — сказал я.

* * *

— Ролятор… A — скалка, B — дезодорант, C — ходунок или D — конвейер? — произнес я таким тоном, словно уже потерял всякий интерес к исходу «Миллионера недели»; да, пожалуй, так оно и было.

— Ты сомневался главным образом в том, дезодорант это или ходунок, — пришел мне на помощь Эрик Менкен.

Я ничего не ответил, и ведущий обратился к «линии помощи»:

— Как вы думаете, господин Бирворт? Ролятор — это дезодорант или все же ходунок? У вас есть еще пятнадцать секунд.

— Смотри, Фред, — сказал Макс. — Старым женщинам больше не нужен дезодорант. Старым женщинам муниципалитет предоставляет жилье в нижнем этаже. Они выходят оттуда и передвигаются по улице с помощью ролятора, или, по-христиански говоря, ходунка.

Он больше не старался подражать старику: это касалось и голоса, и выбора слов. Эрик Менкен слегка забеспокоился.

— Значит, господин Бирворт, вы советуете «ходунок»? — спросил он.

— Я никому ничего не советую, — прозвучал голос Макса по «линии помощи». — Особенно ходунков.

Менкен посмотрел на меня:

— Фред, выбор за тобой. Что ты назовешь?

Настала моя очередь сделать многозначительную паузу.

— Господин Бирворт, вы еще здесь? — спросил я наконец.

— Да, конечно, — ответил Макс.

— Можно задать вам вопрос?

— Конечно, Фред. Давай.

Я пристально посмотрел на Эрика Менкена.

— Раньше у вас был черный кот.

— Да… — сказал Макс.

— Он еще жив?

На другом конце линии стало тихо.

— Да и нет, — прозвучал наконец ответ.

— Нет, я спрашиваю, потому что вы всегда играли с этим котом в одну игру. Помните?

— Разумеется, — ответил «господин Бирворт» старческим голосом, вдруг снова войдя в роль.

— Ваш кот прыгал вам на голову, когда вы просовывали ее в дверь. И вам приходилось как можно скорее отдергивать голову.

Менкен огляделся вокруг и посмотрел на меня; пятьдесят секунд давно истекли, а окончательного ответа относительно ролятора до сих пор не последовало.

— Верно, — подтвердил Макс.

— Я знаю правильный ответ, — сказал я Эрику Менкену.

— Вы выбираете ответ «С» — ходунок, — сказал ведущий, на лице которого читалось явное облегчение.

— При всем уважении к знаниям моего бывшего учителя французского, — сказал я, — в данном случае я тем не менее полностью полагаюсь на свою интуицию.

Теперь Эрик Менкен против собственной воли смотрел точно так же, как в передаче, где он рассуждал о необходимости дать немощным ребятишкам еще больше кресел-колясок.

— Поэтому я выбираю ответ «В» — дезодорант, — заявил я.

Судя по отсутствию «эфирных помех» в динамиках, соединение с «линией помощи» было прервано; Менкен таращился на меня и ловил ртом воздух.

— Но твой бывший учитель из коллежа имени Эразма говорил…

— К черту моих бывших учителей! — сказал я с большим жаром, чем собирался. — Я хочу сказать, что в этом вопросе больше доверяю самому себе. Господин Бирворт, при всем моем уважении к нему, уже стар.

И тогда Эрик Менкен нагло заулыбался, так нагло, что не могло быть никакой ошибки: своей ухмылкой он лишний раз давал мне понять, что единственный правильный ответ — «С», ходунок. Канцелярский нож явно не имел больше значения.

— Мое последнее слово — дезодорант, — сказал я.

— Ты можешь вообще не отвечать, — заметил Менкен. — В этом случае ты унесешь домой сто двадцать восемь тысяч гульденов. Но если ты неправильно ответишь на этот вопрос, то уйдешь с шестнадцатью тысячами. Подумай хорошенько.

В этот момент я бросил взгляд на зрительскую трибуну: она не была, как обычно, заполнена родственниками участника, следящими за его успехами. Ни одного знакомого лица, никого, с кем я, хотя бы отдаленно, мог быть знаком. А еще я видел, что место у выхода в коридорчик, где всего несколько минут назад расхаживал взад-вперед Ришард Х., опустело.

— Ответ «В», — сказал я. — Дезодорант.

5

При первом ударе открытой ладонью в правое ухо я устоял на ногах, но потом, когда Ришард Х. со всей силы всадил колено мне в диафрагму, я почувствовал, как воздух вырывается из легких и возвращается не сразу; я медленно присел на корточки. Одной рукой я пытался найти опору, а другую прижал к уху.

Я ощущал неясную боль — даже не боль, а скорее шум в правом ухе: он наполнял голову пением и изнутри давил на глаза, словно искал выхода. Теперь надо мной поднялся башмак Ришарда Х., который приземлился на моих ребрах. Я открыл рот и ничком упал в грязь.

— Вставай, — донесся сквозь шум его голос.

Левой рукой я искал опору между пучками травы в мокрой земле, но не успел подняться, как Ришард Х. два раза подряд пнул меня ногой в живот.

— Ты хуже дерьма, понял? Хуже дерьма!

Боль стала пересиливать шум у меня в голове, она шла из диафрагмы и отдавалась в плечах и в затылке; что-то жгучее медленно продвигалось через легкие или по пищеводу, подступая к самому горлу; я смог сглотнуть это один раз, но потом оно все-таки оказалось в грязи, рядом с моим ртом.

Еще один пинок — и появилось ощущение, будто я на несколько сантиметров поднялся над землей. Глаза наполнились слезами — или кровью? — но я не рискнул поднести руку к лицу, боясь дать Ришарду Х. повод отшвырнуть ее пинком. В этот момент я понял, что он ходит вокруг меня, так как почувствовал носок его башмака у себя на затылке. Он коснулся меня легонечко, несколько раз подряд, как делают бильярдисты, прицеливаясь.

— Погоди-ка… — это был голос Макса Г.

Сквозь слезы я увидел, как он покинул свое место у кустов и приблизился на несколько шагов. Выудив из нагрудного кармана черной рубашки пачку «Мальборо», он достал сигарету и закурил ее.

Тем временем Ришард Х. приподнял меня за волосы, вытащил из-за брючного ремня серебристый пистолет и приставил его к моему лбу.

— Хуже дерьма, — прошипел он. — Ты не стоишь даже того, чтобы спустить тебя в сортир.

Замахнувшись, он ударил меня по носу стволом. Я услышал, как внутри что-то сломалось. На пистолет и на тыльную сторону руки Ришарда Х. брызнула кровь.

— Мать твою, грязный плакса! — прокричал он.

Пистолет с новой силой припечатался к моему лбу.

— Я… — произнес я; во всяком случае, так думал я сам, но прозвучало лишь подобие сдавленного писка.

Мне невольно пришла на ум сцена из фильма, названия которого я не мог вспомнить: человек, стоя на коленях в лесу, просит пощады, ко лбу его приставлен пистолет. В фильме казнь так и не состоялась, персонаж, просивший пощады, произнес слова, заставившие их отступиться, а потом устроил страшную месть. Я задумался о том, что мог бы сказать сам — нечто такое, из-за чего Ришард Х. снова засунул бы пистолет за брючный ремень. Но в голову ничего не приходило.

Вместо этого я подумал о жене, точнее, о ее словах, сказанных два года назад, когда она лежала в шезлонге. Я задался вопросом: что она в действительности будет делать, если я умру? Станет ли она плакать? Поднесет ли, вопреки всему, платочек к глазам, когда гроб с моими бренными останками будут опускать в могилу? А потом я подумал о сыне. Достаточно ли он взрослый, чтобы пережить меня благополучно? Точнее, достаточно ли он взрослый, чтобы жить дальше, не презирая меня во плоти и крови? Не слишком ли рано, из-за моей насильственной смерти, презрение сменится чувством утраты и восхищением — восхищением, которое воспрепятствует его развитию как независимой личности, отдельной от его родителей?

Потом я представил себе это же самое место, но с красно-белыми лентами между деревьями, с сыщиками в форме, которые обшаривают почву в поисках следов. Я представил себе сообщение в газете: «В амстердамском Флевопарке сегодня утром обнаружено тело мужчины приблизительно пятидесяти лет. Способ совершения убийства — единственный выстрел в голову — заставляет уверенно предполагать, что речь идет о разборках в криминальных кругах…»

Я не успел перебрать в уме эти мысли, потому что Ришард Х. снял пистолет с предохранителя.

— Смотри мне в глаза, — велел он.

Казалось, еще совсем недавно они приехали забрать меня из дома: настойчивое бренчание дверного звонка, сонный взгляд на будильник: «Полшестого… кто там звонит в такую рань?» Быстрый поцелуй в щеку жены («Пойду посмотрю…»), поспешно натянутая одежда, а потом — Макс и Ришард Х. на тротуаре, «мерседес» с работающим двигателем и включенными фарами посреди улицы.

— Поедешь с нами? Мы хотим тебе кое-что показать.

А затем поездка в расположенный неподалеку Флевопарк. Когда мы вышли из машины в конце набережной Валентейна, на востоке за облаками уже виднелись тонкие оранжевые полоски.

— Давай, пошли…

Я мельком подумал, что они приведут меня к госпоже Де Билде, — по крайней мере, к тому месту, где ее закопали, — но по тону Ришарда, а главное, по направляющему толчку в плечо понял, что с этой надеждой надо сразу распрощаться. Мы двинулись по дорожке вглубь парка и вышли к воде; воды Нового Глубокого озера в этот час были совершенно неподвижны. На переднем плане — несколько спящих лысух, на заднем — еле различимые контуры Схелингваудского моста. Мы свернули с дорожки, прошли несколько десятков метров по тропинке между кустами, вышли к берегу и остановились; я ломал голову, обдумывая, что сказать — остроту или что-нибудь легкое, способное разрядить обстановку. Но этого не потребовалось.

— Тсс! — сказал Макс, положив руку на запястье Ришарда Х. — Тише…

— What the fuck?[55]

Ришард еще раз ударил меня пистолетом в лицо, но потом все-таки опустил руку; оружие больше не было нацелено на мой лоб. Несмотря на шум в голове и звон в ушах, теперь и я услышал этот звук: шаги, точнее, скачки человека, бегущего по соседней дорожке. Звук становился все ближе.

— Вставай, — сказал мне Макс.

Он даже протянул руку и потащил меня кверху.

— Мать его, — сказал Ришард Х. — В такую рань…

По дорожке между деревьями трусцой бежал мужчина. Сначала мы увидели только черную футболку, а потом — черные спортивные брюки и синие кроссовки: это был человек средних лет, с остатками седеющих волос.

Казалось, что он пробежит мимо нас, однако что-то, замеченное краешком глаза, явно привлекло его внимание. Посмотрев на нас в первый раз, он продолжил бег, не сбавляя скорости, но потом посмотрел еще раз, после чего остановился и шагом вернулся назад; он решил не подходить ближе и встал в начале более узкой дорожки.

— У вас все в порядке? — крикнул он.

Макс кивнул:

— Да, спасибо. Наш друг поскользнулся. Мы отвезем его к врачу.

Мужчина прищурился и еще раз хорошенько посмотрел на меня. Что-то в его лице показалось мне смутно знакомым — то ли один из соседей или покупателей в магазине, то ли человек, который мелькал в телевизоре. Но вспомнить я так и не смог.

— Точно? — сказал он. — Это выглядит совсем нехорошо.

При последних словах он кивнул в мою сторону.

Ришард Х., широко шагая, ринулся к дорожке, на которой стоял мужчина.

— Ты что, не понял? — рявкнул он. — Мы как раз едем к врачу.

Он поднял руку и прицелился из пистолета во вспотевший лоб любителя бега.

— Но если хочешь с нами, пожалуйста.

Еще две секунды мужчина стоял неподвижно — в эти две секунды он напоминал дикое животное, которое выбежало на дорогу и при виде мчащегося грузовика не может решить, куда прыгать, влево или вправо, — потом рывком повернулся и быстро исчез за кустами.

— Тупой сукин сын! — выругался Ришард.

Яростно размахнувшись, Макс бросил сигарету на землю.

— Мать твою! — сказал он.

Тряся головой, Ришард направился ко мне, но между нами встал Макс.

— Пошли, — сказал он.

— А этот? — спросил Ришард, указывая на меня рукой, в которой все еще держал пистолет.

— Пошли, — повторил Макс.

Ришард перевел взгляд с меня на Макса и обратно; наконец он засунул пистолет за ремень, нагнулся и подтянул штанину кверху. Я затаил дыхание: чуть больше года назад я уже видел, как он наклоняется к штанине, после того как мы зажали тех двоих воскресных гонщиков на площадке у Северного морского канала. Но теперь он просто просунул пальцы под резинку черных носков и стал чесаться.

— Чертова крапива! — сказал он.

Мы молча шли обратно к машине, припаркованной на набережной Валентейна. Больше нам никто не встретился. Я думал о том бегуне, потом вспомнил о собственных кроссовках, которые уже почти год стояли в шкафу, не находя применения; если все обойдется, снова начну бегать, загадал я.

Дойдя до «мерседеса», Макс вышел на дорогу и несколько раз посмотрел в обе стороны, вдоль набережной Валентейна. На противоположной стороне канала, сгрудившись, сидели белые гуси. Далеко позади них по маневровым путям скользили красные спальные вагоны ночного поезда.

Ришард Х., насвистывая сквозь зубы какую-то мелодию, достал из кармана брелок дистанционного открывания дверей от «мерседеса» и щелкнул, чтобы открыть двери.

— Что будем делать с этим? — спросил он, указывая на меня. — Он ведь загадит всю обивку.

Макс остановился возле капота машины и снова внимательно оглядел набережную.

— Он может идти пешком, — сказал он.

Ришард уставился на Макса.

— Пешком? Мы его отпустим? Домой?

— Да, — сказал Макс. — А ты можешь придумать что-нибудь получше?

Ришард открыл рот, потом опять закрыл. Потом сплюнул на землю.

— Мать твою, — сказал он.

— Что такое? — спросил Макс.

Он обошел «мерседес» кругом и остановился метрах в полутора от Ришарда.

— Да, мать твою! Я это сказал. Вообще-то, я хочу знать, что мы тут делаем.

Макс посмотрел на него в упор.

— Я устал, — сказал он. — Я еду домой.

— Домой? А я? Я, конечно, опять должен тебя отвозить, мать твою?

Он снова сплюнул на асфальт.

— Ты останешься здесь, — сказал Макс.

Ришард непонимающе посмотрел на него:

— Здесь?

— Здесь, — подтвердил Макс.

Одним движением Макс достал из-под рубашки пистолет и прицелился Ришарду в лоб. Раздался сухой щелчок взводимого курка.

Оседавшее на землю длинное тело Ришарда Х. больше всего напоминало предназначенную к сносу заводскую трубу, подорванную снизу зарядом взрывчатки, а затем обвалившуюся in slow motion.[56] С моего места было видно, как он скрылся за «мерседесом»; я услышал звук, который производит мусорный мешок, сброшенный с третьего этажа. Потом опять стало тихо. На другой стороне набережной гуси при звуке выстрела обеспокоенно приподняли головы, но затем снова прижались друг к другу.

— Давай, не стой просто так, — сказал Макс. — Помоги-ка мне.

Мы вдвоем оттащили тяжелое, будто налитое свинцом, тело в заросли у входа в парк. Все причиняло мне боль, я задыхался и потел так сильно, что несколько раз был вынужден делать передышку, а когда я проводил рукой по лицу, на ней оставалась вязкая смесь крови и соплей.

— Пожалуй, тебе действительно лучше пройтись, — сказал Макс, когда мы кое-как прикрыли тело ветками, чтобы его не заметили случайные прохожие. — Мне кажется, и для обивки так будет лучше.

Я подождал, пока «мерседес» не съедет с набережной Валентейна. Увидев, как в самом конце, у моста, он поворачивает направо на Молуккскую улицу, я отправился домой.

6

— Здесь, — говорит Давид.

Мы стоим на вымощенной террасе в глубине сада. Он слегка кивает.

— Здесь, прямо под плитками.

Я прослеживаю его взгляд вниз; кое-где между плитками террасы высовываются стебельки травы и сорняков. Все выглядит очень естественно, словно эти плитки никогда не снимали и не укладывали затем на место.

— Не помню, как об этом зашел разговор, — говорит Давид. — Может быть, потому что мы здесь сидели: я имею в виду, мы с Натали. На том празднике, здесь, в саду, помнишь? В тот раз, когда Плут залаял на друга Макса, как его там…

— Ришард, — подсказываю я. — Ришард Х.

— Да, на него. Значит, мы сидели тут за столиком, и в какой-то момент к нам подсел Макс. Немножко поболтали, ну, ты знаешь, он отпускал всякие шуточки и все такое. По-моему, он был остроумным. А потом разговор зашел о саде и о том, что мы теперь в самом деле красиво живем. Когда Натали пошла в туалет, он подмигнул мне и сказал это о госпоже Де Билде. Что же он сказал-то? «Жаль, что она сама не может это видеть», как-то так… Нет, не так, а по-другому: «Думаю, она была бы рада увидеть, как здесь стало красиво». И еще пошутил, что по достижении определенного возраста стариков больше нельзя переселять. Нельзя лишать их привычного окружения…

— И тогда он сказал тебе, что она лежит здесь?

— Он был очень краток, но мне все стало ясно. Я хочу сказать, что очень долго не мог понять, шутка это или нет. А потом он резко сменил тему и стал спрашивать, как дела в школе.

Носком туфли сдвигаю камешек с плитки в траву. Потом смотрю на балкон: балкон, с которого я сам регулярно наблюдал за собакой; балкон, где Петер Брюггинк сзади обнимал Ивонну; где я стоял с Максом за несколько недель до нашего отъезда на Менорку.

— Он задавал очень конкретные вопросы, о том, как у меня дела с тем или иным предметом, — продолжает Давид. — О том, не докучают ли мне какие-нибудь учителя. Я рассказал ему о господине Вервурде, который может без конца нудить про окружающую среду и ветроэнергетику. Натали уже вернулась из туалета, но я еще сказал, что Вервурд всегда ставит мне плохие оценки и поэтому я могу остаться на второй год.

— Да? — говорю я, внезапно встревоженный.

— Ну, это была шутка — сначала я думал, что он опять шутит. Но он достал бумажку и записал фамилию Вервурда. А потом встал, расцеловал Натали в обе щеки и подмигнул мне. Вообще-то, я совсем забыл об этом, но вскоре Вервурд ни с того ни с сего перестал приходить в школу — несколько недель. А когда вернулся, он был… да, он стал совсем другим. В последнем табеле он поставил мне девятку,[57] и благодаря ей я в этом году перешел в следующий класс.

Смотрю на сына; из-за вечнозеленого хвойника на траву падает первый луч солнца.

— А ты? — спрашиваю я. — Что ты об этом подумал?

— Я… по-моему, это было классно. Я имею в виду, что он просто так сделал это для меня. Ну, в точности как он помог и тебе, со всем этим тут…

Он обводит рукой сад.

— По-моему, печально, что его больше нет, — говорит он.

Делаю шаг вперед, после некоторых колебаний кладу руку сыну на плечо.

— По-моему, тоже, — говорю я.

Давид поднимает глаза и смотрит на меня:

— Папа?

— Что, сынок?

— Можно тебя спросить? Только скажи честно.

Поднимаю руку, как бы давая присягу:

— Обещаю.

— Когда мы были на Менорке, я однажды видел тебя в бассейне гостиницы. Помнишь?

Киваю:

— Конечно.

— Ты был там совсем один. Ну, еще только этот… этот странный парень.

— Да.

— Я очень долго думал, уже в тот день, но и потом… Ты ничего не собирался сделать?

— Что сделать?

— Ты ничего не собирался сделать этому парню? — говорит Давид тихо.

Развожу руками и принимаюсь смеяться.

— Мальчик мой, — говорю я, привлекаю сына к себе и прижимаю его к груди. Он давно мне этого не позволял.

— Конечно нет! — говорю я со смехом. — Мне он тоже показался странным. Я немножко поиграл с ним, и все.

Держа Давида в объятиях, опять смотрю на балкон второго этажа. Направляясь в серебристом «мерседесе» в Хилверсюм, где снимали «Миллионера недели», мы с Ришардом Х. говорили об этом балконе. Сперва я осторожно завел речь о ливерной колбасе, которую Ришард принес для собаки госпожи Де Билде, — в надежде косвенным путем разузнать что-нибудь еще, — но Ришард вдруг замотал головой.

— Пока все идеально, — сказал он. — Вот только девушку жалко.

Не имея ни малейшего понятия, о чем он говорит, я спросил:

— Какую девушку?

— Макс тебе не рассказал?

Ришард снова замотал головой.

— Иногда этот сукин сын совсем не соображает. Ужасно глупо, если ты не знаешь. И я ему это говорил.

Ришард закусил губу и поддал газу. «Мерседес» по правой полосе проехал мимо черного «БМВ».

— Выходит вдруг на ваш балкон. Фея из «Тысячи и одной ночи». Марокканка, если я правильно понял. Не знаю, что она там делала, но было очень неудачно, что она там стояла и видела меня в саду.

Я несколько раз сглотнул, но горло осталось сухим.

— И тогда?.. — сказал я тихо.

— И тогда, и тогда, и тогда… Такие вещи невозможно объяснить. Типичное НВНМ.

— НВНМ?

— Неудачное время, неудачное место. И все-таки мне до сих пор не по себе. Семьи с детьми, красивые девушки — если нет необходимости, то лучше не надо. Похоже, это здесь.

И «мерседес» повернул на парковку телецентра.

Мне снова вспомнился тот вечер: как по окончании съемки «Миллионера недели» я сначала поискал Ришарда Х. и как в конце концов обнаружил, что серебристого «мерседеса» на парковке больше нет.

Чувствую, что Давид пытается высвободиться из моих объятий, держа его за плечи, смотрю ему в глаза. Хочу сказать еще что-нибудь о том «странном парне» в бассейне на Менорке, стараюсь придумать шутку, в которой обыгрывалось бы выражение «НВНМ», — но только ласково щиплю сына за шею.

— Пойду и заберу для тебя из машины тот диск с «Бешеными псами», — говорю я.

Улица Пифагора в это время пуста — почти пуста, как я вижу, подходя к «чероки», припаркованному прямо напротив входной двери: как раз в этот момент, точно по уговору, из-за угла улицы Коперника появляется та крашеная блондинка с двумя собачонками, похожими на креветок.

Постояв, спиной вперед возвращаюсь к своей двери.

— НВНМ, — шепчу я сквозь зубы, роясь в кухонном ящике возле плиты среди отверток, резинок, батареек и мотков веревки в поисках канцелярского ножа.

После моей заключительной тирады — тогда, почти год назад — эта блондинка больше не отваживалась в человеческое время выводить своих мохнатых ракообразных, чтобы те срали в сквере. Я видел ее то около полуночи, то в предрассветных сумерках — всегда в такое время, когда не мог выскочить на улицу в трусах и футболке.

Я широко шагаю по траве, направляясь к ней; она подтягивает собачонок к себе.

— Я предупреждал тебя в последний раз! — говорю я. — Я советовал иметь при себе номер ветеринарной скорой!

Блондинка ловит ртом воздух; одна из собачонок только что облегчилась и теперь обнюхивает собственные испражнения.

— Здесь играют дети, — говорю я, в глубине души понимая, что это напрасный труд.

В этот момент мне вспоминается рассказ Макса про Вима Кока и Схелто Патейна. Они понятия не имели, где находятся.

— Сейчас же подбери это дерьмо, или будешь выгребать его из своих волос.

По-моему, последняя фраза куда слабее угрозы насчет ветеринарной скорой, и недолго думая я достаю из кармана канцелярский нож.

Задним числом всегда легко говорить, что я совсем ничего не сделал — был слишком труслив для настоящей крови или просто не захотел: не захотел убирать. Так или иначе, я опустил руку с ножом, когда меня позвали из дверей собственного дома.

— Папа!

Сын уже почти вышел на улицу.

Я убрал нож в карман и помахал ему.

— Давид! — крикнул я.

Повернувшись, я увидел, как блондинка идет по траве и тащит ракообразных за собой. Я еще успеваю услышать ее лепет — «Как долго вы тут живете, собственно говоря?» — и переключаю внимание на сына.

— Я возьму тот диск, — говорю я.

Иду по траве к «чероки». Но тут мне в голову приходит другая мысль, и я сворачиваю к входной двери.

— Давид!

— Что?

— Я тут подумал… Макса хоронят через… сейчас посмотрю. Часика через два. Скажи честно, если тебе не хочется. Но может быть, ты пойдешь со мной?

Он смотрит мне в глаза:

— Ну…

— Мне было бы приятно, — говорю я. — Пойти не одному… Пойти вместе с тобой, — добавляю я поспешно.

На лице сына появляется улыбка.

— Хорошо, — говорит он.

7

Едем по дороге Архимеда через сквер Галилея и въезжаем на Молуккскую улицу. Перед мостом через Обводный канал у меня возникает сильное желание свернуть направо, на набережную Валентейна, и проехать ее всю, до входа во Флевопарк.

Там я мог бы показать Давиду тело Ришарда Х., если предположить, что оно все еще лежит в зарослях. У меня нет оснований предполагать что-либо иное: после событий того раннего утра средства массовой информации сообщили только о ликвидации Макса Г.

Разумеется, нельзя исключать, что любитель бега пошел в полицию и рассказал, что ни свет ни заря видел на берегу Нового Глубокого озера троих мужчин, причем один из них был ранен, а другой угрожал бегуну пистолетом. Но даже если так, неужели кого-нибудь послали бы осматривать Флевопарк? Я чуть не рассмеялся при этой абсурдной мысли.

На мосту сбавляю скорость. Что именно я хочу показать Давиду? Мы едем на похороны, о которых сегодня вечером сообщат в новостях по всем каналам, а завтра — на первых страницах газет. Что к этому можно прибавить? Так называемую суровую действительность?

За прошедшие дни боль в диафрагме утихла: это уже не боль, а смутное воспоминание о боли. Нос — другое дело. Болезненных ощущений нет, но нос теперь кажется чужим, будто его заново приделал пластический хирург.

В то утро, увидев, в каком состоянии я приплелся на кухню, Кристина прижала ладони к лицу. Конечно, она прямо спросила, не имеет ли отношения к этому Макс и не он ли звонил к нам в дверь в половине шестого утра. После недолгих колебаний мне, наверное, пришлось утвердительно кивнуть, потому что позже, вытирая мне лицо влажным полотенцем, Кристина сказала: «Я не хочу, чтобы ты продолжал знаться с этими типами».

Она произнесла это тоном матери, запрещающей сынишке играть на детской площадке с «нехорошими» приятелями. Потом я провалился в глубокий сон, а когда проснулся, жена стояла в изножье кровати. В руке у нее были мои туфли.

— Я все-таки отчистила кровь.

Она села на край кровати.

— Помнишь, что ты сказал утром?

Я вопросительно посмотрел на нее.

— В ответ на мой вопрос, откуда вся эта кровь, — уточнила она.

Она приложила руку к моей щеке: стало больно, но мне было приятно, что ее рука лежит именно так.

— Ты сказал: «Ты, наверное, не поверишь, но это чайка налетела на ветряк».

День за днем боль постепенно отступала, через неделю она больше походила на обычную мышечную боль после занятий спортом или на истому после долгого пребывания на свежем воздухе.

И теперь, когда я чуть не остановил машину на мосту через Обводный канал, остался только нос, который казался совсем не моим; я думаю о том, что тело Ришарда Х. лежит в зарослях, в каких-нибудь восьмистах метрах отсюда, прибавляю газу и продолжаю ехать прямо.

— А сегодня вечером покажут тот выпуск «Миллионера недели»? — спрашивает Давид, когда мы поворачиваем на дорогу Крейка, проезжая мимо бывшей бойни у Скотопригонного рынка.

— Да, — говорю я.

Я мог бы сказать, что совсем забыл, однако это неправда: я старался не думать об этом, но не думать и забыть — разные вещи.

— А ты выиграл?

За несколько недель, прошедших со дня записи программы до дня показа, то есть сегодняшнего, Давид уже не раз задавал этот вопрос. Каждый раз я отвечал, что он должен посмотреть сам, иначе будет не так интересно.

Я искоса смотрю на сына, размышляя, что ему ответить. Что я выиграл шестнадцать тысяч гульденов? Что этой суммы не хватит даже на уплату долга за «джип-чероки»? Или сначала надо рассказать, как Макс на «линии помощи» выдал себя за нашего бывшего учителя французского?

Представляю себе, как мы все сидим на диване перед телевизором: плошка арахиса, бутылочка пива, голова Давида на плече матери, Кристина, ласково гладящая его по голове. По всей вероятности, это первый случай в истории «Миллионера недели», когда человека с «линии помощи» к моменту показа передачи нет в живых. Когда на экране участник скажет, что ролятор — это дезодорант, а не ходунок, надо подмигнуть сыну, и тогда он поймет, что этот неправильный ответ тоже часть большой тайны, которую мы с сегодняшнего утра делим друг с другом; правда, он не сразу поймет почему.

Разумеется, в прошлый вторник вечером в итальянском ресторане «Маре Нострум» зашла речь о программе Эрика Менкена; я, например, узнал, что вопрос, который должен был наконец принести мне десять миллионов, имел отношение к немецкому генералу, в мае 1940 года преодолевшему Арденны, чтобы обогнуть линию Мажино.

— Да как же его звали-то? — с ухмылкой сказал Макс, залпом выпив вторую порцию ледяной травяной настойки от заведения; глаза его покраснели, будто он не спал несколько ночей, и у меня сложилось впечатление, что это были не первые его стаканчики в тот вечер.

— Штудент, — напомнил я. — Курт Штудент.

Макс подсчитал в столбик на салфетке, сколько я остался ему должен: девять миллионов за вычетом шестнадцати тысяч гульденов, которые я выиграл.

— У меня получилось всего восемь миллионов девятьсот восемьдесят четыре тысячи, — сказал он и посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом.

Потом он взял салфетку и разорвал ее на мелкие клочки.

— Давай ненадолго забудем об этом, — предложил он. — Я хочу тебя кое о чем спросить…

Мне сразу пришло в голову, что вопрос будет о Сильвии — о Сильвии, которая позвонила мне тем утром в надежде выяснить, не знаю ли я, куда запропастился Макс. Я понятия не имел, где он, но сообщил ей, что мы с ним условились встретиться вечером в «Маре Нострум». Потом я спросил, не передать ли ему что-нибудь.

— Речь о Шерон, — сказала Сильвия. — Она заболела.

— Надеюсь, ничего серьезного?

На другом конце линии ненадолго воцарилась тишина.

— Еще не знаю, — ответила наконец Сильвия. — Утром, когда Макс уходил, это напоминало обычную простуду. Пусть он мне позвонит.

Я пообещал ей передать все Максу, но до этого дело так и не дошло; в то утро я еще удивлялся, что Сильвия не может дозвониться до Макса, но с течением времени мое удивление постепенно сходило на нет.

— Как дела? — спросил Макс — быстрее, чем я ожидал, — когда мы заказали по аперитиву.

Я пожал плечами:

— Никакого хронического ущерба.

— Надо смотреть на вещи шире, — сказал Макс. — Ты увел у нас из-под носа кругленькую сумму. Такое никогда не остается безнаказанным. И дело не только в тебе. Дело в правдоподобии. Понимаешь, что я имею в виду?

— Но… — начал я.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Это был импульсивный поступок. Я всегда действовал импульсивно, потому-то так долго и держусь на ногах в этом бизнесе. Если бы этот чурбан не стал размахивать пистолетом перед тем глупым бегуном, я бы, наверное, никогда этого не сделал, и — как знать? — мы бы сейчас распрекрасно сидели тут втроем.

Макс понюхал свой стаканчик, снова поставил его на стол и в третий или четвертый раз за то время, что мы там сидели, посмотрел на дверь.

— Но история с тем бегуном стала для меня последней каплей. Я стал считать до десяти, а когда мы подошли к машине, досчитал уже до ста, и все равно перед глазами были красные круги. Раз — и готово, вот как делаются такие вещи. Бабах — и убрано. Только для того, чтобы не слышать больше этого скулежа. Ришард действительно мог до бесконечности скулить о чем угодно. Сначала ты и твоя квартира снизу. Господин считал это «непрофессиональным», а с твоим шурином, конечно, нельзя было так… А когда я подделался под нашего любимого учителя французского на «линии помощи», он совсем с цепи сорвался. Кричал так сердито, знаешь ли, таким возмущенно-осуждающим тоном, да что он о себе возомнил, этот сукин сын, мать его, кто он такой?

Я опустошил свой стаканчик и сделал глубокий вдох.

— И наша марокканская уборщица, — сказал я.

— Ну ладно, — продолжал Макс, будто не слышал моих слов. — Можно на многое смотреть сквозь пальцы, я, по крайней мере, могу, но это же еще не все…

Он подался ближе ко мне, опираясь о стол, и еще раз бросил взгляд на дверь.

— Годик назад или около того я просил его немножко последить за женушкой, знаешь ли. За Сильвией. Я хочу сказать, что иногда подолгу не бывал дома, я и сам, конечно, не святой, но я семьянин. Я мог бы простить, если бы она тоже иногда заводила шуры-муры — кто я такой? Но я предпочел бы не знать об этом, понимаешь? И вот недавно я прослушиваю свою голосовую почту: оказывается, эта глупая курица — конечно, случайно — нажала на горячую клавишу с моим номером. Что я тогда услышал — не спрашивай, у меня в глазах потемнело, я дошел до белого каления, даже не дослушал до конца.

Я попытался вспомнить ситуации, в которых видел Ришарда Х. и Сильвию вместе: мне ни разу не бросилось в глаза ничего особенного.

— И он еще говорит о непрофессионализме, — сказал Макс. — Мать его! С женой босса, это же надо додуматься! Самое ужасное, что это не было приключение на одну ночь, я хочу сказать, такое я еще смог бы пережить, но я заметил в Сильвии что-то такое — оно бывает у женщин… Что-то в ее глазах, в том, как она распускает волосы или напевает, поливая цветы на балконе.

Макс потер глаза и заглянул в свой пустой стаканчик — почти удивленно, словно не понимал, почему тот пуст. Покачав головой, он несколько раз подряд прочистил горло.

— Короче говоря, однажды вечером, не так давно, я все выложил: думал, иначе рехнусь. Море слез, вопли, битье посуды, так что бедная Шерон, сокровище мое, встала с постельки и пришла спросить, чем занимаются папа и мама. Ну, парень, тут просто сердце разрывается. На этот раз мы сохранили семью, но я — наверное, сдуру — сказал, что при первом же удобном случае прострелю Ришарду башку.

Возле нашего столика появился хозяин «Маре Нострум», чтобы принять у нас заказ.

— После того раза мне повсюду было не по себе, — сообщил Макс, когда хозяин ушел на кухню. — Я имею в виду, если вдруг она ему что-нибудь сказала — кто тогда первый, кто в кого стреляет? Сечешь, о чем я? Во Флевопарке я просто был первым. С одной стороны, облегчение, с другой стороны, после этого я не был дома. Я хочу сказать, она довольно быстро все сообразит, если ее милый не перезвонит: она ведь не слабоумная. Поэтому если она звонит и ее номер высвечивается на дисплее, я сразу сбрасываю звонок. Для нее я сижу в Тимбукту или в Одессе.

Он похлопал по карману рубашки.

— Кстати, о мобильниках… — начал он и нахмурил брови.

— Или на «Звезде Одессы», — сказал я.

Макс посмотрел мне в глаза:

— На какой звезде?

— На «Звезде Одессы». Помнишь, мы встретились в «Тимбукту»? Как раз тогда «Звезда Одессы» шла через Северный морской канал…

— Думаю, я оставил мобильник в машине, — перебил он меня.

Мы встали одновременно. Я направился к автомату по продаже сигарет, висевшему в глубине ресторана. Макс пошел на улицу. Мне хотелось курить, и, получив пачку «Мальборо», я сразу зажег сигарету и прошел в туалет.

Там я посмотрел в зеркало. «Я тоже импульсивен», — подумал я, глядя на свой синий пиджачок. Вообще-то, это был не мой собственный синий пиджачок, а пиджачок Эрика Менкена: вскоре после съемки я увидел, как он висит без присмотра на стуле в костюмерной. Когда мы садились за столик, Макс лишь мельком взглянул на пиджачок и поднял брови. Сейчас я расскажу, о чем он напомнил Максу.

Я двинулся к выходу из туалета — и только тогда впервые связал в уме две фразы, которые услышал сегодня: сначала одну, а через некоторое время и другую.

«Утром, когда Макс уходил, это напоминало обычную простуду», — сказала мне по телефону Сильвия.

«С другой стороны, после этого я не был дома, — только что сказал Макс. — Для нее я сижу в Тимбукту или в Одессе».

Утром я поведал Сильвии, что мы с Максом условились встретиться вечером в «Маре Нострум».

Чувствуя странное покалывание в затылке, я вошел в ресторан. «Все это полная чепуха, — мысленно говорил я себе. — Полная чепуха, разыгравшееся воображение. Надо было сказать об этом, но мне очень хотелось узнать, о чем Макс собирается спросить меня».

Не успел я дойти до нашего столика, как увидел, что хозяин ресторана вместе с тремя официантами стоит в дверях и смотрит на улицу, обеими руками держась за голову.

— Mama mia![58] — выкрикнул он.

А потом еще раз:

— Mama mia!

* * *

— Ну, папа, теперь-то можно сказать, — говорит Давид. — Ты выиграл или проиграл?

Мы едем по Панамскому бульвару и набережной Пита Хейна в сторону Центрального вокзала.

— Это что-нибудь меняет? — говорю я. — Значит ли это, что я стою десять миллионов или вообще ничего не стою?

Сын открывает бардачок и достает пачку «Мальборо», которую я четыре дня назад вытащил из автомата в «Маре Нострум»; не глядя на меня, он берет сигарету в рот и щелкает зажигалкой.

— Мы едем в машине за сто тысяч на похороны твоего друга, — говорит он, и в его голосе не сквозит ничего, похожего на упрек. — И ты спрашиваешь меня, что это меняет?

Через несколько дней после происшествия у «Маре Нострум» Сильвия позвонила опять; тогда-то она и спросила, не хочу ли я сказать пару слов на похоронах. Я ответил, что мне не очень нравится эта идея.

— Макс всегда говорил о тебе с большой симпатией, — сказала Сильвия. — Иначе я не стала бы просить.

— Сильвия, мне не очень нравится эта идея, — повторил я.

Последовала пауза — я слышал только помехи на линии. Потом Сильвия резко сменила тему.

— Вам нравится в вашей новой квартире на первом этаже? — спросила она. — А сыну? Как я слышала, он все-таки перейдет в следующий класс?

Она назвала школу, в которой учится Давид, и улицу, на которой эта школа расположена; я не сразу понял, что Сильвия вовсе не меняла тему разговора.

— Я подумаю, — пообещал я.

Этим я и занимался все дни, оставшиеся до похорон, и лишь когда Давид напомнил мне о показе «Миллионера недели», я решил, что первая мысль была самой удачной.

Сейчас мы приедем на кладбище; не знаю, будут ли снимать выступления в траурном зале, но уж парковку-то снимут точно. Я могу помахать операторам. Выходящий из черного «джипа-чероки» мужчина с сыном лет пятнадцати: милая картинка, вполне подходящая для новостей на канале АТ5. А потом — само выступление, которое могут не показать по телевизору, но, наверное, процитируют в завтрашних газетах. «Бывший одноклассник освежает в памяти воспоминания об опасном домашнем животном Макса Г.» — и это в сочетании с вечерним показом «Миллионера недели», в котором снова зайдет речь о школе, где учились два бывших одноклассника; кот, название школы, фамилия ликвидированного бывшего учителя…

В памяти всплыла собака госпожи Де Билде, Плут: сегодня рано утром, когда мы с Давидом сидели в саду, он вышел из дома, пошатываясь, и улегся на плитках террасы. Только теперь, задним числом, я понимаю, что очень часто видел его там. Сначала я думал, что это самое прохладное место в саду, но потом оказалось, что он лежит там и в холодные ветреные дни.

— Выиграл или проиграл? — спрашивает сын и кладет руку мне на колено.

— Выиграл, — говорю я.

Примечания

1

Решительное наступление (англ.).

2

Джон Клиз (р. 1939) и Грэм (не Майкл) Чепмен (1941–1989) — участники британской комик-группы «Монти Пайтон». Известных Майклов Чепменов двое, и оба из мира музыки: один (Майкл Дональд Чепмен, р. 1947) — продюсер, половинка дуэта с Никки Чинном (авторы хитов для Sweet, Сюзи Кватро, Smokie), другой (Майкл Роберт Чепмен, р. 1941) — культовый фолк-гитарист, автор-исполнитель.

3

Mare Nostrum (лат.) — «Наше море».

4

«Мобилетта» — марка мопедов.

5

«Элк не спал(а)?» (фр.)

6

Использовать только при аварии (англ.).

7

Backdraft (1991), в российском прокате — «Огненный вихрь».

8

Deep Impact (1998) — американский научно-фантастический фильм-катастрофа.

9

Курт Штудент (1890–1978) — летчик-ас Первой мировой войны, основатель и первый командующий немецкими воздушно-десантными войсками. План же Арденнского наступления 1940 г. принадлежал другому генералу, Эриху фон Майнштейну.

10

Аэропорт в Амстердаме.

11

Чего угодно (англ.).

12

Только и всего (англ.).

13

Убийственно, восхитительно (англ.).

14

«Звезда Одессы» (англ.).

15

Местность на юго-западе провинции Северная Голландия, где выстроено много роскошных вилл и особняков.

16

Торговая улица в Амстердаме.

17

Не двигаться! Не шевелиться, черт побери, или я вышибу ваши чертовы мозги! (англ.)

18

«Клоуны слева от меня, джокеры справа, я здесь, застрял в середине с тобой» (англ.).

19

Stealers Wheel (англ.) — шотландская фолк-рок-группа 1970-х гг.

20

«Слышишь меня?» (англ.)

21

«Застрял в середине с тобой» (англ.).

22

Отвянь! (англ.)

23

Сеть книжных магазинов в Амстердаме.

24

Крупнейшая ежедневная газета Нидерландов.

25

Черт (англ.).

26

Американская марка спортивной одежды.

27

Да (фр.).

28

Easy Rider, культовый американский фильм 1969 г.

29

Георг Хендрик Брейтнер (1857–1923) — голландский художник и фотограф, представитель амстердамского импрессионизма.

30

«Дети райка» (фр.) — фильм Марселя Карне (1945).

31

«Привет с Менорки» (исп.).

32

«Ввод» (англ.).

33

Сюрприз от хозяина (исп.).

34

«Suske en Wiske» (нидерл.) — фламандский комикс; один из немногих бельгийских комиксов, популярных также в Нидерландах.

35

Газированную воду (исп.).

36

«Экстренное сообщение» (англ.).

37

Спасибо (исп.).

38

Большое спасибо (исп.).

39

Улица, на которой находится «Энфилд», домашний стадион клуба «Ливерпуль».

40

Североирландский футболист, признанный одним из величайших игроков в истории футбола.

41

29 мая 1985 г. на брюссельском стадионе «Эйзель» в результате обрушения стены одной из трибун погибло 39 человек.

42

Сеть супермаркетов в Нидерландах.

43

Кстати (англ.).

44

Иди внутрь! Не беспокойся. Я приду… Я приду внутрь… Да… (англ.)

45

До свидания, крошка! (исп.) — знаменитая фраза из фильма «Терминатор».

46

Давай покончим с этим (англ.).

47

«Оседлавшие бурю» (англ.).

48

Ну и что? (англ.)

49

Главные персонажи американского полицейского телесериала «Старски и Хатч» (1975–1979).

50

Премьер-министр Нидерландов (1994–2002).

51

Бургомистр Амстердама (1994–2001).

52

Паста под водочно-томатным соусом (ит.).

53

«Как девственница» (англ.).

54

Бог знает (англ.).

55

Какого хрена? (англ.)

56

Как при съемке рапидом (англ.).

57

В Нидерландах применяется десятибалльная система школьных оценок.

58

Мамочки! (ит.)

Content

Герман Кох
Звезда Одессы

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть 2

1

2

3

4

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 4

1

2

3

4

5

6

7

Примечания