Франц Кафка

Певица Жозефина, или Мышиный народец

© Ю. Архипов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Нашу певицу зовут Жозефина. Кто ее не слышал, тот не ведает, какой может быть магия пения. Нет человека, который не потерял бы голову от ее пения, что особенно следует оценить, если вспомнить, что народец наш не очень-то любит музыку. Уют и покой – вот для него лучшая музыка; ведь живется нам тяжко, и мы, если и пытаемся стряхнуть с себя груз посконных забот, то все одно не воспаряем в такие далековатые сферы, как музыка. И – никаких по сему поводу огорчений; еще не хватало; вот изрядная деловитость и хватка – это да, это веселит нас и утешает; что же до музыкальных радостей, какие нам не даны, то мы легко миримся с их отсутствием, как и с другими лишениями. Только Жозефина среди нас исключение; она-то музыку любит и умеет ее исполнять; но она одна такая, с ее уходом исчезнет из нашей жизни и музыка – и никто не может знать, как надолго.

Я не раз ломал себе голову над вопросом, что же это делается у нас с музыкой. Ведь мы напрочь лишены музыкального слуха, отчего же тогда мы понимаем, как хорошо поет Жозефина, или, поскольку сама она это отрицает, думаем, что понимаем. Простейшим ответом был бы такой: красота этого пения столь восхитительна, что завораживает и тупицу, но такой ответ не может удовлетворить. Будь это так, ее пение производило бы на нас впечатление чего-то необычайного, чего мы никогда не слышали прежде и не способны были бы услышать, если бы не Жозефина. Но ведь этого нет, и не один я держусь этого мнения, так думают все. В разговорах сколько-нибудь откровенных мы все признаем, что ничего такого уж чрезвычайного в том, как поет Жозефина, на самом-то деле нет.

Да и можно ли назвать это пением? Пусть мы не ахти как музыкальны, но ведь кое-какие традиции живы; в прежние-то времена народ наш знал толк в пении, о том сохранились и предания, и даже слова этих песен, которые, правда, никто больше петь не умеет. То есть кое-какое представление о пении у нас есть, а Жозефинино искусство, по правде говоря, этому представлению не соответствует. Да и можно ли назвать это пением? Может, это всего лишь присвистывание? А уж писклявым присвистом владеем мы все, собственно, это и есть природная способность нашего народца или, точнее, способ самовыражения. Все мы попискиваем, но ведь никому и в голову не приходит выдавать это за некое искусство; мы пищим себе и пищим, не придавая писку своему значения, даже не замечая его, многие среди нас и не подозревают, что владеют чем-то, присущим только нашему племени. Однако если б и вправду так было, что Жозефина не поет, а только пищит, не выходя при этом за пределы обычного писка, более того, явно уступая силе пения какого-нибудь заурядного землекопа, насвистывающего что-то день-деньской себе под нос за работой, если б все так и было, то мнимое искусство Жозефины хоть и было бы опровергнуто, однако загадка его воздействия все равно осталась бы неразрешимой.

Нет, она не просто попискивает, как другие. Конечно, если слушать ее, встав поодаль или вовсе пытаясь вычленить ее голосок из общего гомона, то ничего такого особенного не расслышишь, ее голосок может показаться даже слабеньким, слишком нежным. Но когда стоишь прямо перед ней, о, тогда понимаешь, что не в присвисте дело; чтобы оценить это искусство, ее нужно видеть, не только слышать. Тут не звук один, пусть вроде бы и обычный, действует, но то, как, производя его, некто застыл в величавой позе. Грызть орехи – не хитрая штука, и никому не придет в голову собирать публику ради этого действа. А если кто-то это все-таки делает, и с успехом, – значит, дело тут в чем-то другом. Хотя, может статься, щелкун этот не преследует иной цели, как только грызть перед нами орехи, но мы-то внезапно осознаем, что проглядели это искусство, потому что сызмальства им владеем, и, возможно, лучше, чем он.

Видимо, так обстоит и с Жозефининым пением; мы в восхищении от того, чем в себе самих не стали бы восхищаться; кстати, сама она держится точно того же мнения. Раз кто-то при мне на концерте ее заметил, что вообще-то присвист широко распространен в нашем народце, скромненько так заметил – но как же тут взвилась Жозефина! Такой надменной, презрительной гримасы не доводилось мне еще видеть; и какой же безвкусной пошлячкой предстала вдруг она, та, в которой мы привыкли видеть воплощенную изысканность и нежность; впрочем, она со свойственной ей чуткостью тут же спохватилась и быстренько удалила гримасу. Как бы там ни было, но она отрицает связь между своим искусством и обычным писком. Тех же, кто держится противоположного мнения, она презирает и, по-видимому, тайком ненавидит. И тут не одно тщеславие, ведь и противная ей сторона, к которой я тоже склоняюсь, восхищается ею ничуть не менее, чем толпа; но ей мало обычного восхищения, она требует, чтобы беспредельно восхищались ею одной. И когда сидишь прямо перед ней, понимаешь, что так и надо; сопротивляться ей можно только издалека; сидя перед ней, понимаешь: то, что она делает, и не писк вовсе.

А поскольку пищать – дело нам привычное, для нас незаметное, то можно подумать, что на концертах Жозефины стоял сплошной писк; ведь слушать ее нам было отрадно, а когда на душе у нас хорошо, то мы и попискиваем себе невольно; но тут все было не так, в зале царила тишина; мы молчали, внимая блаженству, которому оказывались сопричастны и которое мы боялись спугнуть. Само ли пение нас так восхищало или то безмолвие, что его окружало? Однажды случилось, что какая-то глупая кроха, заслушавшись пением Жозефины, неожиданно примешала к нему свой голосок. Разницы, в сущности, никакой, тот же писк, что на сцене, только не привычно уверенный в себе, а оглашенный по-детски; но мы все зашикали и затопали на нарушительницу покоя – без особой, впрочем, нужды: она и сама, без нашего вмешательства, умолкла бы от смущения; победный же глас Жозефины зазвенел еще громче, сопровождаемый воздеванием рук и предельным запрокидыванием головы.

И так с нею всегда: малейшим, случайнейшим пустяком, любой помехой, будь то скрип паркета, скрежет зубов, неисправность освещения, – словом, любой заминкой Жозефина пользуется для того, чтобы увеличить эффект от своего пения. Ведь она полагает, что слушатели ее – глухие; и пусть в овациях и комплиментах нет недостатка, однако на истинное понимание, как она давно уже заметила, надеяться ей не приходится. Потому-то так рада она любой помехе; ведь все, что примешивается извне к ее пению, вызывает ее сопротивление, требует преодоления, и только таким образом, напряжением борьбы, она может расшевелить толпу, привить ей если не понимание, то хотя бы невольное уважение. Но если даже всякая малость идет ей на пользу, то что говорить о чем-то большом! Наша жизнь весьма неспокойна, что ни день, то новые неприятности, страхи, надежды и ужасы; любому из нас все это было бы не по силам, если б не ежедневная и еженощная поддержка товарищей; однако и ее бывает недостаточно; иной раз и тысячи плеч содрогаются от ноши, уготованной одному. И тогда настает час Жозефины. Она встает перед нами, нежная, хрупкая, и поет – все тельце ее аж сотрясается от натуги, кажется, что все свои силы без остатка она вложила в пение, исчерпала себя до самого донышка, и так, обнаженная, она вся во власти стихий, под защитой добрых духов, без которой ее походя уничтожило бы любое хладное дуновение. Видя ее в таком исступлении, мы, мнимые противники ее, говорим друг другу: «О каком пении тут речь, так напрягаться, так рвать жилы – чтобы только попискивать, как умеем мы все!» Так нам представляется, но, как сказано, это первое, поверхностное впечатление удерживается не надолго. И вот уже мы сливаемся с толпой и тоже слушаем ее, затаив дыхание и тесно прижавшись друг к другу.

А для того чтобы собрать вокруг себя эту разрозненную, вечно шныряющую взад и вперед непонятно зачем толпу, Жозефине достаточно только запрокинуть головку, приоткрыть ротик, воздеть глазки к небу, всем своим видом показывая, что собирается петь. Она может это делать, где пожелает; открытая, удобная для многоголового собрания площадка ей вовсе не обязательна, годится иной раз и укромный какой-нибудь уголок, выбранный по прихоти настроения. Весть о том, что она будет петь, распространяется мгновенно, и сразу же стекаются толпы. Иной раз, правда, все идет не так гладко, как ей хотелось бы, ведь Жозефина любит выступать в самые неспокойные времена, когда у каждого забот полон рот, когда не сразу все бросишь даже ради нее; и тогда она стоит какое-то время в своей величавой позе перед полупустым залом, а потом взрывается, топает ножками, ругается непотребными для девицы словами, а то и вовсе кусается. Но даже такое поведение не вредит ее популярности; ей всякий раз стремятся угодить, вместо того чтобы умерить ее претензии; рассыльные тайком от нее скачут по сторонам, собирая слушателей; выставляются посты, чтобы подгонять прибывающих на концерт, дабы поторопились; и так до тех пор, пока не соберется все же сносное количество публики.

Но что же побуждает народец наш так угождать Жозефине? На этот вопрос так же трудно ответить, как и на вопрос о качестве ее пения, с которым он неразлучен. Вообще-то он был бы праздным, если бы можно было утверждать, что мы безоговорочно преданы Жозефине ради ее пения. Но ведь это не так; о безоговорочной преданности нет и речи; такой народец, как наш, может быть предан только пронырливому своему лукавству да пустой своей болтовне где ни попадя, никакой другой преданности он не ведает, и Жозефина это знает, и она борется с этим, не щадя своей слабой глотки.

Правда, подобными суждениями не следует увлекаться; в целом-то народец наш Жозефине предан, пусть и с оговорками. Нельзя не признать: в ней немало смешного, а всякие смешочки, несмотря на тяготы жизни, нам любы; однако на самом-то деле над Жозефиной мы не смеемся. Порой мне кажется, что народец наш склонен жалеть Жозефину: мол, это хрупкое, беспомощное, по-своему незаурядное – благодаря пению, как она сама считает, незаурядное – существо вручено ему на заботу и сохранность; почему так, никто не может сказать, но такая уверенность существует. А над тем, что тебе доверено, смеяться не станешь; смех тут сродни попранию долга; так что самое злое, на что способны у нас самые злые, – это сказать: «Нам не до смеха, когда мы видим Жозефину».

Так вот и заботится народец наш о Жозефине, как родной отец о чаде своем, простирающем к нему ручонки то ли в мольбе, то ли в капризе. Казалось бы, нам должны претить узы отцовства, но мы следуем им, хотя бы в этом случае, образцово; никому по отдельности это бы не удалось, только всем вместе. Конечно, силы общности и отдельного лица несоизмеримы; там, в тепле, любой почувствует себя под защитой. Правда, с самой Жозефиной никто не осмеливается заговаривать о подобном. «Свистеть я хотела на вашу защиту!» – только и скажет она в ответ. «Да, да, ты все свистишь», – думаем мы про себя. К тому же она это не со зла; так, пустой каприз, детский лепет, нечего обращать внимание.

Но тут примешивается еще кое-что, что плохо вяжется с такими вот представлениями об отношениях народца и Жозефины. У нее-то другое, противоположное мнение на сей счет: она считает, что это она защищает народ. Будто бы ее пение спасает нас от политических и хозяйственных передряг; то есть если и не гонит прочь катастрофы, то дает силы их перенести. Она не говорит об этом открыто, как и о чем-либо еще, она вообще, по обыкновению, помалкивает, в отличие от нас, болтунов, но в глазах-то ее эта мысль посверкивает постоянно, как и легко прочитывается она в ее стиснутых губках – только она у нас умеет держать рот на замочке. Стоит появиться любой дурной вести – а в иные дни они сыплются кучей, мешая с небылицами правду, – как она, только что падавшая от усталости, выпрямляется, вытягивает шею, озирая свою паству, как пастух своих овечек перед грозой. Похоже на избалованных, своенравных деток, но в отличие от них у Жозефины есть на то свои основания. Что говорить, она, конечно же, никак не спасает нас и не прибавляет нам сил; выставлять себя спасителем такого народца, как мы, вообще дело нехитрое; ведь мы только внешне такие терпеливцы и самоистязатели, а на самом-то деле буяны, прущие на рожон, но и не забывающие пополнять свои ряды отчаянным деторождением; мы вытаскиваем себя посредством чудовищных жертв всегда сами из любых несчастий – да так, что у историков-хроникеров волосы потом встают дыбом, но кто у нас интересуется их никому не нужными хрониками… И все-таки верно, что в годину несчастий мы особенно любим послушать голосок своей Жозефины. Опасности, которые нас тогда подстерегают, делают нас смиреннее, покладистее перед лицом ее властных замашек; мы охотнее сходимся вместе, сплачиваемся и ищем забвения, словно торопимся – а торопиться есть куда, Жозефина об этом не помнит – осушить мирный кубок перед решающей битвой за выживание. Все это походит больше на народное собрание, чем на обычный концерт, и тишина воцаряется тогда больше обычного; слишком серьезен час для пустого посвиста и болтовни. Жозефине, конечно, и этого бывает мало. При всей своей мнительности, подогреваемой ее неясным положением в обществе, Жозефина многого не замечает и легко может впасть в заблуждение, особенно в окружении несметных льстецов, хлопочущих якобы о нашем общем благополучии, но петь просто так, частичкой программы такого собрания, то есть жертвовать своим высоким искусством, она бы не стала.

Да у нее и нет в том нужды, ибо искусство ее пользуется признанием. Даже если мы заняты в такой миг другим и тишина царит не ради Жозефинина пения – кое-кто даже и не смотрит в ее сторону, уткнув нос в меховой воротник соседа, так что может показаться, будто зря она разливается там на подиуме, но на самом-то деле, – нельзя отрицать – голосок ее и в такие минуты бывает нам внятен. И голос этот, когда другие, притихнув, помалкивают, как народный глас, обращенный к каждому из нас в отдельности; в такой жуткий час тоненький писк Жозефины – отражение жалкой судьбы народца нашего в передрягах враждебного мира. Ничтожный вроде бы голосок, ничтожное с виду искусство – а как утверждает себя в наших сердцах, и как отрадно об этом думать. Настоящего виртуоза, буде такой нашелся бы среди нас в этот час, мы не стали бы слушать, отвергли бы как неуместную ненужность. Вот только не прознала бы сама Жозефина, что сам тот факт, что мы слушаем ее в такое время, свидетельствует против ее искусства. Кое о чем она, скорее всего, догадывается, иначе с чего бы ей уверять с таким пылом, будто мы ее вовсе не слушаем, хотя она-то продолжает петь как ни в чем не бывало.

Однако ей есть, есть чем утешиться: ведь мы все, кто меньше, кто больше, но слушаем ее как настоящую знаменитость, да что там – ни одна знаменитость не имела бы у нас такого успеха, какой имеет она с ее скромным дарованием. Виной тому, видимо, наш образ жизни. Наш народец не помнит юности, разве что промелькнувшее детство. То и дело оглашаются у нас требования дать больше воли детишкам, больше ухода, признать их право жить без забот, бездумно резвиться, играть, и не только признать это право, но всячески претворять его в жизнь; такие требования раздаются, против не выступает никто, да и кто будет против, но и провести их в жизнь в наших условиях невозможно; все мы одобряем их и даже пытаемся что-то сделать, но все тут же возвращается на круги своя. Наша жизнь такова, что всякий ребенок, едва научится бегать и чуть-чуть осваиваться в этом мире, уже должен сам заботиться о себе наравне со взрослыми; области нашего вынужденно рассеянного проживания слишком велики, врагов у нас слишком много, опасности, которые нам угрожают, слишком внезапны – и мы не можем выключить деток из повседневной борьбы за существование, если не желаем их преждевременной гибели. Среди этих скорбных причин есть, правда, и одна утешная: дело в том, что плодовиты мы чрезвычайно. Одно поколение – как всегда, многочисленное – наступает на пятки другому, дети не успевают побыть детьми. Другие народы могут заботливо растить свою поросль, заводить для малышек учебные заведения, из коих младое племя, будущее нации, что ни день гурьбой высыпает на улицу, и так это длится там долго, и дети все остаются детьми. У нас школ нет, зато не успеешь оглянуться, как из всех углов и щелей изливаются нескончаемые потоки наших детишек, которые визжат и попискивают, ибо свистеть еще не умеют; которые катятся кучей под напором тех, что сзади, ибо толком ходить еще не умеют; которые слепо сметают все на своем пути, ибо еще не прозрели, – таковы наши детки! И не так, как у них в тех самых школах, – одни и те же дети, нет, у нас волна за волной притекают все новые и новые, сменяющие друг друга, мелькающие в сплошной кутерьме розовые от счастья мордашки! Правда, сколь ни прекрасен этот наплыв, которому по праву завидуют другие народы, но обеспечить малышам счастливое детство мы не в состоянии. А это ведет к известным последствиям. Неизживаемая, неискоренимая детскость – вот присущая нам черта, которая губит иной раз и то лучшее, что в нас есть, разумную, сметливую деловитость; и как же по-детски нелепы бываем мы в своих поступках: безрассудно расточительны, не к месту великодушны, легкомысленны – и все это капризной забавы ради. Без той полной радости, какую имеют от своих штучек дети, но, конечно, с ее запоздалыми остатками в душе. Из этой нашей детскости извлекает свою выгоду и Жозефина.

Однако народец наш не только дитя, но и старец, детство и старость у нас не таковы, как у прочих народов. Юности мы не знаем, сразу становимся взрослыми и остаемся взрослыми слишком долго, отсюда та усталость, то неверие в лучшее, что омрачает нашу жизнестойкую в целом натуру. Отсюда и наша немузыкальность; для музыки мы слишком стары; ее волнительные порывы разбиваются о нашу тяжелую неподъемность; и мы, утомленные, отмахиваемся от нее, возвращаясь к своему тихому посвисту: тихий посвист – вот и все, что нам нужно. Никому не ведомо, возникают ли и среди нас музыкальные дарования; если и возникают, то подавляются нашей общностью еще в зародыше. Потому-то вольно Жозефине пищать или петь, или как она это называет, нам это не мешает, напротив, нам это в лад; и если есть в том капелька музыки, то ведь самая капелька: традиция не увядает, но и не тяготит нас.

Однако непростой наш народец получает и нечто большее от Жозефины. Ведь на ее концертах, особенно в трудные времена, только юнцы не сводят с нее глаз, только они дивятся тому, как она кривит губки, выталкивая воздух сквозь изящные передние зубки, как она, изнемогая от собственного вдохновения, простирается ниц по-на сцене, где набирается сил для нового, ей самой неведомого взлета чувств, но основная-то масса зрителей, этого не скроешь, уходит в это время в себя. В эти скупые промежутки роздыха между боями народ погружается в свои грезы; каждый расслаблен в этой теплой и вольготной народной постели. И в эти грезы вплетается тихая песнь Жозефины, ее трель, как считает она, ее визг, как думаем мы. Что бы там ни было, но ее песнь здесь уместнее любой другой музыки в любом другом месте, только здесь сбываются возлагаемые на музыку ожидания. Есть что-то детское в этих звуках, что-то от навсегда утраченного счастья, но и что-то от наших дней, требующих пусть самого скромного, ничем не подкрепленного и непостижимого мужества.

И все это звучит не громогласно, но шепотком, почти пришепетывая. В манере писклявого присвиста, как иначе, ведь таков язык нашего народца. Просто кто-то пищит себе всю жизнь, о том не догадываясь, а тут сбрасываются оковы нужд повседневных, и пусть ненадолго, но достигается освобождение. И потому так желанны нам подобные выступления.

Что вовсе не значит, будто Жозефина права, утверждая, что вливает в нас в это время некие новые силы и так далее и тому подобное. Отнюдь. С этим согласны только ее льстецы, и никто больше. Те-то знай себе разглагольствуют: «А откуда бы взялся тогда такой наплыв публики, особенно в такое опасное время? Разве мы не идем даже на риск из-за популярности ее выступлений?» Последнее, к сожалению, верно, хоть и делает славу Жозефины сомнительной: ведь бывает, что наши музыкальные сборища привлекают внимание врага, и многие наши гибнут, в то время как сама певунья, навлекшая на них эту гибель, всегда устраивается так, чтобы первой ускользнуть потихоньку со своей свитой в безопасное место. Все это знают, однако никого это не останавливает, и все по-прежнему ломятся на ее выступления, где бы и когда бы она их ни объявляла. Отсюда следует, что Жозефина у нас, по сути, вне закона, что она может вытворять, что ей заблагорассудится, даже подвергая опасности всех, ибо ей всегда все простится. Если бы все было именно так, то притязания Жозефины были бы оправданны: мол, народ предоставляет ей неслыханные, ни в какие законоположения не укладывающиеся свободы, признавая тем самым, что, как она и уверяет, не понимает ее, безрассудно дивится ее искусству, чувствует себя ее недостойным и в каком-то отчаянном жесте пытается возместить ей то страдание, которое наносит своим непониманием, поставив ее вне какого-либо дозора со стороны власти. Но ничего подобного нет и в помине; народец наш, может, и капитулирует слишком быстро перед Жозефиной, однако он ни перед кем не капитулирует безоговорочно, и перед ней, стало быть, тоже нет.

Давным-давно уже, с самого начала своей карьеры, Жозефина борется за то, чтобы во внимание к ее пению ее освободили от любых работ, дабы сняли с нее заботы о хлебе насущном, переложив, надо полагать, всякие там тяготы повседневности на общие плечи. Горячие головы – а таковые и у нас водились – под ошарашивающим натиском требований, столь необычных, могли бы уверовать в их оправданность и законность. Не таков наш народец, он-то мыслит здраво и такие требования отклоняет. Не очень-то даже утруждая себя обоснованием своих запретов. Жозефина, к примеру, доказывает, что работа вредит ее голосу, что напряжение от работы хоть и ничто в сравнении с напряжением от пения, однако работа лишает ее возможности отдохнуть от выступления, готовя себя к новому изнурительному выступлению; а без достаточного отдыха она не в состоянии достичь всего, на что способна. На эти речи народ не ведет и краем уха. Такой вроде бы чуткий народец лишается чуткости. Отпор бывает столь крут, что сама Жозефина, опешив, подчиняется, принимается как положено за работу, поет как может, но все это длится недолго, вскоре она возобновляет борьбу с напряжением всех своих сил, коих у нее, по всему судя, изрядно.

Становится понятно, что Жозефина, собственно, стремится вовсе не к тому, что декларирует на словах. Ей хватает ума не отлынивать от работы, ведь лень – это свойство, нашей среде неведомое; добейся она даже своего, она ни в чем не изменила бы привычный образ жизни, работа ничуть не помешала бы пению, а пение, кстати, не стало бы краше; чего она добивается, так это публичного, непререкаемого и непреходящего, небывалого признания своего искусства. Но хотя все прочее кажется ей подвластным, именно в этом она терпит фиаско. Может, ей с самого начала следовало повести дело как-то иначе, может, она и сама теперь признает свою ошибку, но отступить она уже не в состоянии, это значило бы отречься от себя, так что она вынуждена настаивать на своих требованиях – или погибнуть.

Если бы у Жозефины действительно были враги, как она в этом всех уверяет, то они могли бы, ничего не делая, только шутя и посмеиваясь, с удовольствием наблюдать за этой ее борьбой. Но врагов у нее нет, и если кто-то тут и там в чем-то ей возражает, то таких, кто над ней потешается, не найти. Народец наш в этом деле непривычно бесстрастен, как судия. Рад кто-нибудь этому или не рад, не узнаешь: мысль о том, что та же участь может постигнуть всякого, всякого и парализует. Дело-то тут не в самом требовании или его отвержении, а в том, что общность может вдруг такой непроницаемой стеной отгородиться от одного из своих членов, стеной совершенно непостижимой, потому как именно об этом своем члене оно проявляло всегда заботу мало сказать отеческую – самозабвенную.

Будь то не общность наша, а кто-то из нас отдельный, можно было бы подумать, что все уступки Жозефине делались с настойчивой задней мыслью положить им однажды предел; мол, все эти уступки сами дойдут до нужной границы, мы сверх дозволенного балуем Жозефину, подвигая ее на все новые и новые причуды, чтобы ускорить дело; мы потакаем всем ее желаниям, чтобы она наконец выдвинула это свое последнее требование, а уж тогда-то и грянет наш давно взлелеянный окончательный отказ. Все это, конечно, не так; зачем народу такие уловки; кроме того, он и впрямь почитает Жозефину, что доказывал неоднократно; а ее требование столь несуразно, что и любой наивный ребенок легко мог предсказать ей финал; возможно, догадывалась о нем в глубине души и сама Жозефина, что лишь усугубило горечь отказа.

Но если Жозефине и не чужды такие догадки, своей борьбы она все равно не прекращает. За последнее время борьба даже обострилась; если прежде она вела ее только на словах, то теперь прибегла и к другим средствам, которые ей кажутся более действенными, а нам – более опасными для нее самой.

Кое-кто полагает, что нарастающее упрямство Жозефины объясняется тем, что она стареет, а ее голосок обнаруживает явные признаки увядания, и потому, мол, настал для нее час дать последний бой за признание. Я в это не верю. Будь это так, Жозефина не была бы Жозефиной. Для нее не существует ни старости, ни ослабления голосовых связок. Ежели она чего требует, то не под давлением внешних обстоятельств, а по внутреннему убеждению в своей правоте. Она тянется к высшему венцу не потому, что он в данный момент накренился, но потому, что он высший; будь ее воля, она повесила бы его еще выше.

Такое презрение к внешним препятствиям не мешает ей, правда, использовать самые негодные средства. Свое право она не подвергает сомнению; не имеет значения поэтому, какими средствами его осуществить; тем более что в мире, как она его себе представляет, достойные средства не достигают цели. Может, поэтому она переносит свою борьбу из области самого пения в область другую, для нее не столь дорогую. Окружение распространяет ее слова о том, что она чувствует себя в силах петь так, чтобы все-все слои народца, даже самые потаенные ее недоброжелатели, испытывали величайшее наслаждение – не то, какое они испытывали до сих пор, а то, какое устроило бы и саму Жозефину. Поскольку, однако, пояснила она, не в ее правилах жертвовать подлинностью высокого ради выгод низменного, то пусть все останется так, как есть. Иное дело – ее борьба за освобождение от работ; правда, ее она ведет также во имя искусства, но здесь все средства хороши, а не одни лишь драгоценные средства искусства.

Так распространился, в частности, слух, будто Жозефина намерена сократить колоратуры, если ей не уступят. Я понятия не имею о колоратурах, никогда не замечал их в пении Жозефины. Но Жозефина хочет их сократить, не избавиться от них совершенно, но пока только сократить. И она будто бы уже привела свою угрозу в исполнение, хотя я, по правде говоря, не заметил перемен в ее пении. Да и все слушали ее как всегда, никто и не пискнул ни о каких колоратурах, и отношение к требованию Жозефины не изменилось. Однако певичка наша грациозна не только по внешности, но и по образу своих мыслей. Так что после того концерта она, вроде бы спохватившись, заявила, что ее решение сократить колоратуры было все же слишком жестоким и впредь она восстановит колоратуры в полном виде. Но после следующего же концерта она опять передумала, во всеуслышание объявив, что не вернется к колоратурам, пока не будет принято решение, благоприятное для нее. Ну, народец-то наш пропускает мимо ушей все эти ее заявления, решения и изменения решений – как занятый собственными мыслями взрослый вполне благожелательно снисходит к лепету младенца, но не вникает в его смысл.

Однако Жозефина не сдается. Так, недавно она заявила, что ушибла на работе ногу и теперь ей трудно петь стоя; но поскольку она может петь только стоя, то ей придется укоротить и песни. И хотя она прихрамывает и опирается на сцене на своих клевретов, никто не верит в ее ушиб. Пусть тельце ее особо чувствительно, но ведь мы трудовой народец, и она плоть от нашей плоти; да ежели б каждый у нас захромал от любой царапины, то мы все превратились бы в хромоножек. Однако же, несмотря на то что ее водили какое-то время под руки как увечную, благодарные восторги наши не поубавились, да и сокращения программы были встречены без особой обиды.

Вечно хромать невозможно, так что Жозефина порой придумывает что-то еще: то разыгрывает усталость, то упадок сил, то спад настроения. Так что у нас теперь, кроме концерта, еще и представление. Мы видим, как Жозефину обступает свита, уговаривает ее петь. Она-то с радостью бы – но не может. Жозефину утешают, ей льстят, чуть не на руках относят на уготованное ей место. Наконец она, увлажнив глаза, сдается и пытается запеть, собрав последние силы; стоит вся поникшая – не раскинув как прежде руки, а безвольно свесив их как плети вдоль тела, так что возникает впечатление, что они коротковаты, – итак, она пытается запеть, но тщетно: голова ее дергается, обессилев, и у нас на глазах она падает в изнеможении. Тут же, однако, подхватывается и запевает как ни в чем не бывало, не хуже, по-моему, чем обычно; разве что утонченный какой-нибудь слух различит на сей раз нотки особого волнения, но ведь оно делу только на пользу. А к концу выступления усталости у нее даже меньше обычного; удаляется она твердой поступью, если так можно назвать ее семенящую походку, отвергая помощь свиты, холодным испытующим взором окидывая почтительно расступающуюся перед ней толпу.

Так было до недавнего времени; новостью же стало то, что Жозефина вдруг не явилась на объявленное выступление. Ее разыскивают, и не одна только свита; многие посвятили себя делу поиска, но все напрасно; Жозефина исчезла, она не желает петь, она не желает даже, чтобы ее об этом просили, на сей раз она покинула нас насовсем.

Странно, что наша умница так просчиталась – настолько, что можно подумать, что она и не считала вовсе, а отдалась своей судьбе, которая в нашем мире может быть только очень печальной. Она сама отказалась от пения, сама разрушила ту власть, какую обрела над нашими душами. И как только это ей удалось – ведь любая душа для нее потемки! Она спряталась и не поет больше, а народец наш, спокойный и самовластный, без видимого разочарования, как и подобает тому, кто привык, вопреки кажимости, раздавать, а не получать подарки – даже от такой персоны, как Жозефина, – народец наш, эта в себе самой покоящаяся масса, продолжает идти своим путем.

А Жозефинин удел – катиться дальше вниз. Недалек уже час, когда раздастся и смолкнет ее последний писк. Она всего лишь небольшой эпизод в истории народца нашего, и уж он-то преодолеет утрату. Конечно, нам будет нелегко; как-то теперь будут проходить наши собрания в полном молчании? Правда, не были ли они молчаливы и при Жозефине? Не раздувает ли наша память все прелести ее писка? Может, и при ее жизни в нас говорило лишь воспоминание? Может, в том-то и состоит народная мудрость, чтобы возвеличивать то, что благодаря этому невозможно утратить?

Так что, может статься, мы не заметим утраты, а Жозефина, спасенная от земных мук, что уготованы, по ее мнению, избранникам, смешается радостно с сонмом героев народца нашего и вскоре, раз уж мы не пишем историю, подобно всем своим собратьям растворится в благом забвении.

Content

Франц Кафка
Певица Жозефина, или Мышиный народец