Шатилов Дмитрий Олегович

Нф-100: Изобретатель смысла

Пролог

Человек с ничейной земли

Свой некролог, напечатанный на последней полосе "Голоса Новой Трои", Гиркас показал мне, когда мы сидели за столиком в кафе "Песнь храбрых". Располагалось оно на углу улицы Памятной - центральной улицы кантона Новая Троя, а сам кантон, словно крохотный прыщик, лепился к боку Тразиллана - планеты, колонизированной его величеством Человеком два с половиной века назад.

Тразиллан лежит в стороне от торговых путей, и Гиркаса всегда злило, что мы, по сути дела, живём в самой настоящей провинции. Он- то, будучи Дун Сотелейненом, претендовал на роль прямо космическую, а между тем всей цивилизованной Галактике мы, тразилланцы, даже теперь известны лишь тем, что ни с того ни с сего объявили войну колыбели человечества, Матери Земле.

О, для нас это должна была быть славная война, быстрая и победоносная! Покончив с ней, мы рассчитывали как следует насладиться жизнью: усесться в плетёные кресла, взять бокалы вина и предаться воспоминаниям о выигранных битвах и погибших товарищах.

В некотором роде так и вышло. Не знаю, как другие, но мы с Гиркасом - два молодых человека, по разному пережившие эту кровавую кашу (я, бывший корреспондент "Голоса Новой Трои", он, единственный на планете Дун Сотелейнен)  - сидели в кафе и вспоминали без конца. Перед нами стояла бутылка вина, и война с Землёй уже неделю как кончилась.

Кончилась победой Земли.

-  Ну не идиоты ли?  - развёл руками Гиркас, когда я дочитал его некролог.  - Будь я живой, чёрта с два они бы про меня так написали!

Возмущало его, главным образом, следующее:

Высочайшим достижением Гиркаса на посту Дун Сотелейнена, было прекращение конфликта, известного как Торакайская бойня. Крупнейшая конгарская война за всю историю Тразиллана продолжалась почти пятьдесят лет.

В тот славный день Гиркас явил всё лучшее, что вложила в него родная земля: стойкость, верность убеждениям, твёрдость жизненной позиции и присущий всем новотроянцам непреходящий оптимизм.

Что до меня, то я не видел в этом отрывке ничего необычного. Это было вполне в духе "Голоса": всё для благородных мертвецов и ничего для презренных живых. Я промолчал, и, не дождавшись ответа, Гиркас вновь наполнил кружки.

Вокруг нас цвело тёплое весеннее утро, и от новеньких клумб пахло свежей землёй. За соседним столиком ожидал заказа землянин с заспанным лицом, судя по форме - сотрудник Ремонтного корпуса. В коротких пальцах он крутил четвертак, и, глядя на то, как ловко он управляется с монетой, я вдруг вспомнил, как мы, "тыловые крысы", делали ставки на то, кто победит в войне - Земля или Тразиллан.

Будучи патриотами, почти все мы ставили на Тразиллан, и только один поставил на Землю, и поставил по- крупному. "Нет, ну я же хочу выиграть",  - сказал он тогда. В порыве негодования мы чуть не избили иуду, но, поостыв, решили ограничиться презрением. Таких людей обычно наказывает судьба - случилось так и на этот раз. Земля победила, и он явился получать свой выигрыш - целый мешок бесполезных новотроянских драхм, который в пересчёте на земную валюту стоил всего четверть цента.

-  Достойная награда за предательство,  - сказали ему мы - гордые, смелые, свободные люди.

И никто не спросил себя: а где была наша верность Отечеству, когда следовало встать во весь рост и крикнуть: "Прекратите эту бессмыслицу!"?

Бессмыслицу, это точно. Я хорошо помню, как Тразиллан объявил Земле войну - на заседании Консультативного совета, где и произошло это событие, я присутствовал в качестве корреспондента "Голоса Новой Трои". Едва члены Совета закончили обсуждать верительные грамоты земного посла, как спикер Аякс (в год его рождения жива была мода на греческие имена) потянулся, откашлялся и тихим голосом сказал:

-  Война, господа, вот что я предлагаю. Может быть, земляне действительно явились сюда с мирными намерениями, но что это меняет?

Думаю, никто из членов Совета, за исключением перфекты, не удивился тогда этому заключению. Все они знали, что войной, в конечном счёте, всё и кончится, знали уже тогда, когда радары Арка зафиксировали присутствие на орбите Тразиллана земных кораблей.

Сегодня, глядя, как улицы Новой Трои обрастают магазинчиками, в которых хозяйничают словоохотливые земляне, я склонен полагать, что война началась потому, что мы заранее сделали гигантский скачок от нейтралитета к прямой враждебности, минуя период сотрудничества - и ту же умственную операцию проделали на Земле. Война началась потому, что не могла не начаться.

Вряд ли я когда- нибудь смогу объяснить, почему стремление к войне рано или поздно побеждает мирные настроения; всё, что в данном случае приходит мне на ум - банальная экономия времени. Не спешите осуждать меня за легкомысленный вывод. Ведь если в природе человека заложено убивать себе подобных, то, может быть, длительная дипломатическая возня лишена смысла?

Но вернёмся к заседанию Консультативного Совета. Предложение спикера встретили аплодисментами - хлопали, в основном, представители мелких захудалых кантонов, с населением в несколько тысяч человек.

-  Ничего не понимаю,  - громко сказала Третья, представитель кантона Арк. Она была умна, и потому в Совете её побаивались.  - Кто- нибудь объяснит мне, почему мы говорим о войне, хотя, кажется, даже не выслушали земного посла?

-  А тут и понимать нечего,  - сказал председатель Оборонного Совета генерал Телемак (ещё одна жертва моды) и отправил в рот конфетку из лежащего рядом пакетика. По уставу ему полагалось всюду носить с собой клубничную карамель.  - Смотрите на график, там всё написано.

Раздались смешки. В зал внесли стенд, обёрнутый парчой. Ассистент ловким движением сдёрнул покрывало, и перед собравшимися предстал круг, начерченный маркером на белом фоне.

Поначалу в зале было тихо. Было очевидно, что члены Совета не понимают, что это значит. Потом, словно прорвало плотину, грянули аплодисменты, сопровождаемые возгласами:

-  Верно!

-  Блестящий аргумент!

-  Кратко и по существу!

-  Полностью согласен!

-  Нет слов!

-  Высший класс!

-  В жизни такого не видел!

Говорят, историю вершат личности. Говорят, что их сила и страсть движет народами и перекраивает государства на карте. Говорят, что в их решениях воплощается воля Природы, Вселенной или Бога - кому что больше по душе. Так вот те, кому принадлежали эти возгласы, те, по чьей воле была развязана война, менее всего походили на таких личностей.

Как минимум, двое из них поколачивали жён (и было за что), а один был не прочь заложить за воротник. Тем не менее, они вершили историю. В гибели Новой Трои не было вины Провидения. Даже Дьявол, этот ветхий, давно забытый старик, тут ни при чём. Я так же далёк от того, чтобы утверждать, будто все члены Совета, приветствовавшие войну с Землёй, были подкуплены разведкой какого- нибудь вражеского кантона, желающего умалить нашу военную мощь.

Почему? Потому что когда я думаю о разведке враждебного кантона, я представляю её строгой расчётливой хозяйкой, которая никогда не позволит себе тратить деньги на всякую дрянь.

-  Неужели у кого- то ещё остались сомнения в необходимости войны?  - торжествующе спросил Телемак, когда аплодисменты стихли.

-  Что касается меня,  - ответила Третья,  - то я вижу круг, причём не идеальный. Лично я могла бы начертить и получше.

-  Вы, перфекта, всё всегда можете сделать получше,  - проворчал себе под нос представитель Ханаана Олдос Эплби. С тех пор, как с подачи Арка были снижены цены на овощи, экспортируемые его кантоном, Эплби поклялся на призовом кабачке посадить Третью в лужу. Получалось не очень: был он толст, скучен и глуп.

-  Верно,  - сказала Третья.  - Дайте мне необходимые права, и дела с Землёй я улажу уже сегодня.

-  Как это?  - поинтересовался спикер.

-  Очень просто. Сперва мы с земным послом выпьем чаю, потом я покажу ему ваш замечательный город, а к вечеру мы уже подпишем базовое соглашение о сотрудничестве народов Тразиллана и Земли. Вот мой план. Впрочем, если вы и дальше хотите фантазировать на тему войны - пожалуйста.

Третья смолкла и обвела присутствующих проницательным взглядом серых глаз. Будучи одной из Девяти перфект Арка, она, в отличие от своих сестёр, не была особенно привлекательной. Высокий лоб и маленькие глаза, которые она тщетно старалась увеличить при помощи косметики, делали её похожей на хорька.

-  Может быть, следующая диаграмма вас убедит?  - спросил Телемак.  - Она подготовлена с учётом всех возможных возражений.

Ассистент перевернул плакат с кругом, и все увидели квадрат, нарисованный на таком же белом фоне.

-  Это квадрат,  - пожала перфекта плечами.  - Что дальше? Треугольник?

Телемак кивнул ассистенту. Следующим действительно оказался треугольник.

-  Я поняла,  - криво усмехнулась перфекта.  - Это розыгрыш. Признавайтесь, кто автор? Вы, Телемак? Очень мило с вашей стороны. Ха- ха- ха. Давно я так не смеялась. Может, теперь займёмся делом?

-  Мы уже занимаемся,  - поклонился перфекта Телемак.  - Мы обсуждаем будущую войну с Землёй.

-  Эта шутка уже устарела,  - сказала Третья.  - Не пора ли пригласить посла?

-  Это не шутка,  - покачал головой Аякс.

-  А что же это в таком случае? Передо мною квадрат, треугольник и круг. Или я ошибаюсь?

-  Это квадрат,  - медленно произнёс Аякс,  - А это треугольник. Вы всё правильно видите. Война неизбежна.

-  Какая чушь!  - презрительно фыркнула перфекта.  - Самое смешное, что я даже не понимаю, в чём вы пытаетесь меня убедить. Как могут эти фигуры означать, что война неизбежна, когда непонятно даже, зачем она нужна? Если вам не жалко времени на то, чтобы играть со мной в эту дурацкую игру, объясните, по крайней мере, правила!

-  Мне очень жаль,  - ответил Аякс,  - но это отнюдь не игра. Что же касается вашего вопроса, вы правы и неправы. Безусловно, ни квадрат, ни круг не могут служить доказательством чего бы то ни было. Все, что они означают - это самих себя. Этой маленькой демонстрацией мы просто хотели сказать, что на свете существуют вещи очевидные, как дважды два. Вы же не станете сомневаться, что круг это круг? Достаточно просто взглянуть на него, чтобы в этом удостовериться. То же самое обстоит с войной. Необходимость её очевидна. Другое дело в том, что мы не можем говорить о ней так же открыто, как о квадратах или кругах. Есть определённые правила хорошего тона, которых мы, будучи высокопоставленными людьми, должны придерживаться. Согласно этим правилам, все, что мы можем себе позволить в данных обстоятельствах, это намёк. Вот мы и намекаем.

-  Да?  - сказала Третья.  - И на что именно? Почему война так необходима?

-  А это вы знаете и без нас.

-  Нет, не знаю,  - упрямо сказала перфекта.

-  Да зна- аете,  - протянул Телемак.  - Нечего притворяться. Сегодня каждый ребёнок знает, зачем нужна война.

-  А вот я не знаю. Просветите меня, будьте так любезны.

-  Милая!  - мягко ответил Аякс.  - Именно просветить мы вас сейчас и пытаемся. Если бы мы во всеуслышание рассуждали, что именно способна дать нашей планете война, нас бы любили, да - но не избирали. Такова современная политика: вы можете владеть тысячами атомных бомб, но говорить обязаны исключительно о мире, можете тратить гигантские суммы на разработку новых вооружений, но в публичных речах должны на первое место ставить расходы в социальной сфере, можете быть последним прощелыгой, но если в вашей речи не упомянуты мораль и высокие принципы, вас не пустят на трибуну. И вот вы рассуждаете о всеобщем разоружении или о бесплатном медицинском страховании, и это приносит вам голоса. Но вот доходит до дела (а делом чаще всего оказывается что- нибудь вроде войны или отмены пособия по безработице), и старые аргументы уже не годятся. Нельзя повышение цен на продукты оправдать заботой о голодающих. Тогда в ход идут квадраты и круги - это самый простой способ сказать что- то, не сказав ничего. Пусть каждый понимает, как хочет, и скажу вам по секрету: все понимают именно так, как нужно. Да и вы сами - разве вы не чувствуете, что витает в воздухе?

В этот момент один из членов Совета открыл окно, и в зал дохнуло весной. В прохладном, сыроватом воздухе отчётливо чувствовалась та пьянящая, дикая и своевольная сила, что заставляет тысячетонные глыбы льда сталкиваться лбами, леммингов - сотнями прыгать с обрыва, а круторогих горных козлов - крушить друг другу черепа. Наверное, именно таким воздухом дышал Кортес, когда въезжал на андалузском скакуне в покорённый Теночтитлан, а тысячи ацтеков несли ему навстречу бесчисленные дары.

Это был воздух, от которого широко раздувались ноздри, и сладко ныло сердце, воздух, обещающий вечную радость и вечную славу.

-  Кажется, я поняла,  - сказала перфекта, когда порыв ветра улёгся, и тот же член Совета затворил окно.

-  Вот и славно,  - улыбнулся Аякс.  - Поймите, что мы руководствуемся общечеловеческими соображениями, и прежде всего...

-  Да- да,  - прервала его перфекта.  - Именно что прежде всего. Прежде всего, от лица кантона Арк я заявляю решительный протест против любой вашей глупости по отношению к Земле. Это ваш последний шанс превратить всё в шутку, спикер.

-  Увы,  - покачал головой Аякс.  - Протесты уже не помогут. Разве что вы можете подать письменное заявление, осуждающее решение Совета. Оно будет рассмотрено в течение следующих трёх месяцев.

Кровь отхлынула от лица перфекты.

-  Вы прекрасно знаете, что будет слишком поздно,  - сказала она.

-  Совершенно верно,  - согласился Телемак.  - Карамельку?

На этом месте меня вежливо попросили прекратить запись. Могу сказать лишь, что в последующем голосовании перфекта осталась в одиночестве, а на следующее утро весь город был увешан плакатами с квадратами и кругами. Надпись на плакатах везде была одна и та же: "Готовься к неизбежному". Что означало это "неизбежное" - не уточнялось.

Поначалу на все попытки убедить население в необходимости войны я не мог смотреть без содрогания: настолько нелепой казалась мне идея, что разумные люди будут убивать друг друга, если им показать квадрат или круг. Однако я ошибся. Нельзя недооценивать привлекательность войны, особенно если ведётся она за правое дело, за счастье всех людей, или за то, чтобы войн никогда больше не было.

Однажды я уже писал о том, какую важную роль играют войны в истории человечества. Это была заказная статья для армейского еженедельника. Вот она, если кому- то надо:

Почему война для нас - благо?

"Где будешь ты, когда пробьёт набат?

Заслонишь ли Отчизну своим телом?

Докажешь ли - не словом, нет, но делом!  -

Что ты всем беззащитным друг и брат?"

Артём Саушкин, 15 лет.

Из ежегодного сборника юношеской лирики

"Прекрасны чистые сердца".

Война! Держу пари, дорогой читатель, что это слово вызывает у тебя не самые приятные ассоциации. Боль, кровь, смерть, голод и лишения - всё так или иначе связано с войной. Однако давай смотреть правде в глаза: если уж война неизбежна, то самое глупое, что можно сделать - это расписывать её ужасы, подрывая тем самым твой и без того невеликий боевой дух.

Напротив, в преддверии войны надлежит всячески восхвалять грядущее кровопролитие, подчёркивать его особое значение и символизм, а также пользу - ибо мирное на дворе время или военное, а о пользе мы печёмся всегда. Именно с этой целью и написана данная статья; простыми и ясными словами она объяснит тебе, почему война для нас - это благо.

1.  Борьба с перенаселением. Именно так, дорогой мой - просто оглянись вокруг. Тебе не кажется, что людей стало как- то многовато? А ведь любой из них желает для себя тех же жизненных благ, что и ты, при том, что благ на всех хватать не может. Ты же не хочешь, чтобы тебя оттёрли в сторону? Чтобы забрали у тебя - твоё? Тогда война - твой выбор. Пусть голодные рты, зарясь на чужой кусок, перебьют друг друга - тебе больше достанется.

2.  Прогресс. Да, война - это прогресс. Ты удивлён, не так ли? Ничего странного. Во- первых, в военное время семимильными шагами идёт вперёд медицина - солдатам нужны новые антибиотики, заживляющие средства, вакцины и т.  д. Развивается хирургия - ампутации, проникающие ранения, черепно- мозговые травмы... Скажу так: мы меньше бы знали о внутреннем устройстве человека, если бы война не распахивала его перед нами с присущей ей бесцеремонностью.

С людьми всё ясно, теперь поговорим о технике. Война - это новые сплавы, новые источники энергии и новые конструкторские решения. Атомная энергия, освобождённая сначала во взрыве, теперь служит нам на мирных электростанциях. Вот так- то!

3.  Эстетика. А ведь война - чертовски красивая штука. Ну, сам посмотри: все эти мундиры, знамёна, ордена, парады, построения, марши - разве это не задевает в тебе потаённые струнки, не заставляет трепетать твоё сердце? Разве ты не хотел бы и сам быть таким же вот красавцем военным? Какая женщина устоит перед мундиром?

И потом, эти благородные качества: храбрость, мужество, героизм, отвага, честь - часто бы мы имели возможность проявить их, не будь войны? А их порочные близнецы: ненависть, злоба, жестокость, агрессия - куда бы мы девали их в мирное время?

Вот видишь, читатель, сколько полезного заключает в себе обыкновенная война! А чтобы ты окончательно уверился в том, что грядущая схватка с Землёй не представляет для нас никакой опасности, приведу слова лучших полководцев Новой Трои - истинных профессионалов своего дела, что в скором времени поведут нашу великую армию к победе над подлыми захватчиками. Пусть сказанное ими навеки отпечатается в твоём сердце!

Полковник Винкль: "Сегодня каждый мужчина - солдат, а каждая женщина - мать солдата. Поэтому от лица Оборонного Совета обращаюсь ко всем несовершеннолетним юношам и девушкам, ведущим беспорядочную половую жизнь. Не поддавайтесь соблазну использования контрацептивов, берите на себя ответственность за свои поступки! Откуда возьмутся солдаты, готовые ради блага всего человечества идти на верную смерть, если вы помешаете им родиться?"

Генерал- майор Нортон: "Уничтожить врага - полдела. Прежде чем сложить оружие и начать праздновать победу, убедись, что поблизости не осталось его живых друзей или родственников".

Главнокомандующий генерал Нойерман: "Любой, кто в этот трудный час откажется встать на защиту Родины - трус, предающий саму жизнь!".

Ю. П.

Где теперь все эти люди? Весь старый мир куда- то пропал... Уже не секрет, что генерал Нойерман получил своё место лишь благодаря ошибке военного компьютера, который обошёлся казне в шестьдесят миллионов драхм (это не мешает генералу получать хорошую пенсию).

Главный виновник нашего поражения полковник Винкль из бравого военного переквалифицировался в мирного филателиста, и в его коллекции собрано бесчисленное множество редких марок.

Генерал- майор Нортон выращивает на своём участке отличные овощи и охотно просвещает всех желающих, как добиться того же.

А я - я могу утешать себя тем, что мне удалась эта статья. Во всяком случае, когда настал мой черед отправляться на войну, я сполна ощутил, что значит быть "трусом, предающим саму жизнь".

Мои будущие обязанности на фронте не сулили особой опасности: в качестве полевого корреспондента я обязан был повсюду сопровождать 13- й Новотроянский полк и подробно описывать его подвиги. Но, будучи человеком, любящим комфорт и ненавидящим опасность, я решил отказаться. В надежде разозлить редактора "Голоса Новой Трои", чтобы тот отправил вместо меня другого, я спросил, следует ли мне писать правду обо всём, что увижу. Потому что, по моему мнению, сказал я, то, что мы пишем обычно, не имеет к правде никакого отношения.

-  Можешь писать правду,  - ответил редактор неожиданно добродушно.  - Разумеется, помимо прочего. Только не перебарщивай с чернухой, публика этого не любит. Лучше всего сейчас пойдёт скупая хроника, разбавленная каким- нибудь сердечным солдатским письмом. Если не найдёшь такого, напиши сам. Главное - ничего не бойся.

-  Но ведь эта война совершенно бессмысленна,  - сделал я ещё один заход.  - Никто даже не знает, ради чего она ведётся.

-  Тебя забыли спросить,  - усмехнулся редактор.  - Любая война бессмысленна. Это твоя задача как журналиста: сделать её осмысленной для читателей. И смысл в неё ты сможешь вложить, какой захочешь. Да и разве тебе неинтересно, чем всё закончится?

-  Интересно,  - сказал я. Мне действительно было интересно. Мне и сейчас интересно: чем же она закончилась?

-  Ну, так поезжай!  - воскликнул редактор.  - Или ты ещё что- то хочешь сказать?

-  Хорошо,  - сдался я.  - Вот вам мои карты. Мне нравится жить, и я боюсь умереть. Очень боюсь. Я страшный трус. А ещё я не люблю героев. Я не намерен рисковать своей головой ни ради читателей, ни ради Отечества, ни ради какой- либо другой высокой идеи. Я не согласен умереть ради того, чтобы обо мне написали в какой- нибудь глупой книжке. И оружие я не люблю. Может, я и не особо впечатлительный: всякий раз, как я смотрю на чью- нибудь винтовку, я вижу только один труп, свой собственный, но мне и этого хватит за глаза. Так что плевал я на всё это - на ордена, на звания, на героизм и на самопожертвование,  - плевал с высокой башни. И да, ещё кое- что: на "слабо" меня не взять, не надейтесь.

Это была чистая правда. Мне действительно было на это плевать. Я отлично жил без всяких подвигов и потрясений, и хотел бы так жить и дальше. Конформизм чистой воды - но кто из нас не желал бы хоть немного побыть конформистом?

-  Ты не трус, ты эгоист,  - поморщился редактор.  - Видал я таких на своём веку. И вот тебе мой ответ: не хочешь делать то, за что тебе платят, проваливай. Что скажешь?

-  Мне всё равно. Я кое- что скопил, так что с голода не умру.

-  Тебе всегда всё равно,  - заметил он.  - Женщины таких не любят. Немудрено, что ты до сих пор не женат.

-  Я пришлю за вещами,  - сказал я.  - До свидания.

И вот пока я, свободный и ненужный, бродил по улицам Новой Трои, вокруг меня вовсю кипела подготовка к войне. В те незабвенные дни наряду с патриотическими настроениями достигла своего пика и паранойя. Мнительностью страдали все: лавочники, нищие и министры. Я слышал искреннюю тревогу за будущее Тразиллана в голосах даже тех знакомых, которые до этого демонстрировали равнодушие ко всему, за исключением дешёвого портвейна.

В воздухе витали самые фантастические слухи: кто- то якобы видел грузовик с полным кузовом секретных документов, выезжающий из ворот Новой Трои. За рулём, понятное дело, был шпион - из Орисса, Гранда или любого другого кантона, желающего Новой Трое зла.

Говорили и о человеке в костюме жирафа, который бродил по улицам и заглядывал в окна домов. Неизвестно, что пытался сказать последний, но его вклад во всеобщее беспокойство был неоспорим.

Апогей безумия пришёлся на пропажу макета города, созданного лучшим скульптором Новой Трои специально для заседаний Оборонного Совета. Макет представлял собой маленькое произведение искусства. В нём было все: переулки, тайные ходы, и даже схема городской канализации. Любой, кому он попал в руки, мог считать, что город им уже взят.

Реакция на пропажу столь ценного предмета последовала стремительная. "Голос Новой Трои" немедленно напечатал статью, из которой любой гражданин, до этого даже не подозревавший о существовании макета, мог узнать о его пропаже и перепугаться до смерти.

Поднялась паника, начались обыски, плавно переросшие в погромы. Члены Оборонного совета сформировали комитет по выявлению предателей, а в рамках этого комитета - ещё один, чьей задачей было вычистить изменников уже из внутреннего круга. Поговаривали о двух или трёх комитетах, настолько секретных, что те, кто состоял в них, сами не подозревали об этом.

Механизм поиска виновных был запущен. Какие только версии не выдвигались - всей книги не хватит, чтобы привести хотя бы десятую их часть! Все они, разумеется, подразумевали государственную измену.

Но кто предатель? В этом вопросе мнения расходились. Кто был поглупее, подозревал своего соседа. Кто поумнее - метил выше, в непосредственное начальство. Нашёлся человек, который объявил предателем самого себя. Сделал он это, чтобы привлечь внимание женщины, до того к нему безразличной. Впоследствии мне удалось выяснить, что они, благополучно сыграв свадьбу, через месяц развелись: он оказался рохлей, неспособным и драхмы заработать самостоятельно, она - сплетницей и истеричкой. Стоило ли мучиться?

Наиболее интересные результаты давали не государственные, а частные дознания. Так, хотя макет и не был обнаружен, в ходе учинённых гражданами Новой Трои судов Линча погибло шестнадцать человек. Из них трое были до неприличия богаты, четверо питали слабость к чужим жёнам, восемь любили занимать деньги, но забывали отдавать, а один просто никому не нравился.

Всего же за три дня, в течение которых продолжался поиск макета, в комитет по выявлению предателей поступили сведения о более чем четырёхстах заговорах, как антиправительственных, так и угрожающих непосредственно мирозданию.

Двести восемьдесят семь таких заявлений были подкреплены документами и свидетельствами авторитетных экспертов. По некоторым заговорам расследование ведётся и теперь - уже земными ведомствами, сменившими тразилланские.

Такова сила инерции.

На славу поработал и Секретный комитет. Из двадцати генералов, входивших в Оборонный совет, по подозрению в измене арестовали тринадцать. Одного из них взяли, когда он у себя дома варил суп. Специальная комиссия, проведя экспертизу, установила, что в состав супа входили картофель, морковь, укроп, петрушка, лавровый лист и мясо, опознанное как курятина.

Все эти данные самым тщательным образом приобщили к материалам обвинения. Тот факт, что за генералом числилось восемь правительственных наград, в том числе и высшая - "Золотое сердце" - суд интерпретировал как лишнее доказательство того, что тот является не только чрезвычайно опасным шпионом, но ещё и политическим мазохистом, то есть человеком, которому доставляет удовольствие ревностно служить разрушаемому им делу.

Та же судьба ожидала и остальных. Как показала проверка, всё это были чрезвычайно толковые, а значит, по мнению проверяющей комиссии, наиболее склонные к предательству люди.

Всех их приговорили к смерти через повешение. Лучшей плотницкой мастерской в городе было заказано нужное количество виселиц - прочных, удобных и радующих глаз.

Спасение пришло неожиданно. За полчаса до казни макет всё- таки нашёлся: оказывается, один из членов Оборонного Совета, признанный комиссией абсолютно благонадёжным, тайком унёс его домой, чтобы показать сынишке. Тому новая игрушка понравилась, и когда пришла пора с ней расставаться, он начал капризничать и плакать. Несколько раз генерал порывался силой забрать стратегически важный макет у ребёнка, но его останавливали педагогические соображения. Снова и снова он задавал себе вопрос: а не отыгрывается ли он на отпрыске за своё несчастливое детство - и макет оставался на прежнем месте.

Нельзя сказать, чтобы малыш использовал главный козырь Новой Трои не по назначению - он, в полном соответствии с замыслом автора, приспособил его для игры в солдатики. Когда макет удалось, наконец, отобрать (взамен юному упрямцу пообещали саблю), один из солдатиков так и остался торчать на балконе здания Консультативного Совета, и генералы, планируя кампанию против Земли, использовали его для обозначения гвардейского полка.

А ровно через две недели после пропажи злополучного макета состоялось первое и последнее сражение в этой войне. Силы кантонов и наспех собранное конгарское ополчение (мы даже не позаботились снабдить наших союзников- аборигенов современным вооружением - так они и воевали с копьями и луками) были наголову разгромлены земными войсками под командованием генерала дю Лака.

Аналитики говорят, нас сгубили (в алфавитном порядке): некомпетентность командования, низкий боевой дух, отсутствие внятной стратегии и чрезмерная самоуверенность. Не забудем ещё про банальную глупость, хоть она и не поддаётся анализу. И вот, всего за один день мы остались без армии и правительства (ура!), зато с неясными планами на будущее (увы!).

А ещё в том сражении по официальной версии погиб Гиркас - это тоже потеря, пусть и небольшая. Человек только наполовину, он был в одной из конгарских рот, предпринявших самоубийственную атаку на позиции землян. Роту накрыло огнём артиллерии, так что хоронить конгаров пришлось в общей могиле. Где кончается Конкас и начинается Дункас, разобрать было невозможно - неудивительно, что и Гиркаса сочли мёртвым, и даже почтили его память некрологом, чего он, по правде говоря, не заслуживал.

Однако Гиркас остался жив - непонятно как, непонятно зачем. И вот мы сидели с ним в кафе, а вокруг цвела весна.

В одном его некролог не врал: Гиркас был Дун Сотелейненом, и он действительно два года назад, ещё до войны с Землёй, прекратил Торакайскую Бойню. Что такое Дун Сотелейнен, никто не знает, а Торакайская Бойня - это была крупнейшая конгарская война за всю историю Тразиллана: сорок миллионов мертвецов и двадцать триллионов драхм прибыли для нас, землян.

Недурное мы провернули дельце!

С Гиркасом я встретился для того, чтобы выяснить одну вещь: как получилось, что этот глупый, бестолковый человечек остановил свою войну, а мы, разумные люди, свою остановить не сумели?

Что он сделал такого, чего мы не сделали?

-  Только не говори, что в твоём некрологе всё неправда,  - спросил я его, когда бутылка опустела.  - Конечно, местами "Голос" перегибает палку, вот как в отрывке, который тебе так не нравится, но в целом мысль заявлена верная: как ни крути, а ты совершил настоящий подвиг. Остановить войну, которая продолжалась пятьдесят лет, это тебе не хухры- мухры. Это поступок. Подвиг, если хочешь знать моё мнение.

-  Чушь!  - отмахнулся Гиркас.  - Чушь, чушь и ещё раз чушь! Всё, что там написано - враньё! Всё до последнего слова! В гробу я видел их похвалы! "Явил всё лучшее, что вложила в него родная земля"  - это ж надо было такое придумать! Да ты только подумай, Юн: никто ведь до сих пор никто не знает, чего я принёс больше - пользы или вреда!

-  Ты просто злишься, что твой некролог на последней полосе, а не на первой,  - поддел я его.

-  Пускай. Но не говори, что мне ты веришь меньше, чем дрянной газетёнке!

-  Увы!  - я развёл руками. Гиркас нахмурился и заказал у пробегающего мимо официанта четвертинку креплёной настойки.

-  Рановато ты сегодня,  - заметил я.

-  Не твоё дело,  - хмуро отозвался Гиркас. Однако его плохого настроения хватило ненадолго. Уже через минуту на его лице появилась ухмылка, которую я хорошо знал.  - Так ты хочешь знать, как всё было на самом деле? Как я остановил эту дурацкую Торакайскую бойню?

-  Не- а,  - покачал я головой. Мне очень хотелось услышать его рассказ, но я по опыту знал, что демонстрируя интерес, не добьюсь от Гиркаса ничего, кроме пустой похвальбы.  - Не надо ничего рассказывать. Давай лучше помолчим.

-  Врёшь!  - рассмеялся Гиркас.  - Теперь уж не отделаешься. Слушай.

И он рассказал мне, как всё было на самом деле, с одним условием - чтобы я никому не проговорился. Но вы ведь меня не выдадите, правда?

Глава первая

Блудная дочь Кантона Арк

Если верить Большой Одиссеевой книге, в кантоне Новая Троя насчитывается ровно тысяча сто тридцать четыре закона. Дун Сотелейнену один из них предписывает - в несколько старомодных выражениях - "всегда держать открытыми глаза и уши, встречать каждого просителя как собственную судьбу, не отказывая в помощи и не требуя никакой платы".

Вот почему Гиркас, рассказывая мне эту историю, находился в некотором смущении: мало чести в том, чтобы прятаться от судьбы в платяном шкафу, и не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом.

Именно так: когда в его конторе раздался звонок, он спрятался в шкафу. Меня всегда интересовало, зачем он держит в своём кабинете это громоздкое чудовище, и однажды, когда я был у Гиркаса в гостях, он позволил мне заглянуть внутрь.

Внутри на толстой перекладине висели пыльные брюки, пиджак в клеточку, подаренный, по словам Гиркаса, дядей (дядя этот и выхлопотал для него место Дун Сотелейнена), и выходные рубашки, пахнущие застарелым потом. Дно шкафа устилало толстое ватное одеяло, из складок которого Гиркас не без труда извлёк початую бутылку и бутерброд, предусмотрительно завёрнутый в целлофан.

Бутылку мы допили, и я, воспользовавшись гостеприимством Гиркаса, убедился, что всего пара глотков способна сделать это импровизированное убежище настолько уютным, насколько таким может быть помещение, где едва хватает места, чтобы сидеть, прижавшись коленями к подбородку.

И вот, неведомый гость жал на кнопку звонка, а Гиркас сидел в шкафу. В таких случаях он обычно затыкал уши ватой и ждал, но это, видно, был не его день: пять минут спустя, первым, что он услышал, вытащив затычки, был всё тот же гнусавый трезвон, доносящийся из прихожей. Гиркас вздохнул.

-  Конкас,  - хрипло позвал он,  - Конкас, где ты, чёрт бы тебя побрал? Гони их!

Конкас был чистокровный конгар и занимал при Гиркасе должность секретаря. Отношения у них были сложные. Иной раз мне даже казалось, что ближе людей нет на свете - так ненавидели друг друга эти двое. Сейчас я уверен, что причина такой тесной связи была куда более прозаичной: поскольку в реестрах Новой Трои и в конгарских списках Конкас числился мёртвым, Гиркас с чистой совестью присваивал себе его жалование. Нельзя сказать, чтобы это было совсем уж несправедливо: единственное, что Конкас делал добровольно - это спал и ел.

Смирившись с тем, что его похоронили и отпели, он постепенно утратил инстинкт самосохранения и со временем сделался равнодушен даже к пожарам и ограблениям. А уж если Дун Сотелейнену, как теперь, всего- навсего угрожали посетители, Конкас готов был ругаться до хрипоты - лишь бы не двигаться с места.

-  Да чтоб тебя!  - проворчал Гиркас, не дождавшись ответа. Опять он зависит от Конкаса: всякий раз, когда тому неохота работать, приходится вылезать из шкафа и впускать в уютную контору суетливый раздражающий мир.

Гиркас вздохнул и, нашарив под столом домашние тапочки, поплёлся в прихожую, к зеркалу. Если уж открывать, то надо проверить, прилично ли он выглядит. В прошлый раз, не побрившись, он здорово напугал соседку, пришедшую одолжить карандаш. Кажется, она приняла его за конгара- насильника, даром, что на неё и конгар бы не польстился.

Зеркало, покрытое сетью трещин, послушно отразило бледное лицо, обрамлённое, в дополнение к немытой шевелюре, бачками, из которых левый был длиннее правого. Общую унылость физиономии лишний раз подчёркивали несколько волосков, торчащих из мягко очерченного женского подбородка - несмотря на все старания, Гиркасу никак не удавалось отрастить порядочную бороду. Разглядывая своё лицо, всё такое же наивное и по- детски пухлое, несмотря на двадцать три прожитых года, Гиркас поймал себя на мысли, что в дверь больше не звонят.

"Ушёл",  - подумал он с облегчением.

-  Конкас!  - Гиркас подошёл к секретарю и пнул его в бок,  - Проснись, дурак. Сколько раз я тебе говорил, что когда к нам кто- нибудь ломится, ты должен мне подыграть, а не лежать кулём!

-  От всех не отплюётесь,  - затараторил Конкас, не открывая глаз.  - Да и не боится меня никто, вот вы знакомого вашего спросите. Ходит он сюда, когда вас нет, и берёт, что хочет, сахар берёт, вино, а вы на меня кричите, будто мне оно надо - себя обкрадывать. А мне, к слову, тридцать восьмой год идёт, не молодой уже. У нас, конгаров, так положено: дожил до сорока, значит, вовсе не помрёшь. Рассказывают, бабка моя и до ста жила бы, да только волк её на седьмом десятке загрыз. На куски, значит, порвал, а в юбке запутался. Вышел мой дед на крыльцо и видит: юбка туда- сюда мечется. "Совсем ополоумела, старая", подумал да и застрелил её от греха подальше. А как посмотрел, так ахнул: "Вот с кем я под одной крышей живу. А ну- ка соберитесь передо мной, сукины дети: кто из вас, как покойница, перекидываться умеет? Дядья от страха трясутся - выгонит ведь, а в степи одному - смерть. А батя мой взял рикайди, да и развалил деда надвое, вот так",  - Конкас провёл линию от шеи до пупка,  - Братья, конечно, не одобрили, ну он их и выгнал на мороз, дескать, мне тут волчьи прихвостни не нужны. Так мы вдвоём и остались. Я тогда к лету блесну мастерил, показал ему, он мне и говорит: "Недурная штучка, хоть на зычницу, хоть на маракчу". Что и говорить, хорошо жили...

-  Ты мне зубы не заговаривай,  - прервал Гиркас, раздосадованный тем, что Конкас так легко захватил инициативу.  - Какой такой знакомый? Ты о чём мелешь?

-  Тощий такой, чернявый,  - охотно пояснил Конкас,  - Он постучит в окно - я и впущу. Что я, изверг - не впустить? Скажу только: не трожь машинку печатную, добрый человек, я за неё головой отвечаю. Разговариваем с ним: очень сердечный, все, как здоровье спрашивает.

-  Какой же это мой знакомый? Я такого не знаю.

-  А я, что - спрашивал, что ли? Мало ли какой - может такой, что лучше и не знать.

После непродолжительного раздумья Гиркас не нашёл способ парировать этот аргумент. Он глубоко вздохнул и сосчитал про себя до десяти.

-  В любом случае,  - сказал он, наконец,  - ты должен знать, что делать, когда у нас посетители.

-  Да знаю я,  - проворчал Конкас, умудрившийся за несколько секунд вновь задремать,  - Сколько раз твердили, аж голова болит...

-  Ах, знаешь!  - в эти слова Гиркас вложил весь доступный ему сарказм,  - Вот это что- то новенькое! Ну, раз знаешь - повтори.

-  Это зачем ещё?

-  А затем, что я хочу слышать, помнишь ты или нет.

-  Незачем вам это слушать,  - проворчал Конкас.  - Что привязались? Разве это дело - так человека мучить? Я немолодой человек, в конце концов. У нас, конгар, говорят...

-  Да плевать мне, что у вас говорят!  - возмутился Гиркас.  - Я тебя по- человечески прошу, а ты?

-  А я что? Вот будет следующий раз, так я мигом!  - и с этими словами Конкас перевернулся на другой бок и демонстративно засопел.

Глядя на его тощую спину, Гиркас поймал себя на мысли об убийстве. Нет, правда, отчего бы его не прикончить? Никто за это не накажет, ведь официально Конкас уже мёртв. Всё лишь вернётся на круги своя, а он подыщет себе нового секретаря. Пусть он будет кем угодно: вором, пьяницей, сумасшедшим, только бы не конгаром.

На минуту в апартаментах воцарилась тишина, прерываемая только свистящим храпом Конкаса и тиканьем часов в кабинете. Эти два звука обладали поистине чудесной способностью притуплять все имеющиеся у человека чувства: даже обозлённые кредиторы Гиркаса, услышав их, теряли напор и позволяли отвести себя на кухню, напоить чаем и выторговать ещё одну отсрочку.

На Гиркаса же они, в силу привычки, действовали как лёгкое успокоительное. В конце концов, сказал он себе, всё и так кончилось хорошо: посетитель ушёл, не доставив проблем, да и Конкас в этот раз не слишком капризничал. До аванса осталось потерпеть всего три дня, уж это время пролетит быстро, а там, если посчитать, и до зарплаты недалеко.

С зарплаты Гиркас рассчитывал пополнить гардероб парой носков - в отношении одежды он придерживался того мнения, что излишества вредны,  - и заказать хвалебную статью о себе в "Голосе Новой Трои". Предыдущая статья о Дун Сотелейнене явно заставила горожан думать, что Гиркас не просто жалкий и никчёмный человек, но - и это намного хуже - ещё и бездельник, бесстыдно живущий на содержании у честных налогоплательщиков. Чем ещё объяснить то, что на другой день после публикации этого жалкого пасквиля он услышал на улице следующий разговор:

-  Да этот малый даже не знает, каковы его обязанности!  - хрипло говорил обладатель свежего "Голоса".

-  Да уж,  - вторил ему собеседник,  - И где таких только берут!

-  Нет, ты подумай,  - горячился первый,  - каких делов он может натворить, если...

-  Если что?  - спросил второй, не дождавшись продолжения.

-  Ну, если он будет делать неправильно то, что делает...

-  А что он делает?

-  Да это же... Ну... Слушай, а ведь чёрт его знает,  - растерянно произнёс первый.  - Вот сроду не понимал, чем занимается Дун Сотелейнен.

-  Это что, секрет какой- то?  - недоверчиво спросил второй. "Очевидно, он из другого кантона", подумал тогда Гиркас.

-  Да нет, какой тут секрет!  - отмахнулся первый.  - Хочешь, другого спроси. Хотя, знаешь, я вот только что подумал: а ведь этого никто не знает.

-  И зачем он вам тогда вообще нужен?

-  Ну как - зачем?  - развёл руками первый.  - Жалко! Какой- никакой, а человек. Что же, погибать ему, если он ни для чего не годится?

Разговором этим Гиркас остался крепко недоволен. Сказать по правде, он и сам не знал, в чём заключаются его обязанности. За то короткое время, что он успел пробыть Дун Сотелейненом, ему пришлось столкнуться с вещами, порою так далеко отстоящими друг от друга, что составить из них цельную непротиворечивую систему у него не было возможности. Однажды он пожаловался мне, что перестал различать "хорошо" и "плохо".

-  Когда сегодня ты миришь враждующие стороны, а завтра помогаешь закапывать труп,  - говорил он,  - тебе становится не до обобщений.

Я думаю, что в какой- то момент он догадался, что за обязанности в его положении можно выдать всё, что угодно, даже сидение в шкафу, и служба волей- неволей стала для него полем для экспериментов. Проведя несколько опытов, он установил, что звание Дун Сотелейнена не даёт ему права трогать замужних дам в присутствии мужей, получать пособие по инвалидности или проходить в кино вне очереди, так что в своём стремлении зайти как можно дальше Гиркас счёл разумным ограничиться шкафом.

Туда он направился и в этот раз, но не тут- то было.

-  Прошу прощения,  - раздался за его спиной женский голос, приглушенный входной дверью.  - Но я ещё здесь. Вы меня слышите?

Гиркас замер, как вкопанный. Голос - глубокий, тёплый и бархатистый - заставил его нервно сглотнуть слюну.

-  Вы меня слышите?  - повторила посетительница спокойно, но твёрдо, словно обводя каждое слово для пущей важности.  - Я знаю, что вы стоите за дверью. Здесь находится офис Дун Сотелейнена? Мне нужно увидеться с ним по очень важному делу.

Невольно Гиркас послушался, и, стараясь не наступать на Конкаса, отпер замок. Полоска дневного света легла Конкасу на лицо, отчего тот недовольно заворчал, но Гиркас вдруг резко позабыл о нерадивом помощнике. Женщина, представшая перед ним, показалась ему прекраснее всех, кого он когда- либо видел.

Воистину, красота её не была ни хищной, ни злой, как это бывает у иных красавиц, напротив, всё в ней дышало гармонией и миром. Крохотные, едва заметные морщинки в уголках рта говорили о том, что она часто улыбается, и в глазах её при виде изумлённого Гиркаса нет- нет да мелькало весёлое любопытство, которое испытывает, глядя на мир, человек разумный и добрый. Это была живая дружелюбная красота, которая пусть и уступает своей жестокой родственнице в умении разбивать сердца, зато многократно превосходит её способностью любить.

Вместе с тем, несмотря на зрелость и мудрость, было в ней что- то от маленькой девочки - та живость и открытость вещам и людям, готовность всякий раз по- новому смотреть на то, что тысячу раз пережито, перепробовано, затёрто до дыр. Была она удивительно свежа, как свеж воздух после грозы - и вот, прекрасная в своей простоте, стояла на пороге затхлой каморки, из которой Гиркас уже две недели не выносил мусор.

А что же Гиркас? Он, конечно, ошалел, но уж точно не от её величия. Вот уже полгода он не видел так близко ни одной женщины, а это, как известно, дурно сказывается на душевном здравии. Теперь же, когда женщина, да ещё и столь красивая, сама постучалась к нему в двери, он буквально был вне себя от счастья.

И вот он стоял и глазел, глазел, глазел, пока незнакомка не выдержала:

-  Что с вами?  - спросила она.  - Я вас не напугала? У вас очень бледное лицо.

-  Н- ничего,  - пробормотал Гиркас и сглотнул слюну. Вырез её платья, казалось, воплощал собой Тайну. "О, Афродита Пенорождённая!",  - всплыли в памяти строчки стихов, однако во рту у него пересохло, и всё, что он смог из себя выдавить, было:

-  Почему вы не заходите?

-  Я кое- что прочла у вас на двери, пока ждала,  - сказала гостья.  - Это правда, что для усиления безопасности по всему помещению вашего офиса распылены семена растения хои- хои?

-  Вы про эту записку?  - Гиркас поспешно выглянул за дверь и сорвал клочок бумаги.  - Это ерунда. Глупости!

-  Но я точно знаю, что эти семена ядовиты,  - незнакомка оказалась настойчивой.  - Почему вы так спокойно говорите об этом? Ведь если случится утечка, под угрозой окажется множество жизней!

-  Говорю вам, это враньё,  - поспешил заверить её Гиркас.  - Мы с Конкасом поспорили, что записка отпугнёт посетителей. Как видите, я проиграл.

-  Кто это - Конкас?  - во взгляде незнакомки светилось вежливое любопытство. Глядя на её лицо, прекрасное как у греческой статуи, Гиркас подумал: "Вот бы поцеловать её прямо в губы". Любой конгар на его месте давно бы это сделал, но Гиркас был цивилизованный человек, и потому сказал лишь:

-  Конкас - ну, это Конкас.

-  Я понимаю,  - кивнула незнакомка.  - Это он храпит сзади вас, в прихожей?

Действительно, Конкас храпел, и храпел громко. Начинался звук с тоненького, нежного свиста, затем набирал силу и завершался мощным рыкающим аккордом, от которого усы Конкаса поднимались, словно от сильного ветра.

-  Какие ужасные звуки,  - сказала гостья.  - Вы, должно быть, совершенно не заботитесь о его здоровье. Так храпит человек, который находится при смерти!

-  Ну и что?  - пожал плечами Гиркас.  - Подумаешь! Всё равно до сорока не доживёт. Но что мы с порога разговариваем? Проходите, располагайтесь!

Он снял цепочку с крючка, распахнул дверь как можно шире, а сам отступил вглубь коридора.

Женщина перешагнула через спящего Конкаса и наставительно произнесла:

-  Любой человек заслуживает уважения. Помните это, пожалуйста.

-  Обязательно,  - сказал Гиркас, и, пропустив незнакомку, дал Конкасу пинка.

Пока глаза гостьи привыкают к сумраку прихожей - лампочку, перегоревшую в первый день службы, Гиркас так и не заменил,  - я воспользуюсь случаем, чтобы описать обстановку в его офисе.

После предыдущего Дун Сотелейнена - тот сделал себе выгодную партию, женившись на дочери зеленщика (было время, когда Гиркас ему откровенно завидовал)  - офис достался Гиркасу порядком запустевшим. Углы затянула паутина, на подоконнике скопилась пыль, а из мебели был только пресловутый шкаф.

Устроиться Гиркасу помогли соседи. Их стараниями в офис перекочевали письменный стол, тумбочка, массивное бюро из красного дерева, несколько разномастных табуретов и плетёный стул - всё это, находясь в одном месте, нисколько не сочеталось друг с другом, отчего комната больше походила на барахолку, чем на деловой кабинет.

Над столом, за которым Гиркас принимал гостей, прибитое к листу фанеры, висело рикайди . Это загадочное приспособление, служащее конгарам в качестве церемониального оружия, Большая Одиссеева книга определяет, как "нечто металлическое с характерным кислым привкусом". Результат его воздействия на человека разнится от свидетеля к свидетелю. Гиркас, подогрев воображение шампанским, хвастался однажды, будто бы при определённых обстоятельствах эта штука вызывает у противника приступ паники и жжение во рту. Вместе с тем в трезвом виде он не раз сожалел о потраченных восьми драхмах - именно столько, не считая налога, ему стоила эта туземная диковинка.

Сейчас кабинет Гиркаса носил на себе следы недавнего обеда. Незнакомка с вежливым любопытством осмотрела стол, остановившись взглядом на подсохшей лужице соуса и тарелке с недоеденной котлетой.

-  Если хотите, я могу зайти попозже,  - сказала она.  - Я остановилась в гостинице неподалёку, и мне не составит труда вернуться в любое время. У вас очень красивый город, а люди очень милы.

-  Ну да,  - сказал Гиркас.  - Ну да. Очень милы.

-  Вы так не считаете?

Гиркас так не считал. Он, как и многие конгары, в душе не любил Новую Трою с её культом мужества, благородства, героизма и ответственности всех за каждого. Не то, чтобы это были плохие принципы, но Гиркас, будучи Дун Сотелейненом, просто не мог быть постоянно верным чему- то одному. Честность у него должна была быть уравновешена плутовством, усердие - леностью, уверенность в себе - приступами паники; одним словом, в поступках он был так непостоянен, как может быть человек, живущий на стыке двух улиц - Пряничной и Воинов- Освободителей.

-  Эээ...  - промычал он в ответ.  - Ну, может быть...

-  Понятно,  - улыбнулась незнакомка.  - Давайте знакомиться. Как вас зовут?

Гиркас представился.

-  Гиркас,  - повторила незнакомка.  - Это конгарское имя. Вы конгар?

-  Нет,  - поспешно ответил Гиркас и пододвинул ей стул,  - Конечно, нет! Я - чистокровный землянин. А почему вы так подумали?

-  Не знаю. Не часто встретишь землянина с конгарским именем.

-  Это каприз моей матушки,  - сказал Гиркас.  - Отчего- то ей вздумалось назвать меня именно так. Не желаете ли чаю?

-  Чаю? Нет, спасибо. Мне хотелось бы знать, когда придёт Дун Сотелейнен. Мне нужно поговорить с ним по очень важному делу.

Тут Гиркас удивился, но виду не подал.

-  Так ведь Дун Сотелейнен - это я!  - сказал он с таким видом, будто это очевидная вещь.

Пауза.

-  Вы?  - незнакомка чуть подняла бровь.  - Должна признать, я несколько обескуражена: готовясь посетить Новую Трою, я несколько раз прочла раздел Большой Одиссеевой книги, посвящённый Дун Сотелейнену. Среди прочего там говорится, что эту должность должен занимать человек мудрый и многоопытный.

-  Именно так,  - Гиркас подбоченился.  - Рад соответствовать вашим ожиданиям.

Это была его любимая шутка. Обычно сразу после неё любой собеседник считал нужным заметить некоторое несоответствие слов и действительности. Как и всё остальное, Гиркаса это беспокоило мало.

-  Ну, хорошо,  - сказала незнакомка, и, помедлив, протянула Гиркасу руку. По выражению её лица он понял, что это решение далось ей ценой серьёзной внутренней борьбы. Мысленно он представил себе этот процесс, как щелчок некоего внутреннего переключателя из положения "нормальный человек" в положение "Гиркас".  - В таком случае, я и есть та самая Седьмая. Приятно с вами познакомиться.

Гиркас осторожно пожал руку, отметив про себя, что кожа у неё нежная и необычайно гладкая, и сказал:

-  Простите?

-  Седьмая,  - повторила незнакомка.  - Это моё имя. Оно может показаться вам странным, но таковы традиции кантона Арк: все перфекты носят номера от одного до девяти. Я вышла из ёмкости под номером семь, и оттого зовусь Седьмой.

-  Вышли из ёмкости?  - совсем растерялся Гиркас.  - Что вы имеете в виду?

-  Разве вы не получали моего письма?  - незнакомка слегка подняла бровь.  - Две недели назад я отправила вам письмо, в котором объясняла свою ситуацию и просила о помощи.

-  Ах, письмо!  - Гиркас замялся,  - Боюсь, оно затерялось в пути. Мне очень жаль.

В этот миг ему было ужасно стыдно. Все письма, не содержащие в себе денег, он выбрасывал в мусорную корзину, не читая.

-  Ничего страшного,  - мягко улыбнулась Седьмая,  - не такая уж это долгая история, чтобы я не могла рассказать её ещё раз. Вы слышали когда- нибудь о кантоне Арк?

Гиркас призвал на помощь память.

-  Он очень далеко,  - сказал он,  - власть там принадлежит женщинам...

-  И это не самое страшное, что там творится,  - засмеялась Седьмая.  - Я тоже люблю эту шутку. В действительности всё обстоит не совсем так. Наш кантон - один из первых на Тразиллане, и такой же древний, как Новая Троя или Ханаан. Но если первый стоит на позициях силы, а второй не интересуется ничем, кроме того, что родит земля, мы придерживаемся мнения, что целью жизни является красота и гармония. Да- да, мы совершенно серьёзно,  - она снова улыбнулась.  - Не удивляйтесь, мы часто подтруниваем над собой, чтобы не казаться слишком напыщенными. Так нас учила наша основательница. Вы слышали о ней что- нибудь?

-  Нет,  - признался Гиркас.

-  О, леди Лигейя была чудесная женщина: умная, храбрая, наделённая сильной волей! Покидая Землю, она мечтала, что другой мир станет родиной для нового человека - мудрого и устремлённого к добру. Так и родился наш кантон, названный в честь другой женщины, не менее отважной. Но была у нашей основательницы и другая мечта, которой не суждено было сбыться.

-  Какая?  - спросил Гиркас.

-  Я вам подскажу,  - сказала Седьмая.  - Но сначала ответьте на вопрос, только честно. По- вашему - я красива?

Гиркас сглотнул.

-  Конечно. То есть, я не хотел бы, чтобы вы думали...

-  Спасибо,  - Седьмая снова улыбнулась, на этот раз обезоруживающе.  - Каждый комплимент, помимо того, что он приятен лично мне - это ещё и похвала тем, кто создал меня.

-  Создал вас?  - удивился Гиркас,  - То есть как?

-  Ну, создал - не совсем верное слово. Вырастил, так будет точнее. Я, как и мои сёстры, остальные Девять, выращена искусственно, путём клонирования и генной инженерии. Видите ли, наша основательница могла вести за собой, открывать новое, но... она не была красива. Эту её невысказанную мечту исполняем мы, перфекты. Я вижу, вам знакомо это слово?

-  Да,  - ответил Гиркас,  - припоминаю что- то. Кажется, одна из вас заседает в Консультативном Совете, во всяком случае, я читал что- то подобное в "Голосе Новой Трои".

-  Это Третья,  - кивнула перфекта.  - её в своё время передержали в родильном чане, а это отрицательно сказывается на характере. Наверное, поэтому она так хорошо разбирается в политике. Подобно мне, она была клонирована из нескольких клеток крови нашей основательницы. Это дань уважения и одновременно воплощение её замысла. Наша внешняя красота - это отражение той красоты, которую она всю свою жизнь хранила внутри.

-  Перфекта - значит, совершенная,  - продолжила Седьмая.  - Совершенство, как умственное, так и телесное - вот что представляем собой я и мои сёстры. Такими мечтала видеть людей основательница нашего кантона. Вы, конечно, возразите (при этих словах Гиркас поспешно закивал головой), что попытка достичь совершенства путём вмешательства в генетический код ошибочна изначально - и будете правы. Но повсеместное механическое улучшение человеческой природы отнюдь не является главным методом Арка. Мы не утопия, чтобы совершать такие наивные ошибки. Да и создать подобным способом можно лишь нечто приблизительное. Собственно, этим приблизительным и являемся мы, перфекты.

Мы - это не сами люди будущего, а всего лишь маяк для всех остальных, своего рода модель, пример того, чем может со временем стать человек, если будет развиваться в правильном направлении. Людям нужны образцы, так ведь? А наилучшим, с нашей точки зрения, является такой образец, который, будучи достаточно совершенным, не вызывает у других людей зависти или ненависти. Мы совершенны настолько, насколько это сейчас возможно, но своим совершенством мы обязаны другим, совсем несовершенным людям. Наша красота - это результат труда биоинженеров, а наш интеллект насыщен пищей, подготовленной для нас поколениями мыслителей.

Вы смущены, не правда ли? Перед вами красивая женщина, чья красота и ум ей не принадлежат и не являются ни её заслугой, ни её достоянием. Кому- то это может показаться жестоким по отношению к нам. Для постороннего человека, возможно, так и выглядит. Но мы, перфекты, не считаем, что с нами обходятся жестоко. На своём примере мы учим других видеть своё истинное место в мире и преодолевать тем самым глубинный страх перед загадками жизни. Кто- то ведёт за собой, ослепляя блеском и обещая богатство и силу - мы предпочитаем быть безоружными. Зная, что всеми качествами мы обязаны своим создателям, мы лишены даже морального права принуждать кого- то следовать за нами. Идти за нами по дороге к совершенству или нет - человек должен решать добровольно, не подгоняемый ни током крови, ни урчанием желудка.

-  Всё- таки я ужасная зануда,  - улыбнулась Седьмая.  - Но про Арк и вправду можно рассказывать часами. Знаете, у нас принято быть сдержанными в выражении чувств, но я, не стесняясь, могу сказать, что очень люблю свой кантон. Это никак не связано с моим искусственным происхождением (вижу, вы готовы счесть меня чем- то вроде робота)  - как бы нас ни выращивали, чувства мы испытываем такие же, как и у всех, и предметы симпатий избираем сами. Вот, например, Третья - она, хотите верьте, хотите нет, всегда недолюбливала Арк. По её мнению, нам не хватает жёсткости и амбиций. Как она назвала однажды наш кантон? Ах, да - "четвёртый сон Веры Павловны". Мы тогда чуть не поссорились... То же самое касается и бытовых пристрастий. К примеру, Пятая превосходно играет на фортепьяно, а я вот совершенно равнодушна к музыке, предпочитаю хорошей симфонии хорошего человека. Шестая - лучший садовник нашего кантона, а Восьмая... Ну, вот мы и подошли к цели моего визита.

Перфекта вздохнула, и на лицо её, спокойное и прекрасное, легла тень.

-  Как я уже сказала, всего перфект девять, и вместе мы представляем для Арка определённый духовный авторитет. Подобно обычным людям, мы стареем, и со временем состав нашей девятки обновляется. Приходят новые перфекты, перед которыми стоят иные задачи, отличные от тех, что были у предшественниц, и сообразно этим задачам меняется их генетический код и будущее воспитание. К примеру, я, пришедшая на смену прежней Седьмой, холодной и замкнутой женщине- учёному, была создана полной её противоположностью - учителем, способным щедро делиться знаниями, вдумчивым и терпеливым.

Не так давно, два года тому назад, у нас произошло одно событие. Скончалась Восьмая, старейшая из нас. Нейтралитет, которого последние несколько десятилетий придерживался во внешней политике Арк, во многом её заслуга. Но мир меняется, и мы должны меняться вместе с ним. После смерти Восьмой мои сёстры выступили за активное участие в жизни остальных кантонов, и нашей задачей стало создать на смену умершей такую перфекту, которая полностью соответствовала бы новому принципу. Это должна была быть девушка чрезвычайно восприимчивая, обладающая неистребимой жаждой познания, и вместе с тем глубоко человечная. Жизнелюбие и самые светлые идеалы, что когда- либо рождал человеческий разум - вот какой перфекте суждено было стать лицом Арка в глазах окружающего мира. Квинтэссенция нашего духа, посланец и одновременно послание!

-  О!  - только и сказал Гиркас, Седьмая же продолжила:

-  Я помню день, когда впервые её увидела. Обычно перфекты не интересуются техническими подробностями, нас куда больше волнует "для чего", нежели "как", но тогда я не смогла сдержать любопытство. Наверное, это чисто женское - какой кумушке не интересно, кто сядет с ней на один насест,  - и вот, договорившись с главным биотехником, я спустилась в зал под Великой Библиотекой, где находятся родильные баки.

В первое мгновение мне показалось, что она парит в воздухе - настолько чистой и прозрачной была жидкость в её "колыбели", огромной стеклянной ёмкости, от которой тянулись во все стороны разноцветные трубки.

Глаза её были открыты. Она увидела меня и улыбнулась. Я протянула руку, она сделала то же самое. С того момента, как наши руки соприкоснулись, я знала, что буду просить у сестёр права учить её, и день, когда это право было мне даровано, стал для меня счастливейшим за всю мою недолгую жизнь.

Восьмая всегда была особенной,  - в голосе перфекты прозвучала гордость.  - Уже в два года она целиком прочла Большую Одиссееву книгу (это собрание глупостей популярно, увы, и у нас) и с тех пор буквально заболела миром за пределами кантона. Расспрашивала всех проезжающих, старалась заполучить любую газету извне, живо реагировала на всё, что происходит в мире, иногда даже чересчур живо.

Многое её беспокоило, что- то пугало, но я, к своему великому стыду, не заботилась о том, чтобы как- то оградить её от опасностей - слишком сильна была моя вера в принципы Арка, слишком хорошо меня учили, что важны только гармония, внутреннее спокойствие и красота, и что, усвоив это знание, можно совладать с чем угодно.

А она была другая: думала иначе, воспринимала всё глубже. То, что для меня было отдалённым шумом, её ранило. Вы меня понимаете? Как бы я ни любила Арк, должна сказать, что почти все события вашей истории - да- да, ваша история, не наша!  - мы воспринимали достаточно равнодушно. Мировая война? Пф, и с чего это им вздумалось? Революция в кантоне Гранд? Бессмысленное занятие. Даже когда мы вмешивались в конфликт на стороне тех, кого считали правыми, мы не могли отделаться от ощущения... дайте минутку, подобрать слово... отстранённости, да. Мы делали то, что должны, но всегда держали дистанцию.

Не то, чтобы мы боялись запачкаться, нет, высокомерия в наших поступках не было, но какая- то толика чуждости по отношению к людям засела в нас крепко. Больше всего мы сторонились насилия. Даже теперь первое, что мы внушаем детям ещё в колыбели - это знание того, что мир за пределами Арка полон насилия, но их оно никогда не коснётся (а если и коснётся, то не изменит их сущности!).

Вот что создаёт барьер между гражданином Арка и любым другим тразилланцем - не замкнутость, не наша напускная таинственность, а молчаливое неприятие ключевой составляющей человека.

Восьмая же, согласно специально составленной программе воспитания, этого знания была лишена - ещё бы, ведь миссия, возложенная на её плечи, предусматривала такую гибкость мышления, которой ни я, ни мои сёстры достичь не в состоянии. По сути, она должна была стать обычной тразилланкой из плоти и крови, оставаясь истинной дочерью Арка. Безупречный план - неудивительно, что он провалился с треском.

Странно, как мы сразу не увидели того, что обязано было произойти. Представьте себе: Восьмая была воспитана среди умных доброжелательных людей, впитала в себя всё лучшее, что они могли дать, и одновременно сохранила непосредственность и свежесть восприятия. её готовили стать мостом между двумя разными мирами, она должна была принести вовне нашу мудрость и наше философское спокойствие - блистательное, великолепное спокойствие людей, познавших окончательный смысл человеческого существования!

Но вот, укоренившись ногами в родной почве, она протянула руки к миру за пределами Арка - и что увидела там? Боль, горечь, ненависть, поток страданий равномерный и бесконечный. Со всем, что мы вложили ей в голову, что ей оставалось делать? Отступить значило для неё предать дважды: сначала свой кантон, а затем и внешний мир, к которому она успела прикипеть сердцем.

Что же оставалось ей, кроме как броситься в жестокий, заранее проигранный бой против всей лжи и несправедливости, что есть в мире - ей, исполненной самых лучших побуждений?

Всё это я осознала задним числом, когда было уже поздно, а тогда, признаюсь, мне было непонятно, почему она, узнавая всё больше о Тразиллане, становится печальнее и печальнее. Если бы я спросила её тогда: в чём дело! Но я не спросила. Почему? Причина в одном из важнейших принципов Арка: никогда не вмешиваться в дела другого человека. Будь он проклят, этот принцип!

Последние слова дались перфекте нелегко: она некоторое время молчала, словно восстанавливая силы. Молчал и Гиркас, но не потому, что история его ошеломила (она, надо сказать, не произвела на него никакого впечатления), а из- за того, что грудь взволнованной перфекты вздымалась и опадала так сладостно, что замирало сердце. "Вот бы её потрогать, пощупать, потискать,  - думал он,  - а там будь что будет!"

-  И вот,  - продолжила перфекта,  - Восьмая становилась с каждым днём всё мрачнее. Уже не радовалась она, как раньше, каждому новому уроку, не просила новых книг, да и старые бросила недочитанными, больше молчала, а иногда и плакала. Сёстры мои, с Первой по Девятую, пробовали её подбодрить - кто пением, кто вязанием, кто работой по саду, но без толку.

Наконец, мы, восемь Мудрых, восемь Великих перфект, сошлись на том, что виной её подавленному состоянию - слишком напряжённые занятия. "Бедная девочка перетрудилась,  - сказала я.  - Дайте ей немного отдохнуть. Пусть она купается, загорает и медитирует в своё удовольствие. Великая миссия может и подождать".

Удивительно, но первой меня поддержала самая холодная и чёрствая сестра, Третья. В тот месяц её опять исключили из Консультативного Совета, на сей раз за срыв голосования по вопросу о золотых пуговицах.

С её помощью мне удалось добиться для своей подопечной месячного отдыха. Целый месяц Восьмая была предоставлена сама себе - для перфекты состояние почти невозможное, поскольку мы, как правило, работаем день и ночь, ни на секунду не забывая о своём долге перед кантоном.

Целый месяц я наблюдала за ней издали: вот она в плавательном бассейне, вот в библиотеке, в гимнастическом зале - и мне казалось, что тяжкий груз с каждым днём беспокоит её всё меньше и меньше. Никто не рассказывал ей о тех ужасах, что творились за пределами кантона, она не получала газет и не слушала радио. Щёки её порозовели, в глазах появился прежний озорной огонёк - передо мной снова была та Восьмая, которую я поклялась научить всему, что знаю. Без сомнения, думала я, это был кризис, вызванный переизбытком информации, синдром "первого ученика". Отдохнув и окрепнув, она должна с новыми силами устремиться к идеалам Арка - гармонии, красоте и внутреннему спокойствию.

А ровно две недели назад,  - голос перфекты дрогнул,  - я нашла в её комнате газету со статьёй о Торакайской бойне. Вы знаете, что такое Торакайская бойня?

-  Конечно,  - кивнул Гиркас, не отрывая взгляда от её груди.  - Самый масштабный конфликт за всю историю Тразиллана. Когда я был школьником, об этом много писали в газетах. Сейчас всё затихло. То ли битва кончилась, то ли ещё что...

-  Битва продолжается,  - покачала головой перфекта.  - И вещи, которые там творятся, заставляют думать, что она продлится долго. В отличие от вас я узнала об этом конфликте совсем недавно, можно усмехнуться моему невежеству. Так вот, когда я нашла эту газету, то поняла, что ничего не изменилось. Она так и не оправилась, просто боль, которую вызывали у неё новости из внешнего мира, спряталась глубже. Я хотела посоветоваться с сёстрами, но было поздно. Когда я обнаружила газету, Восьмая уже оставила Арк. Я не знаю, как ей это удалось; все, что у меня есть - её прощальная записка. Посмотрите. Вы - Дун Сотелейнен, может быть, вам будет интересно.

Гиркас взял протянутый перфектой листок бумаги и прочёл на нём следующее:

Учитель!

Если вы читаете это письмо, значит, я покинула Арк и сейчас на полпути к Торакайскому заливу. Не вините меня за поспешное решение: если бы я продумала над ним ещё день, то не стала бы ничего делать. Мне не хватило бы сил: теперь я не боюсь признаться, что величайшая надежда Арка, как вы меня называли - трусиха, обычная трусиха.

Не знаю, с чего начать, так много надо сказать, и так мало времени. Собственно, его у меня не было никогда. Как только я покинула родильный бак, я сразу начала учиться, и...

Нет, не так. Сейчас я кажусь себе чудовищно, преступно неблагодарной. Я просто обязана, учитель, сказать вам: вы учили меня видеть окружающий мир, и учили хорошо. Не ваша вина, что мир не настолько замечателен, как бы вам хотелось. Вот здесь- то и виновато время: будь его побольше, я бы сумела примириться с недостатками Тразиллана, я бы смогла понять, зачем, для чего нужны боль, смерть, унижение и страх, а ведь они для чего- то нужны, раз никто от этих демонов не свободен. Но у меня нет времени, а сердце, которое во исполнение грядущих великих задач сделали чутким, заставили болеть, требует отчёта. Потому не пытайтесь понять мои мотивы разумом, если не хотите разочароваться в самой преданной ученице. Не надо: вам ещё предстоит учить других.

Узнавая окружающий мир, одни вещи я любила, других боялась и стыдилась. Это было частью моего воспитания: я должна была закалиться, нарастить защитный слой, скорлупу, хранящую нежную мякоть. Одни удары были точно рассчитаны - минимум вреда, максимум знания, другие подвергали сомнению мою прочность, но я держалась.

Я думаю, душа каждого человека - это рисунок шрамов. Мы - я, вы - плохие художники в сравнении с жизнью. Картина, начертанная во мне, неточна, пусть и мучает не меньше подлинных полотен. Я еду на Торакайскую Бойню сражаться с призраком, рождённым, возможно, лишь моим разгорячённым воображением. Что ж, пусть так.

Но почему Торакайская бойня? Это хороший вопрос. Читая о нашей истории - все эти войны, споры, месть, пролитая кровь - везде я замечала одно и то же. Человек хочет иметь, и не имеет. Что именно? Банальные вещи: дом, семью, друзей, уверенность в завтрашнем дне, дело, которому можно посвятить жизнь. Вот он, двигатель мира, могучий и неостановимый - гигантское солнце, которому можно лгать, но обмануть которое нельзя.

Или можно?

В газетах, книгах, и не только, я встречала людей, обещавших соплеменникам счастье - стоит встать под правильные знамёна: политической партии, клуба, фирмы.

"Неужели вы не хотите, чтобы вашим жёнам, мужьям, детям и внукам жилось лучше, чем сейчас, чтобы их мечты воплотились в жизнь?  - говорили эти люди.  - Разве вы враги самим себе? Разве вы враги жизни, счастью, радости?".

Есть маленькие гнусности, и есть гнусности большие. Маленькая гнусность - это лгать человеку, что его осчастливит банка консервов или новый автомобиль. Большая состоит в том, что огромным массам людей - обычных людей с обычными, человеческими желаниями - внушают, что исполнение их желаний требует истребления других людей, требует крови, боли и смерти, причём неукоснительно, а иначе - не видать счастья, не видать любви. Скажите, учитель, разве это не самое гнусное дело на свете: вытирать ноги о глубинные, самые нежные, самые беззащитные человеческие инстинкты, давить на ту слабую струнку, заглушить которую человек самостоятельно не способен, а если и способен, то достигается это путём душевной ампутации? Разве это не отвратительно? Разве не нужно с этим бороться? Вот и ответ на вопрос: почему именно Торакайская Бойня.

То, что происходит там, происходит ежечасно, ежеминутно, ежесекундно - недопустимо, и должно быть остановлено. Вы знаете, о чём я говорю: именно мы подкармливаем тот страшный огонь, что горит уже пятьдесят лет. Мы.

Не наша вина, что конгары есть те, кто они есть, но кто мешал нам оставить их в покое? Разве они виноваты в том, что желают лучшей жизни? Кто бы не желал этого? Вдоволь изголодавшись, поесть по- человечески; носив всю жизнь грубую одежду - надеть в кои- то веки добротно скроенный костюм; будучи существом второго сорта - стать, наконец, равным нам, землянам. От этого не откажется ни один конгар, за это он готов рвать зубами горло своему ближнему - и рвёт, с нашего позволения. Его можно понять: разве не достоин любой, даже самый захудалый конгар, всего самого лучшего в этом лучшем из миров?

Один журналист сравнил Торакайскую бойню с грызней собачьей своры: дескать, бросил солидный упитанный господин (кантоны) кость - хорошую кость, с мозгом и порядочным шматком мяса - собакам (конгарам), а те и начали возню. Замечательное развлечение! Отчасти он прав, но в реальности дело обстоит куда гнуснее: ведь тот господин, бросая кость, не собирался делать это своей привычкой, и уж тем более не думал открывать мясную лавку с тем, чтобы собаки, глодающие кости неподалёку, делали ему рекламу. Но именно так и поступают кантоны, которые в огонь Торакайской Бойни подбрасывают всё новые и новые поленья! Ради прибыли они готовы давить на все болевые точки: страх перед смертью, перед неопределённостью, желание быть здоровым, счастливым, желание наслаждаться, страх перед одиночеством. Как только верхняя оболочка зачерствела, они сдирают её, и веселье начинается опять. На сколько ещё хватит конгаров? Я не знаю. Меня пугает другое - и мне стыдно признаться в этом, ведь по своему масштабу предмет моего страха и близко не может сравниться с Торакайской Бойней. Я боюсь за Арк.

Сегодня, когда даже боль и страдания превращаются в капитал, нам, с нашей гуманностью, красотой и прочими замечательными добродетелями следует остерегаться вдвойне - именно за добродетель примутся, когда иссякнут пороки, а не принялись только потому, что она скучна и хорошо выглядит лишь на телеэкране. Мы как дети: сперва съедаем сладкое, а шпинат едим только тогда, когда ничего другого нет. И всё же дойдёт очередь и до шпината. Сначала его объявят чудодейственным средством - он и перхоть вылечивает, и слепоту - затем расфасуют на порции, и подадут, как последний писк, и всё это под их обычным соусом: вы хотите быть счастливыми, чтобы вас любили, принимали как своего, хотите иметь свой дом, драться за общее дело, плечом к плечу, желаете соответствовать идеалам - тогда покупайте наш продукт. "Только сегодня - Арк со скидкой! Гармония никогда не была так близко!". И вот я спрашиваю вас, учитель: когда на нас устремятся взоры, сколько продержится Арк? Сколько он продержится, когда все, во что мы верим (вы - целиком и полностью, я с этого момента - лишь отчасти), будет поставлено на службу гнуснейшей из гнусностей?

Этого я не могу допустить. Хотя нас, перфект, часто обвиняют в том, что любовь к Арку в нас запрограммирована, я не боюсь сказать, что люблю Арк - люблю по- настоящему, так, как можно любить лишь то, что вот- вот потеряешь. Поэтому я его покидаю его не только с грустью, но и с надеждой увидеть вновь - спокойным и безмятежным. Где- то далеко, в гуще Торакайской бойни, меня ждёт человек, подобный мне - тот, кого мы знаем под именем Дун Сотелейнен ("подобный мне" значит разрывающийся между двумя мирами,  - и для него, как и для меня, это не проклятие, а лишь особенность жизни). С ним я предприму попытку остановить Торакайскую бойню - ради тех, кто сражается в ней и ради нас самих.

Прощайте, учитель, и знайте: где бы я ни была, вы всегда останетесь со мной.

VIII

-  Не очень- то умно с её стороны,  - начал было Гиркас, но осёкся. На какой- то миг ему показалось, что этими неосторожными словами он насквозь пробил броню олимпийского спокойствия перфекты, и в этой рваной ране мелькнуло её подлинное лицо, в котором не было ни спокойствия, ни уверенности - только мука, отчаяние и неизбывный страх.

Так иногда бывает: в минуту страдания или неудержимой радости с людей облетает всякая шелуха, и под слоем наносной дряни обнаруживается брат, твой и мой. Если на пороге Гиркас столкнулся с таинственной незнакомкой, полной достоинства, то теперь перед ним сидела обычная женщина, испуганная за близкого человека.

-  Да,  - тихо сказала Седьмая.  - Это было не очень- то умно с её стороны. Это лучший поступок, который когда- либо видел Арк, но это действительно было не очень- то умно с её стороны.

-  Простите, я не хотел,  - сказал Гиркас и с досады прикусил язык.

-  Ничего. Кто- то должен был это сказать, и лучше вы, чем сёстры. Я так и слышу их: "Это вопиющее нарушение Кодекса Арка!", "Наблюдать, но не вмешиваться!", "Мы не можем запретить остальным кантонам уничтожать друг друга, наше дело - переждать невзгоды и сохранить ростки гуманизма и нравственности на этой Богом забытой планете!". Как будто, если быть честным до конца, проблема Торакайской бойни не касается всех и каждого!

-  Ну...  - задумался Гиркас.

-  Вы так не считаете?  - спросила перфекта, вновь скрываясь под маской безмятежного спокойствия.  - Что ж, это я могу понять. В Большой Одиссеевой книге сказано, что Дун Сотелейнены зачастую личности эксцентричные, и не склонные принимать близко к сердцу проблемы общества. Сейчас я постараюсь объяснить вам, что к чему.

Если вкратце, ситуация такова. Испокон веков конгарские племена враждуют между собою. Причин для вражды много: и нехватка еды, и личные разногласия вождей, и природная кровожадность конгаров, и множество других...

-  Это правда,  - перебил Гиркас перфекту.  - Взять того же Конкаса - дня не было, когда бы он не приходил домой в синяках. За хлебом отправишь - и то найдёт с кем подраться!

-  Важно другое,  - дождавшись, пока Гиркас закончит, продолжила Седьмая,  - то, что с первого дня пребывания на Тразиллане земляне научились оборачивать конгарские междоусобицы себе на пользу.

-  Как это?

-  Очень просто. Вспомните Мировую войну: кто сражался по обе стороны баррикад? Конгары. Кто понёс самые тяжёлые потери? Конгары. Кто по итогам войны получил меньше всего? Конгары. Почему же они, спросите вы, соглашались помогать землянам? А почему к человеку льнёт приблудный пёс? Потому что надеется на хорошую кость. Видите, я уже пользуюсь примером Восьмой.

Как бы мы ни презирали конгаров, они тоже живые существа, у них есть свои надежды и страхи. И с самого первого дня хомо сапиенс, человек разумный, играл на них. Пообещаешь дать немного еды - и конгар готов служить. Обещаешь больше - и он согласится убить собственного брата. Посулишь золотые горы - и нет такой гнусности, которую он не совершил бы. Что и говорить, натура их слаба, и чем она слабее, тем сильнее для землянина соблазн воспользоваться этой слабостью себе во благо. Двести пятьдесят лет тразилланской истории мы эксплуатировали конгаров, а последние пятьдесят лет эксплуатация приобрела чудовищные размеры. Я, разумеется, говорю о Торакайской бойне.

-  Я понял,  - сказал Гиркас, которого эта беседа, несмотря на красоту перфекты, начала утомлять.

Однако перфекта продолжала:

-  Как известно каждому, война - явление зрелищное, и не лишённое определённой эстетики. Глупо отрицать красоту военной формы, ещё глупее не признавать того поистине магического воздействия, которое оказывают выстроившиеся в каре батальоны. Нет ничего красивее рукопашного боя, пусть и нет ничего страшнее. И всё же на Земле мы сравнительно редко задумывались о том, чтобы сочетать с приятным полезное, извлекать из преклонения перед войной выгоду. Говоря "сравнительно редко", я не имею в виду отдельных личностей, сделавших состояния на торговле оружием - это пусть останется на их совести. Я говорю о государствах и политиках, что ими управляют: на Земле у них считалось хорошим тоном, по крайней мере, говорить о мире. Здесь, на Тразиллане, они отбросили и эти условности.

Не знаю, как сказать лучше, но Торакайская бойня сегодня - огромная биржа, активы которой - конгарские жизни. Чем сильнее разгорается война между конгарскими племенами, тем больше денег зарабатывают фирмы, которые поставляют конгарам оружие, пищу и одежду. Мало того, сам факт войны обеспечивает повышенное внимание мирного населения к торговым маркам, которыми пользуются конгары. Таким образом, война становится ещё и хорошей рекламой, она как бы двигает торговлю, и при виде огромных денег мало кого волнует, что в основе богатства лежат человеческие жизни. Думаю, именно это и возмутило Восьмую...

-  Всё это старо, как мир,  - не выдержал Гиркас.  - Война - это основа прогресса, и всё такое. Лично я проходил это в школе. И потом: рассуждения о жестокости войны - это прекрасно, и Восьмую мне по- своему жаль, однако я до сих пор не понял, зачем вам я. Не поймите неправильно, вы мне нравитесь, я смотрел бы на вас целую вечность, но я очень устал, а понять до сих пор ничего не понял. Какое я имею отношение к Торакайской бойне и к вашей пропавшей сестре? Чем я могу вам помочь, как Дун Сотелейнен?

Перфекта молча смерила его взглядом, и Гиркас вдруг понял, насколько холодной и жёсткой она может быть, если захочет. Дружелюбное её лицо сменилось каменной маской, а глаза, глубокие и тёплые, словно заледенели.

К счастью, длилось это лишь мгновение.

-  Если в двух словах,  - заговорила Седьмая необычайно мягко,  - мне требуется от вас вот что. Как Дун Сотелейнен, вы пользуетесь у конгаров определённым уважением...

-  Ну, это как сказать,  - буркнул Гиркас.

-  Неважно, заслуживаете ли уважение вы лично. Значение имеет то, что должность, которую вы занимаете - почётная и гарантирующая определённую безопасность даже в военное время. В сущности, от вас требуется немногое: сопровождать меня на Торакайскую бойню, где я рассчитываю найти пропавшую сестру. Справитесь с этим?

-  А оплата?  - спросил Гиркас.

Перфекта подняла брови.

-  Оплата?  - переспросила она.  - Разве Дун Сотелейнен требует оплаты за свои услуги?

-  Ну- у,  - замялся Гиркас.  - Я не это имел в виду... Понимаете ли...

Он мялся, переступал с ноги на ногу, руки его хватали воротничок рубашки, словно ему было нечем дышать, но самый страшный провал в его жизни просто не мог не произойти. Самая страшная его тайна должна была вылезти наружу.

-  Гиркас,  - сказала перфекта спокойно,  - скажите мне, каковы обязанности Дун Сотелейнена? Только, пожалуйста, не надо врать.

Сперва Гиркас сказал "уф".

Потом он сказал "ох".

Наконец, он покраснел и уставился в пол.

-  Вы не знаете,  - констатировала перфекта.  - Что ж, этого следовало ожидать. Почему- то я поняла это сразу, как только вас увидела. Гиркас, неужели вам не стыдно?

Гиркас молчал. Стыдно ему не было, но хотелось, чтобы перфекта побыстрее ушла и оставила его в покое. "Думай о шкафе,  - велел он себе.  - Шкаф, тёплый, удобный шкаф. Сейчас она уйдёт, и я допью портвейн и съем бутерброд с копчёной рыбой".

Бутерброд ждал его в шкафу, но и перфекта ждала тоже, и она оказалась упорнее.

-  Нет,  - сказал он.  - Мне не стыдно. Я перепробовал чёртову кучу работ и ни на одной не задерживался дольше полугода. Что мне - застрелиться, если я ни на что не гожусь?

Он подождал, не ответит ли перфекта, но та молчала и глядела на него спокойными карими глазами, не осуждая, но и не поощряя рассказывать. Просто ждала.

-  Знаете,  - сказал он, набравшись смелости,  - может быть, я и не знаю, что должен делать Дун Сотелейнен, но это первая работа, на которой я делал хоть что- нибудь! Ко мне приходили конгары, я выслушивал их, шёл и что- то говорил. Не знаю, слушали они меня или нет, но это было что- то!

Говоря это, Гиркас почувствовал, что в глубине его разгорается давно забытое чувство: праведный гнев. Давно он не злился ни на кого всерьёз - с тех пор, как рабочие котельной застукали его за просмотром порножурнала. Кажется, над ним месяц потешались из- за того, что он, вроде бы нормальный парень (пусть и конгар), до сих пор ни разу не был с женщиной.

Да, Гиркас почувствовал себя злым, очень злым. Глаза его сузились, рот перекосился, и он, сделав паузу, заговорил тяжёлым сдавленным голосом.

-  На чем я остановился? Ах, да, на работе. Работал я спокойненько, горя не знал, и тут приходите вы - красивая, с вечными ценностями и рассказом, трогающим до глубины сердца - и попрекаете тем, что я, дескать, не знаю, в чём заключаются мои обязанности! Мало того, вы ждёте, чтобы я по первому требованию бросился за вами и таскал для вас каштаны из огня! Да как бы не так! Где это написано, что я обязан вам помочь? Где? Ах, да, это следует из ваших нравственных принципов! "Помогай другому, и тебе помогут!", да? Ну, так вот: мне никто никогда не помогал! Да- да, никто! Даже эта работа - подачка! И с чего это, спрашивается, я должен помогать вам? По какой такой причине? А? А?

Это, конечно, была ложь. Дядя, устроивший его на должность Дун Сотелейнена, любил его, пусть и по- своему, да я и во время оно подыскал Гиркасу по дружбе пару мест. Но такой уж был он человек, что не мог жить без мелодрамы, и, натешившись вдоволь своим гневом, частенько переходил от негодования к восхвалению собственной особы, как делают все конгары.

Случилось так и на этот раз. Выпалив тираду, Гиркас отдышался, вытер со лба выступивший пот и заговорил спокойнее:

-  А самое страшное, что вы, милая, совершенно не знаете конгаров! Вам кажется, будто стоит хорошенько попросить, и они помогут вам отыскать эту самую Восьмую, да ещё и преподнесут вам её на блюдечке! Трижды ха! Хороший я Дун Сотелейнен или плохой, но конгаров знаю получше вас! Во- первых, твари это зловредные и подлые, а если взять того же Конкаса, моего слугу, то ещё и вонючие!

-  А во- вторых?  - улыбнулась перфекта. Её, женщину мудрую и опытную, не мог не забавлять этот человечек, который, повинуясь непонятным импульсам, кидался из крайности в крайность.

-  Во- вторых, все они, как один, мерзавцы, и способны на любое коварство!

-  То есть без вас мне никак не обойтись?

-  Конечно!  - выпалил Гиркас и замер в ожидании ответа. Вид у него в этот момент был преглупый.

-  Значит, договорились,  - сказала Седьмая.  - Теперь слушайте мой план. Отъезжаем мы завтра...

-  Завтра?  - переспросил Гиркас,  - Нет, завтра я не могу. Я должен... У меня много дел!

-  Завтра,  - повторила перфекта.  - Мы отъезжаем завтра.

-  Ну, хорошо.

-  В десять часов утра.

-  Это слишком рано! Я не могу так!

-  В Дипгородке мы должны быть к вечеру. Там нас встретит военный комиссар Торакайской бойни, которому я отправила письмо. Будем надеяться,  - вздохнула перфекта,  - что он окажется приличным человеком, не то, что...

И вновь Гиркас взвился на дыбы:

-  Не то, что я?  - чуть ли не закричал он.  - Вы хотели сказать: не то, что я?!

-  Да,  - ответила Седьмая.  - Я хотела сказать: не то, что вы. Раз мы с вами отправляемся в опасное путешествие, давайте будем друг с другом честны. Вы - совсем не тот человек, которого я хотела бы видеть на своей стороне. Вы неряшливы, истеричны, невежественны и грубы. Когда я увидела вас впервые, я подумала, что вы - конгар. Тем не менее, вы вполне можете сыграть свою роль. Ничего страшного, что вы не знаете, кто такой Дун Сотелейнен и что он должен делать. Большая Одиссеева книга говорит, что и сами конгары затрудняются сказать, кто это и какова его роль. Говорит она, правда, и о том, что любой, кто пытается выяснить у конгаров правду о Дун Сотелейнене, сам Дун Сотелейненом являться не может - поэтому держите язык за зубами, хорошо?

-  Договорились,  - мрачно сказал Гиркас. Запрет чесать языком пришёлся ему не по вкусу. Недаром он звался Гиркасом, что буквально в переводе с конгарского значит "большой рот". Трепло, если по- простому.

-  Далее,  - продолжила перфекта.  - Во время путешествия я требую, чтобы вы:

А) не пили ничего крепче чая,

Б) как можно чаще мылись,

В) каждый день меняли нижнее бельё.

Всё остальное за вас сделает ваша должность. Вы поняли, Гиркас? Теперь об оплате. Больших денег я вам заплатить не смогу, предупреждаю сразу. Десять тысяч драхм вас устроит?

-  Двадцать,  - сказал Гиркас.

-  Пять.

-  Ну, хотя бы пятнадцать?

-  Три. Помните, Дун Сотелейнен обязан работать бесплатно!

-  Дайте мне хотя бы пять, вы же предлагали!

-  Договорились,  - перфекта вновь улыбнулась, на этот раз - устало. Глядя на её бесконечно красивое лицо, Гиркас вдруг отчетливо понял, какого напряжения стоил ей этот разговор. А ведь впереди её ждут конгары, ужасные, отвратительные, грубые конгары! И всё- таки, какая у неё грудь...

-  Хорошо,  - сказала перфекта,  - я рада, что мы пришли к соглашению. Перед тем, как я уйду, могу я попросить вас о маленьком одолжении?

-  Конечно,  - встрепенулся Гиркас.  - Что угодно!

-  Дайте лист бумаги.

Гиркас обшарил все ящики стола, заглянул в шкаф и, наконец, не выдержав, крикнул:

-  Конкас! Конкас, где ты, чёрт бы тебя побрал?

-  Здесь,  - раздался из прихожей голос Конкаса, сиплый после сна.  - Чего тебе?

-  Где бумага?

-  Там!

Следуя этому сомнительному указанию, Гиркас пошарил на подоконнике и извлёк из- под горшка с геранью серую четвертушку бумаги.

-  Я хочу написать вам записку,  - сказала перфекта.  - А то вдруг после моего ухода вы вновь спрячетесь в шкаф... Не подсматривайте, не надо. Вот, готово. А теперь - до встречи, жду вас на вокзале в десять утра. Постарайтесь не опоздать, пожалуйста.

Проводив перфекту, Гиркас некоторое время стоял в коридоре. Зеркало по- прежнему показывало не цивилизованного землянина в расцвете сил, а конгара, побитого жизнью.

-  Ну- ка, посмотрим,  - сказал Гиркас и развернул записку. Вот что там было написано:

Держу пари, что вы прочли это сразу после моего ухода. Думаю также, что вы уже плюнули и на меня и на мою просьбу, а завтра решили весь день пробездельничать. Так? Ну, конечно, так! В таком случае, напоминаю: ЗАВТРА НА ВОКЗАЛЕ, В 10:00, И ПРОШУ НЕ ОПАЗДЫВАТЬ! Помните, у нас с вами уговор! Пять тысяч драхм на дороге не валяются!

P. S. Не пинайте своего помощника, он и так достаточно натерпелся.

P. P. S. Не переживайте из- за того, что вы не настоящий Дун Сотелейнен. Может быть, это путешествие - ваш шанс стать Настоящим?

Желаю удачи, и не жуйте, ради Бога, чай -

запах это нисколько не отбивает.

С уважением, Ваша  VII.

ПОМНИТЕ: ЗАВТРА, В 10:00!

-  Ах, ты, чёртова баба!  - сказал Гиркас и прибавил ещё пару слов, к счастью для наших ушей - по- конгарски.

Глава вторая, она же третья и четвертая

Сельди в бочке, или экскурс в историю

Сказано уже немало, и немало, должно быть, скопилось у вас вопросов. Что это за планета такая - Тразиллан, и как на ней очутились люди? Что за кантоны - Новая Троя, Арк, и другие? Кто такие конгары и этот Дун Сотелейнен?

Честно говоря, я рад бы не вдаваться в объяснения; мне и самому хочется рассказать эту историю как можно скорее, так, чтобы читатель не успел задремать со скуки. Но, увы, не могу: слишком много в ней имён и событий, которые, не освети я их должным образом, оставят вас в недоумении: что это? зачем? Так что интригу я вынужден принести в жертву ясности, и, прежде чем продолжить рассказ, обязан очертить время и место действия. Да поможет мне Бог, ибо сделать это непросто.

Передо мной Большая Одиссеева книга - единственная энциклопедия, содержащая полную историю Тразиллана, его прошлое, настоящее, и даже будущее. Состоит она из слухов, дошедших от третьих лиц, недобросовестных исторических исследований, мифов, сказок, сплетен, вырезок из бульварных газет и просто из побасёнок, какие можно услышать везде - в общественном транспорте или в приёмной у врача.

Более того, говорят, что человек, у которого хватило терпения собрать воедино эту кучу хлама, ни разу в жизни не выходил из дома, а единственным лицом, имевшим, согласно вердикту врача, право заходить к нему в комнату, была его бедная старая мама.

Так или иначе, но это единственный труд подобного масштаба, и все, что я знаю о Земле, которую покинули наши предки, и о старых добрых днях человечества - всё оттуда. Наверное, оно и к лучшему: более научные книги полны ненужной статистики, менее научные - всяческих ужасов, вроде пришельцев, преследующих полуобнажённых блондинок, а в Большой Одиссеевой книге всего этого понемногу, так что ни одно, ни другое не бросается в глаза.

Ну, так что же - начнём, пожалуй?

Человека, благодаря которому мы, люди, утратившие надежду на Земле, обрели второй шанс на Тразиллане, звали Джон Дж. Барсум. Родная наша планета к моменту его рождения (на дворе - мрачный 2155- й год) являла собой крохотный закопчённый шарик, на котором в ужасающей тесноте ютились двести миллиардов человек.

Сведения, которыми мы располагаем о Барсуме, скудны и ненадёжны. Мы ничего не знаем ни о кулинарных пристрастиях этого выдающегося человека, ни о его сексуальной ориентации. Зато - и это греет душу - нам известно, что миллиардером, звездой экрана и любимцем публики его сделал обычный человеческий рот.

Большая Одиссеева книга категорична: если бы в ходе развития человек сумел сочетать телепатическое общение с питанием посредством фотосинтеза (что сделало бы ротовое отверстие ненужным), Барсум так и остался бы неудачником, которыми полна Великая Сеть. Эволюция, однако, решила иначе, и в 2174 году мир потряс анимационный ролик за авторством Барсума, озаглавленный "Шестьдесят девять способов применения рта". Количество полезных вещей, для которых в этом ролике оказался пригоден рот, втрое превысило достигнутый десятилетием ранее результат, зафиксированный в Книге рекордов Гиннесса.

Два года спустя рекорд был доведён до семидесяти трёх, после чего на дальнейших попытках увеличить это количество был поставлен жирный крест: они вели если не к смерти, то к тяжёлым увечьям. Что же касается ролика Барсума, его выкупила ведущая телекомпания мира, и в течение следующих пяти лет транслировала по всем каналам в высоком разрешении и с профессиональной озвучкой.

Семь лет спустя, в эпоху очередной потребительской вакханалии, Барсум, уже в качестве единоличного собственника основанной им "Глобал Индастриз" (девиз компании - "Если вы желаете попробовать на вкус Эверест, наше дело - сделать его съедобным"), выпустил в свет новый хит, известный как "атомная электростанция у вас во рту".

Действительно, всего за двести тридцать девять долларов любой желающий мог установить себе в качестве пломбы миниатюрный термоядерный реактор, мощности которого хватало на поддержание работы портативного радио, мобильного телефона или детской железной дороги. Единственным недостатком изобретения (помимо того, что чистить зубы приходилось по шестнадцать раз на дню) была необходимость постоянно держать рот открытым: закрыв рот, человек нередко перекусывал провод, связывающий реактор с подпитываемым устройством, а замена провода обходилась вдвое дороже самого реактора.

В юмористических журналах того времени не было недостатках в карикатурах, высмеивавших этот невинный, в сущности, недочёт. Самой популярной была картинка с нетерпеливым клерком, вынужденным молча терпеть разнос от начальника - оттого, что, заряжая ноутбук, клерк банально не мог закрыть рта. Автор скетча удостоился Пулитцеровской премии, а Джон Дж. заработал ещё один миллиард, десять процентов от которого вошли в фонд помощи пострадавшим от коллапса реактора. В архивах фонда на 2181 год значится сорок тысяч четыре человека, у которых недостаток гигиены полости рта, и, как следствие, засорение реактора, привели к образованию внутри зуба миниатюрной чёрной дыры диаметром около миллиметра.

Не меньший успех у потребителей снискал и другой продукт "Глобал Индастриз"  - пророческая зубная паста, для которой Барсум лично придумал слоганы "Вы увидите свои зубы чистыми раньше, чем их коснётся щётка" и "Будущее смотрит на вас из зеркала в ванной".

Благодаря содержащимся в пасте микроскопическим кристалликам пифиака, дельфиазина и хлорпрофетанола ежедневное умывание утром и вечером превращалось в визит к гадалке. Хотя количество этих веществ не позволяло заглянуть в отдалённое будущее - когда солнце погаснет, а галактики обледенеют,  - их было достаточно, чтобы узнать, счастливым ли будет брак, заключённый на небесах, и не пойдёт ли дождь во время игры "Ковбоев" и "Янки".

После триумфального шествия пасты по миру (Большая Одиссева книга уточняет, что в Мзамби (Северная Африка) в её честь был установлен памятник из слоновой кости высотой четыреста локтей), она, однако, была снята с производства в связи с неожиданным побочным эффектом. Стоило пасте полежать на жаре час- другой, как вместо будущего люди, чистившие ей зубы, начинали предсказывать прошлое, и не только недавнее - вчера и позавчера (по крайней мере, это более- менее логично), но и такое, свидетелями которого они быть никак не могли, хотя бы потому, что ещё не появились на свет.

При этом они неожиданно для себя вспоминали то, о чём и знать- то на свете никому не полагалось: данные под грифом "совершенно секретно", тайные военные операции и бесчеловечные научные эксперименты, словом, всё то, что правящие верхи годами скрывали от любопытных глаз.

Да, в те дни не один политик с безупречной репутацией загремел в больницу с сердечным приступом: одно дело, когда редакции газет ломятся от сообщений о готовящемся покушении на Джона Кеннеди (даром, что на дворе стоит 2180- й год, и он давно покоится в могиле), и совсем другое, когда в прессу просачивается запоздалое пророчество о конце света 2027 года, который Мировому правительству тогда едва- едва удалось замаскировать под грандиозный рок- концерт.

К слову о Джоне Кеннеди. По данным, приводящимся в Большой Одиссеевой книге, на момент отлёта ковчега он по- прежнему занимал первое место в списке величайших президентов США. Занимает он это место и сейчас, хотя история Земли знавала таких ребят, как Эдвард Куорлз, остановивший усилием воли глобальное потепление, и Фредерик Джордж Кармайкл - тот самый холостяк, что вывел американский доллар в космос, где он встал наравне с такими непоколебимыми валютами, как тларклартанский дзенго и румилианский бумар.

Нам неизвестно, когда именно Барсум впервые задумался о создании собственного ковчега - той самой "Бочки", на борту которой наши предки прибыли на Тразиллан. Некоторые ключи к этой загадке содержит единственная сохранившаяся запись приёма у психотерапевта, которого Барсум посещал с 2181 по 2183 год.

Существованием этой записи мы обязаны тому, что специалист, работавший с Барсумом, был одновременно правительственным агентом; впрочем, это отнюдь не исключает того, что он искренне сочувствовал Джону Дж. и  желал ему помочь. Увы и ах, но зачастую единственным человеком, перед которым можно выговориться как следует (то есть рассказать даже то, что не пожелают выслушать лучший друг, любовница и жена), является шпик, и то лишь потому, что такова его работа: записывать все, что вы скажете.

А Барсуму было что сказать. Не секрет, что великие люди в душе бывают одиноки, и Барсум не был исключением. Врождённая гениальность вкупе с рано свалившимся богатством провели невидимую черту между ним и остальным населением земного шара, и хотя во всех интервью "Геральд Трибьюн" Джон Дж. утверждал, что данное положение дел его вполне устраивает, в действительности всё было совсем не так.

Запись беседы Барсума с психотерапевтом осуществлял андроид модели "Бернард", в память которого были заложены девятьсот двадцать два издания Оксфордского словаря. Этим он выгодно отличался от двух других андроидов, принадлежащих д- ру Симмонсу - те записывали беседы, используя шумерскую клинопись и узелковое письмо, расшифровать которые затруднительно.

Но - к делу.

Б. Добрый день, доктор.

Д- р Симмонс. Добрый день. Присаживайтесь, пожалуйста. Вы сделали то, о чём мы говорили в прошлый раз?

Б. Да. Я обратился в "Лучший друг за полчаса".

Д- р Симмонс. Хороший выбор. Эта крупнейшая в мире компания, занимающаяся подбором друзей. Я слышал, они нашли друга даже Чарльзу Холлистеру, а ведь он весит полторы тонны и не интересуется ничем, кроме своей коллекции конторских скрепок.

Б. Кто это - Чарльз Холлистер?

Д- р Симмонс. Мой пациент. Пришлось работать с ним под водой, потому что в невесомости выходило слишком дорого, а пол в моём кабинете не выдерживал его веса. Так что у вас получилось с "Лучшим другом"? Вы что- то не выглядите весёлым.

Б. Я выяснил, что эта компания принадлежит мне, доктор. Как и все компании на Земле, что занимаются поиском друзей. Я основал их, чтобы найти себе друга, а потом забыл о них, как о глупом сне. Всё равно они нисколько мне не помогли.

Д- р Симмонс. Понимаю. Мне очень жаль. Надеюсь, с вами больше не произошло ничего неприятного?

Б. Если бы. Сегодня я узнал, сколько у меня денег.

Д- р Симмонс. И сколько же?

Б. Если не считать те четырнадцать центов, что я утром уронил в слив ванной, моё состояние равняется восьмистам двадцати шести миллиардам долларов в акциях и ценных бумагах.

Д- р Симмонс. Поздравляю (ободряюще). Если бы на месте Сахары не построили торговый центр, этих денег хватило бы на то, чтобы превратить её в цветущий сад. Вы должны гордиться тем, что заработали такую колоссальную сумму, не прибегая к пыткам, грабежам, похищениям, вымогательствам, заказным убийствам и шантажу, а именно такие способы рекомендует миллиардер Уолдо Барфинг в книге "Как я заработал свой первый доллар". Слышали о такой?

Б. Как- то не приходилось.

Д- р Симмонс. Согласно исследованиям Балтиморского института, чтение этого бестселлера снимает стресс почти на сорок три процента эффективнее, чем мастурбация. Погрешность объясняется тем, что все испытания проводились на шимпанзе. Но давайте займёмся вашей проблемой. Как вы ощущаете себя в настоящий момент?

Б. По правде говоря, скверно. Мне постоянно кажется, что я должен что- то сделать, но что - понятия не имею. Во всяком случае, мои старые проекты меня больше не удовлетворяют. Вчера я работал над новым изобретением - не могу раскрывать подробности, но это в буквальном смысле второе открытие человеческого языка, и вдруг, вы не поверите, мне показалось, что это просто глупость, несуразица, одним словом, дичь!

Д- р Симмонс . Я в таких случаях обычно принимаю аспирин. Но в чём причина для беспокойства? Ваши товары плохо продаются?

Б. Напротив, продаются они как раз хорошо! Нашу последнюю новинку - гель, уменьшающий повреждения эмали при скрипении зубами - сметают с прилавков со скоростью света!

Д- р Симмонс. Тогда не вижу причин нервничать. На самом деле, глупостью ваша продукция станет тогда, когда на неё упадёт спрос, а от этого даже "Джоконда" не застрахована.

Б. Нет, доктор, я не об этом. Прибыль меня не сильно волнует. Понимаете, доктор, я вдруг осознал, что ни один из моих товаров не сделал мир лучше.

Д- р Симмонс (удивлённо). Простите, как вы сказали? Не сделал мир лучше? Я не ослышался?

Б. (взволнованно). Да, доктор, именно так. Что бы я ни изобретал - невидимые зубочистки, коронки, вибрацией предупреждающие о смене времён года, фиксаторы для улыбки (улыбайся хоть целый год, мышцы не устанут!)  - всё это в глобальном смысле бесполезно. Войны не кончились, голод не смягчился, и страданий в жизни по- прежнему больше, чем радости.

Д- р Симмонс. А вы бы хотели, чтобы было наоборот?

Б. Конечно! Одно время я был уверен, что нашёл оптимальное решение проблемы всеобщего счастья. Это было моё лучшее творение: обтекаемая форма, автономный источник энергии, сто двадцать эксклюзивных насадок - и никакой радиации! Если даже это чудо- устройство окажется неспособно сделать людей счастливыми, сказал я себе, то что им вообще нужно?

Д- р Симмонс (пожимая плечами). Сложно сказать. Внимание, забота, тепло, доброта. Любовь, наконец.

Б. (не слушая). Да- да, безусловно. Но представьте себе: я провёл грандиозную рекламную кампанию, убедил совет директоров снизить цену до минимума, чтобы моё изобретение могли позволить себе люди с доходом ниже среднего, лично присутствовал на презентации, и что вы думаете?

Д- р Симмонс. Что?

Б. Да ничего! (возбуждённо) Нулевой результат! Ни капельки мир не изменился! Тут- то я и задумался: а то ли я делаю, что нужно? Почему, как ни крути, выходит, что самое лучшее из того, что я могу создать, не способно сделать мир хоть капельку лучше? Чего тогда стоит мой талант изобретателя?

Д- р Симмонс. Он стоит ровно восемьсот двадцать шесть миллиардов долларов, мистер Барсум. И если говорить начистоту, мне кажется, что в своих рассуждениях вы проходите мимо самого простого, элементарного решения. Вы ведь можете просто поделиться с людьми своими деньгами, разве нет?

Пауза.

Б. Я думал об этом, доктор. Но, по- моему, первое, что эти самые люди сделают, обналичив чеки, так побегут пломбировать зубы термоядерными реакторами. Моя фирма как раз выпустила новую модель (задумчиво). Нет, деньги - это не решение...

Д- р Симмонс. Мысль довольно наивная, ну да и Бог с ней, вы человек молодой. Я не могу понять другого: почему вас так заботят проблемы человечества? Что оно вам такого сделало, что вы о нём постоянно думаете?

Б. (удивлённо). Как это - что сделало? Я же человек!

Д- р Симмонс (пожимает плечами). И что с того?

Б. (убеждённо). А то, что, будучи человеком, я обязан заботиться о человечестве в меру своих возможностей. Так велит мне моральный долг. Знаю, это звучит не слишком убедительно, но именно к такому выводу я пришёл после долгих размышлений. Другого вывода у меня нет.

Д- р Симмонс. Заботиться о человечестве? А не слишком ли самоуверенно?

Пауза.

Б. (задумчиво). Да, пожалуй, есть немного. Как- то я раньше об этом не задумывался...

Д- р Симмонс. А вы задумайтесь, мистер Барсум, обязательно задумайтесь! Сколько лет вас не было на свете и сколько ещё не будет - а человечество со всеми ошибками ещё существует. Почему вы уверены, что оно не способно самостоятельно справиться со своими проблемами? Ведь люди, в конце концов, разумные существа.

Б. (скептически). Правда? Тогда почему у них почти ничего не получается?

Д- р Симмонс. Потому что люди - неразумные существа.

Б. Вы противоречите себе, доктор.

Д- р Симмонс. (качает головой) Нисколько. Никакого противоречия тут нет. Просто чтобы понять это, нужно быть психиатром. И всё- таки, почему бы вам не оставить в покое человечество? Если уж вам так охота осчастливливать людей, начните с малого - скажем, с работников вашей собственной компании. Они ведь тоже люди, так ведь? Пошлите каждому второму корзину с фруктами или продуктовый набор, устройте лотерею с подержанным "Феррари" в качестве главного приза, пообедайте, наконец, с семьёй какого- нибудь клерка, восхититесь красотой его жены и потреплите по щёчке малютку- дочь.

Б. Я подумаю над этим.

Д- р Симмонс. И потом: разве вы не делаете мир лучше?

Б. (мрачно) Чем именно?

Д- р Симмонс. Тем, что находитесь на своём месте, тем, что занимаетесь своим делом. Сколько людей работает в вашей компании, мистер Барсум?

Б. ( задумчиво) Полтора миллиона. До Лондонского цунами было два.

Д- р Симмонс. Полтора миллиона! Задумайтесь на секунду: только благодаря вам эти люди имеют возможность жить в комфортабельных домах, носить красивую и прочную одежду, питаться здоровой пищей и получать квалифицированную медицинскую помощь. Разве этого недостаточно? И даже если бы работа в вашей компании не давала им ничего из вышеперечисленного, вы, по крайней мере, не хлещете сотрудников бичом из изолированной проволоки, как это на делает своей фабрике подшипников мистер Лансфельд.

Б. А это кто?

Д- р Симмонс. Другой мой клиент. Пришёл ко мне с жалобой на чрезмерную мягкость характера: его время от времени одолевало желание ограничить порку сорока ударами вместо положенных двухсот. После пяти сеансов это намерение его оставило, и я надеюсь, что с вашей навязчивой идеей произойдёт то же самое.

Б. Не уверен, доктор.

Д- р Симмонс . (хлопает себя по колену) Вечно вы в чём- то не уверены! Скептицизм, мистер Барсум, орудие обоюдоострое, и одна его сторона вечно направлена против человека, который это орудие использует. Когда вы допытываетесь у вещей, почему да как, вы не только вещи, вы себя препарируете, и, прошу заметить, без всякого наркоза, на живую. Ну, с чего вам вдруг понадобилось убеждать себя, что дело всей вашей жизни - на самом деле чепуха? Зачем так? Посмотрите на других людей, не на простых, вроде меня, нет - на людей высшей категории! Всю жизнь они трудятся, не покладая рук, ведомые самыми прекрасными, самыми прочными убеждениями, в которых никогда и не помыслили бы разочароваться! А вы? Только- только, в молодые годы - сколько вам? двадцать шесть лет, двадцать семь?  - вы обзавелись своим делом, сделали робкие шаги на пути к грядущему счастью, и тут на тебе: всё это, оказывается, чепуха! Ну, разве так можно, мистер Барсум? Я говорю вам это не только как врач, но и как человек вдвое старший: одумайтесь, пока не поздно.

Б. Но скажите, доктор, разве не следует человеку время от времени пересматривать свои убеждения, проводить уборку, или лучше сказать - ревизию? Это болезненный процесс, согласен, но разве он не способен привести к интересным волнующим результатам?

Д- р Симмонс. Способен. Например, порядочный молодой человек, проведя над собой такой опыт, может вообразить, что его призвание - не конструировать разные приспособления для зубов, а, ни много, ни мало - спасать мир. О, я вижу, вы хотите возразить, вы много размышляли об этом. Не сомневаюсь. Но, может быть, вам следует поменьше размышлять? Оставьте в покое бедное человечество и попробуйте пожить в своё удовольствие. Давно вы в последний раз отдыхали? Вам следует поездить по миру, повидать интересных людей - президентов, уличных мимов или далай- лам, посмотреть достопримечательности. Вы знаете, что Большой Каньон залили жидким пластиком?

Б. Неужели? А с какой целью?

Д- р Симмонс (устало). Да Бог их знает. Должно быть, хотели покончить с трудовыми мигрантами, они ведь заполонили Каньон сверху донизу, изрыли его, как термиты. Хорошо, что правительство озаботилось этой космической программой. Дрянная- то она, конечно, дрянная, но тут хотя бы можно сказать: "Не нравится? А попробуй- ка сам!".

Пауза.

Б. (вскакивая с кушетки). Именно!

Д- р Симмонс. Что - именно?

Б. "Попробуй- ка сам!" - это мне и было нужно. Как же я сразу до этого не додумался!

Д- р Симмонс. Мистер Барсум, я вас не понимаю.

Б. (не слушая). Ведь это так просто: другой мир - новые возможности, новые цели! Ещё один шанс! Так просто...

Пауза.

Д- р Симмонс. Напрасно вы так думаете, мистер Барсум. Это совсем не просто.

Б. Почему же? Я вложу в это дело собственный капитал, привлеку дополнительных инвесторов, и дело в шляпе.

Д- р Симмонс. Вы по- прежнему рассуждаете, как бизнесмен - это хорошо. Но как же люди?

Б. А что люди?

Д- р Симмонс. С чего они вдруг захотят предпочесть правительству - вас?

Б. Прежде всего потому, что я не буду им лгать.

Д- р Симмонс (с иронией). Совсем не будете?

Б. (серьёзно) Совсем. Правительство может говорить все, что угодно - что покорить Космос способен полный дурак, что на далёких планетах колонистов ждут с распростёртыми объятиями космические красотки, что Вселенная - славное местечко, наподобие Гавайев, и населена она разумными инопланетянами, познавшими окончательный смысл жизни и готовыми поделиться современными технологиями просто так, по доброте душевной. Это, разумеется, ерунда, и довольно вредная. Людей она только озлобит. Если бы я строил корабль - а я подумал: отчего бы мне не построить корабль?  - я бы говорил по- другому. Я бы сказал: вот трудный путь, и он не для тех, кто мечтает разбогатеть или прославиться. Ступив на него, вы не обретёте уверенности в себе, не завоюете чьего бы то ни было сердца, и уж точно не заработаете себе счастья или хотя бы спокойствия. Что же тогда ждёт вас на этом пути, что он даст лично вам, в обмен на пот и кровь? Ничего, кроме шанса немного - совсем чуть- чуть!  - расширить пределы возможного.

Д- р Симмонс. Это и есть, по- вашему, спасение, которого жаждет человечество? Едва ли кто- то откликнется на столь безрадостный призыв. Только какой- нибудь совсем отчаявшийся бедняга, которому нечего делать на Земле, согласится на такую участь.

Б. (горячо). Так именно поэтому я и хотел бы, чтобы каждый - понимаете, доктор, каждый!  - человек, вступающий на борт моего корабля, отдавал себе полный отчёт в том, зачем и почему он идёт на этот шаг. Этот человек должен точно знать, чего хочет в этой жизни, и понимать, что только на другой планете - на своей планете!  - он сумеет это реализовать. Пусть таких людей будет немного, ничего страшного - мы и малыми силами сумеем выстроить новый мир, которому - дайте подобрать слово!  - которому...

Пауза.

Д- р Симмонс. Которому совсем не будет нужен такой человек, как вы, мистер Барсум. (терпеливо, словно обращаясь к ребёнку): Ваша ошибка в том, что вы слишком многого хотите от людей. Из моего врачебного опыта следует, что обычно они не отдают себе отчёта даже в бытовых ситуациях, не говоря о тех, где необходимо принять жизненно важное решение. Мало того - и к разуму вы планируете взывать совершенно напрасно. К чувствам надо обращаться, к чувствам, и к ним одним. Никто не явится к вам лишь потому, что вы помашете в воздухе бухгалтерской ведомостью или инженерным расчётом.

Б. И что я, по- вашему, должен сделать, доктор?

Д- р Симмонс. Отказаться от вашего безрассудного намерения и вернуться к работе. Это наиболее оптимальное решение в сложившейся ситуации.

Б. Доктор, доктор - а если серьёзно? Хоть на минуточку?

Д- р Симмонс (вздыхает). Ну ладно. Например, вы можете пообещать им рай земной.

Б. Как это делает правительство? Нет уж, спасибо! Ведь может случиться так, что мы высадимся на вулканической планете, где не то, что травы - воды не будет!

Д- р Симмонс. Это не имеет значения.

Б. (упрямо) Может быть. И всё же я хотел бы остаться честным. Людей нельзя обманывать в мелочах.

Д- р Симмонс. Попробуйте. Но прежде чем отправитесь осчастливливать человечество, я хотел бы вас предупредить. Вам придётся сильно постараться, чтобы вашу идею восприняли всерьёз, а не сочли очередной безумной затеей легкомысленного миллиардера.

Б. (обиженно). Почему меня должны считать легкомысленным? Разве не я придумал жвачку, которая при жевании рассказывает анекдоты (большинство, увы, с бородой), и сверхпрочные стоматологические инструменты, остающиеся целыми даже в эпицентре водородного взрыва?

Д- р Симмонс. Разумеется, вы. Но этого мало: для того, чтобы выглядеть солидным, преуспевающим в жизни человеком, чьё слово твёрже гранита, необходимо соблюдать несколько правил. Во- первых, вы должны иметь устойчивое мнение по любому вопросу, а также как можно чаще изрекать суждения об обществе, науке и искусстве - чем бескомпромисснее, тем лучше. Во- вторых, вы всегда должны говорить громко, словно в театре, и не допускать, чтобы вас перебивали. В- третьих - и это самое главное - вы должны зарабатывать не меньше ста пятидесяти тысяч долларов в год.

Б. Но я зарабатываю десять миллиардов!

Д- р Симмонс. И в этом ваша беда. Думаю, вам следует... (приятная музыка) Вы слышали этот сигнал? Наше время вышло, мистер Барсум! Приятно было поболтать!

Б. Но я...

Д- р Симмонс. До ско- рой встре- ечи! Фу- ух! (обращается к андроиду) Бернард! Кто у нас следующий?

"Бернард". Бакстеры, сэр.

Д- р Симмонс. Оба?

"Бернард". Да, сэр, муж и жена.

Д- р Симмонс. Подготовь аквариум - не хочу, чтобы она глотала воздух, как в прошлый раз.

"Бернард". Будет сделано, сэр.

Д- р Симмонс. Ох, уж эти нынешние люди! Ради острых ощущений они готовы на всё - снова и снова быть проглоченными моллюском, в желудочном соке которого содержится галлюциноген, вставлять себе в зубы термоядерные реакторы и готовить попкорн на дне Марианской впадины. Но вселяться в тела животных, чтобы испытать необычные сексуальные ощущения? Кто вообще предоставляет подобные услуги?

"Бернард". Фирма "Животная страсть", сэр. Их девиз звучит так: "Мы гарантируем оргазм даже амёбе".

Д- р Симмонс. Амёбе, говоришь? Ну- ну. И каков шанс вернуться после этого в собственное тело, а, Бернард?

"Бернард". Одиннадцать целых двадцать три тысячных, сэр.

Д- р Симмонс. Вот то- то и оно. (Вздох) Ну ладно, по крайней мере, из всех пар, где муж - кенгуру, а жена - морской окунь, эта самая счастливая. Если аквариум готов, скажи им, пусть входят.

О решительности, с которой Барсум взялся за спасение человечества, свидетельствует рекламный ролик, выпущенный им три недели спустя после визита к доктору Симмонсу. Помимо содержания, ролик интересен тем, что это была дебютная роль Барсума в рекламе - до этого он ни разу не показывался на большом экране, объясняя это стеснительностью и немодельной внешностью.

Начинается ролик с того, что Барсум под грустную музыку сидит у окна и смотрит в затянутое тучами небо. "Никогда не видел других планет?" - произносит густой и размеренный мужской голос. Барсум грустно кивает. Сцена меняется: теперь Джон Дж., одетый в мешковатую тюремную робу, меряет шагами угол камеры, образованный тремя осями координат - длиной, шириной и глубиной. Снова звучит голос: "Надоели икс, игрек, зет?" ,  - спрашивает он.  - "От времени и пространства проходу нет?"

Вновь смена декораций. Барсум в наглухо запаянном стеклянном кубе, он вплотную прижался лицом к стене, теснимый исполинскими будильником и измерительной рулеткой. Пауза.

"Приходи к нам - у нас есть ответ!",   - гремит, теперь торжествующе, голос, и вспыхивает свет. Свет гаснет, и на чёрном фоне возникает силуэт космического корабля. Это и есть надежда человечества - ковчег, который собрался построить Барсум.

Разумеется, создать такой грандиозный корабль одному человеку не под силу, как бы он ни был богат. Зная это, Джон Дж. разослал письма всем крупнейшим промышленникам мира, прося помощи. Одновременно он всячески подчёркивал, что не собирается создавать никакого аналога Долларовой долины, и места в ковчеге достоин любой - лишь бы мог связно объяснить, зачем ему это надо. Естественно, что Барсума никто не слушал - слишком уж хорошо удалась ему реклама.

Пока остов барсумовского ковчега понемногу обрастал мясом, правительство продолжало работу над собственной космической программой. Мы помним, что предыдущий эксперимент с шимпанзе потерпел неудачу из- за того, что компьютер ошибся, складывая два и два. Эту проблему решено было преодолеть усложнением внутреннего устройства компьютера, а также увеличением его габаритов. Если старый электронный разум, управлявший бедолагой "Ноем", легко помещался в коробку из- под обуви, новый образец относительно свободно чувствовал себя лишь в помещении размером с футбольное поле. Протяжённость в пространстве положительно сказалась на его мыслительных способностях, и после того, как эксперты убедились, что новая модель бортового компьютера считает не хуже пятиклассника, было решено перейти ко второму этапу программы освоения других планет: экспериментам с участием людей. Сотни и тысячи добровольцев, соблазнённые обещаниями потрясающего межзвёздного путешествия, направились в специальные центры, дабы, пройдя ряд тестов и заполнив несметное количество бумаг, очутиться в крохотном боксе с десятисантиметровым окошком, за которым в бездонной черноте Космоса мерцали крохотные точечки, чрезвычайно похожие на угревую сыпь.

Как сказал по окончании полёта один из участников программы (колонист второго класса и известный ракетный критик, путешествие он провёл в позе эмбриона, с сотнями трубок, торчащих из тела): "Хотя мы и успели привыкнуть к тому, что не все обещания правительства исполняются на сто процентов, данный проект я не могу оценить выше, чем на восемьдесят - восемьдесят пять баллов из ста".

Знакомясь с научной фантастикой XX  века, я заметил, что наиболее ядовитой критике её противники подвергали всевозможные технические новшества, вроде атомных ружей и гиперпространственных двигателей, которым авторы не позаботились дать научное объяснение. Сегодня причины такого молчания ясны, как никогда: в те годы описать на страницах романа реальное устройство нейтринного дезинтегратора значило то же самое, что поделиться с подростком (а кто читает фантастику, как не подростки?) рецептом изготовления бомбы - ведь до сих пор неизвестно, какое из этих двух устройств собрать проще.

Теоретически настоящий гиперпространственный двигатель сможет сконструировать даже пятилетний ребёнок (и, судя по обрывочным свидетельствам, однажды- таки смог). Так что не сложность, а напротив, чрезмерная простота фантастических приспособлений - вот что не давало авторам свободно объяснять, как в действительности устроен тот или иной агрегат. Страшно подумать, что случилось бы, попади в печать реальное устройство бластера - во всяком случае, костяные пуговицы из магазинов исчезли бы надолго, если не навсегда. А если какой- нибудь автор опубликовал в своей книге подлинную схему Идеальной Женщины- Робота (которую, к слову, тоже соорудить нетрудно, хватило бы маргарина), так и род человеческий иссяк за какие- то пятьдесят лет! Нет уж, если и писать о технологиях будущего, то выдумывать, выдумывать и выдумывать - ни слова правды!

Это я рассказываю потому, что никоим образом не намерен раскрывать секрет двигателя, которым были оснащены правительственные ковчеги, первыми достигшие отдалённых звёзд. Скажу лишь, что двигатель громко шумел, вонял перегревшейся смазкой, требовал женщин да покрасивее - и хватит на этом. Не то, чтобы я боялся, что вы построите такой у себя в гараже, а затем улетите чёрт- те куда - вряд ли Космосу может серьёзно навредить респектабельный белый мужчина, имеющий работу, любовницу и жену. Проблема в том, что у вас могут быть дети - непоседливые, вздорные, невоспитанные дети, которых к нашей только- только упорядочившейся Вселенной и близко подпускать нельзя. Во всяком случае, пока в ней существуют чируки, в сезон спаривания принимающие облик мячей и прыгалок, и шомблу, которые после смерти превращаются в субстанцию, по вкусу, цвету и запаху идентичную шоколадному мороженому.

Ковчег Барсума был устроен совсем иначе, нежели правительственные. Во- первых, внутри он был примерно в восемьсот раз больше, чем снаружи, что было достигнуто за счёт использования четвёртого измерения, в котором, как известно, одно и то же место способны занимать несколько различных предметов. Из истории моей семьи я знаю, что мой пра- пра- пра- пра- пра- прадед делил отведённые ему пятнадцать квадратных метров ещё с тысячью четырьмястами пассажирами, причём между ними никогда не возникало давки, и даже ванная комната редко была заполнена больше, чем наполовину.

Имела эта конструкция и свои недостатки: так, например, заблудиться в ней было легче лёгкого. Расскажу вам одну историю.

Когда наши предки высадились на Тразиллане, первые жилища они строили из частей ковчега. Так вот, спустя два года после окончания строительства одна молодая пара (дело было в кантоне Дрок) стала жаловаться на странный шум, исходящий из восточной стены их дома, построенного на основе одной из переборок "Бочки". Судя по звукам, кто- то методично долбил стену киркой - причём изнутри. Призванные на помощь соседи внимательно осмотрели дом со всех сторон, но не обнаружили никаких следов того, что кто- то пытался проникнуть в него.

Буквально на следующее утро после визита соседей, когда супруги мирно завтракали, стена рухнула, и из пролома вылез измождённый мужчина в лохмотьях и с отросшей бородой. Наскоро соорудив себе бутерброд, он поведал, что проспал время выхода из ковчега, и, будучи закрыт внутри, следующие два года блуждал по коридорам "Бочки", разложенным в четырёх измерениях. От безумия его уберегли лишь разбросанные там и сям кроссворды, которые он решал по двести штук в день, и единственный сборник анекдотов, зачитанный до дыр.

Спасся он случайно - однажды, во время поисков он заметил, что один из коридоров перекрыла кирпичная стена. При этих словах супруги переглянулись: действительно, проржавевшую восточную стенку на новенькую кирпичную они заменили совсем недавно. Должно быть, этим они нарушили целостность четвёртого измерения и дали бедняге возможность спастись. Какое счастливое совпадение!

О дальнейшей судьбе спасённого известно немногое. Будучи по специальности башмачником, он открыл в Дроке обувную мастерскую, и до конца своих дней пристрачивал подошвы к сапогам. Со временем память о двухлетнем плене перестала его мучить - разве что иной раз, рассматривая гравюры Эшера или картины с оптическими иллюзиями, пристрастие к которым у него неожиданно пробудилось, он ловил себя на мысли, что эти шедевры не совсем соответствуют действительности.

На старости лет всё свободное время он посвятил рисованию странных невозможных фигур и запутанных чертежей, не получивших, впрочем, признания у специалистов. Говорят, над одним из таких чертежей башмачник корпел в ту самую ночь, когда в Дроке бесследно исчезла недавно построенная водонапорная башня, но явилось тому причиной воздействие четвёртого измерения или невнимательность полиции - и по сей день загадка.

Поначалу правительство недоверчиво отнеслось к затее Барсума, питая опасения, что своими призывами этот сумасшедший миллиардер - "игрушечник", как они его называли - переманит на свою сторону наиболее талантливую и активную часть человечества. Впрочем, опасения, как оказалось, были напрасны, поскольку проект Джона Дж. неожиданно возымел куда меньший успех, нежели рассчитывал его создатель. Возможно, виной тому был девиз проекта, гласивший: "Мы спасаем не ЛУЧШИХ. Мы спасаем ТЕБЯ!". В глубине души Барсум рассчитывал, что на этот призыв откликнутся люди разумные, уверенные в себе и знающие своё место в мире, но вместо этого был вынужден общаться с какими- то странными, если не сказать - подозрительными - личностями.

Когда Барсум просил их чётко сформулировать, почему они готовы покинуть Землю ради неизвестности, одни бормотали что- то невнятное о том, что на Земле их подстерегают злопыхатели, другие, поразговорчивее, жаловались на жён, осточертевшую работу и проблемы с алкоголем. Те же, что прошли собеседование, обнаруживали решительное непонимание ситуации, стоило Барсуму заговорить о риске.

-  Так, значит, мы можем и не долететь до пункта назначения?  - спрашивали они.

-  Да,  - отвечал Барсум.  - Существует вероятность в одну тридцать вторую процента, что двигатель откажет прямо посередине пути.

-  И что же случится?

-  Тогда вы, скорее всего, погибнете, когда в ковчеге иссякнут запасы воды и воздуха. Если, конечно, вас не подберёт другой корабль, вероятность чего составляет один к пятнадцати миллионам.

-  Но, достигнув планеты, мы окажемся в безопасности?

-  Ничуть. Ведь на другой планете может произойти все, что угодно. Допустим, когда вы будете спать в палатке, к вам подкрадётся чужеземный хищник...

-  И получит хороший заряд из бластера!  - хлопал себя собеседник по колену.  - Нам ведь полагаются бластеры, так ведь? А также лазеры, мазеры, назеры, фазеры и тазеры!

-  Полагаются, но современная техника зачастую ненадёжна. Я бы в таком случае предложил принять соответствующую позу и вознести молитву Всевышнему, дабы хищник, глотающий вас, ненароком не поперхнулся.

-  Хорошенькая перспектива, нечего сказать!

-  Подумайте лучше о другом,  - пускал Барсум в ход своё красноречие.  - Представьте, что вы пережили это нападение, и перед вами простирается новый, непознанный мир, который вам предстоит покорить, используя лишь собственный разум и Стандартный Набор Колониста: шило, топор, перочинный нож! Разве не прекрасно открыть в себе нового человека - сильного, гордого своим трудом, творца собственного счастья, не теряющего духа даже тогда, когда питаться приходится одной древесной корой?

Бедный Барсум! Ему ещё предстояло понять, что новый человек от старого отличается только орудиями убийства, что старые проблемы, перенесённые на новую почву, не отмирают, но разрастаются пуще прежнего, и что такие слова, как "терпение", "труд", "добродетель" могут быть пугалами почище Голода, Войны и Смерти.

Но это знание - дело будущего, а в те дни единственное, о чём заботился Барсум, это о том, чтобы строить новый мир ему не пришлось в одиночку.

Но что он должен был сделать, чтобы привлечь внимание к своему проекту? Отчаявшись найти решение, Барсум решил сходить на один из правительственных вербовочных пунктов, дабы посмотреть, как с нехваткой желающих справляются там. Каково же было его удивление, когда под аляповатой вывеской, обещавшей каждому колонисту по космической красотке - вывеской, которую Барсум никогда бы не повесил у себя!  - он увидел целую толпу людей, молодых и старых, чьи лица сияли энтузиазмом. Расспросив нескольких человек, Джон Дж. узнал, что все они - кандидаты на первичный осмотр, который проводит ветеран Четвертой Мировой войны, кавалер Пурпурного Сердца майор Строу.

-  Его не проведёшь,  - заверил Джона Дж. молодой студент- орнитолог, пришедший попытать счастья.  - Если хочешь, становись за мной, может, что и получится.

Барсум последовал совету, и, когда настала его очередь, очутился перед немолодым мужчиной в форме Космических войск:

-  Покажи зубы, болван!  - велел тот Джону Дж.

-  Что?

-  Ощерься, как следует, и не задавай вопросов!

Барсум послушно оскалился. Мужчина придирчиво изучил его челюсть и даже постучал по передним зубам указательным пальцем.

-  Эй, Хоуп, где ты шляешься?  - крикнул он, и на зов явился маленький человечек в лабораторном халате.  - Посмотри сюда: по- моему, у этого резцы слабоваты!

-  Нормальные резцы,  - заявил человечек после тщательного осмотра.  - К тому же Камберленд обещал поставить нам тюбики с крышечкой, отвинтить которую и ребёнок сумеет.

-  Ребёнок!  - фыркнул офицер.  - Пока что с их тюбиками справится разве что тиранозавр! Ладно, парень,  - обратился он к Барсуму,  - ты годишься, ступай к Расмуссену, пусть старый хрен осмотрит твоё хозяйство.

-  А это обязательно?  - спросил Барсум.

-  Если ты хочешь получить сосиску и значок - да. Но ты пришёл в Космос лететь или задавать вопросы? Следующий!

Уступив место другому соискателю, Барсум отошёл в сторону и принялся разглядывать тех, кто прошёл полный осмотр. Они собрались отдельной группой, и у каждого на груди красовался значок с переливающейся всеми цветами надписью "Лучший из Лучших, Покоритель Вселенной, Верный Сын Человечества". Это, по- видимому, настраивало их на соответствующий лад, поскольку они в полный голос обсуждали остальных претендентов, не смущаясь их присутствия.

-  Нет, ребята, вы подумайте!  - разглагольствовал лидер группы, толстяк в безразмерном пончо, показывая пальцем на парнишку, проходящего первичный осмотр.  - Неужели нам нужен такой дохляк?

-  Чёрта с два!  - было ему ответом.

-  Или этот, с разноцветной шевелюрой?

-  Пускай бреется!

-  Лучше пусть сразу убирается к дьяволу!

-  Кто здесь лучшие из лучших?  - продолжал толстяк, живот которого колыхался при каждом слове.

-  Мы!

-  Кто надерёт задницу инопланетянам по всей Галактике?

-  Мы!

-  А почему?

-  Потому что мы - лучшие из лучших!

-  Вы не слишком- то похожи на лучшего из лучших,  - заметил Барсум, подойдя ближе.  - Вряд ли вы при таком весе способны выдержать перегрузки, которые возникают в ракете на старте и при посадке. Надеюсь, вы не в обиде на меня за это скромное замечание?

-  Нисколько,  - ответил толстяк снисходительно.  - Ты говоришь так потому, что у тебя нет значка. Если бы у тебя был значок, ты бы смотрел на вещи совсем иначе, и не терзался бы подобными глупостями. Какая разница, сколько я вешу? Важно, что я - лучший из лучших, и мне вместе с друзьями суждено покорить для человечества Космос.

-  Всё это не решает проблемы с силой тяготения,  - пожал плечами Барсум.  - Вы задохнётесь, едва ракета оторвётся от Земли.

Толстяк наставил на Джона Дж. палец.

-  Чтобы ты знал!  - сказал он с покрасневшим от гнева лицом.  - Мои сперматозоиды признаны более живучими, чем у пещерного человека! Их даже гамма- излучение не берёт! В новом мире я буду оплодотворять всех женщин - круглосуточно!

-  Да ладно, Броуди, не трать на него время,  - хлопнул толстяка по спине приятель.  - Ясно же, что он один из тех придурков, что горбатятся за десять центов в день. Где ему оценить такие перспективы?

Вербовочный пункт Барсум покинул с тяжёлым сердцем. Все эти люди не годились для покорения Космоса, и вместе с тем в глубине души он понимал, что они отправятся туда, и преуспеют, а он, если и дальше будет придерживаться своих принципов, обречён оставаться на Земле.

И вот Барсум шёл по улице, и настроение у него было хуже некуда. Наконец, он остановился у огромного рекламного щита фирмы "Животная страсть". Надпись на щите гласила: "СЕКС С ВЫМИРАЮЩИМИ ЖИВОТНЫМИ - ТЕПЕРЬ СО СКИДКОЙ! ЗАКАЖИ СЛОНА - ЗАПЛАТИ КАК ЗА ЛАМУ!"

-  Да, Джон,  - сказал себе Барсум.  - Величают тебя гением, а подлинный гений - это человек, который изобрёл винегрет. Казалось бы, что может быть глупее: свалить в одну кучу людей всех профессий и возрастов, и надеяться, словно ленивая домохозяйка, что огромная духовая печь - Космос - превратит эту мешанину в съедобное блюдо. Но ведь сработает эта глупость, да ещё как! Пусть этого никто не осознаёт, но это единственно правильный выход, и плевать, что выбран он наугад, вслепую. Главное - результат! Пока я видел только сырьё, но начнётся для этих людей настоящая жизнь - там, далеко, быть может, за сотни тысяч световых лет отсюда, и отольются из этих заготовок учёные, инженеры, спортсмены, писатели и художники. Кто знает, может быть, появятся среди них те самые люди, знающие, чего следует по- настоящему хотеть в жизни - люди, которых я ждал напрасно, потому что зрячий человек никогда не пойдёт за слепым, а я слеп.

Но что же делать? Ответ простой: они берут всех подряд, и я должен брать всех подряд. Но по- другому - да, по- другому. Правительство полагается на удачу, но здесь у меня найдётся, чем возразить. Что лучше: получить винегрет по воле случая, как результат лености и нерадивости, или собственноручно помыть, отварить и нарезать нужные овощи в строго необходимых пропорциях? Рассыпать семена по грядке наугад, или терпеливо спланировать рассаду в надежде на богатый урожай? Разумеется, предпочтительнее расчёт. Если космос должно покорить человечество - такое, какое оно есть - так соберём и мерзавцев и святых в надлежащей пропорции! Пусть никто не знает, чего хочет, не знает, зачем живёт на свете и для чего бьётся его сердце - это нисколько не помешает делу, ибо я и сам не понимаю, куда иду и чего хочу достигнуть!

Такие слова сказал себе Барсум, и начал с того, что в тот же день под залог освободил из различных тюрем сто двадцать девять заключённых, семеро из которых получили срок за растление малолетних, а трое подозревались в каннибализме и осквернении могил.

На вопрос присутствовавшего при этом журналиста, зачем он коллекционирует асоциальные элементы, Барсум ответил, что его задачей является сохранение человечества, а человечество, лишённое асоциальных элементов, просто- напросто перестаёт быть таковым.

"Каждая ниша в обществе должна быть заполнена",  - торжественно провозгласил он. Иными словами, помимо добропорядочных граждан, составляющих хребет общества, необходимы убийцы, воры, взяточники (в отсутствие которых полиция превращается в самодовлеющую силу), а также террористы и заговорщики всех мастей (обычная политическая оппозиция не годится, поскольку быстро смешивается с правящей партией). "Безусловно", продолжал Барсум,  - "новый мир, который возникнет на другой планете, окажется не менее кровавым и страшным, чем старушка Земля. Но разве не в этом суть второго шанса: в тех же условиях получить качественно иной результат? Да и взглянем на это с другой стороны! Неужели эта жуть не делает комфортное существование ещё более приятным? Представьте себе следующую картину: вы сидите в любимом кресле, прихлёбываете горячий шоколад, на коленях свернулась ангорская кошка... А в газете, которую вы лениво перелистываете, как всегда, одни страсти: эти акции упали, эти подскочили, как бешеные, одного политика убили, другого искалечили, взорвался автобус с детьми, упал самолёт, и какой- то очередной аятолла объявил джихад. И вот вы читаете эти ужасы и думаете: ах, как хорошо, что я сижу в мягком кресле, а не улепётываю под батарейным огнём от воющих дьяволов в бурках. Всё просто: не будь этой несчастной войны, вы бы не так остро чувствовали вкус жизни. К тому же,  - вернулся Барсум к проекту,  - ошибочно полагать, будто я собираю экипаж исключительно из мерзавцев и психопатов. Вовсе нет. С преступников я начал лишь потому, что их проще найти: зашёл в первую попавшуюся тюрьму - и порядок. Меня удивляет, что никто до сих пор не придумал подобные заведения для порядочных граждан - подумать только, как это облегчило бы мою задачу! Но нет, так нет - значит, будем искать по старинке. И обязательно найдём!".

В ответ на это заявление "Геральд Трибьюн" немедленно опубликовала карикатуру: Барсум, одетый в рубище, шагает по Бродвею, размахивая треснувшим фонарём. "Новый Диоген,  - гласила подпись,  - ищет человека. Помоги ему, справедливый и добрый читатель, а заодно ответь на вопрос: не слишком ли мешают поиску порядочных людей те несколько миллиардов, что отягощают его карман? Может быть, если уважаемый Джон Дж. Барсум переселится из роскошного особняка в глиняный пифос, это сделает его взгляд более зорким?". К карикатуре прилагалась петиция с красноречивым названием "Лезь в бочку!". В течение недели её подписали более двух миллионов человек. Барсум только веселился. Чтобы позлить недоброжелателей, он переименовал свой ковчег, до этого носивший звучное имя "Галактический странник", в "Бочку". Последним же ударом, добившим его врагов, стало размещённое на одной полосе с карикатурой следующее объявление (оплаченное, разумеется, Барсумом):

ВНИМАНИЕ!

"Всем! Всем! Всем! Если ты молод, умён, предприимчив, если ты смел, ответственен и упрям - "Глобал Индастриз" ждёт тебя! Стань Искателем - путешествуй по свету, пробуй новое, знакомься с людьми - всё совершенно бесплатно! Ты, конечно, спросишь: а что взамен? Может быть, мне сломают пальцы на руках или вырежут почку? Ха- ха- ха (драматический смех)! Нет, зачем же такие ужасы? От тебя потребуется простая вещь. Если в твоих странствиях тебе встретится какой- нибудь интересный или необычный человек - полисмен, автослесарь или даже преступник (ого- го, какой поворот сюжета!), дай ему специальный флаер и предложи присоединиться к нашему сообществу. Удачи тебе, дружище!

Как нас найти: в любом городе иди в наш филиал и обращайся к старшему менеджеру - он знает, что делать.

С наилучшими пожеланиями,

Джон Дж. Барсум и экипаж "Бочки" (нас уже 5 человек, и это число растёт).

Следом за "Геральд Трибьюн", это объявление с незначительными изменениями было опубликовано во всех газетах мира. На призыв Барсума откликнулось примерно полторы тысячи человек. Получив на руки приличную сумму денег и вооружившись специальными вопросниками, они отправились на поиски будущих членов экипажа "Бочки".

Вопросник состоял из трёх частей. Первая часть предлагала испытуемым ответить на несколько довольно простых вопросов, как то: что такое Бог? справедливость? красота? истина? добро? зло? любовь? Второй блок был посложнее: он включал в себя вопросы, имеющие несколько вариантов ответа. Вот, например:

Вопрос N  356. Вы - морской пехотинец армии США. Во время наступления ваша рота сожгла вьетнамскую деревню. Что вы оставите на пепелище?

А) Рождественскую открытку

Б) Зажигалку "Зиппо"

В) Своё разбитое сердце, навсегда разочаровавшееся в демократии

Г) Это поганые "чарли" ничего не получат!

Третья часть вопросника была самой короткой. Вопрос в ней был всего один:

"Хотите ли вы стать пассажиром "Бочки""?

А) Да

Б) Нет

Поиск кандидатов в пассажиры "Бочки" производился одновременно во многих направлениях. Помимо обычных граждан, были отобраны политики, военные, философы, учёные, супермодели, футбольные фанаты, городские сумасшедшие, любители видеоигр, художники, актёры - как бездарные, так и лучшие из лучших. На борт принимались худые и толстые, больные и здоровые, богатые и бедные. Не удержавшись от искушения, Барсум принял на борт несколько десятков прокажённых и жертв витилиго. Поиск шёл и по более обширным критериям, нежели профессия и положение в обществе. Так, в числе пассажиров оказались примерно сто пятьдесят тысяч человек, считающихся умными, и столько же людей, заслуживших репутацию неисправимых глупцов. Что интересно, и те и другие могли как преуспевать в жизни, так и бедствовать: здесь Искатели не обнаружили какой- то чёткой закономерности.

Сложнее всего дело обстояло с таким неуловимыми существами, как дураки. Выступая перед очередной партией Искателей, Барсум подчеркнул, что дурак (не просто глупый человек, а именно дурак) необходим обществу, как воздух. К сожалению, единственный экземпляр, удовлетворяющий всем без исключения критериям дурака, занимал на момент обнаружения пост президента нефтяной компании, и уговорить его добровольно оставить столь выгодное место не представлялось возможным. Так что Искателям пришлось удовлетвориться субъектами второго, а то и третьего сорта, что изрядно опечалило Барсума. Но и без первоклассных дураков население "Бочки" составило почти полтора миллиона человек - более чем достаточно для любого Спасителя Человечества, ибо не количеством сильны.

Не следует думать, что Искателей везде принимали с распростёртыми объятиями. Немало их осело в благоустроенных тюрьмах Европы (официальное обвинение - подстрекательство к мятежу), ещё больше сгинуло на Дальнем Востоке и в джунглях Южной Америки, где Искатели рассчитывали пополнить экипаж "Бочки" племенем янеманго - марксистами и собирателями черепов. Одно время хотели арестовать и самого Барсума, но тот куда- то пропал: как выяснилось позже, отбыл на остров Борнео, дабы лично возглавить работы над разумным зубным протезом - лучшим другом холостяков среднего возраста. "С ним всегда можно поговорить, когда тебе одиноко,  - гласил рекламный проспект этого выдающегося изобретения.  - А ещё он любит тот же шоколад, что и ты".

По мере того, как приближался старт ковчега, в прессе началась нешуточная шумиха. Те триста тысяч жителей стран "третьего мира", что по приглашению Барсума обрели приют в трюме "Бочки", благожелательно настроенные издания называли "будущим подспорьем в нелёгком деле колонизации планет", а газеты- противники проекта - "дешёвым топливом для бортовых двигателей".

Последние слухи Барсум опроверг лично.

-  Все пассажиры "Бочки" обладают равными правами,  - заявил он, выступая перед журналистами.  - Уже сейчас на нижней палубе ковчега, помимо дополнительных баллонов с кислородом, установлены пищевые синтезаторы, задача которых - переработка мочи и экскрементов в мороженое и персиковый напиток, идентичный натуральному. Что же касается удовлетворения духовных потребностей пассажиров нижней палубы, то с этой целью нами закуплено более ста пятидесяти тысяч фильмов категории B, C, D и F, а также свыше одиннадцати тысяч игровых автоматов и телевизионных приставок. В будущем, если мои обязанности на мостике не будут отнимать слишком много времени, я и сам не откажусь пожить в трюме хотя бы недельку.

Чем дальше продвигалось строительство "Бочки", тем большее сопротивление оказывала внешняя среда. Ведущие фабриканты, обозлённые тем, что Барсум лично не предложил им места в ковчеге (принимать спасение из рук Искателей, а значит вливаться в экипаж на равных условиях им не слишком- то хотелось), продавали ему сырьё втридорога, задерживали поставки, засылали на стройку шпионов и саботёров. Недовольно было Барсумом и правительство: из чудака с нелепыми лозунгами, шумного, но безопасного, он превратился в серьёзного конкурента. От обвинения в измене его спасла лишь докладная записка, врученная президенту США министром внутренних дел. В ней министр доказывал, что небольшое кровопускание человечеству не повредит, да и выпущенная кровь - обычно дурная, мешающая нормальному самочувствию. Прочитав записку, президент наложил на неё резолюцию, текст которой я приведу полностью.

"Игрушечник совсем зазнался,  - написал он в правом нижнем углу листа.  - Помучайте его хорошенько".

И Барсума принялись мучить.

Во- первых, были опубликованы его счета, из которых выяснилось, что Барсум в плане личного комфорта довольно неприхотлив, если не сказать - аскетичен. "Он носит стоптанные кеды, меняет свой гардероб всего два раза в год, обставил квартиру мебелью собственного изготовления и ни разу не пробовал "Потрясающий лунный пудинг" - любимое лакомство кинодивы Принцессы ван Раандт, за один кусочек которого она неоднократно выражала прекрасное, пусть и несколько запоздалое желание "расстаться со своим веночком",  - писал корреспондент "Геральд Трибьюн".

Широкой публике эти сведения пришлись не по вкусу. Человек, возомнивший себя Бог знает кем, говорили на кухнях, в пивных и в общественных туалетах, должен вести себя Бог знает как, а иначе это очень подозрительно.

-  Чёртов скряга!  - восклицали одни.  - Нет, чтобы повеселиться, как следует, с такими- то деньжищами! Сразу видно, что нет у человека фантазии. Нам бы его деньги, уж мы бы развернулись, такую вечеринку устроили бы, что и на ногах не устоишь!

Другие, напротив, утверждали, что скромность в быту - не порок, и беспокоит их совсем другое: не потребует ли Барсум такого же самоотречения от своего экипажа, то есть, не прячется ли под личиной Спасителя Человечества фанатик и тиран - они ведь, как известно, довольно неприхотливы. В подтверждение своих опасений они ссылались на интервью с Джоном Дж., в котором тот называл себя самым немилосердным из всех доброжелателей человечества, и утверждал, что не спокойной жизни он ему хочет, а возможности проявить себя. Вдруг это правда? Что скажет сам Барсум?

Барсум молчал. К чему тысячу раз повторять одно и то же? Из самых первых интервью, в которых Джон Дж. честно пытался объяснить, зачем построен ковчег, он понял, что в действительности никого не интересует, знает ли он, чего хочет, равно как и хочет ли он вообще чего- нибудь. Его спрашивали о душевых кабинках, умывальниках и бильярдных, интересовались вместительностью бортового холодильника и часовни. Интервьюеров интересовало, как Барсум будет решать проблему однополых браков и сексуальных девиаций, а также где он будет содержать экзотических домашних животных.

-  Вы понимаете, что, поместив живого удава в коробку от кресла- кровати, вы нанесёте серьёзный ущерб его телесному и психическому здоровью?  - спрашивал Барсума репортёр.

-  Не думаю,  - отвечал Джон Дж.  - По моим сведениям, примерно тридцать процентов населения Земли проживает в схожих условиях и не испытывает никакого дискомфорта от подобного унизительного существования. В конце концов, если человеку удобно в коробке размером метр на два, то удаву грех жаловаться.

Во- вторых, специально обученные журналисты занялись личной жизнью Барсума, и вскоре взору общественности было явлено несколько десятков аппетитных блондинок в возрасте от шестнадцати до тридцати пяти лет, утверждавших, что Барсум, пользуясь грубой силой и шантажом, склонил их к сожительству. Одна из них, по имени Мэри Энн (ангелочек с нежными щёчками и чудным носиком), рассказывала такие ужасы, от которых кровь стыла в жилах. Помимо самого Барсума, в её показаниях фигурировали дворецкий девяноста трёх лет от роду, племенной жеребец, по меньшей мере шесть роботов (из них только два человекоподобных) и установка ядерного синтеза, работающая на оружейном плутонии.

-  Я умоляла его остановиться,  - плакала Мэри Энн перед камерой,  - но он был непреклонен! Он сказал, что способен испытать оргазм лишь тогда, когда его жертва испытывает нечеловеческую боль.

-  Боже мой, неужели он мучил вас?  - в паузе между рыданиями спросил интервьюер.  - Как он мог поднять руку на столь беззащитное создание?

Мэри Энн всхлипнула в последний раз и вытерла глаза любезно поданным платочком.

-  Думаю, это месть,  - сказала она твёрдо.  - Месть всем женщинам Земли. Мы проходили это на втором курсе по психиатрии. Должно быть, какая- нибудь женщина отвергла его гнусные домогательства, и он пришёл в ярость.

-  То есть вы считаете, что причиной сексуальных извращений является несостоятельность Барсума как мужчины?

-  Совершенно верно.

-  А как бы вы охарактеризовали его личность?

-  Личность?  - переспросила Мэри Энн.  - Чёрт, к этому вопросу я не готовилась. Разрешите заглянуть в учебник?

-  Простите?

-  В шпаргалку, идиот, в шпаргалку! Ты опять забыл свою реплику?

-  А!  - хлопнул себя рукой по лбу репортёр.  - Конечно, конечно!

-  Итак,  - продолжила несколько минут спустя Мэри Энн,  - я бы сказала, что Барсум - нарциссическая личность, совершенно не способная к сопереживанию. Это крайний эгоцентрик, озабоченный лишь телесными удовольствиями, готовый пойти на всё ради удовлетворения своих страстей. Все его чувства поверхностны и недолговечны. Он - раб своих инстинктов, наполовину животное.

-  Но как тогда расценивать его скромность и непритязательность?

-  Как свидетельство глубокой развращённости его натуры. Из неё же и проистекает желание Барсума покинуть Землю, якобы в поисках новых возможностей. Новые возможности, как же! В действительности, будучи абсолютно неконкурентоспособным в сравнении с обычным человеком, он считает, что в Космосе сумеет реализовать свои подавленные желания. Но это не так: даже в Космосе эгоист остаётся эгоистом, а ничтожество - ничтожеством.

-  Совершенно верно, Мэри. Нашим зрителям интересно: что бы вы сказали людям, которые покинут Землю вместе с Барсумом? Есть ли у них какой- то шанс?

-  Я бы сказала им: да поможет вам Бог.

Другое истолкование Барсума дал доктор психиатрии, автор книги "Половая жизнь лам" профессор Уокерли. Проанализировав изобретения Джона Дж., он сделал вывод, что тот из- за перенесённой в детстве травмы навсегда остановился на оральной стадии развития личности - иными словами, по мнению профессора, этот магнат в свои двадцать семь лет был ничуть не взрослее пятилетнего мальчишки, который тянет в рот всякую гадость.

-  Что вы можете в таком случае сказать о его сексуальной жизни?  - спросил профессора корреспондент.

Профессор улыбнулся. Это была роскошная улыбка, улыбка, словно сошедшая с телеэкрана - тридцать два белоснежных, идеально ровных зуба.

-  Без всякого сомнения,  - сказал он, продолжая улыбаться,  - Джон Дж. Барсум - настоящий, стопроцентный онанист. Другого мнения быть никак не может.

Хватало и укусов помельче. Редкая газета не пестрела заголовками вроде:

ДЖОН ДЖ. БАРСУМ - ПОЗОР ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

ОСТАНОВИМ ПРОИЗВОЛ СВИХНУВШЕГОСЯ ДЕЛЬЦА!

БАРСУМ ПОГУБИТ НАС ВСЕХ!

ДОЛОЙ "ИГРУШЕЧНИКА"!

СКАЖЕМ ДЖОНУ ДЖ.: "НЕТ!"

СПАСЕМ ПОЛТОРА МИЛЛИОНА НАШИХ ГРАЖДАН ИЗ РУК НЕГОДЯЯ!

ТРЕБУЕМ СУДА НАД ВРАГОМ ЗЕМЛИ!

ПРАВДА О ВЕЛИЧАЙШЕМ ПРЕСТУПЛЕНИИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ!

К. БАРСУМ: "МОЙ СЫН - ЧУДОВИЩЕ!"

БАРСУМ: ПСИХОПАТ ИЛИ ПРЕСТУПНИК?

ГРАЖДАНЕ НЕПАЛА ТРЕБУЮТ НЕМЕДЛЕННОГО СУДА НАД БАРСУМОМ!

ИЗВРАЩЕНЕЦ ГОТОВИТ КОСМИЧЕСКУЮ ОРГИЮ!

К ЧЕМУ ПРИВОДИТ ГОМОСЕКСУАЛИЗМ

РАСКРЫТА ТАЙНАЯ ЖИЗНЬ БАРСУМА: НЕЗАКОНОРОЖДЕННЫЙ СЫН МАГНАТА РАССКАЗЫВАЕТ ИСТОРИЮ СВОЕЙ ЖИЗНИ

БАРСУМУ ПОСТАВЛЕН ДИАГНОЗ: РАННЕЕ СЛАБОУМИЕ

ЖИТЕЛИ МАРИУПОЛЯ ТРЕБУЮТ НЕ ВЫПУСКАТЬ "БОЧКУ" С ЗЕМЛИ! СОБРАНО УЖЕ 8  000  000 ПОДПИСЕЙ!

БЕЗЖАЛОСТНЫЙ ЧЕСТОЛЮБЕЦ ОБРЁК НА СМЕРТЬ МИЛЛИОНЫ НЕВИННЫХ!

ПОКА БАРСУМ БОЛТАЕТ, ЛЮДИ УМИРАЮТ!

ОБНАРОДОВАНЫ СЕНСАЦИОННЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ РАССЛЕДОВАНИЯ! КОВЧЕГ БАРСУМА ПОСТРОЕН С НАРУШЕНИЕМ ВСЕХ СУЩЕСТВУЮЩИХ ТЕХНИЧЕСКИХ НОРМ!

ДЕНЬГИ НА "БОЧКУ": БАРСУМА ПОДОЗРЕВАЮТ В МОШЕННИЧЕСТВЕ!

В ЧИКАГО ОГРАБЛЕН ПРИЮТ ДЛЯ СИРОТ! БАРСУМ ПРИОБРЕЛ НОВЫЙ ГАЛСТУК!

РЕПУТАЦИЯ "ГЛОБАЛ ИНДАСТРИЗ" ПОД УГРОЗОЙ! СОВЕТ АКЦИОНЕРОВ ГОЛОСУЕТ ЗА ЛИШЕНИЕ БАРСУМА ПРАВА РАСПОРЯЖАТЬСЯ АКТИВАМИ КОМПАНИИ!

НА ИМУЩЕСТВО БАРСУМА НАЛОЖЕН АРЕСТ!

РАБОЧИЕ "ГЛОБАЛ ИНДАСТРИЗ" ВЫХОДЯТ НА ДЕМОНСТРАЦИЮ. "МЫ ПРОТЕСТУЕМ ПРОТИВ РЕШЕНИЯ БАРСУМА ПОКИНУТЬ ЗЕМЛЮ",  - ЗАЯВИЛ ЛИДЕР ПРОФСОЮЗНОГО ДВИЖЕНИЯ Д. ВАЛЕНТАЙН.

СЕНАТОР МАКУОТТ: "БРОСАЯ СВОЁ ПРЕДПРИЯТИЕ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ, БАРСУМ ПОСТУПАЕТ БЕЗОТВЕТСТВЕННО! ТЫСЯЧИ РАБОЧИХ МЕСТ БУДУ УПРАЗДНЕНЫ ВО ИМЯ СИЮМИНУТНОЙ ПРИХОТИ!"

АССОЦИАЦИЯ БИЗНЕСМЕНОВ АМЕРИКИ ОБЯЗАЛА БАРСУМА ВЫПЛАТИТЬ 156, 7 МИЛЛИАРДА ДОЛЛАРОВ ШТРАФА.

С.  МАРБЛ, БЛИЗКИЙ ДРУГ БАРСУМА: "ИМ ДВИЖЕТ СТРАХ. ОН ПРОСТО БОИТСЯ ЖИТЬ НА ЗЕМЛЕ. ЕМУ НЕ ПОД СИЛУ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА ЧЕСТНЫМ ЛЮДЯМ".

"ВОН ИЗ СТРАНЫ!",  - ЗАЯВЛЯЕТ БАРСУМУ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫЙ КЛУБ "СЕРЬЕЗНЫЕ МОЛОДЫЕ АМЕРИКАНЦЫ".

"СВОИМ ПОСТУПКОМ ОН ПРЕДАЕТ НЕ ТОЛЬКО СВОЮ СТРАНУ, НО И ВСЁ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО!" - Б. У. РЕМАН, ФИЛОСОФ, СОЦИОЛОГ, ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ.

Да, это были болезненные уколы: Барсум оставил их без внимания лишь потому, что ждать осталось недолго. Пусть себе надрывают глотки, думал мрачно Джон Дж. Публике нравятся вопли; всё, что разнообразит процесс пищеварения - хорошо, а если информация, помимо познавательной, выполняет ещё и морально- воспитательную функцию - тем лучше. Может быть, кто- нибудь и вправду станет нравственнее, увидев, как его поливают грязью - в том, что именно способно изменить человека в лучшую сторону, никогда нельзя быть уверенным наверняка. Публика злорадствует над человеческим горем, исторгающим слёзы из камня, и светлеет душой, прочитав грошовую книжку о разговорах с Богом; всем сердцем жалеет дальнего и равнодушно проходит мимо ближнего своего. Какой с неё может быть спрос?

Люди - это люди, сказал себе Барсум.

Земля вертится, повинуясь незримым силам гравитации.

Задача живых существ - порождать другие живые существа.

А я должен заниматься своим делом.

Но это было проще сказать, чем сделать. Когда мир ополчается против человека, человек ищет точку опоры. Боэций в ожидании казни писал "Утешение философией". Барсум в тяжёлый для себя период сочинил сказку, которая сегодня включена во все тразилланские хрестоматии. Называется она "Джек расширяет Землю":

Как известно, если долго лежать на одной и той же подушке, она сплющивается, становясь похожей на блин. То же самое однажды произошло и с Землёй. Она сплющилась, и этого никто - ну, почти никто - не заметил. Всё шло своим чередом: летали самолёты, катились вдаль по рельсам поезда, сходили с конвейеров автомобили и рождались новые люди.

Человеку, по большому счёту, всё равно - круглая Земля, или плоская. Особенно если всё на ней разведано и изучено вплоть до последнего камешка, а Реки, Моря, Горы и Долины - названы, и не единожды.

Уютное обжитое местечко - вот какая была Земля, на самом краю которой неторопливо и скучно жил Джек.

Вы не ослышались - на самом- самом краю. Задний двор его дома, заросший сорняками, оканчивался проволочным забором, за которым земля обрывалась, и начиналось бескрайнее небо. Устав от прополки сорняков, Джек частенько подходил к ограде и смотрел в голубую пустоту.

Ничего себе, думал он. Упадёшь туда - и никакая полиция не сыщет.

Жутковатое было чувство, если честно.

Однажды Джек привёз на задний двор тачку с землёй - несмотря на все неудачи, бедняга верил, что сможет вырастить баклажаны не хуже, чем у соседа, старого Смита. Прислонив тачку к проволочной ограде, Джек вздохнул и ухватился за очередной куст чертополоха.

Раз, два, взяли!

Ага, как же. Крепко держится. И секатор не поможет - эту дрянь надо вырывать с корнем. Что ж, попробуем ещё раз.

Джек расставил ноги пошире, поплевал на руки и потянул изо всех сил. ещё чуть- чуть, ещё...

Раздался хруст, и Джек упал на спину. Проклиная на все лады чертополох и землю, попавшую в волосы, он поднялся и увидел, что тачка опрокинулась.

А земля - земля из тачки высыпалась за ограду.

И не падала, хотя должна была упасть. Просто висела в воздухе, как если бы её что- то поддерживало снизу.

Джек сходил за кусачками, и, разрезав ограду, ступил на рассыпанную землю. Вопреки его опасениям, она выдержала. Внезапно Джека охватило странное веселье: он словно очутился там, где было возможно все. Открывшаяся перед ним пустота по- прежнему ошеломляла, даже пугала, но теперь во власти Джека было заполнить её, чем угодно. Новорождённая земля могла стать садом, на ней можно было построить красивую фабрику, производящую красивые вещи, а можно было предоставить землю самой себе - пусть растут на ней жёлтые одуванчики да щёголь- репей.

А самое главное - едва воображению станет тесно, и захочется чего- то нового - достаточно насыпать ещё земли.

Да, для Джека это было поистине чудесное открытие. Он слегка заважничал, и в беседе со Смитом (этим вечером они сидели у Джека на крылечке и курили трубку) осмелился усомниться в его баклажанах. При этом на мгновение у него мелькнула мысль: а не провозгласить ли себя королём или даже императором новой земли? В конце концов, разве не он её создал? Разве не ему принадлежит она по праву? Однако он тут же устыдился этой мысли и сказал себе: "Ну, уж нет, парень, оставайся- ка лучше просто Джеком. Всяких императоров, королей и президентов и так достаточно".

На следующее утро он взял тачку с землёй и снова вышел за ограду. Земля держала его так же хорошо, как и раньше, и за ночь из неё успела проклюнуться свежая травка.

-  Ну ничего себе,  - сказал Джек,  - Знаешь что, землица? А давай- ка мы сделаем тебя чуть побольше...

Он высыпал землю из тачки и тщательно распределил по периметру участка. Таким образом, поверхность увеличилась ещё на полтора метра.

-  Курочка по зёрнышку клюёт,  - сказал Джек, и лицо его, обычно хмурое, озарила улыбка.

Так и повелось у него с тех пор: ни свет, ни заря он вставал и шёл расширять Землю. Трудно сказать, зачем он это делал, ведь никакой пользы от этого не было, потому что заниматься своими делами люди успешно могли и на старой Земле - даром, что она была исхожена вдоль и поперёк. Наверное, Джеку нравилось думать, что когда он достаточно расширит Землю, на ней вновь появятся таинственные места, не нанесённые на карту: пещеры, гроты, затерянные в джунглях города. Какой восторг испытают те смельчаки, что их обнаружат!

Когда новорождённая земля выросла в размерах до гектара (удивительно, как её до сих пор никто не заметил: должно быть, люди, живущие по соседству, заколотили окна, выходящие на задний двор, чтобы не отвлекаться от такой милой, такой привычной жизни), Джек решил, что хорошо бы вырыть на участке небольшую речку - дабы оживить пейзаж. Весь день он копал русло, затем таскал воду, и вот - к вечеру на Земле стало одной рекой больше.

Надо сказать, что речушка у Джека вышла хоть и скромная (ручеёк, а не река!), но с характером. Едва Джек вылил последнее ведро, она сразу выскочила из русла и побежала своей дорогой - к самому краю Земли. Сперва Джек боялся, что она просто выльется за край, но таинственная сила, удерживавшая землю от падения, продолжала действовать, и речка, постепенно расширяясь (откуда только бралась вода?) продолжала двигаться туда, куда так или иначе движутся все реки - к далёкому- далёкому морю. Джек следил за ней, пока она не достигла горизонта, а потом перестал.

На другой день он решил смастерить гору. Да- да, гору! Наверное, это странно, но за последнюю неделю он настолько поднаторел в новом увлечении, что построить гору казалось ему не труднее, чем провести железную дорогу. Прокладывают же рабочие шпалы - и ничего! Проработав две недели, он отложил в сторону кирку, вытер пот и осмотрел своё творение. Несмотря на то, что Джек старался, как мог, получился скорее пологий холм. Огорчённый, он отправился спать. Наутро же, выйдя из дома, он был ошеломлён: перед ним высилась огромная гора, склоны которой были увиты диким кустарником. На самой высокой площадке гнездились орлы. Даже воздух на заднем дворе стал каким- то другим - чистым и свежим.

Тогда Джек принял решение. Он попрощался с соседями, заколотил окна своего дома, выходящие во двор, и переселился на свою землю. Единственный, кому он сказал о ней, был старый Смит - этот, был уверен Джек, не проболтается.

На своей земле Джек построил новый дом, где и живёт по сей день. Каждое утро он выходит из дома, чтобы увеличить Землю ещё чуть- чуть. Это доставляет ему большое удовольствие.

Прямо сейчас, я уверен, Джек сидит у окна, любуется великолепным садом, где культурные овощи мирно уживаются с сорняками (ведь и сорняки, если задуматься, тоже нужны) и думает о том, что построит завтра.

А мир вокруг живёт обычной жизнью. Люди занимаются своими делами, не замечая, как растёт Земля. И это к лучшему.

Надо сказать, что, несмотря на достигнутые успехи (недавно Джек соорудил первый водопад - почти полгода работы!) он продолжает оставаться скромным человеком.

Ему приятно думать о том, что где- то есть и другие люди, расширяющие Землю. Иногда он думает: а не черкнуть ли им пару строк, не пригласить ли на чашку чая? Правда, по здравому размышлению, он отказывается от этой идеи. Что- то подсказывает ему, что такой работой, как у него сейчас, каждый должен заниматься в одиночку. Может быть, потом, настанет время, когда труд будет окончен (а это когда ещё будет!), и тогда люди, расширявшие Землю, соберутся вместе, чтобы поделиться своими историями.

А пока, говорит он себе, крепче держи лопату, Джек!

И вот, как ни старались журналисты, как ни упорствовали производители стали и электроники, настал день, когда работа над "Бочкой" была окончена. Надо сказать, что сам ковчег нисколько не оправдывал своё название, напротив, это было изящное судно, дизайн которого вобрал в себя всё лучшее от яхты и гоночного автомобиля. Художники- оформители, нанятые Барсумом, подошли к задаче творчески, в результате чего снаружи ковчег был украшен всевозможными фресками и картинами, выполнявшими, помимо эстетической функции, ещё и противометеоритную. Противостояли космической пыли прерафаэлиты, Босх, художники Северного Возрождения и воспитанники могучей итальянской школы. Не было там только современного искусства, ибо Барсум не уважал бессмысленную пачкотню, унижающую как художника, так и зрителя.

Кроме того, не желая обижать ничьих религиозных убеждений, Джон Дж. распорядился покрыть обшивку "Бочки" строчками из Ветхого и Нового Завета, Корана, Бхагавад- Гиты, звёздами Давида, православными иконами, изречениями Будды и его учеников, а также изображениями тотемных животных, рунами и каббалистическими знаками; словом, если бы вы взглянули на ковчег с расстояния в пару миль, вы увидели бы гигантское цветное пятно, словно сошедшее с полотен Поллока.

В день отлёта дороги стали по всей стране. По самым приблизительным подсчётам, поглазеть на запуск ковчега собралось три миллиарда человек. Все вместе они выдыхали зараз больше углекислого газа, чем тепловая электростанция в Нейрате. Говорят, продавцы хот- догов, работавшие в тот день, обеспечили на всю жизнь себя и своих потомков вплоть до седьмого колена.

Как водится, не обошлось без происшествий. Какой- то жуликоватый тип продавал поддельные флаеры, дающие право прохода в "Бочку" - когда обман раскрылся, его схватили и хорошенько намяли бока. Обстановка накалилась до такой степени, что водители бульдозеров, нанятые Барсумом, отказались давить возмущённую публику - во всяком случае, до тех пор, пока им не заплатят сверхурочные.

Перед самым отлётом с Барсумом встретился корреспондент "Модерн телевижн" и попросил сказать несколько слов - о себе, о предстоящем полете, или о чём угодно (надо было чем- то заполнить эфирное время). Барсум согласился.

-  Если говорить честно, то я - отнюдь не тот человек, кого следовало о чем- то спрашивать,  - сказал он.  - Я никогда не произносил прочувствованных речей о мире и всеобщем благосостоянии, не боролся за искусство ради искусства или за чистоту литературного языка, не слишком- то верил в бессмертную душу и неотъемлемые права человека. Более того, у меня даже нет ядерного чемоданчика или завалящей боеголовки мощностью в сто пятьдесят мегатонн, наличием которых я мог бы подтвердить свою любовь к ближнему и искренность намерений сделать мир лучше. Я всего лишь изобретатель разных штучек, забавных и бестолковых, одним словом - шут гороховый, разбогатевший на человеческой глупости. Если хочется послушать меня напоследок, пожалуйста, имейте это в виду.

Меня называют несерьёзным человеком, "игрушечником" - и это правда. Я действительно лишён той серьёзности, с которой многие из людей проживают жизни, и считаю своим долгом бороться с этой серьёзностью всеми силами. Но серьёзность серьёзности рознь. Серьёзность учёного, корпящего над открытием, пахаря, удобряющего землю, поэта, сочиняющего сонет, механика, готового с ног до головы измазаться в масле, но запустить сломанный движок - не та серьёзность, что я считаю своим врагом. Нет, я борюсь с серьёзностью другого рода.

Борюсь, как умею - абсурдом, смехом, фарсом, глупостью.

Меня смешит серьёзность людей, уверенных, что нет ничего лучше, чем прочно стоять на ногах. Всякий раз, как я вижу такого человека, мне вспоминается один случай, свидетелем которого я однажды сделался. Произошёл он, когда президент объявил об очередном финансовом кризисе, да таком тяжёлом, что оба моих приятеля (один разбогател на беконе и платиновой фольге, другой сделал состояние, поставляя рок- музыкантам хорьков, которым те прямо на сцене откусывали головы) засуетились, пытаясь спасти миллиард- другой. Курс валюты в те дни скакал, как бешеный, так что даже самые совершенные электронные табло сгорали, не успевая его отобразить, и некоторые банки вернулись к проверенной методике: вывесили доски со сменными цифрами. Я шёл по улице и увидел, как меняли цифры на одной из таких досок. Занимался этим мужичок лет пятидесяти, в забрызганном грязью пальто, а орудием труда ему служила обыкновенная палка - ей он и переставлял цифры. "Сегодня упал в цене гватемальский франк: потрудись исправить" - велела мужичку кассир. Неожиданно тот заупрямился. "А я хочу, чтобы франк стоил больше, чем доллар!",  - сказал он. "Но президент потребовал...". "Плевал я на президента! Какой курс захочу, такой и будет!"

И он настоял на своём - в конце концов, у него была палка. Не знаю, что творилось в других отделениях банка, но на этой улице гватемальский франк стоил вдвое дороже доллара, что бы ни твердили финансисты в твидовых пиджаках.

К чему я рассказал эту историю? К тому, что в мире есть миллионы вещей, от которых зависит положение дел, и над которыми ни один человек - даже тот, кто полностью уверен в своих силах - не властен. Стоит ли в таком случае придавать значение занимаемому тобой месту и положению - непостоянным, изменчивым, зависящем от бесчисленного множества обстоятельств? Не лучше ли обратить свой взор на более важные вещи - например, на законы, управляющие миром? Впрочем, об этом намного раньше меня - и намного лучше - сказал Платон, которого напыщенность современных ему Афин смешила так же, как и меня сегодня - серьёзность и ограниченность людей, уверенных, что в мире есть место только стремлению упрочить своё положение, занять какое- либо место, примоститься хоть в уголке реальности.

"Главное - это устроиться в жизни"  - говорили мне такие люди. "А что дальше?"  - спрашивал я.  - "Ведь Вселенная, пусть и конечна, но неисчерпаема". "А дальше",  - отвечали мне,  - "просто живи", и это "живи" звучало для меня, как смертный приговор.

Что это значит: "живи"? Как это? Для чего? До сегодняшнего дня я не знал. Теперь знаю. Но это "жить" для меня означает совсем иное, чем для моих непрошеных советчиков. Жить для меня значит делать всё возможное для познания мира и тех миллиардов вещей, что определяют жизнь человека. Вот почему я враг серьёзности, строгой, ограниченной серьёзности. Она - первый враг познания. А познание не предполагает уверенности, прочности, незыблемости - напротив, это вечное сомнение, вечный поиск.

Меня часто спрашивали: уверен ли я, что непременно буду счастлив - там, в других мирах?

Не знаю. Счастье - это не вопрос знания или незнания. Иногда я говорю себе "да", но чаще думаю, что покоя мне так и не увидеть. Более или менее ответить на этот вопрос могут только надежда или вера. И я верю - верю в то, что однажды, набравшись знаний, смогу устроить мир разумно и правильно, а вместе с тем - изживу, наконец, абсурд и бессмыслицу собственной жизни.

И это вся загадка Барсума, спросите вы? Получается, всё это время под личиной эксцентричного миллионера, испытателя умов и душ, скрывался человек, так и не нашедший места в мире, человек ненужный и даже лишний? Выходит, что весь мой протест, весь мой пафос, все моё стремление отыскать нового человека - лишь обида наивного ребёнка, не получившего от мира обещанную игрушку?

Может быть.

Не исключено.

И всё же, несмотря на ничтожность шансов, ни в чём не уверенный, полный сомнений и страхов, я готов ступить на ничейную землю - рядом с теми, кто откликнулся на мой зов, плечом к плечу.

Сказав так, он повернулся к репортёру спиной и последним взошёл на борт корабля.

Наглухо закрытый, готовый к отлёту, ковчег скалой высился посреди бескрайнего людского моря.

-  Не взлетит,  - послышался голос из первых рядов.  - Нутром чую, это липа. Плакали наши денежки.

-  Да заглохни ты, ради Бога,  - отозвался другой голос.  - Я десятку поставил на то, что он грохнется.

Начались споры, где- то занялась потасовка. Но вот раздался странный звук - низкий, густой, он пронизал толпу, и все застыли в ожидании. За первым звуком последовал второй, повыше, за ним ещё и ещё - это прогревались двигатели "Бочки". Потом из сопел повалил дым, и толпа отхлынула от защитного ограждения, причём в панике два миллиона человек задохнулись, восемь миллионов получили серьёзные травмы, а двенадцать тысяч триста двадцать две женщины родили прежде времени.

Дым прекратил идти так же внезапно, как и появился. На мгновение над полем повисла тишина. Вдруг из- под днища "Бочки" с оглушительным грохотом ударили струи огня, и вот, под негодующие вопли, крики боли и отдалённый гром салюта (в тот день праздновали освобождение Бастилии) ковчег поднялся в воздух. Казалось, он, взлетая всё выше, балансирует на остриях огромных ярко- оранжевых конусов.

Иссякла первая струя - набирая высоту, "Бочка" постепенно переходила на основной двигатель - за ней вторая, третья, четвертая, пятая. Наконец, ковчег, лишённый последней связи с Землёй, завис у зрителей над головами, качнулся, словно на прощание, и, устремившись вверх, минуту спустя превратился в крохотную точку. Затем исчезла и она.

Простояв ещё час, толпа начала расходиться. Остаток дня все ощущали непонятную грусть.

Глава пятая

Ссоры, хлопоты и конгарский вопрос

Конгары верят, что старение и смерть тесно связаны с процессом пищеварения. Мир переваривает нас, говорят их мудрецы, и в доказательство своих слов приводят следующую историю.

"Жили- были два брата Кон, а кроме них ничего и не было - ни земли, ни воды, ни солнца. Набрал старший брат бобов, закопал под очагом и ушёл, а младший не утерпел, вырыл да и проглотил вместе с углями. Проглотил, а запить- то нечем. Начали угли живот палить, он и завыл дурным голосом: так и так, помираю, мол, братец. Прибежал старший брат и видит: у младшего изо рта дым тянется. Схватил тогда старший тростниковую трубку, вставил её брату в зад и давай дуть изо всех сил, пожар тушить. Дул, дул, а брат только вопит, и брюхо его всё раздувается да никак не лопнет. Так и дует старший брат до сих пор. Бобы же в животе частью остыли, частью окаменели, а из тех, что были помягче, проклюнулись первые люди, от которых мы свой род ведём, а светят нам с небес те самые уголья, которые младший брат от жадности проглотил. И пока не остыли они, будет живот раздуваться всё больше и больше, а когда остынут - тут и конец всему".

Заметим, что при всей экстравагантности данной космогонии, она пытается дать объяснение одной из важнейших проблем современной астрофизики, а именно: почему расширяется Вселенная. Кроме того, в ней находит отражение извечная проблема конгарской жизни - проблема жратвы.

Но кто они такие, конгары? Тут, безусловно, моя ошибка: я то и дело говорю "конгарский", "по- конгарски" и т.  д., а сам до сих пор так и не объяснил, что это значит. Что ж, исправляю положение.

Большая Одиссеева книга определяет конгаров так:

КОНГАРЫ , (лат. Bastardus Humanoid, отряд Rabidus, семейство Sanguinarius)  - автохтоны планеты Тразиллан, человекоподобные существа, находящиеся на первобытной стадии развития. (Примечание: самоназвание расы - народ Кон (конг. конэтва), общеупотребительное "конгары" - земной неологизм, образованный от "кон" (человек) и "гар" (задница).

Основные занятия конгаров - собирательство, охота и рыбная ловля (см. ЗЫЧНИЦА , МАРАКЧА ). Строй - родоплеменной, с сильной властью вождя. В настоящее время на Тразиллане насчитывается 469 кочевых конгарских племени и 28 оседлых. Наиболее влиятельными считаются следующие племена: ДЗИРАИ , РУМБАИ (см. КОНКАС ИЗ РУМБЫ , он же - БАТЯ ), РУФИИ , БОМРИ , ХУЗАИ , КОННЕРАИ и ХУФИИ . Общая численность конгаров, согласно последней переписи, составляет 597  млн. голов (для сравнения: население всех земных кантонов на Тразиллане в общей сложности - 6  млн. чел.).

Согласно последнему опросу, проведённому среди землян, 98  % опрошенных считают, что конгары - самые жестокие и отвратительные существа, каких только могла породить эволюция. Среди качеств, присущих конгарам, опрошенные выделяют кровожадность, неспособность рассуждать здраво и нести ответственность за свои поступки, лень, халатность, тупоумие и отвращение ко всему прекрасному (подробнее см. "Трагедия конгарской литературы", Екатерина Маланюк, издательство "Орлеанская дева", кантон Арк, 262  г. После Крушения Ковчега. Тираж - 3000  экз.).

Наиболее неприятная для землян конгарская особенность - постоянные междоусобные войны. По подсчётам ведущего исследователя конгарской культуры доктора антропологии, профессора Кинесса, за те 260 лет, что земляне живут на одной планете с конгарами, у последних было всего 11 относительно мирных дней (см., например, документальную ленту "Переполох в Дзиру - день, когда все нажрались семян хои- хои", режиссёры - Гирсен и Тромневас), да и те...

На этом месте статья обрывается, и дальше о конгарах мне придётся рассказывать самому.

Прежде всего, как выглядит среднестатистический конгар? Цветом кожи - если её не скрывает многодневный слой грязи - он больше всего напоминает старого китайца или монгола. Черты лица у него грубые и невыразительные, а в глазах можно прочесть лишь одно чувство: животный голод.

Оно и понятно: Тразиллан - планета степей, солончаков и пустынь, и еды - той, что свободно растёт, плавает, и так далее - тут немного. Вот и приходится беднягам, не знающим земледелия, пробавляться, чем придётся: травой, ящерицами и даже семенами дерева хои- хои - самого ядовитого растения в этой части Галактики.

Отношение к еде у конгаров граничит с преклонением: на соплеменника, у которого есть кусок маракчи, они взирают, как на высшее существо - во всяком случае, до тех пор, пока не удастся этот кусок у него отобрать. Из- за еды ведутся войны, льётся кровь, совершаются немыслимые подвиги и преступления - в целом, это очень напоминает Землю, за одним исключением: нам со стартовыми условиями повезло намного больше.

Если мы, достигнув относительного благополучия и сытости, научились воевать ради высоких идей, а то и просто так, то конгары навеки застряли на первом, самом примитивном этапе, где нет места абстракциям, а есть только животная борьба за существование.

Росту конгары, как правило, низкого - Гиркас, к примеру, макушкой достаёт мне лишь до подбородка, а я - отнюдь не каланча. Одежду они носят грубую, самодельную, бурого или серого цвета, однако, если представляется возможность, с удовольствием нацепляют на себя яркие тряпки. Помню, как- то видел конгара, одетого следующим образом: широкополая шляпа небесно- голубого цвета, жёлтая рубашка, ядовито- зелёный галстук в красный горошек и густо лиловые брюки- трубы. В тот момент, когда я обратил на него внимание, он покупал у уличного торговца ярко- красный зонт.

Жизнь у конгаров тяжёлая, а это дурно сказывается на характере. Во всей Галактике не найдётся, пожалуй, существ, более мрачных и угрюмых, чем они. Вечная нищета, неустанная борьба за существование, голод и холод - вот причины тому, что уже в пелёнках юный Конкас, Дункас, Румкас становится фаталистом, не надеющимся дожить до сорока. И в самом деле: на что ему уповать? На милость Небес? Но конгарская история не знает таких случаев, когда оттуда на страждущих сыпалась манна - в этом она кардинально отличается от земной. На помощь родных и близких? Но разве те не готовы предать первого встречного за кусок маракчи? Вот и приходится конгару, рождённому, как и все живые существа, с доверием к миру, наращивать вокруг себя панцирь из равнодушия, грубости и жестокости - такой толстый, что каждому, кто пожелает конгара осчастливить, я бы сказал: "Измени сначала мир вокруг него, исправь несправедливые законы Природы, и лишь потом учи его жить".

Тем не менее, пусть я и готов защищать конгаров до последнего, существа они довольно скучные, если не сказать - убогие. Язык их беден, абстрактное мышление не развито. Ничтожно мало среди них художников, мыслителей, творцов, а если и появляется кто- то этакий, то приходится ему несладко. Человек такой - а всякого, кто способен мечтать, я в своём антропоцентризме зову человеком - обречён на то, что конгары зовут "дунейрос", взгляд в чужую землю. Собственный мир, единственный из всех возможных, будет казаться ему нелепой и жутковатой бутафорией, законы его, объективные и беспристрастные - издевательством над людьми, будет он изгнан отовсюду и повсеместно ославлен, как враг красоты, добра, истины, человечности и самой жизни. Те поступки его соплеменников, что раньше казались ему совершенно естественными - предательства, братоубийства, грызня из- за сладкого куска - предстанут перед ним в ином свете, как искажение истинного порядка вещей. Не обретёт он вовеки покоя: вечно будет манить его со страшной силой видение подлинного мира, где всё так, как должно быть - картина призрачная и недостижимая. Будет он мучиться, терзаться, может быть, даже сойдёт с ума, и тогда конгары скажут: "Для чего дурил, зачем - непонятно... Жрал бы себе, баб любил да и сопел в две дырки!".

Главные черты характера конгаров - свирепость и злобность. Разозлившись, даже самый разумный конгар способен натворить ужасных дел, о которых, впрочем, остыв, нисколько не пожалеет. Помню, прогуливаясь по Несторову рынку (у нас в Новой Трое всё называется в честь героев "Илиады", даже сортиры и публичные дома), я стал свидетелем отвратительной сцены. Дело было в конгарском кафе: какой- то дикарь, судя по всему, не из бедных, притащил с собой семерых жён. Расселась эта орава за одним столом, и конгар потребовал жрать. Принесли ему курицу - он съел курицу. Принесли рыбу - съел рыбу. Наконец, дошла очередь до компота. Надо сказать, что жрал он с чрезвычайно мрачным видом, а главное - и кусочком не поделился с подругами. Так вот, компот ему привезли какой- то не тот, в общем, не понравился ему, и всё тут. Зарычал он, стукнул кулаком по столу, и тут, как назло, одна из жён - самая добрая - полезла его успокаивать. Как он рассвирепел! Нимало не думая о тех, кто сидел за соседними столиками, он выхватил топор и в один миг отсёк ей голову. Кровь забила фонтаном и залила свадьбу, праздновавшуюся по соседству, и пару влюблённых, отмечавших годовщину совместной жизни.

Я сказал соседу, пожилому, морщинистому конгару:

-  Какое гнусное варварство! Надеюсь, он понесёт суровое наказание?

-  Что?  - переспросил конгар.  - Ах, вы про это? Извините, я зачитался газетой. Нет, его не накажут. Почему? Видите у него на шее амулетик? Это конно , символ зрелости. Свидетельствует о том, что его владелец - взрослый, разумный человек, который ничего не делает, предварительно не подумав. Что из этого следует? Да то, что он срубил ей башку не просто так. Значит, была причина. Вы её не видите? Я тоже. Однако она есть. Нет, сожалеть о поступке он не будет. Зачем сожалеть о том, что поступил правильно? Надо время от времени давать выход гневу - это скажет любой конгар. Обратите внимание на то, что будет дальше.

А дальше было вот что. К конгару подошёл хозяин кафе и в грубых выражениях стал требовать возмещения ущерба. Конгар предложил на выбор любую из оставшихся жён, какая больше понравится. Поколебавшись, владелец выбрал самую толстую. На том и порешили. Уходя, конгар поднял голову жены и от всей души плюнул ей в лицо. Оставшиеся пять жён захихикали.

При первом этапе исследования Тразиллана, который значился в каталогах под номером Б- 89878373- 1, разумной жизни на планете не было обнаружено вовсе. Плескалась рыба в ручьях, под землёй ползали огромные жуки- глопы, но существ, с которым можно поговорить, которым можно втюхать пластмассовые бусы или подшивки старых порножурналов, в обмен на золото и бирюзу, не было. Самые мощные сканеры "Бочки" показывали пустоту. Ничего не дали и научные экспедиции: ни клочков ткани, ни осколков керамики, ни костей, ни примитивных орудий труда - никаких признаков цивилизации. Ни- че- го.

И всё же контакт состоялся.

Да.

Был он делом случая. Из соображений безопасности исследователи Тразиллана принимали пищу на борту челноков - мало ли что может произойти; так вот, в одной из экспедиций некий Ройзман до того осточертел коллегам, что они выкинули его обедать на улицу. Были у него с собой буханка хлеба и три банки консервов. Повздыхав, Ройзман соорудил костерок и принялся стряпать. Сканер, валявшийся рядом, молчал: вокруг на много миль - ни души, если не считать тех тупиц, что заперлись в корабле. Подумать только: им не нравятся его шутки! И тупые они, дескать, и жалкие - ах, ты, Боже мой! Да лучше сидеть в одиночестве, чем в компании самодовольных дураков! С этой мыслью, Ройзман взял консервный нож, открыл банку и вывалил в котелок содержимое.

Едва по степи поплыл запах рыбного супа, как Ройзман услышал за спиной деликатное покашливание. Обернувшись, он увидел двух незнакомцев, одетых в длинные, до колен, рубахи и вооружённых какими- то серебристыми штуковинами.

-  Кон нес ка тром кон сотель сен?   - спросил тот, что был повыше, и ткнул пальцем в консервную банку.

-  Простите?  - спросил оторопевший Ройзман.  - Кто вы и что вам надо?

-  Сен нес ка,   - сказал второй незнакомец, ниже ростом, но шире в плечах.  - Дунсен, сен нес ка. Сен нес ка, дунгар, тром нес ка!

-  Я, пожалуй, пойду,  - сказал Ройзман и сделал попытку встать.

-  Конне?   - сказал первый и наставил на него серебристую штуку.  - Дуннеска сотель нес?

-  Можно, я возьму переводчик?  - сказал Ройзман, показывая на свои губы.  - Переводчик? Чтобы вас понимать? Моя,  - ткнул он пальцем себе в грудь,  - твоя, понял?

Переводчик - компактная модель - лежал у него в рюкзаке. Возясь с лямкой, Ройзман краем глаза наблюдал за незнакомцами. Те, по- видимому, не замышляли ничего дурного: высокий уставился себе под ноги, а низкий и широкоплечий принялся напевать какую- то песенку без слов. Серебристые штуковины, тем не менее, были направлены прямо на Ройзмана.

Переводчик загудел, и Ройзман выжидающе уставился на своих гостей.

-  Рес не кир нес гар,   - сказал высокий.

-  Что?  - не понял Ройзман.

-  Дерьмо из ушей вытащи, говорю. Что у тебя в банках?

-  Тунец,  - сказал Ройзман.

-  Какой ещё тунец? Это что за мерзость? Ты нас отравить собрался, что ли? Отвечай, если жизнь дорога!

-  Т- тунец - это земная р- рыба,  - сказал Ройзман заплетающимся языком.

-  Какая- какая?

-  З- з- земная.

-  Понятно всё с тобой,  - сказал широкоплечий.  - Меня Киркасом звать. А тебя?

-  Алекс.

-  Алекс,  - повторил незнакомец, словно пробуя имя на вкус.  - Ну, Алекс, рассказывай, как сам- то?

-  Что?  - не понял Ройзман.

-  Ты глухой? Как сам, говорю?

-  Нормально,  - учёный был ошарашен. Всё это совсем не походило на первый контакт, во всяком случае, на такой, к которому его готовили на Земле.

-  Это хорошо,  - подумав, сказал Киркас.  - Всем бы так. У нас, конгаров, говорят: если до сорока дожил, значит, вовсе не помрёшь. Батя мой до тридцати пяти дотянул, а потом ему его батя, а мой дедуля, говорит: завязывай ты с этим, Киркас, всё равно без толку, ничего ты никому на этом свете не докажешь. Пошёл, значит, батя, в степь помирать, а степь чем хороша, так тем, что если помрёшь - и гроб не нужен.

-  Простите?  - удивился учёный.  - Я не понимаю, о чём вы. Я - представитель земной цивилизации, прибывший для установления первого контакта...

-  Цивилизованный, значит,  - конгар сплюнул.  - А маракча у тебя есть?

-  Что?

-  Маракча, говорю. Ты что, маракчу не знаешь?

-  Нет,  - робко сказал Ройзман,  - Не знаю.

-  Так какой же ты цивилизованный, если у тебя маракчи нет?  - вдруг вышел из себя Киркас.  - Тоже мне выискался, стоит тут, мозги пудрит!

-  Прибьём его, что ли?  - вступил в разговор второй конгар.  - Прилетел невесть откуда, невесть на чем, да ещё и умника из себя строит. Маракчу он не знает, как же!

-  Так ведь жалко, Дунсен, жалко,  - сказал задумчиво Киркас.  - Какое- никакое, а разумное существо. Ты лучше скажи, дурачок: неужели ты думаешь, что из всех людей ты здесь первый?

Ройзман похлопал глазами:

-  А разве нет?

-  Киркас,  - обратился конгар к своему другу.  - Скажи, мой милый, когда к нам последний раз прилетали земляне?

-  Лет тысяч пять назад,  - ответил Киркас.  - Посмотрели, плюнули и обратно улетели. А что тут делать? Помирать только, больше нечего.

-  Вот видишь, Алекс, ты тут совсем не первый, ну да не об этом речь. Ты долг как отдавать будешь - частями или сразу?

-  Какой долг?  - удивился Ройзман. В животе у него похолодело.

-  Киркас, принеси камень,  - велел высокий конгар низкому.  - Киркас, тром нес ка! Нет, этот придурок пусть поживёт ещё. Киркас!

-  Слушаю, слушаю,  - отозвался коротышка.  - Уже несу.

И действительно, он отлучился на минуту и вернулся, волоча за собой огромный камень, весь покрытый каракулями и рисунками Один Бог знает, где он его откопал, ведь на пятьсот миль вокруг была ровная степь.

-  Вот,  - сказал Дунсен.  - Сюда смотри!  - и ткнул пальцем куда- то между каракатицей и схематично нарисованной женщиной, совокупляющейся с койотом.  - Твой пра- пра- пра - ну, ты понял!  - пять тысяч лет назад у нашего племени банку занимал.

-  Ага,  - поддакнул Киркас.  - Банку этого, как его - тунца, да? Тунца! Теперь отдать бы надо!

-  С процентами,  - уточнил Дунсен.

Ройзман был в замешательстве. Проценты? За пять тысяч лет?

-  К- какие проценты?  - спросил он.

-  Жди,  - велел Дунсен и, схватив за шиворот Киркаса, отошёл с ним в сторонку. Там они немного пошептались, после чего Дунсен сказал:

-  Вот что: давай вместо одной банки две, и мы ничего не видели. Понял?

-  Понял,  - ответил Ройзман и дрожащими руками отдал конгарам две оставшиеся банки. Одну из них - ту, у которой этикетка была поярче - Дунсен сразу попытался открыть, причём не как- нибудь, а зубами. Кончилось это тем, что он сломал резец и в приступе ярости разбил банку о камень, после чего Киркас дал ему подзатыльник и обругал на своём лающем наречии.

Да уж, думал Ройзман, хорошенький получается первый контакт...

Но ссорились конгары недолго. Спустя какое- то мгновение они забыли и про Ройзмана, и про свои разногласия, и, судя по всему, про всё на свете. Их полностью подчинила себе банка супа - банка, которая на Земле стоила центов двадцать пять.

-  Придём домой,  - рассуждал Дунсен,  - покажу её Тирвис, порадуется. Потом соберу собрание - так, мол, и так, выбирайте меня вождём, а то ни кусочка не получите!

-  Да, Дунсен,  - завистливо вздыхал Киркас.  - Голова ты всё- таки, голова! Так этого дурака вокруг пальца обвёл! Хитёр!

Таков был первый опыт общения землян с конгарами. Другим исследовательским группам повезло куда меньше. Запись, сохранившаяся после одной из экспедиций, рассказывает о том, как навстречу учёным вышел туземец в рванине, ни слова не говоря, направил на них свою серебристую штуку и нажал на единственную кнопку. Учёных было шестнадцать человек. Из них пятнадцать буквально испарились, а один - ни много, ни мало!  - обратился в подсолнух (лат. Helianthus annuus).

Пострадавший член экипажа был доставлен на корабль, где главный врач, проведя тщательный осмотр, заявил:

-  Единственное, чем мы можем помочь ему - обеспечить достаточное количество солнечного света.

-  Это превратит его обратно в человека?  - спросил начальник экспедиции.

-  Нет,  - ответил доктор, и, видя замешательство начальника, добавил: - Но это поможет ему цвести и плодоносить, как и подобает подсолнуху.

Вот так. Может быть, первый контакт землян с конгарами и был по- своему трагичен, зато благодаря ему нам удалось сформулировать универсальное правило: на Тразиллане конгары появляются везде, где есть жратва. Не верите? Попробуйте запереться в комнате без окон и открыть батончик "Криспи Бэйб" - я уверен, что в тот же миг за вашей спиной раздастся покашливание, и хрипловатый голос скажет: поделись, а?

Ну, половинку!

Ну, четвертиночку!

Таинственная "серебристая штука ", которой один конгар угрожал Ройзману, а другой, ни слова не сказав, обратил незнакомого человека в подсолнух, называется рикайди , и это вторая важнейшая загадка конгаров после Дун Сотелейнена. Никто не знает, что это такое, и, думаю, никто никогда не узнает. Неизвестно, где конгары берут эти устройства, изготавливают ли их самостоятельно (что, учитывая их уровень развития, просто невероятно) или просто находят. Важен сам факт: в руках злобных жестоких тупых дикарей находится самое мощное оружие во Вселенной - оружие, которое может сделать всё, что угодно. Уничтожить город? Легко? Взорвать планету? Теоретически и это возможно. Что же делают конгары с этакой мощью, доставшейся им забесплатно?

Да ничего.

Как это - ничего, удивится читатель? Да любой земной политик душу бы продал за совершенное оружие! В самом деле, какой прекрасный шанс диктовать всем свои условия, и при этом самому не рисковать ничем! Как бы я ни был далёк от власти, я могу понять, что чувствует какой- нибудь амбициозный губернатор кантона, видя, как дикарь Конкас, забавляясь с рикайди , десятками превращает в головешки степных зайцев и тушканчиков. "А ведь это могли быть мои враги,  - думает губернатор, кусая губы от злости,  - мои конкуренты, завистники и недоброжелатели". Злость его становится тем сильнее, что ни один землянин рикайди пользоваться попросту не может, сколько ни нажимай на кнопку. В любых руках, кроме конгарских, эта серебристая штуковина не работает. А конгары... Ну, а что конгары? Они, как ни странно, по- прежнему воюют по старинке - топорами, копьями, луками, а на вопрос, почему бы не использовать рикайди на войне, отвечают: скучно, да и смысла нет, всё равно помрём.

Перед тем, как перейти к отношениям землян и конгаров, и поведать вам, отчего вышло так, что, несмотря на скверный характер, свободолюбие и рикайди , конгары оказались у землян фактически в рабстве, расскажу об одной экспедиции, наделавшей в своё время немало шума. Считается, что материалы её проливают свет на загадочный образ жизни конгаров - ведь при определённых усилиях Тразиллан вполне можно превратить в пригодную для жизни планету, а они, коренные её жители, отчего- то и по сей день бездействуют.

Понять загадочную конгарскую душу и разузнать побольше о рикайди - именно с этой целью известный антрополог профессор Кинесс в компании ассистента посетил крупнейшее на Тразиллане конгарское поселение, Дзиру.

На въезде он испытал настоящий шок: жемчужина Тразиллана, которую конгары прославляли на все лады за красоту архитектуры и благоустроенность, оказалась огромным скопищем вонючих юрт, шалашей и землянок. Население было под стать своим дворцам: из окна автомобиля Кинесс наблюдал конгаров, поедающих бурое месиво из большого котла, в котором, смеясь и пуская пузыри, плавал маленький ребёнок; конгаров, играющих в странную игру, смысл которой заключался в том, чтобы как можно сильнее ударить соседа остро заточенным камнем; конгаров, бьющихся головой о единственное дерево в радиусе ста километров; конгаров, дерущихся за право вываляться в луже конской мочи; конгаров, конгаров, конгаров...

Посередине узкой улочки, образованной двумя рядами мазанок, автомобиль встал.

-  Это наверняка лошадь,  - сказал Румкас, конгарский проводник, которого профессор нанял, посулив в уплату за труды фиолетовый галстук в жёлтую крапинку.  - На пути валяется. Сейчас схожу, посмотрю, нельзя ли объехать.

Он вышел из машины, прошёл немного вперёд, вернулся и сказал:

-  Нельзя. Придётся дальше пешком.

-  Сдохла, что ли?  - подал голос ассистент профессора.

-  Ещё бы! День, наверное, лежит, не меньше. Уже мухи завелись.

-  А почему никто её не уберёт?  - спросил профессор Кинесс.

-  Боятся,  - ответил Ромкас.  - Лежит, никому не мешает, а уберёшь - неизвестно, что будет.

Делать было нечего, пришлось вылезти из машины и идти пешком. Под ногами хлюпала грязь, один раз Кинесс чуть не наступил на огромную бурую крысу. Настроение портилось с каждой минутой. Отовсюду тянуло сыростью и гнилью. Дойдя до конца улицы, путешественники обнаружили, что за углом начинается что- то вроде проспекта, по которому туда- сюда сновали конгары.

-  Здесь раньше яма была,  - рассказал Румкас.  - Огромная, две недели рыли.

-  А зачем?  - спросил профессор.

-  Силы было в избытке. Настроение, опять же, хорошее. Как вырыли, сразу стали падать. Один ногу сломал, другой шею. Когда Румлик, сын вождя нашего, грохнулся, поставили предупреждающую надпись. Яркую, красивую, за тысячу шагов видать: "ОСТОРОЖНО! СМОТРИТЕ ПОД НОГИ!". Сущая для нас диковинка: чтобы посмотреть, народ с окраин ехал. Приедет - упадёт, приедет - упадёт. Выходило, что как только надпись поставили, вдвое больше конгаров падать стало. Убрали надпись - всё равно падают. По привычке. Наконец, вождь плюнул, велел яму засыпать. Куда там - те, кто поблизости жил, взбеленились! "Мы - люди простые,  - закричали,  - у нас всех радостей в жизни - бабы, драка да жратва. А тут хоть какое- то развлечение: смотреть, как дураки в яму падают. Над тем, кто покалечился - смеёмся, того, кто помер - обсуждаем. Вот время и проходит. Так что нет здесь нашего согласия, и не будет!". Вождь тогда плюнул на это дело. "Хрен с вами,  - говорит,  - делайте, что хотите". Ну, они на другой день яму и засыпали. "А что?  - говорят,  - Жалко ведь народишко- то! Иной как упадёт - так стонет, что сердце кровью обливается. Что мы,  - звери, что ли?". Как засыпали, другие разговоры начались: "Что ж мы наделали- то? Последнюю радость сами у себя отобрали!". С тех пор сидят - настроения ждут.

-  Настроения?  - спросил профессор.  - Для чего?

-  Как это, для чего? Новую яму рыть. Жить,  - изрёк Румкас,  - надо для чего- то. Если в жизни есть цель, то и до сорока доживёшь.

-  А если нет цели?  - спросил ассистент профессора.

-  Нет?  - Румкас почесал в затылке.  - Ну, так мы жить не пробовали. Нам, конгарам, душевные терзания необходимы. Без них и жизнь - не жизнь.

-  Так вы, значит, хорошо живете?  - спросил Кинесс, пристально вглядываясь в наивное лицо своего провожатого.

-  Конечно,  - ответил тот.  - А как иначе- то?

-  А почему же мрёте, не дожив до сорока?

-  Так ведь жизнь- то поганая, нестоящая у нас жизнь.

-  Налицо противоречие,  - заметил ассистент.

-  А хоть бы и так,  - заметил Румкас.  - Что оно у нас, единственное, что ли?

Ну а дальше? А дальше вот что: прожили профессор с ассистентом в Дзиру целых две недели. Жилищем им служила просторная, чрезвычайно сырая землянка, куда дзираи в знак уважения принесли огромную чугунную ванну - трофей, захваченный ими в какой- то междоусобице. В этой ванне Кинесс с ассистентом спали по очереди. Ночью в землянке становилось холодно, и, чтобы согреться, тот из них, кто стоял на страже, брал в руки суковатую палку и отгонял крыс, забегавших в землянку из соседней юрты, где заседал совет племени. Крысы были жирные и наглые - однажды среди ночи ассистент Кинесса проснулся оттого, что огромный бурый пасюк обнюхивал его лицо. Утром он пожаловался на это Румкасу.

-  А вы в другой раз хватайте его да жарьте,  - сказал Румкас.  - С хои- хои хорошо пойдёт.

-  Эх, Румкас,  - сказал ассистент с тоской в голосе,  - какое же у вас тут всё тоскливое, грязное, неуютное...

-  Зато родное,  - отозвался конгар.

За эти две недели профессор Кинесс узнал о конгарах почти всё, что о них можно узнать. Он побывал в их жилищах, наслушался их песен и однажды принял у конгарской женщины роды. Более того: вместе с конгарами он ходил сенонкон , то есть за жратвой. Любой из этих походов был ничем не хуже Ксенофонтова анабасиса; по меньшей мере трижды конгары умудрились заблудиться, находясь в полусотне метров от поселения, ещё несколько раз теряли по дороге добычу, а в большинстве случаев сжирали её прямо на месте, не донеся до дома. Так, объяснил Кинессу Румлик, лучший охотник Дзиру, куда надёжнее.

Чем больше профессор Кинесс знакомился с конгарским образом жизни, тем больше недоумевал. Главной загадкой для него было: почему, имея под рукой плодороднейшие земли, на которых и палка заколосится (так показал анализ почвы возле Дзиру), они едят траву и убивают друг друга из- за кусочка рыбы?

-  Представьте себе, сколько хлеба могла бы дать ваша земля,  - рассказывал профессор конгарам, каждый вечер собиравшимся его послушать.  - Вам ведь только и нужно, что собраться всем вместе и её засеять.

-  А смысл?  - отвечали ему конгары.  - Ну, засеем, а дальше что?

-  Осенью соберёте урожай.

-  Собрали. Дальше?

-  А что дальше? Муки смелете, хлеба напечёте.

-  Муки. Хлеба. Понятно. Расходимся, ребята, тут ловить нечего.

И конгары разошлись. От толпы человек в двести остался один: занять у Кинесса четыре драхмы до получки.

-  Как на работу устроюсь, сразу отдам,  - пообещал он.

-  Врёт,  - сказал профессору ассистент.  - Не отдаст, даже если устроится.

Но профессор не слушал:

-  Ничего не понимаю,  - говорил он,  - Ну, сам посуди: как можно так жить? Спать в вонючих юртах, в землянках, пить какую- то бурду, жевать траву...

-  А может, им нравится?  - предположил ассистент.  - Эй, ты, Конкас или как тебя там!  - окликнул он проходящего мимо конгара.  - Отвечай, устраивает тебя твоя жизнь или нет?

-  Да в гробу я её видал!  - ответил конгар.  - Маракчи бы сейчас сушёной. Нет у тебя сушёной маракчи?

-  Нет.

-  Тогда чего пристал?  - и пошёл восвояси.

-  Ничего не понимаю,  - повторил Кинесс.  - Может, вождь что- нибудь прояснит?

Пошли к вождю. Вождь жил в огромной юрте по соседству с выгребной ямой. Когда профессор с ассистентом вошли, он сидел за столом из неструганых досок и мрачно наблюдал, как из лежащего перед ним сморщенного бурдюка капает на пол мутная жидкость. Увидев профессора, вождь поднял голову.

-  Пей,  - сказал он.

-  Прошу прощения, но мне не хочется,  - вежливо ответил Кинесс.

-  Не хочешь пить? Тогда иди.

-  Куда идти?

-  Куда хочешь.

Подумав, профессор опустился на соседний с вождём стул.

-  Скажи, Конкас...

-  Кирсен я.

-  Неважно. Скажи, Кирсен, почему вы, конгары, так плохо живете? Должна же быть какая- то причина.

-  Ты пить будешь?  - исподлобья посмотрел на него конгар.

-  Нет, не буду. А - надо?

-  Да нет, я так спросил. Всё равно кончилась.

-  Что кончилось?  - спросил ассистент.

-  Настойка из форы. Ягоды такие синие рядом с юртой растут, видел? Ядовитые. Два месяца отмачиваешь, а всё равно живот пучит.

-  Так вы бы из зерна гнали,  - посоветовал ассистент.  - Сподручнее.

-  Он у тебя дурак совсем,  - сказал вождь Кинессу.  - До сорока не доживёт, и не надейся.

-  Кирсен,  - сказал профессор,  - ты мне объяснишь или нет?

-  Что объяснять- то?  - удивился Кирсен.  - У нас разве плохо? У нас обычно. Жизня такая. Утром встаёшь - жрать нечего. Ходишь весь день, ищешь - корешки ищешь, травы. Живность попадётся - ловишь. Так изо дня в день, скучать некогда.

-  А по- другому вы не пробовали?

-  А как - по- другому?

-  Сеять зерно,  - терпеливо начал Кинесс,  - Разводить скот. Налаживать торговлю между племенами. Развивать письменность. Двигать вперёд науку.

-  Выпей,  - сказал Кирсен.

-  Я же сказал: не буду!

-  Не выпьешь - не скажу.

-  Чёрт с ним, профессор, выпейте,  - сказал ассистент.

Скрепя сердце, Кинесс взял бурдюк и отхлебнул. Настойка оказалась такой кислой, что у него свело скулы.

-  Ну,  - сказал он, отложив бурдюк,  - говори.

-  Пойдём,  - сказал Кирсен.  - Это показывать надо.

Он встал, потянулся, поправил сползающие штаны и взял валяющуюся под столом штуковину. Несмотря на ржавчину, Кинесс узнал в ней то самое серебристое устройство, с помощью которого конгары творят совершенно невообразимые вещи.

-  Это рикайди , Кирсен?  - спросил профессор.

Конгар кивнул.

-  Сейчас,  - сказал он.  - Выйдем на пустырь - покажу.

Вышли на пустырь. Кирсен поднял рикайди, сплюнул себе под ноги и нажал на кнопку. Кнопка была большая и красная - такая, какая только и может привлечь внимание конгара. Первые несколько минут ничего не происходило. Затем земля задрожала, и в самом центре пустыря проклюнулось что- то непонятное. Какая- то птица, петух...

-  Флюгер!  - удивлённо выдохнул ассистент.  - Это же флюгер!

И верно - это был флюгер. Вслед за ним из земли показалась крыша, и через какую- то минуту перед изумлёнными учёными стоял высокий красивый дом, который не портила даже набившаяся туда- сюда земля.

-  Фабрика,  - сказал Кирсен.  - Специализируется на народных ремёслах. Теперь смотрите сюда.

Он вновь поднял рикайди и нажал на кнопку. Слева от фабрики, словно из воздуха, появилось огромное сооружение, мерцающее тысячью огоньков. От здания исходило мощное гудение.

-  Электростанция,  - объяснил Кирсен.  - Восемьсот гигаватт. Посмотрели?

-  Ага,  - в один голос сказали профессор с ассистентом. Оба были ошарашены.

-  Тогда хватит,  - сказал Кирсен и в последний раз нажал на кнопку. Всё исчезло: и фабрика, и электростанция. О том, что они только что были здесь, напоминали лишь две огромные ямы.

Не счесть вопросов, которые профессор Кинесс готов был обрушить на Кирсена. Однако его опередил ассистент:

-  Ну и почему же вы тогда живете так паршиво?  - спросил он у вождя.  - Это же верх идиотизма: иметь на руках все средства, чтобы превратить Тразиллан в рай земной, а вместо этого сидеть в вонючих юртах и жрать траву! Чистой воды идиотизм! Разве не в том состоит задача любого Разума, чтобы улучшать условия жизни его носителя? Почему же вы ничего не делаете, хотя можете делать почти всё?

Сперва Кирсен молчал. Затем почесал затылок, крякнул, и ответил со вздохом:

-  А пёс его знает. Не хочется ничего.

-  Да как это не хочется?  - вступил в разговор профессор Кинесс.  - Так захотите! Вы же с этими рикайди всё что угодно можете!

-  Можем,  - сказал Кирсен.  - Но зачем? Ну, будем мы все из себя цивилизованные, будет у нас много жратвы, будут дома хорошие, будем читать газеты и спутники в Космос запускать - а на кой ляд всё это? Для чего?

-  Ну- у,  - протянул профессор Кинесс,  - это уже философия. Что значит: для чего? Чтобы не было войн, распрей, голода. Это для начала. Смысл жизни - это на потом, для стариков разговоры.

-  Нет,  - ответил вождь.  - Смысл - он сейчас важен. Я вот что скажу: давным- давно наши предки постановили - пока не поймём, зачем живём, дальше не двинемся. Вот и стоим с тех пор на месте, а могли бы Галактику покорять... Эх, могли бы...

-  Профессор!  - ткнул Кинесса в бок ассистент.  - Да ведь он вусмерть пьян! Я только сейчас заметил, очень уж он ровно держался.

-  То есть,  - сказал Кинесс,  - все, что он сейчас несёт  - пьяный бред?

-  Не знаю. Похоже на то. Пойдёмте отсюда потихоньку, а?

И они - тишком, ползком - убрались с пустыря подальше. А Кирсен всё стоял и разглагольствовал о жизненном предназначении конгаров, о том, что нельзя жить без знания, отчего всё и зачем, и прочая, прочая, пока не села к нему на плечо тразилланская краснопёрая галка и не клюнула прямо в ухо. Тогда он умолк и пошёл искать, чем бы опохмелиться. Профессор же и его ассистент в спешном порядке покинули Дзиру и поклялись друг другу никогда не рассказывать о том, что услышали. Так, решили они, спокойнее будет.

Разобравшись с рикайди и смыслом жизни по- конгарски, вернёмся к тому, за что земляне презирают конгаров больше всего: за невероятную тягу к насилию.

И вправду - с первого же дня на Тразиллане конгары убивали друг друга постоянно, нисколько не стесняясь того, что на них смотрят люди цивилизованные, которым, может быть, глубоко противно это варварское зрелище. Более того, земляне начали подозревать, что делают они это специально, стараясь смутить всех вокруг. Как ещё трактовать ответ конгарского вождя Румсена, данный им профессору Кинессу - ответ, который вошёл во все энциклопедии Тразиллана (кроме Большой Одиссеевой книги), как Великая Отмазка?

Кинесс спросил:

-  Почему вы, конгары, убиваете друг друга так грязно и грубо? Есть ведь и более чистые способы. Взять, к примеру, нас, землян - разве не изобрели мы атомную бомбу, которая не оставляет после себя ни выпущенных кишок, ни отрубленных рук и ног, ни размозжённых голов? Ведь это оружие не только эффективное, но и эстетически приемлемое!

-  Потому,  - ответил Румсен,  - что кровь и внутренности хоть немного способны внушить нашему подрастающему поколению, что война - дело отвратительное и мерзкое. А ваша красивая бомба лишь натолкнёт их на неверный путь, заставит думать, будто убийство - не путь к выживанию сильнейших, необходимый, но постыдный, а занятие достойное и не лишённое своеобразной притягательности.

Сначала земляне, как и полагается существам высокоразвитым, в общении с конгарами сохраняли спокойствие. Сложилась даже практика отворачиваться в сторону, когда какой- нибудь конгар дубасил приятеля; в  случае же ожесточённых баталий свидетелям оных рекомендовалось наблюдать за ними, как за футбольным матчем или цирковым представлением.

Однако, согласитесь, трудно сохранять философское спокойствие, когда на одной планете с тобой живут пятьсот миллионов кровожадных дикарей, готовых в любое время убивать, грабить и совершать любые подлости, мыслимые и немыслимые. И ежу понятно: прежде, чем начать на Тразиллане новую жизнь, конгарский вопрос (что, чёрт возьми, делать с этими чудовищами?) необходимо решить, и как можно скорее.

И этот вопрос был решён.

Общеизвестно, что честь эта принадлежит семи людям, которых одинаково почитают во всех конгарских поселениях, как истинных благодетелей народа Кон.

В Дзиру их называют Семеро Смелых.

В Румбе - Семеро Достойных.

В Руфе - Семеро Добрых.

В Хузе - Семеро Благородных.

В Бомри - Семеро Честных.

В Двари - Семеро Мудрых.

В Коннеро - Семеро Справедливых.

Уж не знаю, как вам теперь сказать, что это были довольно дрянные люди. Нет, дрянные - неподходящее слово. Все они умели прилично носить костюм, рассуждать о возвышенных вещах, и если бы им предложили стать президентом Соединённых Штатов, вождём африканского племени ибу или Повелителем Вселенной, они согласились бы, не раздумывая.

Наверное, у них даже были принципы - у владельца сахарного концерна мистера Брамбоу, топ- менеджера мистера Нормейлера, известного бизнесмена Тейлора Фредерикса, художника- концептуалиста Питера Брунсвика, доктора антропологии профессора Кинесса, русского интеллигента Петра Петровича Самсонова- Редько и Гвендолин Луизы Стефани Марии Изабель графини де Монпегу - актрисы, известной под псевдонимом Мелоди Свитхарт.

А впрочем, дело было не в принципах. Просто именно этих семерых людей бортовой компьютер "Бочки" выбрал из полутора миллионов пассажиров для решения конгарского вопроса.

Казалось бы, вариантов у них было немного: смириться с конгарской жестокостью, принять её, как есть, или повести с дикарями долгую и трудную облагораживающую работу, которая однажды - а когда это время ещё настанет!  - превратит их в нормальных, достойных членов общества.

Но, как это случается в жизни, нашёлся и третий вариант.

-  Может, нам обратить их в рабов?  - раздался робкий голос Мелоди.  - Получится по триста сорок человек на брата. Это будет очень красиво, как в древнем Риме. Представьте себе: я плыву по Тибру в лодке, украшенной цветами, а четыре огромных нубийца, чья кожа смазана пальмовым маслом, массируют мне пятки палочками из сандалового дерева и шиншилловыми шкурками...

-  А потянем?  - усомнился мистер Бромбоу.  - Это вам не индейцы какие- нибудь.

-  Потянем,  - уверенно ответил мистер Нормейлер.  - На Земле под моим началом работало пятьсот человек, и за смену я успевал плюнуть в лицо каждому.

-  Не думаю, что возвращаться к рабовладельческому строю разумно,  - взял слово профессор Кинесс.  - К тому же даже эту отжившую своё общественно- экономическую формацию надлежит устанавливать с умом, а равное количество рабов у каждого гражданина отнюдь этому не способствует.

-  Почему?  - удивился мистер Нормейлер.  - Разве не за равными возможностями мы отправились в далёкий космос?

-  Прежде всего, это убивает соревновательный дух,  - пояснил Кинесс.  - Если у каждого человека будет одинаковое количество рабов, ему не нужно будет расти над собой, совершенствуясь физически и духовно.

-  Но мы можем поступить иначе,  - сказала малышка Мелоди.  - Рабов можно распределять так: одному землянину - больше, другому - меньше.

-  Мысль похвальная, но трудноосуществимая. Ведь тех, кто получит больше, мы тем самым развратим, а тех, кто получит меньше - унизим. Видите: и так и так получается не слишком гуманно по отношению к человеку, да?

-  Как вы хорошо говорите, профессор!  - воскликнула Мелоди.  - Какая гадкая штука - рабовладение! Хорошо, что наши далёкие предки отказались от него раз и навсегда!

Наступило молчание. Все обдумывали другой вариант.

-  А что если...  - начал было мистер Брамбоу, но замолк.

-  Что? Что?  - накинулись на него остальные.

-  Что, если нам загнать их в специально оборудованные резервации. Пусть себе делают там, что хотят.

-  Нет,  - покачал головой Нормейлер.  - Это не годится.

-  Почему?

-  Дорого. Одной колючей проволоки на миллион выйдет.

-  Да уж,  - сник Брамбоу.

Положение поспешила спасти малышка Мелоди.

-  А может, вырыть для них огромные подземные убежища?  - предложила она.  - Я читала о таких в одной книге.

-  Чушь,  - сказал Брамбоу.  - Какой в этом смысл?

-  Ну,  - задумалась Мелоди,  - большого смысла, пожалуй, нет. Я просто подумала, что это будет здорово...

-  Здорово?  - грозно спросил Нормейлер.

-  Ну, не здорово, миленько...

-  Миленько?  - посмотрел на Мелоди Кинесс.

-  Ну...

Мелоди замолчала.

-  Итак,  - сказал Нормейлер,  - подведём итоги. Мы не можем обратить конгаров в рабов, потому что это негуманно по отношению к нам, не можем загнать их под землю и не можем утопить в море. Есть другие предложения?

-  Бластеры,  - раздался голос Самсонова- Редько.

-  Осколочные бомбы.

-  Иприт.

-  Вирус, вызывающий бесплодие.

-  Глупости!  - раздался властный голос. Говорил мистер Фредерикс, крупный делец.  - Всё это нецелесообразно. Почему я, деловой человек, должен тратить своё свободное время на истребление каких- то дикарей, если мне за это никто не заплатит?

-  Сразу видно, что вы не альтруист,  - поджала губки Мелоди.  - Вы из тех чёрствых людей, что абсолютно неспособны понять чувства другого! Вас совершенно не заботит безопасность соотечественников!

-  При чём здесь чувства?  - спросил Фредерикс.  - Мне не по вкусу пустая трата оборонительных ресурсов. Если мы выпустим отравляющий газ на конгаров, что тогда останется землянам? Не забывайте, что помимо нас, горстки цивилизованных людей, на борту "Бочки" были и другие, почти полтора миллиона других. Чем вы планируете сдерживать их подлую низменную животную натуру?

-  А вы ещё и не верите в людей, мистер Фредерикс. Наших добрых, но невежественных братьев удержит от насилия моё искусство,  - и, не сходя с места, Мелоди продекламировала один из сонетов Шекспира, посвящённый прекрасному юноше.  - Когда в Индии я гостила при дворе раджи Шальвапура, мне было позволено выступать перед священным белым тигром, а это великая честь!

-  Если речь зашла об искусстве,  - вступил в разговор молодой художник Питер Брунсвик, до этого сидевший тихо,  - то полагаю, что и мои скромные полотна способны пробудить в людях низшего сословия сострадание и тягу к высокопроизводительному труду. Взгляните на мою последнюю работу: как чудесно сочетается с пурпуром минеральный лак! Такой колорит оценит и завсегдатай кабаре "Вольтер" и вьетнамская крестьянка, получающая чашку риса в день.

Тут в Комитете поднялся невероятный гвалт: спорили Кинесс, Нормейлер, Фредерикс и Пётр Петрович, вооружённый лиловым зонтиком, подарком жены. Над шумом то и дело взвивался серебристый женский голос: Мелоди Свитхарт с присущей ей страстностью декламировала Верлена. Когда страсти немного поутихли - принесли бутерброды и термосы с кофе - с места поднялся молодой человек, на вид довольно неказистый, и сказал:

-  А почему бы нам не жить с конгарами в мире?

-  Что, простите?  - переспросил Нормейлер.

-  Я говорю, может им просто не мешать?

-  Не мешать?  - взвился Нормейлер.  - Не мешать?! Посмотрим, как вы заговорите, когда конгары придут в ваш дом, чтобы вспороть живот вашей жене и обесчестить малютку дочь!

-  Уверен, они вряд ли сделают подобное. Может быть, это не лучшие существа во Вселенной, но они по- своему разумны и не лишены чести.

-  Всё ясно,  - сказал Нормейлер.  - Он спал с их девками, они и запудрили ему голову. А я видел груды мёртвых тел! Эти конгары убивают друг друга просто так - где гарантия, что их первобытный гнев не обратится на нас?

-  Нет никакой гарантии. Я просто верю, что если обращаться с ними по- человечески, то и они не перейдут определённых границ.

-  Да,  - вступил в разговор профессор Кинесс.  - Как это ни странно, человеческое отношение действительно способно помочь. Помню, на Земле у меня была лошадь, упрямая скотина, что твой осёл, так вот колоти её сколько хочешь - она ни с места, а потреплешь по крупу, скажешь доброе слово - она и затрусит рысью, что твой иноходец. Великая вещь - доброта!

-  Великая- то великая,  - сказал Нормейлер.  - Но если молодой человек хочет, чтобы высокое собрание всерьёз рассмотрело его предложение, пусть назовёт себя.

-  Да!  - поддержала Мелодии Свитхарт.  - Кто вы, чёрт возьми, такой, мистер, и по какому праву здесь присутствуете?

-  Разрешите представиться,  - сказал молодой человек.  - Меня зовут Джон Дж. Барсум, и я - владелец "Бочки".

Наступила пауза.

-  Не может быть,  - рассудительно заметил Фредерикс.  - Я видел фотографию Барсума в газете, и это настоящий деловой человек. У него был такой вид, словно он носил сразу два костюма по тридцать тысяч долларов каждый.

-  Кроме того, у него борода,  - сказал Нормейлер.  - Я точно помню бороду.

-  А мне всегда казалось, что Джон Дж. Барсум - это псевдоним женщины,  - сказала Мелоди.  - Знаете, наподобие Жорж Санд.

-  Да,  - вступил в разговор мистер Брамбоу,  - докажите, что вы - это вы!

Барсум покачал головой.

-  Зачем?  - спросил он кротко.  - Вы же всё равно меня не послушаете, так ведь?

-  Ну да,  - сказала малышка Мелоди.

-  Именно,  - сказал мистер Брамбоу.

-  Я бы очень хотел,  - сказал Питер Брунсвик,  - но - нет.

-  Тогда,  - сказал Фредерикс,  - с вашего позволения, господа, я выдвину ещё одно предложение.

Все смолкли.

-  Я, как вы понимаете, человек деловой и категорически не приемлю безделья,  - сказал Фредерикс.  - Это раз. Между тем, конгары, чью судьбу мы обсуждаем, представляются мне самыми большими бездельниками во Вселенной. Целыми днями они маются дурью, колотят друг друга почём зря, без конца ссорятся и мирятся. Всё это - не что иное, как трата ценных ресурсов.

-  Продолжайте,  - попросил Нормейлер.  - Это очень интересно.

-  Так вот,  - продолжил Фредерикс,  - путешествуя по Тразиллану, я заметил, что самым слабым местом у конгаров является вопрос жратвы. Иными словами, жизнь их вертится вокруг собственного брюха. Вы понимаете, господа? Перед нами открываются фантастические перспективы. Немного их мерзкой рыбы - и конгар сделает всё, что угодно. Вот почему я выступил против уничтожения этих жалких дикарей: зачем резать курицу, которая несёт золотые яйца? Взяв конгаров в оборот, мы окупим наши расходы меньше, чем за полгода! Представьте себе: почти дармовая рабочая сила - им даже не нужно платить, этим ничтожествам!

-  А если они заартачатся?  - спросил мистер Брамбоу.  - Мало ли...

-  Значит, урежем пайки,  - уверенно сказал Фредерикс.  - С самого начала их нужно держать в ежовых рукавицах. Ну так что же, проголосуем?

-  Можно,  - сказала Мелоди.

И они проголосовали.

-  Четверо - за, трое - против,  - подвёл итоги Фредерикс.  - Господа, признайтесь ради Бога: неужели вы голосовали честно?

-  Тайное голосование - непредсказуемая штука,  - заметил Брамбоу.  - Наверное, всё вышло случайно.

-  Это мы с непривычки,  - поддержал его Нормейлер.

-  Главное, что нам стыдно,  - робко прошептала Мелоди.

-  Ладно,  - сказал чуть погодя Фредерикс.  - Не мы первые нарушили ключевое правило демократии, и не мы последние. Так что мы решим с конгарами?

-  Пусть трудятся во имя нашего блага, раз ничего больше не остаётся,  - сказал мистер Нормейлер, и с этим нельзя было не согласиться.

Так и началось то, что мы наблюдаем сегодня: эксплуатация конгаров. Кому- то, быть может, слово это придётся не по вкусу - уж больно левацкий от него исходит душок,  - но точнее, увы, не скажешь. Даже самый яростный сторонник Земли сегодня не может не согласиться, что львиную долю чёрной работы на Тразиллане выполняют "одомашненные", особым образом обученные конгары. Они прокладывают дороги, строят дома, чистят канализацию и вывозят мусор. Велико число конгаров среди строителей, грузчиков, монтажников, упаковщиков и т.  д. Платят им гроши, а чаще зарплату и вовсе выдают едой, и подобная система повсеместно считается справедливой, мудрой и единственно возможной. Человек по отношению к конгарам занял весьма удобную позицию: дикарей он считает достаточно квалифицированными, чтобы выполнять тяжёлую и подчас опасную работу, но платить им столько же, сколько землянам - дурной тон.

Кто сказал "расизм"? Тс, дорогие мои, тс, здесь вам не Орисс и не Гранд, мы в Новой Трое - говорите, пожалуйста, тише!

Чтобы дать читателю краткое представление об тразилланской истории, я должен временно отложить в сторону Большую Одиссееву книгу и обратиться к скромному труду брата Йелдония (Yeldonius)  - гражданина Арка и настоятеля тамошнего францисканского монастыря. Именно ему принадлежит идея вести тразилланское летоисчисление непосредственно от крушения "Бочки", то есть взамен "от рождества Христова" писать "П. К. К." - после крушения ковчега.

Историю Тразиллана - историю войн, ссор и кратких мгновений мира - Йелдоний делит на четыре периода.

ПЕРВЫЙ (1  г. После Крушения Ковчега - 31  г. ПКК) именуется в его труде Легендарным и завершается Мировой войной и смертью Барсума. В этот период основываются три ведущих тразилланских кантона - Ханаан, Арк, Новая Троя и ряд других, помельче, создаётся Консультативный Совет - совещательный орган, призванный хоть как- то сгладить противоречия между ними, а также предпринимаются робкие попытки решения проклятого конгарского вопроса - робкие постольку, поскольку общего мнения о конгарах у землян ещё не сложилось.

Затрудняясь дать оценку этому бурному времени, брат Йелдоний, тем не менее, считает, что волей случая восприятие его наукой до сих пор остаётся относительно незамутнённым, чего не скажешь об остальных эпохах, которые в свою пользу не истолковывал только ленивый. Например, говорит он, Мировую войну - отвратительный и чудовищный эпизод Легендарного периода - не дерзнул романтизировать ни один учёный; бесчисленные же конгарские войны, случившиеся в последующие годы - пожалуйста.

Утверждает Йелдоний также (и это отнюдь не снискало ему популярности в Новой Трое), что каждая последующая эпоха изобретает всё больше и больше изящных и благозвучных определений для вещей гнусных и постыдных - например, для войны, работорговли, предательства, провокации и шантажа. В этом, считает он, прогресс цивилизации проявляется наиболее ярко: "Вы вправе счесть меня пессимистом, скептиком, не верящим в человека, однако факт остаётся фактом: если стремление приодеть неблаговидные поступки сегодня превосходит разве что энтузиазм в разработке новых, ещё более разрушительных видов оружия, человечеству следует всерьёз задуматься о своём будущем".

ВТОРОЙ период, или Блаженное Затишье (31  г. ПКК - 113  г. ПКК)  - время расцвета второстепенных кантонов, эпоха освоения и изучения Тразиллана. Началом этого периода Йелдоний считает учреждение Консультативным Советом Новой Трои института военных комиссаров, призванного контролировать конгарские междоусобицы и конфликты, неизбежно возникающие между кантонами. Важным событием является также принятие пакта Аристомена, благодаря которому влияние Новой Трои распространилось постепенно на весь Тразиллан.

Что же до войн, замечает Йелдоний мимоходом, в эту эпоху они, все как одна, звались "необходимыми", "вынужденными", "оправданными" и "неизбежными", а предательства, которым и счёта не было, пусть и именовались "постыдными", но были в порядке вещей.

ТРЕТИЙ период (113  г. ПКК - 258  г. ПКК), самый продолжительный в тразилланской истории, назван в книге Йелдония Миротворческим: вероятно, потому, что среди прочих достижений он отмечен множеством продолжительных и кровопролитных войн, которые велись во имя грядущего процветания человечества, а также за прекращение стычек между конгарскими племенами.

(Следует заметить, говорит Йелдоний, что войны за мир - характерная черта тразилланской истории: за двести пятьдесят восемь лет тысячи людей отдали свои жизни в бессмысленных и жестоких войнах ради того, чтобы ни один человек или конгар на Тразиллане больше не стал жертвой бессмысленных и жестоких войн; добавлю от себя, что за каждого такого героя товарищи считали необходимым беспощадно мстить его родным, не щадя при этом ни стариков, ни детей). Что любопытно, для войн, которые в этот период вели кантоны, характерны такие эпитеты, как "благородные", "победоносные", "освободительные", "праведные", "очистительные" и "священные". Конец Миротворческому периоду положил разгром объединённых войск Тразиллана в Трёхдневной войне с Землёй (258  г. ПКК). Этим поражением ("славным", "достойным" и "нисколько не оскорбительным") открывается ЧЕТВЕРТЫЙ период тразилланской истории, который длится по настоящее время.

Как и следовало ожидать, говорит Йелдоний, зовётся эта новая эпоха - эпоха, в которой живём вы и я - Веком Добра, Кротости, Милосердия, Справедливости, Блага и Истины.

Процитирую самого автора: "Именуют её также Расцветом, Возрождением, Обновлением и Новой Весной Человека, сдабривая это славословие такими эпитетами, как Золотой, Просвещённый, Мудрый, Абсолютный, и, конечно, Великий. Столь же однозначны новомодные историки в выборе слов для событий минувших: Тёмный, Отсталый, Дикий, Варварский, Прискорбный - вот лишь несколько определений нашего прошлого, которыми пестрят страницы таких научных работ, как "Сравнительный очерк тразилланской истории", "Два века безумия" и "Росток цивилизации: хроника жизни современного человека".

Видя столь разительные перемены в оценках недавних событий (что такое, в сущности, два века? Тьфу!), мне любопытно, что будут писать тразилланские историки о землянах, когда те, наконец, уберутся восвояси. Будут ли они, как раньше, до поражения, называть их "подлыми захватчиками", "мерзкими пришельцами", "грабителями и убийцами" - или из страха оставят теперешних "благодетелей" и "освободителей"? Время покажет".

Из этих четырёх периодов для моего повествования значение имеет лишь первый, Легендарный. Начну по порядку - с того, как Барсум и К. угодили на Тразиллан. Случилось это на шестой год полёта, когда на должность капитана "Бочки" из полутора миллионов её пассажиров был выбран Т.  Джей Клеменсон, отличный пилот и запойный пьяница.

Пил он и днём и ночью, а с похмелья путал со звёздами хлебные крошки, в изобилии летающие по кабине, нажимал не те кнопки на приборной панели, и пару раз был близок к тому, чтобы отправить "Бочку" прямиком на ближайшее солнце. Вместе с тем штурвал он держал крепко, и непонятным для окружающих образом умудрялся избегать столкновения с кометами и метеоритными потоками, тем самым лишний раз доказывая, что мастерство не пропьёшь.

Лучшим другом Т. Джея был деревенский дурачок Спайки, которого Барсум выкупил у его родителей за трёх белоснежных леггорнов и бутыль самогона. Нраву Спайки был кроткого - больше всего его занимали собственные козявки, изучению которых он отводил не меньше четырёх часов в день - и Т. Джей нередко разрешал ему подержать штурвал ковчега, поскольку был уверен, что у Спайки мозгов не хватит на то, чтобы сделать какую- нибудь глупость. Сам Клеменсон - пока идиот, потея от восторга, сидел в кресле пилота - отлучался промочить горло в бар на верхней палубе, где ему всегда наливали в кредит.

Со временем такие смены становились всё чаще, длились всё дольше - и вскоре уже нельзя было сказать, что в курсе "Бочки" продиктовано запоями Клеменсона, а что - глупостью Спайки: настолько эти два фактора слились воедино.

И гром не мог не грянуть. Однажды Клеменсон перебрал виски, посадил вместо себя Спайки, и прилёг в кресле второго пилота, соснуть. "Бочка" как раз пролетала через очередную планетную систему - старое солнце и пяток разноцветных шаров - как вдруг кабина озарилась красным светом, и механический голос произнёс:

Внимание, отказ двигателя! Внимание, отказ двигателя! Вероятность падения на ближайшую по курсу планету - 98  %.

Будь Спайки поумнее, он непременно закричал бы что- нибудь вроде "Спасите, караул!" или "Мамочки!", как поступил бы на его месте любой порядочный человек. Однако Спайки был слабоумный и потому, когда компьютер проинформировал его, что в результате неизбежного падения все пассажиры ковчега превратятся в тоненькую белковую плёночку, он ответил на это своим обычным "угу- угу".

А что же пассажиры "Бочки"? Неужели им не показалось странным, что гудение двигателя, сопровождавшее их все годы полёта, неожиданно стихло? Показалось, конечно, и ещё как! Но к чему только не привыкает человек за долгое время в Космосе, а ведь за шесть лет чего только не случалось: и гравитация выходила из строя, и воздуха оставалось чуть- чуть, и не хватало на всех питьевой воды. Словом, все подумали, что это очередной перебой питания - все, кроме пассажиров, бывших в это время на нижней палубе. В тот самый момент, когда Спайки, озарённый красным светом, лез пальцами в нос, те из них, кто сидел у иллюминаторов, наблюдали интереснейшую картину: планета, которая маячила вдали безопасным пятном, вдруг начала стремительно увеличиваться в размерах. Уже видны были, пусть и не во всех подробностях, континенты (три), когда до зрителей дошло: корабль падает, и падает стремительно, нисколько не заботясь о чувствах своих пассажиров.

Вряд ли в эту минуту хоть одному из полутора миллионов человек пришло в голову, что именно эта планета и есть Тразиллан, где им отныне суждено жить, бороться, страдать, любить и наслаждаться простым человеческим счастьем. Скорее всего, на уме у них было одно:

МЫ

ВСЕ

УМРЕМ!

-  ну, или что- то в этом роде.

Паника началась страшная. Все ринулись к спасательным капсулам, но их на "Бочке", по вполне понятным причинам, не было. В отчаянии Джона Дж. собрались линчевать, и линчевали бы, если бы он, по своему обыкновению, куда- то не запропастился. Такой уж он был человек: даже казнить себя не мог дать по- человечески.

А что же Т. Джей Клеменсон и его верный друг Спайки? Наверное, они что- то сумели придумать, раз всё закончилось хорошо? И да, и нет.

Проснулся главный пилот "Бочки" оттого, что бутылка, которую он во сне баюкал, словно дитя, выскользнула у него из рук.

-  А, чтоб тебя!  - прохрипел Т. Джей.  - Цып- цып- цып, курочка, иди к папе...

Но бутылка закатилась далеко за приборную доску, и достать её было невозможно.

-  Проклятье!  - зарычал пилот.  - Спайки, помоги мне подвинуть эту хреновину!

Спайки повиновался. Вдвоём с Т. Джеем они налегли на приборную панель, и она с громким скрежетом сдвинулась - ненамного, но достаточно, чтобы такой тощий человек, как Клеменсон, мог протиснуться в образовавшуюся щель.

-  Отлично,  - сказал он и вытер пот на лбу.  - Теперь ты берись за штурвал, а я полезу и достану старину "Джека Дэниэлса". Клянусь всеми звёздами во Вселенной, там на донышке осталось ещё граммов пятьдесят!

С поистине философским спокойствием идиот Спайки наблюдал, как его взрослый, и, что куда важнее, разумный друг отважно лезет за приборную панель в поисках виски. Казалось, взорвись сейчас ковчег - и это его не остановит. И вот Спайки ковырял в носу, бортовой компьютер умолял спасти миллионы жизней, поверхность планеты становилась всё ближе, столкновение было неизбежно, а Т.  Джей возился за приборной панелью, путаясь в проводах и ежесекундно поминая чёртову мать.

Наконец, ему удалось. Весь в пыли, но с улыбкой на лице, он выпрямился и воздел над головой заветную бутылку. Действительно, немножко виски в ней ещё оставалось - можно сказать, что жизнями полутора миллионов пассажиров "Бочки" Т. Джей рисковал не зря. Немаловажно было и другое: вставая, он задел головой главный кабель бортового компьютера и вырвал его из гнезда. Механический голос, взывающий о помощи, смолк, а "Бочка" полностью перешла на ручное управление.

И тут свою роль сыграл Спайки. При виде Клеменсона, чумазого и всклокоченного, он испугался, завыл и изо всех сил потянул на себя штурвал. Нос "Бочки" задрался, люди по всему ковчегу попадали на пол, но падение замедлилось, и это спасло пусть не всех, но большинство. Когда "Бочка" рухнула на поверхность Тразиллана, основной удар пришёлся на отсеки, где помещались вегетарианцы, пацифисты, филателисты и библиографы, а о смерти таких людей никто, как правило, не сожалеет. Не сожалели о них и выжившие пассажиры "Бочки". Едва осела пыль, как они собрались чествовать двух героев и праздновать собственное счастливое спасение. Это был праздник жизни: богатые братались с бедными, мудрецы - с невеждами, кошки вылизывали собак, и даже оса- наездник, помещённая в одну банку с птицеедом, не спешила откладывать в него яйца.

Выступая перед пассажирами "Бочки", Барсум лично вручил Т. Джею и Спайки памятные медали "За спасение человечества". Получив награду, Клеменсон немедленно заважничал, а идиот, полагая медаль шоколадной, попытался её съесть. Этот момент был увековечен в бронзе: если вы когда- нибудь будете в Новой Трое, ступайте на Площадь Благодетелей и полюбуйтесь на ту самую парочку, которой мы обязаны всем, если не больше. По личной просьбе сына Клеменсона, Джозефа, внешность отважного пилота была слегка подкорректирована: из плюгавого ирландца он обратился в породистого голубоглазого англосакса с грудью, как бочка. Спайки же, чтобы не обижать чувства умственно отсталых, был изображён в виде собаки. Моделью для него послужил любимец Барсума бульдог Чак - пёс, о жизни которого написано две дюжины книг, полтораста поэм, и снято, по крайней мере, четыре художественных фильма. Их, к величайшему сожалению, я вашему вниманию представить не смогу, за что прошу покорнейше меня извинить.

Весь следующий месяц после крушения "Бочки" был посвящён диагностике систем ковчега (они надеялись поднять его в воздух, бедняги!) и подготовке к высадке на планету. Зонды взяли пробы воздуха и почвы; результат был благоприятным. Ужасами, которых опасался Барсум, тут и не пахло: ни вулканов, ни свирепых хищников, ни смертоносных микроорганизмов. А что же было? Степь - огромная, бескрайняя, наводящая смертную тоску. Только и было в ней, что жёсткая трава, пыль да ветер. До того унылая оказалась картина, что первый же человек, вышедший из ковчега, не выдержал да и плюнул в сердцах.

Таким образом, раньше, чем на Тразиллан ступила нога человека, там оказался его плевок.

Чтобы понять, каким был Тразиллан в первые годы пребывания на нём землян, представьте себе концертный зал, полный народу, где каждый сидит на своём законном месте. Представили? А теперь вообразите, что в зале внезапно пропала гравитация, совсем. И вот в невесомости творятся неописуемые дела: министр сталкивается лбом с бродягой, причём оба ничего не весят, пастор лезет за Библией, а попадает рукой в декольте замужней дамы, слова, на Земле отягощённые сокровенным смыслом, висят в воздухе, словно кольца табачного дыма, а груз морали, предрассудков и здравого смысла становится лёгким, как пух.

Если и рассказывать о тех временах, то совсем в ином ключе, нежели о Земле. В предыдущей главе я выбирал из Большой Одиссеевой книги разные глупости, забавные и не очень; теперь же настало время обратиться к разуму и показать его достойнейшие плоды. Поступаю я так не без опасений: кто знает, не покажется ли вам тразилланская мудрость, прозрачная как слеза, почище иных дурачеств? А, ладно - пусть кажется: во всяком случае, описание дел, предпринятых по велению разума, займёт у меня куда меньшее время, чем перечисление тразилланских глупостей.

Ведь возьмись я поведать вам о последних, и ста лет было бы мало.

Итак, Барсум сотоварищи решил начать на Тразиллане новую жизнь, совсем не такую, как на Земле. Здесь следует понимать вот что: о том, какая это должна быть жизнь, Барсум имел весьма отдалённые представления - не принимать же за точные ориентиры слова вроде "мудрая", "справедливая", "разумно устроенная" и так далее. В его защиту можно сказать лишь одно: и много более мудрые люди подходили к улучшению мира так же, как он: главное - начать, а там само устроится. Правда, великие утописты прошлого - Мор, Фурье и прочие - не имели, подобно Барсуму, космического корабля и полутора миллионов человек, чтобы проверить свои теории в масштабе большем, нежели коммуна- другая, ну да что уж тут - новое время рождает новые возможности, и только.

Образцом для государственного устройства Тразиллана является Швейцария с её кантонами, поскольку, согласно Барсуму, "страна, которая делает такой хороший шоколад, ошибаться не может". В Большой Одиссеевой книге кантонов значится триста пятьдесят восемь, на деле их около шестисот, и каждый день возникают новые. Делятся кантоны по национальному признаку, по религиозному, а также по хобби и по цвету волос. Есть кантон, состоящий целиком из любителей сыра - правда, я забыл его название.

Каждый кантон в чем- нибудь да лидирует, так что недовольных нет. Например, кантон Орисс населён исключительно преступниками, а всё оттого, что местный закон запрещает дышать. Кантон Гранд является единственной на Тразиллане империей, все шесть подданных которой заняты подготовкой к войне с соседями, которые и не подозревают о нависшей над ними страшной угрозе. В кантоне Арк власть принадлежит женщинам - и это не самая большая нелепица из всего, что там творится. Жителей Ханаана считают самыми косными и невежественными; не исключено, что именно поэтому они в состоянии прокормить и себя и все кантоны Тразиллана, вместе взятые. Если что и свойственно всем кантонам без исключения, так это склонность преувеличивать недостатки соседей. Но на том и стоим, так ведь?

Из этого многообразия Барсум лично основал всего три кантона: упоминавшиеся выше Ханаан, Арк, и, конечно, Новую Трою.

Ханаан был первым: в основу его Барсум положил честный труд, бережливость, умеренность, а также уважение к Природе и ко всем живым существам - то, чего человечеству не хватало на Земле. В самом деле: не затем ли наши предки отправились в Космос, чтобы осуществить самые смелые свои мечты? И вот сотни и тысячи людей, следуя призыву Барсума, отправились в глубину тразилланской степи, дабы основать там кантон. Чаяния их двести лет спустя выразил в стихах лучший поэт Ханаана Джо Старая Луковица:

В землю ростки новой жизни

Лягут и там и тут  -

В небытии воздвигнем

Мы бытия редут!

И кантон был основан, и был это и вправду оплот цивилизации в невероятной глуши. Чем- то люди, согласившиеся жить там, напоминали древних пуритан, покинувших Старый Свет: были они суровые, молчаливые, готовые трудиться от зари до зари. Земля досталась им под стать: сегодня название Ханаан как нельзя больше подходит пышным садам, полям пшеницы и яблочным рощам, которые разбросаны по всему кантону, а тогда были там лишь жёсткий кустарник да сухая глина, и солнце светило над ними жестоко и немилосердно.

Но и такую землю сумеет полюбить человек. Ханаанцы трудились упорно, самозабвенно, не обращая внимания ни на пылевые бури, ни на град, ни на засуху, лелея землю, как родную дочь. Первый урожай был хилый, и фермеры, скрепя сердце, отдали его на корм скотине. Второй и третий вышли не лучше. Четвёртый позволил продержаться зиму, однако к весне запасы вновь были на исходе - свою долю из запасов ковчега ханаанцы уже съели, а от нового урожая трудно было ждать чего- то хорошего.

В Ханаане начался голод. Люди стремительно слабели: вышедшие в поле часто не возвращались обратно, на улицах тут и там лежали распухшие тела. Из ста двадцати тысяч человек выжило едва ли тридцать тысяч, и на этих людей было страшно смотреть. Истощённые, с выпавшими зубами, они проклинали свою судьбу и Барсума, соблазнившего их. Барсум же всё это время оставался с ними рядом, голодал, работал в поле, если был в сила, и призывал своих отважных пионеров не сдаваться. "Земля родит, она не может не родить!",  - говорил он.  - "Надо просто работать дальше!". И он трудился, и трудились те, кто нашёл в себе силы прислушаться к нему.

И его правда возобладала. Земля родила - то был первый год, когда в Ханаане было достаточно еды, чтобы накормить всех - и самих ханаанцев, и прочих пассажиров "Бочки", которые были приглашены на Великое Празднество. Столы ломились от овощей и фруктов, гигантские подносы полностью скрывались под жареной рыбой, в кружках не иссякало светлое пшеничное пиво, и казалось, будто трудные дни остались позади - во всяком случае, Барсум в это верил.

Но вышло не так. В самый разгар пира один из приглашённых, захмелев, бросил в своего соседа баклажан, запечённый в соевом соусе. Казалось бы, что здесь такого, но все ханаанцы, присутствовавшие на празднике, смолкли как один. За ними стихли и гости - тишина повисла над столом.

-  Тебе не по вкусу дары Природы?  - вперил в провинившегося гостя взгляд предводитель ханаанцев, могучий старец Коттон Вудроу. На Земле он был экологическим террористом - взрывал автомобильные заводы и теплоэлектростанции. Двадцать девять лет жизни из своих шестидесяти восьми он провёл в различных тюрьмах; пятнадцать лет ему присудили за подрыв Дамбы Гувера. Кажется, он сделал это на спор, когда подружка сказала, что у него кишка тонка.

-  Что- то я не слышу твоего ответа,  - сказал Вудроу.  - Или ты думаешь, что можно испортить прекрасный, великолепный, потрясающий баклажан и не понести никакого наказания? Как бы не так! Да знаешь ли ты, сколько труда нужно, чтобы его вырастить? Сколько пота нужно пролить, защищая его от палящего солнца? Воистину, каждый овощ на этом столе оплачен кровью наших братьев, их тяжким исполинским трудом! Неужели же мы позволим, чтобы пришелец, чужак глумился над жизнями достойных людей, отдавших жизнь за урожай? А, ханаанцы? Ну же, ну же - где ваша гордость?

Так он раззадоривал соплеменников, пока те не загорелись праведным гневом. Один вспомнил отца, умершего от голода, другой - сестру, которая от тяжёлого труда состарилась раньше времени, третий - сына, которого пришлось оставить в поле; сил не было хоронить - и вот на чужака, осмелившегося бросить баклажан, смотрели пять сотен пар горящих глаз. Ненависть читалась в них, и презрение к кощунству.

-  Смерть!  - провозгласил Вудроу.  - Смерть ему!

-  Смерть!  - подхватили пятьсот глоток, а чужак побледнел, как мел.

От немедленной смерти его спасло только вмешательство Барсума, чей авторитет был очень велик. Однако происшествие не обошлось нарушителю даром; до конца жизни к овощам он испытывал чувство, граничащее с ужасом; не мог притронуться ни к аппетитному рагу, ни к свежей брокколи, ни даже к безобидной морковке, порезанной меленько- меленько; сразу подступала к горлу тошнота, и голова кружилась, словно от нехватки воздуха.

А Барсум - Барсум чувствовал неприятное удивление. Куда девались прежние ханаанцы: весёлые, свободные люди, готовые бороться со степью и расширять границы цивилизации? На смену им пришли какие- то фанатики, для которых овощи значили больше, чем люди, а хороший урожай стал самоцелью. В Природе видели они отныне не партнёра, а сурового хозяина, которого нужно задабривать и ублажать. Куда девались радость и счастье труда? Неужто не выдержали столкновения с реальной жизнью?

Странная вещь: отныне в Ханаане Барсум ощущал себя чужим. Он, конечно, по- прежнему любил Природу и считал мудрым существовать с ней в гармонии, однако без всякого фанатизма, а это в Ханаане не приветствовалось. Обычаи этого кантона, недавно разумные, претерпели серьёзные изменения - так человек, перенёсший тяжёлую болезнь, ведёт себя по- иному, не так, как раньше.

Сначала исчезли все книги и журналы, не связанные с земледелием. От былого литературного изобилия остался только журнал "Культурный злак", в котором печатались исключительно стихи вроде нижеследующего:

Сколь много нужно мужества зерну,

Чтоб к солнцу сквозь покров земли пробиться,

С жарой и стужей выдержать войну

И в колос золотистый превратиться.

Мало того: постепенно отмерли в Ханаане все разговоры, не связанные так или иначе с землёй и её плодами. Тяжело было найти человека, питавшего интерес к политике или искусству, зато каждый встречный знал не меньше ста сортов капусты или репы и мог рассуждать на эту тему часами. То и дело Барсум слышал вокруг себя:

-  Представляете, правление добилось тройного урожая клубники!

-  Этот сорт кабачков требует на полтора процента меньше удобрений, чем предыдущий! Прорыв, потрясающий прорыв!

-  В этом году мы вдвое увеличили производство оливкового масла!

И так далее.

Казалось, и старые и молодые ханаанцы и думать ни о чём не могут, кроме как о дарах Природы: фруктах и овощах. До Барсума доходили слухи, что отдельные неистовые граждане кантона основали даже особый культ Плодородия, требовавший еженедельных жертвоприношений. Но ладно бы только это - на самого Барсума, основателя кантона, начали коситься с неодобрением! И действительно: выходило, что Природу он любил недостаточно, а кабачки для него и вовсе были на одно лицо. Не испытывал он большого уважения ни к битвам за урожай, ни к ставшему традиционным ханаанскому способу похорон, который, как известно, заключается в том, что человека закапывают на кукурузном поле, а урожай, получающийся вследствие утучнения почвы, распределяют поровну между гражданами. Одним словом, Барсум не соответствовал Духу Ханаана - тому Духу, что сложился пускай и против его воли, зато в полном согласии с Законами Жизни.

И вот Коттон Вудроу, к тому времени - дряхлый патриарх, явился к Барсуму и повёл с ним беседу по душам:

-  Джон,  - сказал он,  - ей- ей, ты хороший малый, и голова у тебя светлая: недаром же именно ты придумал эту штуку с Ханааном, но пойми одну вещь. Мы тут люди простые, нам главное - чтобы земля родила, ну а ты - ты другой. Ну, признайся, признайся, что тебе скучно с нами. Не рождён ты ни для картошки, ни для укропа, ни для мирного труда. У тебя другая задача. А? А?  - он локтем толкал в бок Барсума.  - Да ладно тебе, не спорь. Я же вижу, с какой кислой мордой ты ходишь! Думаешь, небось: во что превратился мой кантон? Я- то хотел иного! Ну, Джон, такова жизнь - не всегда получается сделать, как задумано, частенько приходится довольствоваться тем, что получилось. Ты бы уезжал отсюда, Джон, пока не поздно. Ты здесь чужой. Дело своё ты сделал, большое тебе за это спасибо, но дальше мы сами, без тебя.

Но Барсум не внял предостережению и остался в Ханаане ещё на некоторое время. Мало того: он начал открыто выступать против его устоев. Смеялся над узколобостью ханаанцев, критиковал их обычаи и проповедовал горячо, что блаженство, сытость и спокойный труд - лишь шаг на пути к грядущему счастью, а не само оно. Кончилось тем, что взяли его под руки и выпроводили из Ханаана прочь, да ещё и запретили приближаться к кантону ближе, чем на тысячу миль.

В распоряжении о высылке, копию которого вручили ему при аресте, Барсум прочёл следующее:

"... негоден к проживанию на территории Ханаана ввиду неспособности отличить турнепс от кочерыжки".

-  Ну- ну,  - сказал он.  - Однако попробуем ещё разок.

Это было верно: он был молод (тридцать три года - возраст Христа!), у него было много сил. Почему бы не попробовать ещё раз, разик, разочек?

И Барсум стал думать. Затея с честным трудом и уважением к Природе у него не выгорела. Может, дело в недостаточном умственном развитии ханаанцев? Ну, в самом деле: разве будет образованный высокоинтеллектуальный человек превозносить какие- то кабачки? Тысячу раз нет, даже если он окажется на грани голодной смерти, первым делом его будут интересовать культурные ценности - вечные, незыблемые, превосходные! Вот оно - решение! Следующим, сказал себе Барсум, я создам кантон, чьей задачей будет достижение гармоничного, целостного счастья через интеллектуальное развитие! Да, да, да!

Так Джон Дж. Барсум основал Арк - самый замкнутый, нелюдимый, эгоистичный и высокомерный кантон на Тразиллане. На сей раз расширять границы возможного он призвал интеллектуалов и мыслителей всех мастей, а принципы в основу этого кантона положил следующие: жажду познания, стремление к совершенству, телесному и духовному, интеллектуальную честность, красоту, гармонию, и, конечно, Абсолютную Истину. Подумав, добавил к этому ещё и Вечную Женственность - слишком много зла в истории человечества было сотворено мужчинами.

Пусть новый кантон будет чужд насилия, решил Барсум, пусть в своей деятельности руководствуется соображениями человеколюбия и уважения к отдельно взятой личности. Пусть высоко ценятся в нём сердечное тепло, забота и сострадание - всё, чем испокон веков сильны женщины. Пусть Разум направляет Чувство, а Чувство в свою очередь питает соками Разум, не позволяя ему черстветь и засыхать.

Сказано - сделано: за каких- то три года кантон был выстроен от и до. Чудесное, скажу я, было местечко! Будь вы даже последний сухарь, отринувший мир ради книг, всё равно бы вам пришлись по вкусу тенистые сады, искристые фонтаны, залитые солнцем скверы и прохладные аудитории, где, примостившись в уголочке, приятно слушать, как один умник доказывает другому, что универсалий, как их понимал Аристотель, в действительности не существует.

Да, всё в Арке было сделано для того, чтобы поднять человеческий дух на недосягаемую высоту! Комфортное жильё, рекреации, лаборатории, оснащённые самыми современными приборами - научный прогресс Тразиллана есть, по сути, научный прогресс Арка - и так далее, и тому подобное. Более того: чтобы не отвлекать жителей кантона от возвышенных занятий, вся тяжёлая работа была поручена автоматам, которые спроектировал лично Барсум. Огромные машины возделывали землю, валили лес, строили запруды и вгрызались в недра планеты - в то время, как граждане Арка неустанно продвигались к Гармонии, Совершенству и Счастью - куда же без него.

Чтобы понять, как жилось в Арке, представим, что вы - гражданин этого славного кантона: художник, учёный, литератор - всё равно. И вот тёплым летним утром вы просыпаетесь в своих апартаментах, на часах - полдесятого, в воздухе золотятся пылинки, с улицы доносится шум поливальной машины. Вы с удовольствием потягиваетесь, зеваете, и думаете о том, что впереди целый день - прекрасный день.

Чем бы заняться? Можно, например, прогуляться по кантону, позавтракать в каком- нибудь ресторанчике - пища везде свежая и здоровая, никакого жира, только растительное масло - потом навестить друзей - умных, интересных людей - и обсудить с ними кое- какие концепции, которые пришли вам на ум перед сном.

Можно пойти позаниматься в библиотеке, где тысячи писцов каллиграфическим почерком переписывают ветхие инкунабулы, или послушать лекцию, или посмотреть какой- нибудь чёрно- белый фильм - в синематеке огромная подборка старых лент.

Можно посетить студии, где художники и скульпторы делятся секретами мастерства и приглашают всех желающих попробовать свои таланты.

А не хочется - к вашим услугам гимнастические залы, беговые дорожки и бассейны с голубой водой, ведь, как решил Джон Дж. Барсум, не только о Духе заботится Арк, но и о Теле.

Нет охоты к физическим упражнениям? Вот уютные залы для медитаций - познавайте себя, сколько влезет. А наскучит тянуть "ом- мани" - ступайте в обсерваторию или в театр, или наведайтесь в лабораторию - посмотреть, как высоколобые расщепляют атом и пытаются скрестить с ужом ежа. Одним словом, делайте, что хотите, главное, чтобы тело ваше и дух развивались с каждым днём. Помните: ваша цель - совершенство!

Идём дальше. Если Ханаан можно уподобить желудку Тразиллана, то Арк, несомненно - его мозг. Не счесть открытий, сделанных учёными этого кантона! Изобрели они, к примеру, колесо особой формы, способное - нет, вы только подумайте!  - катиться в восемь раз быстрее, чем обычное колесо, круглое. Открыли способ продлять человеческую жизнь до ста пятидесяти лет - правда, после ста тридцати жить приходилось в особой камере, где поддерживался нужный состав воздуха. Выдумали особый строительный материал - прочный и невесомый,  - и многое, многое другое.

Однако, чем дальше, тем чаще Барсум, внимательно следивший за успехами своего детища, стал замечать, что обитатели Арка постепенно отдаляются от остального мира. Всё реже приезжали в кантон из других городов искатели Абсолютной истины, всё выше становились требования к поступающим в Университет Арка, да и сами обычаи кантона, прежде либеральные, ужесточались с каждым днём.

Отчасти это можно было понять: слишком много в те годы происходило на Тразиллане такого, отчего Арку с его стремлением к покою и гармонии неплохо было отгородиться. Конгарские междоусобицы, политические игры мелких кантонов - немудрено, что кто- то из руководства Арка испугался и захотел уберечь кантон от грядущих бурь, сохранить навеки его безмятежное спокойствие, интеллектуальное величие, et cetera, et cetera.

Защищать то, что любишь всем сердцем - дело достойное, и всё же здесь очень важно не перестараться. Руководство Арк перестраховалось - и поставило не на ту карту. Стремясь уберечь новообретённые красоту и гармонию, Арк сделался чопорным, косным. Ушла из него радость, зато остался долг: и познавать, и совершенствоваться жители Арка теперь были обязаны - во имя будущего, ради потомков и блага всего человечества.

Кантон замкнулся в себе. "Отныне,  - гласил манифест,  - город наш целиком и полностью посвящает себя сохранению культурных ценностей. Созданный как место, где интеллект может проявить себя наиболее полно, с этого момента Арк отказывается участвовать в варварских, противоречащих Разуму авантюрах других кантонов, и полностью исключает себя из политической борьбы. <...> Грызитесь из- за костей, если вам так нравится - мы же будем постигать тайны этого мира, исследовать его природу и с каждым днём становиться всё совершеннее. Ступайте же с Богом. Адью".

Барсуму манифест пришёлся не по вкусу. Не того он ждал от людей большого ума. Ну, вот достигли они своей гармонии, размышлял он, а дальше- то что? Жизнь ведь продолжается. Нельзя прятаться в скорлупе, надо идти навстречу трудностям. Новое и прекрасное рождается только в столкновении, такова диалектика жизни. Не нравились Барсуму метаморфозы Арка ещё и потому, что уж очень они напоминали ему собственные мысли. Как он говорил на Земле: "Не лучше ли обратить свой взор на более важные вещи - например, на законы, управляющие миром?" Вот Арк и обратил, да так, что отвернулся от мира... Нет, лучше об этом не думать, сказал себе Барсум.

Но посмотрим, что было дальше.

Совершенство, гармония и красота - вещи чрезвычайно серьёзные. Вы знаете какую- нибудь шутку об Абсолютной Истине? Я - нет. Барсум тоже не знал. Однако человек он был по природе несерьёзный, я бы даже сказал - ребячливый, а ребячливость в Арке с момента изоляции не приветствовалась. Штурмовать вершины Духа там полагалось с серьёзным выражением лица: ни смешка, ни улыбки - все заняты важным и нужным делом.

Незрелость, детскость, легкомысленность остались за пределами кантона. В этих качествах Арк видел причину всех бед: незрелые, неспособные нести ответственность люди, начинали войны, революции, перевороты и мятежи; всё, что угрожало мудрому философскому спокойствию, всё, что мешало поиску истины - всё шло от незрелости.

И незрелость подлежала искоренению, окончательному и бесповоротному.

Но вот беда: сам основатель Арка был в душе ребёнок. Что с того, что ему было за сорок? По- прежнему твердил он о том, что жизнь - это сомнение и вечный поиск, что нельзя останавливаться на достигнутом, что любое совершенство - мнимое, и так далее.

И выходило с его слов, что самый интеллектуальный, самый возвышенный кантон Тразиллана, вовсе не совершенен. И что основан он - зрелый, мудрый, рациональный - не в силу объективных причин, а по прихоти мальчишки.

Нет, такого Арк стерпеть не мог. От Барсума надо было избавляться, и тут на помощь мыслителям пришла его же собственная идея, которую при основании кантона как- то упустили из виду - идея Вечной Женственности.

В самом деле, задумались мудрецы, а насколько удобнее была бы в качестве основателя кантона женщина: мудрая, опытная, спокойная женщина, понимающая, что сохранение того, что есть, значит гораздо больше, чем завоевание нового.

И вот в один погожий денёк Барсума пригласили на приём к одному из иерархов Арка. "Приходите побеседовать",  - гласило письмо.

И Барсум пришёл. Это был занятный контраст: солидный, зрелый иерарх в твидовом пиджаке, а перед ним - какое- то недоразумение в футболке и шортах. Кажется, Барсум пришёл на приём прямо с тренировки. Душ он принять не успел, и разило от него, как от козла.

-  В чём дело?  - спросил он.

-  Присаживайтесь, мистер Барсум,  - сказал иерарх и подвинул к Барсуму ящичек с сигарами.  - Видите ли, произошла очень неприятная история...

-  Не продолжайте,  - перебил его Барсум.  - Вы имеете в виду это несчастное заседание? Да, я играл в пятнашки. Там просто нечем было заняться, понимаете? Совершенно нечем.

Иерарх покачал головой.

-  Я всё прекрасно понимаю,  - сказал он.  - Однако поймите и вы меня. Мы всё- таки не абы что обсуждали, мистер Барсум - не всякий день лучшие мыслители планеты собираются, чтобы решить вопрос об Абсолютной Истине. И нам, знаете ли, обидно, что, пока мы напрягаем наши умы, пытаясь постичь значение этой великой Тайны, кто- то прямо на наших глазах бессовестно увиливает от работы. И ладно бы вы разгадывали кроссворд, мистер Барсум - по крайней мере, это занятие свойственно людям эрудированным и в высшей степени почтенным. Но вы играли в пятнашки! В пятнашки!

-  Ну да,  - сказал Барсум.  - Не вижу ничего ужасного. Сказать по совести, с тех пор, как вышел манифест об изоляции Арка, все ваши разговоры об Истине, Красоте и Гармонии - скука смертная.

-  Вы бы поосторожнее со словами, мистер Барсум,  - предостерёг Джона Дж. иерарх.  - Многие посматривают на вас косо. Как бы мы в Арке ни были умны, а пренебрежения нашими добродетелями не потерпим.

-  Пусть косятся,  - махнул рукой Барсум.  - Вы с этими добродетелями с ума посходили. Как будто ради Гармонии нужно отгородиться от всего света!

-  Нужно, мистер Барсум, и даже необходимо. Видите ли, Гармония и Мир несовместимы.

-  Это как это?  - удивился Барсум.

-  А вот так. Мир постоянно меняется, а Гармония должна оставаться неизменной, иначе какая же это Гармония?

-  Не этого я хотел,  - сказал Барсум.  - Основывая ваш кантон, я думал прежде всего о свободе духа, о счастье мыслить, и тому подобных замечательных вещах...

-  Что вышло, то вышло, мистер Барсум. Жизнь вновь внесла коррективы в ваш прекрасный план.

-  И что теперь?

-  Теперь мы вынуждены просить вас удалиться. Оставьте наш кантон. Немедленно.

-  Я знал, что к этому идёт,  - сказал Барсум.  - Что ж, ещё одно место в этом мире оказалось для меня слишком тесным. Я отбуду завтра, если вы не против. У меня остался купон на бесплатную лекцию по натурфилософии. И я не видел новую орхидею, которую вчера доставили в Ботанический сад.

-  Конечно, конечно. Правда, покинуть Арк вам придётся и в другом смысле: если хотите - в более возвышенном. Мы смотрим в будущее, мистер Барсум, и видим, что грядущим поколениям будет необходим совсем другой основатель Арка.

-  Что значит - другой?  - не понял Барсум.  - Какой может быть другой основатель Арка, кроме меня?

-  То и значит. Кантон, стремящийся к совершенству и высшей целью считающий гармонию, не может быть творением рук человека, не знавшего в точности, чего он хочет. Совершенство не может быть плодом случайности и незрелости, и то, что основателем нашего кантона являетесь вы, есть факт, отрицательно сказывающийся на репутации Арка.

-  Вы что же,  - нахмурился Барсум,  - собираетесь отодвинуть меня в сторону? Хорошая благодарность за всё, что я сделал! Надо было мне вовсе не основывать ваш кантон! Посмотрел бы я, как вы попытались бы меня вышвырнуть, если бы не существовали!

-  Ну- ну, не кипятитесь,  - улыбнулся иерарх.  - Что плохого в том, что мы собираемся сделать? Разве вы сами не призывали нас облагородить действительность? Призывали? Вот мы и облагораживаем. Скажите спасибо, что мы не берёмся устранить вас физически, а такие предложения поступали, и неоднократно. Мы выбрали далеко не самый худший способ расстаться с вами. В сущности, мы лишь хотим заблаговременно подправить миф. Ведь вы, мистер Барсум, находитесь на пути к мифу. Ещё каких- то пятьдесят лет, и от вашей жизни не останется и крупицы правды. Так какая разница - сейчас или потом?

-  Хорошо. И кем, по- вашему, должен быть основатель вашего кантона? В кого вы хотите превратить меня во имя Гармонии?

-  Для начала, в женщину.

Тут Барсум не смог сдержать смеха.

-  В женщину?  - воскликнул он.  - Ха! Я много кем был за свою жизнь, но женщиной! Не кажется ли вам...

Он хотел продолжить фразу, но натолкнулся на холодный взгляд иерарха, и умолк.

-  Что с вами, мистер Барсум?  - спросил иерарх вежливо, однако с угрозой в голосе.  - Продолжайте, пожалуйста. Может быть, вы хотели сказать, что женщина не годится в основатели нашего кантона? Как мне следует понимать ваше удивление?

-  Нет- нет,  - поспешил с ответом Барсум,  - я не имел в виду ничего дурного...

-  Однако ваша реакция говорит сама за себя.

-  Повторяю, я не хотел никого обидеть. Просто мне кажется странным такое решение.

-  Странным?  - переспросил иерарх, и лицо его несколько смягчилось.  - Отчего же? Вы просто плохо знакомы с Арком. Оглянитесь вокруг: совершенно очевидно, что у основанного вами кантона - женское лицо. Да- да, именно так. Мудрость, терпение, сострадание - типично женские качества, а мы мудры, терпеливы и сострадательны. Нам не нужны ни ваши сомнения, мистер Барсум, ни ваши надежды. Мы не испытываем необходимости постоянно расширять границы возможного. У нас свой путь.

-  Это какой же?  - спросил Барсум.  - Будете и дальше замыкаться в себе, вместо того, чтобы открыться миру? Хорошенький путь, ничего не скажешь!

-  Мы сделаем больше, мистер Барсум, если это пойдёт на пользу Гармонии. Если наша жажда совершенства потребует от нас оборвать все связи с внешним миром, мы сделаем это без сожаления и терпеливо перенесём все возможные последствия - как женщина, которая готова девять месяцев носить дитя. Видите: разговор так или иначе сворачивает к женщине, мистер Барсум, так что наше решение - не причуда, а необходимость. Основатель- женщина больше соответствует Духу Арка, и вы должны уступить ей дорогу. Совершенство требует жертв, так принесите себя в жертву совершенству. Разве это не прекрасно: принести себя в жертву? Разве это не благородно, не возвышенно? Разве не ради этого мы покинули Землю?

-  Выходит, что нет,  - сказал задумчиво Барсум.

-  Вот видите,  - победоносно улыбнулся иерарх.  - Подлинный основатель Арка никогда бы не сказал таких слов! Для него не существует поражений. Есть только опыт, который поможет в создании Гармонии. Так что не беспокойтесь, мистер Барсум. Мы передадим Арк в хорошие руки. Она, эта основательница, будет достойным человеком, хоть и вымышленным - это я обещаю. А сейчас, перед тем, как вы навсегда покинете наш кантон, я хотел бы попросить вас о последнем одолжении.

-  Да?  - мрачно сказал Барсум, предчувствуя, что его не ждёт ничего хорошего. Однако просьба его удивила.

-  Нам нужна капля вашей крови.

-  Крови?  - переспросил Барсум.  - Зачем вам моя кровь?

-  Я не имею права открывать эту тайну чужакам,  - ответила иерарх,  - но вам могу рассказать. Мы задумали дать жителям Арка образец. Как вы знаете, мы добились больших успехов в генной инженерии, теперь никто в Арке не страдает от рака или от врождённых заболеваний. Так вот, из ваших клеток мы вырастим существ, которые поведут нас за собой, подадут пример.

Это будут совершенные существа, в которых телесная красота будет сочетаться с красотой духовной. Вместе с тем, они не будут ни горды, ни своевольны. Мы вложим в них стремление помогать людям и наставлять их на пути к гармонии. Они станут для нашего кантона духовным авторитетом воплощением мечты той мудрой и сильной духом женщины, что заложила первый камень в основание Арка.

-  Это прекрасно,  - сказал Барсум.  - Но почему именно мои клетки?

-  Рассматривайте это как преодоление себя. Эти перфекты, так мы их назвали, в некотором роде ваше продолжение, пусть и улучшенное, очищенное от недостатков. Что не удалось вам, сумеют сделать они. Там, где вы сомневались, они будут уверены в своей правоте. То, что в основу их лягут ваши клетки, следует оценивать как знак уважения к вам. Мы в Арке не забываем того хорошего, что сделано для нас, пусть мы и вынуждены отставлять некоторые вещи на полку истории.

-  Вы собираетесь дать миру новых существ - таких, каких ещё не было,  - сказал Барсум.  - Почему вы думаете, что они будут счастливы играть ту роль, что вы им предназначили, что они удовлетворятся положением образцов и не станут претендовать на что- то большее?

-  Так я и думала,  - улыбнулась иерарх.  - Вы ничуть не изменились, мистер Барсум - по- прежнему задаёте вопросы, от которых никому не становится лучше. Почему вы не можете просто поверить, что они будут рады играть положенную им роль? Разве не в этом заключается гармония - чтобы каждый был рад занимать положенное место?

-  Гармония это или насилие над личностью?  - спросил Барсум, но вопрос остался без ответа. Тогда он поблагодарил иерарха за гостеприимство, и на следующий день навсегда покинул Арк.

Вот уже второй раз у него ничего не вышло, и он понять не мог, почему. Намерения же у него были самые благие! Желая поразмыслить обо всём на досуге, Барсум удалился в своё поместье - не будучи гражданином какого- либо кантона, жил он в небольшом домике на самом краю Ойкумены. Из окон домика виднелась бескрайняя степь, а к боку его лепились девять грядок бобов, и сарайчик, где размещался нехитрый инвентарь. Простая пища и ежедневный физический труд - так жил на Тразиллане человек, который на Земле мог купаться в роскоши.

В сущности, несмотря на свои миллиарды, Джон Дж. был человек простой, и мысли в голове у него вертелись тоже простые и незатейливые. Вот почему, думал он, копаясь на грядке, людям не взять и не договориться друг с другом - насчёт войн, голода, социального неравенства... Чтобы не было их. Ведь люди же не дураки, да и злыми их не назовёшь... Я очень мало встречал тех, кого можно считать законченным дураком или закоренелым злодеем...

Именно, хлопнул себя Барсум по лбу! Как бы тяжело человеку ни приходилось, в нём всегда остаётся что- то хорошее, что- то, что невозможно растоптать окончательно. Значит, вот к чему надлежит стремиться: к тому, чтобы раскрыть в человеке лучшее, что в нём есть, и даже больше - показать, что каждый, кто доброжелательно относится к другим и к миру, сам по себе велик. Не грозный правитель, не отважный генерал - простой человек.

Пусть окажется, что под слоем бытовой грязи кроются те же прекрасные качества, которыми восхищаются мыслители и поэты. Честность, мужество, благородство, щедрость, справедливость и милосердие - вот они, в тебе и во мне. Надо создать условия, в которых и самый забитый человечек расцвёл бы дивными цветами!

Так и появилась на свет Новая Троя - последний кантон, основанный Барсумом.

Благословенная Новая Троя.

Проклятая Новая Троя.

Великая Новая Троя.

Ничтожная Новая Троя.

Как её только не называют.

Чем она была...

И чем стала...

А ведь на заре Новой Трои в ней собрались лучшие люди Тразиллана. Доблестные военные, умелые политики с железными принципами, учёные, готовые день и ночь корпеть в лаборатории во имя всеобщего блага, честные и талантливые литераторы, влюблённые в правду, и многие, многие другие.

Обилие замечательных персон заставляло и обычных людей вести себя приличнее. Только представьте себе: в первые пять лет в Новой Трое вообще не было преступлений, а стоило какой- либо старушке неуверенно застыть перед светофором, как находилось с десяток приятных, хорошо одетых молодых людей, которые буквально драться были готовы за право перевести её на другую сторону.

Прелесть, да и только.

Желая оградить свой кантон от неудачных Ханаана и Арка, местом его Барсум избрал остров в глубине Торакайского залива. Залив этот, названный в честь какого- то конгарского героя (то ли сто человек убил, то ли выпил зараз пять бочек пива), был для конгаров чем- то вроде священного места - туда они каждый месяц съезжались решать межплеменные распри.

Основывая кантон в непосредственной близости от конгаров, Барсум преследовал две цели: во- первых, он планировал, что добродетель новотроянцев окажет на тразилланских дикарей положительное влияние, и они, смягчившись, перестанут убивать друг друга (по крайней мере - в прежних количествах); во- вторых, он считал, что постоянное присутствие под боком необузданных соседей сильнее сплотит землян.

Но почему Новая Троя? Откуда взялось это название? Точных сведений об этом нет, так что вам придётся удовлетвориться моими догадками. Перво- наперво, мне представляется, что название подчёркивает особенность Новой Трои, непохожесть её на другие кантоны, и в некотором роде - превосходство над ними. Подобно тому, как древний Илион мощью своей и величием многократно превосходил городишки ахейских греков, так и Новой Трое предназначено было вознестись над прочими городами- государствами Тразиллана.

Можно здесь увидеть и желание восстановить связь времён, протянуть ниточку из легендарного прошлого Земли к славному тразилланскому настоящему. Вспомним поэму Вергилия: Эней бежит из гибнущей Трои, и, побывав в Карфагене (бедная Дидона - почтим её горе молчанием), оказывается в конце концов там, где спустя какое- то время был основан Рим. Так же и Новая Троя - быть может, название это означает, что кантон в какой- то мере является на Тразиллане преемником великих держав Земли, а стало быть, амбиции его и грандиозные планы - оправданны.

Наконец, можно сказать и об определённой "избранности" Новой Трои. В храме старого Илиона, мы помним, хранился дар Афины - упавший с неба камень- палладий. Предание гласило, что пока он остаётся на месте, город осенён милостью богов и не падёт, сколько бы врагов ни собралось у него под стенами.

Можно предположить, что Новая Троя по замыслу её творцов тоже должна была быть хранительницей чего- то - добродетели, чести, и так далее. Возможно, создавалась она как оплот справедливости, чести, мужества, стойкости, однако что получилось - то получилось.

Остров, на котором расположился кантон, с высоты птичьего полёта похож на полумесяц. Протяжённостью он километров пятьдесят, а в ширину - чуть меньше пятнадцати. Город покрывает его почти целиком, только на севере остаётся клочок незанятой земли - сад с поэтическим названием Слёзы Брисеиды. Полей на острове нет - любая пища, за исключением разве что рыбы, приходит с континента. Нет и лесов: единственные деревья в Новой Трое обрамляют аллею Бойцов За Правду - памятную аллею в честь жертв тразилланской Мировой войны.

В самом начале в Новой Трое проживало около двадцати пяти тысяч человек - добродетельных людей никогда не бывает много. Сегодня их почти миллион.

Проживает это великолепие в домах, архитектурой схожих со зданиями викторианской эпохи в Англии. Каждая улица в Новой Трое с незапамятных времён носит какое- либо возвышенное или поучительное название. Есть в ней улица Истины и бульвар Духовной Чистоты, есть проспект Благородных Намерений и мост Целомудрия. Присутствуют также шоссе Справедливости и пристань Счастья Трудных Дорог, а к концу Второго периода появился и существует до сих пор бордель, зовущийся "Сладкий Труд".

Немалая доля городских объектов была в Новой Трое отдана на откуп древним грекам - центральные ворота Новой Трои носят имя Приама, а главный рынок зовётся Менелаевым, ибо местные торговцы способны выманить у вас деньги так же быстро, как Парис соблазнил Елену. То же обстоит и с именами - сейчас это не так заметно, но какие- то пятьдесят лет назад каждый третий житель Новой Трои носил греческое имя. Страшно подумать, как с этим обстояли дела, когда кантон был совсем юн - должно быть, все поголовно звались Несторами, Аяксами и Теламонами.

Так получилось, что очень сильную партию в Новой Трое с самого начала составили военные. Таковы, вероятно, были издержки выбора Барсума, ведь выбирал он для своего последнего кантона людей честных, храбрых и мужественных, а у военных это, можно сказать, профессиональные черты. Конечно, немало было в Новое Трое и людей иных профессий, однако, принимая во внимание дальнейшую историю Тразиллана, надлежит иметь этот факт в виду.

И вот Новая Троя - оплот свободных, честных, храбрых - как- то умудрилась пасть, и не просто пасть, а превратиться в полную свою противоположность.

Случилось это во многом из- за конгаров, живших по соседству. Не то, чтобы они сделали новотроянцам что- то плохое, просто они существовали - в том- то и было дело. Нравственный закон Новой Трои, сложившийся в первые годы её существования, предписывал человеку взирать на мир доброжелательно, видеть в нём место, устроенное добросовестно, по особому разумению, а не просто так. Стоит ли говорить, что конгары в эту картину не слишком вписывались? Злобные, бестолковые, не желающие ничему учиться - такими их предстояло принять и полюбить новотроянцам. Неудивительно, что многие не выдержали испытания.

Нет, на словах всё было замечательно. И уважали конгаров, и принимали их такими, какие есть, но в глубине души, там, где должны разливаться снисходительное благодушие и расцветать симпатия, вскоре плескались лишь раздражение и злоба. Человек, увы, не всесилен в своих ненависти и любви, он не может вечно заставлять себя хорошо относиться к тому, что внушает отвращение.

А ещё человек зависим от общества: вынужден частенько вести себя так, как требуют определённые правила, установленные большинством. И постепенно в Новой Трое сложилась довольно неприятная ситуация: будучи оплотом лучшего, что есть в человеке, она требовала от каждого гражданина быть терпимым по отношению к конгарам. Тот же, кому общество глупых дикарей не доставляло никакого удовольствия, волей- неволей оказывался в оппозиции общепринятым в Новой Трое благородству, чести, достоинству и т.  д., то есть в некотором роде был вынужден насиловать себя этими прекрасными качествами. Нет, в самих добродетелях, на которых покоилась Новая Троя, никто не сомневался - по сравнению с остальными кантонами, погрязшими в беспутстве, звезда Илиона блистала, как никогда, ярко,  - но души многих горожан раскололись надвое.

Не каждый рождён святым, не каждый способен терпеть во имя высоких идеалов. Зато любому человеку под силу так организовать своё мышление, чтобы одновременно исповедовать две противоречащие друг другу правды. Так и поступило большинство рядовых новотроянцев. Простые, в сущности, люди, они одну часть времени отныне посвящали заботе о конгарах, а другую - деятельности таких организаций, как "Расовый комитет истинных сыновей Земли", "Общество по борьбе с конгарской угрозой" и "Гвардия чистой крови: мы против смешанных браков". Организации были, разумеется, тайные, впрочем, о секретности особенно никто не заботился: у основателя Новой Трои Барсума и у его ближайших сподвижников и в мыслях не могло возникнуть, что в их обожаемой Новой Трое всё не так ладно, как раньше.

Тайна и добродетель - плохие соседи, ведь добродетели прятаться незачем, она открыта всем и каждому. Постепенно члены тайных обществ начали испытывать стыд перед своими более добродетельными товарищами, которым, в отличие от них, не составляло никакого труда относиться к конгарам хорошо. Стыд становился тем сильнее, чем ярче были воспоминания о том времени, когда и великие и малые в Новой Трое были одинаково добродетельны. Но возврата к прошлому не было, а заглушить стыд можно было лишь одним способом: перещеголять в добродетели тех, кто был действительно честным и благородным.

Так началось соревнование в притворстве: кто лучше изобразит терпимость и сердечное участие к конгарам. Чем больше рядовой новотроянец в глубине души ненавидел их и презирал, тем ласковее старался обходиться с ними на публике, тем ревностнее заботился о соблюдении новотроянских принципов. Самые большие ревнители нравственного закона в те годы были именно те, у кого нравственный закон стоял костью в горле. Росла злоба - росло и показное благочестие, а чем больше становилось благочестие, тем больше внутри скапливалось злобы. Скоро притворщиков стало так много, что они организовали полностью легальное движение - Новая Добродетель.

И грянул взрыв.

Барсума, который действительно неплохо относился к конгарам, и нескольких его приближенных - честных, порядочных людей - обвинили в том, что они относятся к конгарам недостаточно хорошо. В определённом смысле это была правда: он не лизал язвы чумным конгарам и не собирал вручную вшей с завшивевших, как делали некоторые особо ревностные члены Новой Добродетели. Он просто- напросто делал всё, что мог, но, согласно принципам Новой Добродетели, чтобы называться честным, справедливым и милосердным, делать требовалось вдвое, втрое больше того, что можешь. Не знаю, как они сами с этим справлялись, но повод обвинить Барсума был очень хороший:

-  По какому праву,  - возмущались сторонники Новой Добродетели,  - человек, основавший наш кантон, пренебрегает его основными принципами? Или он погасил в себе божественный свет? Неужели он считает, что ему позволено быть менее добродетельным, нежели рядовому члену кантона? Если так, давайте напомним ему, что лидер кантона, призванного раскрыть в человеке самое лучшее, должен быть добродетельнее простого гражданина! Требуем суда чести! Суд чести, суд добродетели! Не позволим топтать истину! Все на суд!

Так открылась одна из самых позорных страниц в истории Новой Трои: суд над Барсумом. Обвинили его в пренебрежении принципами кантона, в недостаточных добродетелях и преступном отсутствии рвения. Тома доказательств громоздились один за другим, упрёки становились всё более жестокими, и под конец участвующие в процессе новотроянцы сами себя убедили в том, что они действительно защищают добродетель, честь, благородство, справедливость, мужество, достоинство и милосердие. Уже и думать они забыли об изначальных причинах - о том, что не хватало им терпения к конгарам,  - теперь они и только они были по- настоящему праведные, а Барсум и его приближенные были отступники от идеалов кантона.

Наконец, обстановка в зале суда сделалась такая душная, такая невыносимая, что даже конгаров, которых пригласили полюбоваться на того, кто не уважал их достаточно сильно - и тех проняло. Когда прокурор, потрясая кодексом кантона, в очередной раз потребовал от Барсума, чтобы тот объяснил преступную нехватку в себе тех самых лучших качеств, которые должна раскрывать в человеке Новая Троя, вождь консаев Тонкас Каменное сердце не выдержал:

-  Да сколько можно издеваться над человеком?!  - закричал он. А ведь был это конгар, настолько погрязший во зле, насколько вообще возможно.

В конце концов, Барсума осудили. Обвинительное заключение гласило:

Изгнать недостойного за пределы кантона, в ничейную землю, где до конца жизни он будет терзаться мыслью, что, будь в нём добродетели больше хоть на горчичное зерно, он продолжал бы купаться в лучах истины, справедливости и красоты, которых ему отныне вовек не увидеть.

Избавившись от недостаточно добродетельного Барсума, Новая Троя вздохнула с облегчением. Но не тут- то было: она угодила в ловушку, которую сама себе и подстроила.

В глубине души каждый член Новой Добродетели отдавал себе отчёт, что добродетель эта, насильственная и неестественная, его тяготит. Теперь, когда Барсума, перед которым многим было стыдно за нетерпимость к конгарам, не было, излишнюю добродетель можно было сбросить, однако это оказалось непросто. Ибо, сделай это одиночка, и его ждала бы судьба Барсума, а группа из таких одиночек собраться не могла: не было доверия. Ни один человек в Новой Трое не мог поделиться сомнениями в добродетели с другим - это означало выдать себя. Так и получилось, что каждый по отдельности мечтал отделаться от добродетели, а все вместе новотроянцы вынуждены были ей следовать - по крайней мере, на словах. Счастья им от этого не прибавилось, а если кто- то несчастлив и не может сделаться счастливым, то единственное, что ему остаётся - сделать несчастными всех вокруг.

Так необидно будет.

Этим желанием, тщательно скрываемым, но непобедимым, и определяется дальнейшая политика Новой Трои, как внешняя, так и внутренняя. Первыми испытали её на себе конгары: им Новая Троя за своё несчастье мстила с особенной изощрённостью. Их, как мы помним, буквально на руках носили, но теперь началось постепенное закручивание гаек, которое совершалось с поистине грандиозным ханжеством. Чем меньше прав оставалось у конгаров в Новой Трое, тем большей заботой это преподносилось со стороны землян. Нельзя есть в одних заведениях с землянами? Так ведь земная пища слишком груба для конгаров, пусть питаются в особенных заведениях, где лучшие повара готовят по специально разработанным рецептам! Нельзя поступать в новотроянские школы и институты? Так ведь земная наука так несовершенна, незачем портить ею конгарские мозги! Запрещены смешанные браки - это тоже к лучшему. Может быть, земляне и конгары действительно способны скрещиваться (пусть и без особенного удовольствия в процессе), но зачем портить замечательный конгарский генофонд дурными человеческими генами? Что? Вам кажется, вас притесняют? Что вы: просто у вас кружится голова от обилия возможностей!

Такое положение продержалось в Новой Трое лет десять. Потом покровы оказались сброшены, и дискриминация стала дискриминацией. Ну, хотя бы без вранья. Лучше честная ненависть, чем вот так - яд в уши.

Во внешней политике Новая Троя после изгнания Барсума произошли серьёзные изменения. Если в самом начале отношения с другими кантонами она поддерживала самые доброжелательные, то теперь в них стали появляться нотки презрения и высокомерия. Другие кантоны ведь не были столь добродетельны, столь благородны и чисты, они- то не преследовали столь высокую цель: открыть в человеке самое лучшее.

Всё более дерзким становился тон Новой Трои, всё чаще вмешивалась она в чужие дела. Это давалось ей тем легче, что многие её граждане были профессиональными военными, а значит, были сильны в той области, в которой многие пассажиры "Бочки" совсем ничего не смыслили. Постепенно Новая Троя присвоила себе функцию неофициального арбитра в спорах между кантонами, которых на Тразиллане развелось предостаточно. Кто- то был рад её помощи, но большинство глухо протестовало. Близилась буря, о которой речь пойдёт чуть ниже.

А что же Барсум? Да, невесёлый был итог его государственной деятельности: был он изгнан из всех кантонов, какие сам и основал. Из мирного патриархального сельского Ханаана - за слишком малую любовь к Природе, из мудрого гуманного цивилизованного Арка - за глупость и ребячества; и, наконец, из Новой Трои - оплота мужества, чести, благородства - за прискорбную нехватку этих качеств. Многие считают, что поделом: не рвись в государственные деятели, если не достоин.

И вот, получив в третий раз щелбан, сел Барсум на любимый плетёный стул и крепко задумался: что делать дальше? А пока он думал, на Тразиллане началась Мировая война.

Это было противостояние двух парадигм развития: мирной, экстенсивной - ханаанской, и интенсивной, экспансивной и агрессивной - новотроянской; конфликт идеологический и неразрешимый. Ханаан хотел мирно трудиться, Новая Троя желала захватывать новые земли. Отсюда - драка. Новая Троя выступала сама по себе, а к Ханаану присоединились несколько второстепенных кантонов, и так была образована Коалиция.

Коалиция против Новой Трои - таков был расклад в Тразилланской Мировой войне.

Но прежде чем воевать, надлежало установить кое- какие правила. Война - это всегда жертвы, а землян на Тразиллане не так много - два миллиона, или около того. С одной стороны, это много: вон и ресурсов на всех уже не хватает, с другой - как бы им не перебить друг друга ненароком, мало ли как обернуться может.

Да и потом, рассуждали враждующие стороны, земной солдат, несмотря на свою универсальность, не слишком удобен. Во- первых, его нужно кормить и одевать, а это накладно; во- вторых, его нужно учить убивать, потому что изначально он этого не умеет; в- третьих, когда он падёт на поле брани, нужно написать трогательное письмо его родным, желательно с минимумом грамматических ошибок.

А вот конгар - совсем другое дело. Он питается подножным кормом, носит лохмотья, и от природы чрезвычайно свиреп. Что же касается его родных, то на судьбу своего отпрыска им, как правило, наплевать - не сегодня помрёт, так завтра, в общем, не стукнет дорогому Конкасу сорок, как ни крути.

Кроме того, у тех, кто начал войну, как всегда, были ещё и соображения высшего порядка. Неужели существа, освоившие Космос и укротившие атомную энергию, будут вцепляться друг другу в глотки, как грязные дикари? Как - разве не осознали они всю бессмысленность внутривидовой конкуренции? Страшный, страшный позор! Вот почему, в конечном счёте, руководство Новой Трои приняло решение нанять для ведения войны конгаров - так спокойнее будет. Не нужно переживать, что высокоразвитый землянин вдруг обнаружит в себе какой- нибудь неудобный атавизм - скажем внезапную тягу к постройке геометрически правильных сооружений (пирамид и т.  д.) из черепов или к пошиву сумок из человеческой кожи.

Нет, ну мало ли?

Нанял конгаров и противник - там тоже не дураки сидели. Таким образом, в Первой Мировой войне Землян ни один землянин не участвовал - за исключением тех, что занимали высшие командные должности. Продиктовано это было тем соображением, что свирепость свирепостью, а войны выигрывает полководческий гений.

Или атомная бомба - если нет ничего лучше.

В результате сложилась довольно интересная ситуация, когда война, вроде бы, была, но одновременно её и не было. Случилось так оттого, что конгары и без землян грызлись между собою почти всё свободное время, прерываясь только на то, чтобы вместе оплакать мертвецов да посетовать на жестокость мира. Так что начало войны, в сущности, ничего не изменило. Конгары по- прежнему убивали друг друга, а то, что теперь они делали это во имя гуманизма, человечности, и вечного мира на Тразиллане, да ещё и по указке землян, их беспокоило мало. Вот если бы речь шла о жратве...

Но о жратве речь уже была, а пока давайте разберёмся с войной. Она, конечно, не Третья Мировая, и не Великая Исламская, но, если приглядеться как следует, то и в ней можно найти пару неплохих кинематографичных моментов.

Первая наша остановка - мобилизационный лагерь в Хузе, где новотроянские инструкторы обучают конгаров современной науке войны. Вот сержант муштрует конгарского новобранца перед строем:

-  Перед тобой БС- 29б!  - тычет он в него лазерным пистолетом.  - Отвечай: во что превращается человек, если пальнуть в него из этой штуки?!

-  В к- к- к- кашицу, сэр?  - заикается конгар - Конкас, Дункас или, может быть, Гирневас.

-  В к- к- к- кашицу?  - передразнивает сержант.  - К- к- к- кашица у тебя вместо мозгов, дебил! В головешку он превращается, в головешку! Всем слушать сюда!

Конгары послушно поворачивают головы - землянин громко кричит и называет всех недоумками, а значит, плохому не научит.

-  Каждый человек,  - начинает сержант издалека,  - это целая Вселенная со своими законами и чудесами. Так вот: БС- 29б способен уничтожать до ста шестидесяти восьми таких Вселенных в минуту! Что скажете, придурки? Понимаете, что это за штука?

-  Да, сэр!  - кричат в один голос конгары.  - Это очень здорово!

По правде сказать, ни черта им не понятно. В тренировочном лагере, помимо обращения с оружием, их также учат, как устроена Вселенная - делается это вместо обеда, чтобы сэкономить на жратве - и из этих объяснений они усвоили, что она, Вселенная - бесконечна. Проблема в том, что и самый умный конгар не может представить хотя бы одну бесконечность, не говоря уже о ста шестидесяти восьми.

Другой любопытный эпизод этой войны - первое знакомство землян с Дун Сотелейненом.

Однажды, накануне кровопролитной битвы главнокомандующему силами Новой Трои генералу Роднину доложили, что его по делу государственной важности желает видеть семилетний мальчик. Генерал удивился, но не подал виду.

-  Пропустите,  - скомандовал он.

Мальчик был рыжий и веснушчатый. Передние зубы у него были щербатые. Он жевал кусок смолы и время от времени плевался бурой слюной. Это был самый обычный конгарский мальчишка, которого генерал когда- либо видел.

-  Чего тебе надо, мальчик?  - спросил Роднин.  - Давай быстрее, мы - взрослые, люди занятые, нам детишек развлекать некогда. Мы войну пытаемся выиграть.

-  А я потому и плисол,  - сказал мальчик.  - Поговолить надо.

-  Ну и? Говори.

-  Меня, дяденька генелал, джилаи пошлали. Не хотят больше длатьшя. Сплашивают у меня - плодолзать или плюнуть, а я не жнаю. Вот плисол пошмотреть.

-  Что за чепуха!  - сказал генерал.  - С какой стати взрослые конгары будут спрашивать у сопляка, продолжать им воевать или прекратить? Ври, да не завирайся! И вообще, иди отсюда, и так много времени у меня отнял!

-  А я, дяденька, Дун Шотелейнен,  - сказал мальчишка и показал генералу язык.  - Вот меня и шпрашивают!

-  Дун Шотелейнен?  - повернулся генерал к адъютанту.  - Какой ещё Дун Шотелейнен?

-  Дун Сотелейнен,  - прошептал ему на ухо адъютант,  - очень важная фигура в конгарском обществе. Я бы советовал вам быть с ним поосторожнее.

-  А что он делает, этот Дун Сотелейнен?

-  А чёрт его знает. Делает - и всё тут.

-  Что же он, и войну отменить может?

-  Войну, конечно, вряд ли...

-  Так гоните его в шею!

-  ... но не исключено.

-  То есть, не исключено? Может или не может?

-  Ну,  - замялся адъютант,  - сказать он может...

-  И что?!

-  Ну, и послушают его... Но,  - поспешил заверить генерала адъютант,  - могут и не послушать! Тут уж как карта ляжет!

-  Ладно, молчи!  - сказал Роднин и повернулся к мальчику.  - Вот что, дружок, ты, значит, у конгаров ответственное лицо, так?

-  Ага,  - кивнул мальчик.  - Я у них вазная сиска!

-  И что ты скажешь, они сделают?

-  Ну да!

-  А не можешь ты им сказать - ну, как бы так выразиться - чтобы они воевать продолжали? А я тебе на танке поездить разрешу. А?

-  Дайте конфету - сказу,  - заупрямился юный Дун Сотелейнен.

Казалось бы, что за проблема - найти конфету. И, тем не менее, как часто бывает на войне, конфеты не нашлось - ни у генерала, ни у адъютанта, ни у кого бы то ни было, словно с территории военного лагеря во мгновение ока исчезло всё сладкое.

-  А сигара тебя не устроит?  - с надеждой спросил генерал.  - У меня где- то валялся ящик, почти нетронутый.

-  Не- а.

-  Ну, хочешь тогда, я подарю тебе пушку? Настоящую?  - генерал достал из кобуры револьвер.

-  А она плавда наштоясяя?  - спросил мальчик.

-  Правда- правда. Ты иди, скажи дядям, чтобы продолжали делать то, что делают, а я тебе ещё и кобуру подарю.

-  Нет. Не хосю. Конфету давайте - тогда сказу, стобы длались!

Да, иногда дети бывают очень упрямыми. Сколько ни торговался с Дун Сотелейненом Роднин, тот стоял на своём.

Он хочет конфету, говорил он.

Но конфеты нет.

Тогда, говорил он, конгары драться не будут.

Но Роднину нужно, чтобы конгары дрались, иначе он проиграет битву.

Но драться они будут только в том случае, говорил Дун Сотелейнен, если получит конфету, потому, что он - большая шишка, и конгары его слушают.

Но, лез со своим мнением адъютант, могут и не послушать - тут уж как карта ляжет.

Но, перебивал его Роднин, могут и прослушать, а это значит, что битву Новая Троя проиграет.

Но для того, чтобы выиграть битву, говорил адъютант, нужна конфета. А конфеты нет - и Роднину крыть было нечем.

Так проигрываются сражения и рождаются традиции. С тех пор в Уставе Новой Трои чёрным по белому написано, что все высшие офицеры Генерального штаба обязаны постоянно иметь при себе пакетик с карамелью, или, на худой конец, с ирисками.

Мало ли - вдруг понадобится подкупить ребёнка.

Всё же, несмотря на вышеописанные случаи, война с самого начала складывалась в пользу Новой Трои. Армия Коалиции сражалась отважно, но на стороне новотроянцев были опыт и численное превосходство - сказывался отработанный до мелочей подход к конгарам, которых, как уверяли рекрутёры, после победы будут в Новой Трое разве что не на руках носить.

И вот армия Новой Трои подступила к Ханаану, и тот, изнурённый осадой, готов был сдаться, но вдруг в войну вмешался Барсум. Ему было уже за пятьдесят. Человек абсолютно штатский, он верил, что слова в основанном им мире ещё имеют силу, и если говорить логично и убедительно, то безумие, творящееся на Тразиллане, вполне можно остановить.

Бросив свой домик в степи, он пробирался к Ханаану; воззвать к человеческой совести - такой был у него план. Разорённые города, сожжённые поля, отравленные реки - всё вокруг свидетельствовало о бессилии слова. Оружие, напротив, с каждой минутой становилось всё сильнее. На границе Ханаана Барсум столкнулся с новотроянским патрулём, и молодой лейтенантик - чистокровный землянин, бледный от праведного гнева - крикнул ему:

-  Руки за голову! Назови себя!

Барсум повиновался. Луч фонарика выхватил из темноты его лицо, которое каждый землянин на Тразиллане знал, как своё собственное. Патрульные - в основном, конгары - удивлённо зашептались.

-  Э- э- э,  - смутился лейтенант, не уверенный, следует ли отдавать Барсуму честь,  - Что вы тут делаете, сэр?

-  Я хочу остановить войну,  - ответил Барсум.  - И, чёрт возьми, я её остановлю!

-  Конечно,  - примирительно сказал лейтенант,  - Конечно. Я только свяжусь с командованием сектора, надо уточнить кое- какие детали.

Он достал рацию и вызвал командование:

-  Приём,  - сказал он.  - Милосердие, у нас проблема. Приём.

Рация закряхтела, и мгновение спустя сонный голос отозвался:

-  Это Милосердие, вас почти не слышно. Приём.

-  Милосердие, докладывает патруль Нравственное Величие. У нас тут Джон Дж. Барсум. Приём.

Пауза.

-  Томпсон, вы пьяны?  - прохрипела рация.

-  Никак нет,  - ответил лейтенант.  - Это действительно он. Приём.

-  Ждите,  - было ему ответом.

И они стали ждать. Лейтенант предложил Барсуму сигарету, тот вежливо отказался. Пошёл дождь, и они укрылись под деревом. Конгары принялись за пайки, да так рьяно, что были слышны только хруст и шелест обёрток. Лейтенант меланхолично жевал табак.

Вдруг рация, молчавшая почти час, проснулась.

-  Нравственное Величие, приём!  - заклокотало в ней.

-  Патруль Нравственное величие на связи. Говорит лейтенант Томпсон, приём.

-  Получено распоряжение из Генерального штаба. Следуйте согласно директиве 54- с.

-  Слушаюсь,  - ответил лейтенант. В ту же минуту Барсум, рывшийся в рюкзаке в поисках консервов, поднял голову и обнаружил, что на него уставилось воронёное дуло.

-  Джон Дж. Барсум,  - произнёс лейтенант, стараясь говорить как можно более торжественно.  - Ради вашей личной сохранности и блага всего человечества мне поручено взять вас под стражу и сопроводить в безопасное место.

-  Хорошо,  - сказал Барсум.  - Может быть, опустишь пушку?

-  Прошу прощения,  - лейтенант покраснел.  - Это рефлекс.

Безопасное место оказалось тюрьмой в полуразрушенном городке, где размещалось командование. Вежливый лейтенант простился с Барсумом на пороге камеры, и дальше Джоном Дж. занимались тюремщики - хмурые и неразговорчивые.

-  Спать здесь,  - показал старший на ржавую железную кровать с плоской, как блин, периной.  - Параша тут, если приспичит,  - ткнул он пальцем в ведро, сиротливо стоявшее в углу.  - Хоть ты и знаменитость, а живи, как люди живут.

На этом вводная лекция окончилась, и Барсум остался один. Спать ему не хотелось, пользоваться ведром - тоже. Оставалось предаваться раздумьям о долге и стойкости - с тех пор, как всё созданное Барсумом обратилось не ко злу даже, а к какой- то отвратительной и жестокой бессмыслице, подобное времяпрепровождение сделалось у него обычным делом.

Поразмыслив, Барсум пришёл к выводу, что за всю жизнь ничего у него не получилось сделать, как следует.

Захотел создать общество, способное жить в гармонии с природой и кормиться её щедрыми дарами, не загрязняя и не портя всё вокруг - и получился Ханаан, где картошка, редька и укроп восторжествовали над человеком.

Решил, что главное в жизни - красота, простота и гармония - и получил Арк, где человеческую жизнь опутали тысячи правил и предписаний. Стоила ли этого гармония, даже самая что ни на есть распрекрасная?

И, наконец, Новая Троя, его последняя надежда. Тьфу, даже говорить не хочется...

И почему так вышло? Совсем не похоже на то, чего он хотел. Может, он и вправду всего лишь взбалмошный миллионер, которому вступила в голову блажь? Нет, не то: ведь он и в самом деле хотел помочь людям. А, может, в людях и заключается проблема? Нет, вряд ли. Люди, с которыми он основывал кантоны, были самые обыкновенные, не лучше и не хуже самого Барсума. Основать, что ли, ещё один кантон, контрольный? Ну да, усмехнулся этой мысли Барсум, как будто что- то изменится. Дело не в количестве кантонов, нет...

А в чём?

Вновь мысль его вернулась к людям. Люди, да. Люди, люди, люди. А, чёрт возьми, почему он вообще о них думает? Мало, что ли, он видел от них зла и несправедливости? Разве не доказали ему даже лучшие из них, что и они желают одного: как следует устроиться в этой жизни?

Но, подумал вдруг Барсум, а так ли это плохо? Сколько бы он сумел совершить, если бы не бросал едва начатое, если бы имел человека, на которого можно опереться, если бы... Оказывается, вечный поиск и вечное сомнение хороши на словах, а человек по природе своей хочет стабильности - даже Джон Дж. Барсум. Да уж, воистину странные вещи приходят на ум, когда сидишь в тюрьме!

Взошла луна и осветила камеру Барсума. Свет её был нежен и чист. Под окном трещали цикады, вокруг лампочки кружился мотылёк. Всё вокруг погрузилось в сон. Спали в землянках и юртах конгары, храпели, причмокивая, земляне, молчали винтовки и гаубицы - мир спал, а в гарнизонной тюрьме мерял шагами крохотную комнатушку, его, мира, творец - скромный человечек с ушами, как лопухи, с носом- картошкой и широко раскрытыми голубыми глазами. Думал он, отчего воюет человек, почему не сидится ему дома даже тогда, когда, казалось, есть у него всё, чего душа желает.

Нет, надо что- то делать с головой - в последнее время она соображает совсем плохо. Интересно, это от возраста или как? Я покинул Землю в двадцать семь, сказал себе Барсум, и тридцать лет прожил здесь, на Тразиллане. Значит, пятьдесят семь. Странно: автоматический доктор говорит, что мне, по меньшей мере, восемьдесят. Сбоит, наверное... Хотя сердце пошаливает, да и в боку колет, если пройти пару миль... Восемьдесят на Земле - не старость. А здесь, на Тразиллане? Отличается ли Тразиллан от Земли? Когда- то я думал, что да, а теперь не поручился бы.

Говорят, если человек много смеётся, то он и стареет медленнее. Давненько я не изобретал ничего весёлого или хотя бы глуповатого... Если подумать, заниматься мне приходилось, главным образом, серьёзными вещами. Был ли от них прок? Наверное, нет. А ведь именно от тяжких, удушающе серьёзных вещей я и бежал с Земли... Тогда я, кажется, надеялся на то, что в новой земле обрету утраченную свободу творчества. Как странно всё сложилось...

Нет, решил он, наконец, хватит с меня кантонов и государственной деятельности. Пусть ею занимается кто- нибудь другой, кто- нибудь, кому доставляет удовольствие власть и всё, что с ней связано. Ухожу в отставку, кончено. Отныне Барсум - изобретатель, и точка! Слишком много времени я потерял, ломая голову над тем, что не было моим делом. Разве я политик или военный? Скорее за работу - сколько проектов нужно воплотить в жизнь. Но прежде, прежде... Нет, никак не отделаться от мысли, чем всё- таки она кончится, эта война. Даже если я не могу повлиять на её ход, я остаюсь человеком, а человек должен... Кому должен? Что? Должен, и всё!

Ещё один шанс, подумал он, скрепя сердце. Дам людям ещё один шанс. В конце концов, какими бы они ни были, они его заслуживают - разве нет?

Барсум взял лист бумаги и в считанные минуты сформулировал положение, которое сегодня зовётся Законом Барсума - первым и последним законом.

Закон этот выглядел так:

"На Земле всё размерено и распределено, на Тразиллане - нет. На Земле нет места, где человек может вздохнуть спокойно, Тразиллан же почти не заселён. Потому, если кто- то окажется недоволен законами кантона, в котором живёт, он вправе покинуть его и направиться в ничейную землю, дабы там, отмерив себе нужное количество земли, основать собственный кантон, с теми законами, которые сочтёт справедливыми и разумными".

Записав этот закон, Барсум подумал, что, хотя он и написан для людей, хорошо бы его от них получше спрятать - и выбрал для этой цели Большую Одиссееву книгу, которую все цитируют, но никто по- настоящему не читает. Пусть этот закон найдёт не бездельник, не невежда, а тот, кто действительно ищет для себя новых путей.

Разобравшись с законом, Барсум приступил к своему замыслу. В этот раз ему хотелось попробовать что- нибудь новое - не вечно же эксплуатировать человеческий рот! Он взял карандаш, провёл на листе чертёжной бумаги линию и неожиданно застыл, словно парализованный. Вдохновение его оставило - вернее, оказалось накрепко связано с тем, о чём Барсум дал себе зарок больше не размышлять. Чёрт бы побрал человечество! Даже теперь он не может перестать о нём заботиться! С чего он взял, что за него отвечает? Он не Господь Бог, он - Джон Дж. Барсум, который желает остаток жизни прожить в своё удовольствие! Есть ли на свете справедливость? Оставьте его в покое!

Чистый лист. Остро отточенный карандаш. Пустота.

Он, конечно, сам виноват. Зачем столько думал о том, как сделать людей счастливыми и свободными? Теперь он не может думать ни о чём другом!

И всё- таки - как это сделать? Удовлетворить их потребности? Да, возможно, но чего хочет человек? И, кроме того: разве не нуждается он, сверх возможного, ещё и в невозможном? Это совершенно непонятно. Здесь нужен кто- то, хорошо знакомый с теорией, а он, Барсум, преимущественно практик. Какой краткий срок даётся человеку для того, чтобы что- то понять... Может, построить замедлитель времени? Или изобрести эликсир вечной жизни? Уж это- то он наверняка сумеет! Изобрёл же он зубную нить, способную при необходимости охлаждаться до абсолютного нуля. По сравнению с этим бессмертие - чепуха...

Да, вот он - ответ! Вечная жизнь - всем и каждому! Больше никаких ошибок - теперь у человека будет вечность на то, чтобы устроить свою жизнь разумно и правильно. Но, подумал Барсум, разве не утратят тогда перемены к лучшему смысл? Не утратит ли смысл само "лучшее"? Ибо что всё человеческое счастье и несчастье в сравнении с вечностью?

И вновь непонятно, подумал Барсум. Выходит, что смысл любое человеческое дело имеет лишь тогда, когда жизнь конечна. Что же, значит, не нужно бессмертия - ни с телом, ни без него? А что тогда нужно? Что?

А что вообще человеческая жизнь, спросил он себя. Давайте сначала разберёмся с этим. По- моему, человеческая жизнь - прежде всего бесчисленное множество возможностей, из которых человек в отпущенное ему время волен сделать выбор. В юности перед человеком открыты все пути: взрослея, он отсекает от цветущего дерева возможностей лишние ветви, придавая себе законченный вид. К старости от непогоды и бурь остаётся лишь голый ствол, и будь даже человек полон духовных сил, путь его определён. И это, подумал Барсум, довольно грустно: даже если человеческая жизнь нуждается в завершении, одна мысль о том, что исправить ничего нельзя, причиняет человеку слишком много страданий.

Что, если изобрести машину, возвращающую человеку утраченные возможности? Да, это мысль, но как должна выглядеть такая машина? И что она должна делать? А, неважно - главное, у него появилась идея, а осуществлением он займётся завтра! Придумает то, что надо - уж Джон Дж. Барсум это может!

Ну вот, улыбнулся он. Наконец- то я снова придумал что- то безумное и дурацкое! А теперь - спать, потому что утром, полный новых сил и с миром в душе, он вновь предстанет перед людьми, и сделает для них всё, что сможет.

Утром охранник, принёсший Барсуму завтрак, нашёл его мёртвым.

-  Вот же чёрт!  - воскликнул он, держа в одной руке тарелку с кашей, а в другой - кусок чёрного хлеба.  - А я только собрался в отпуск! Эй, Джек, а Барсум- то помер!

-  Какой ещё Барсум?  - отозвался из коридора коллега.

-  Ну,  - задумался охранник.  - Этот, да... Как его там... Слушай, ты собираешься мне помогать или нет? Давай ты за ноги, я за руки. Раз- два, взяли!

В конечном счёте, план Барсума сработал. Он хотел остановить войну, и он её остановил - своей смертью. Узнав о трагедии, Новая Троя предложила Коалиции заключить на время похорон перемирие, и та согласилась - всё равно вариантов у неё не было: остатки армии, оборонявшие подступы к Ханаану, новотроянцы смели бы одним плевком, а похороны хотя бы давали возможность договориться о приемлемых условиях сдачи.

И вот над гробом Барсума собрались представители тразилланских кантонов, в том числе и основанных им лично, и каждый произнёс речь:

-  Это был прекрасный человек,  - начал, смахнув слезу, посол Ханаана - кантона, напомню, откуда Барсума изгнали за недостаточную любовь к Природе.  - На всём Тразиллане не было человека, который так уважал Природу, как он. Жизнь для него была священна. Однажды в ухо Барсуму попал крохотный росток укропа, и он терпел страшную боль до тех пор, пока куст не вырос достаточно, чтобы его можно было пересадить на грядку. Из восьмисот двадцати девяти сортов картошки, которые ныне известны в Ханаане, Барсум изобрёл более четырёхсот. Это был подлинный герой цивилизации, и более того - я имел честь считать его близким другом. В часы сомнений Барсум не раз обращался ко мне за советом о разведении пчёл или выращивании гигантской репы, и всякий раз неукоснительно следовал моим рекомендациям, как если бы они исходили от отца или от старшего брата. С не меньшим уважением относился он к обычаям Ханаана, чтил Праматерь Дыню и Великий Арбуз, души не чаял в разведении кроликов и обмолоте зерна - одним словом, был настолько ханаанец, насколько это возможно. В память о нём руководство Ханаана приняло решение установить на главной площади кантона почётное чучело, на которое ушло более восьмисот снопов отборной пшеницы. Вечная память герою цивилизации!

Следующим выступал посол Арка (Барсум был изгнан оттуда за несерьёзность и незрелость):

-  Джон Дж. Барсум,  - сказал он,  - был человеком, который вдохновил леди Лигейю на создание нашего кантона. На этом можно было закончить, ведь этим всё сказано, однако по регламенту я должен говорить не меньше пяти минут. Итак, Джон Дж. Барсум был человеком выдающегося ума, чуждого любых чудачеств - ума строго положительного и в высшей степени основательного. В жизни он всегда руководствовался зрелыми соображениями, все его решения были обдуманны и целесообразны. Поистине, покойный был гением рациональности, и мы в кантоне Арк гордимся тем, что создание нашего скромного государства вдохновлено примером столь выдающимся. Решением Совета Девяти имя Барсума было присвоено Великой Библиотеке Арка - вместилищу мудрости и оплоту культуры на Тразиллане.

И, наконец, выступил посол Новой Трои - кантона, для которого Барсум оказался недостаточно благороден, честен, отважен и справедлив. Думаю, нет нужды говорить, чему была посвящена речь посла - и в третий раз покойный Джон Дж. оказался воплощением всех возможных добродетелей.

Воистину, стоило умереть, чтобы это услышать.

Пока послы произносили речи, генералы обсуждали, как быть с войной. Продолжать её не было смысла: общественное мнение кантонов, взбудораженное смертью Барсума, было настроено против. Но отрицать победу Новой Трои также было бессмысленно, и в конце концов стороны сошлись на следующих условиях: официально победителей в войне не будет, однако Ханаан и остальные кантоны, входящие в Коалицию, добровольно признают над собой покровительство Новой Трои - как самого добродетельного и справедливого государства на Тразиллане. Дани с них милосердные новотроянцы, так и быть, требовать не станут.

И вот, скрепляя это соглашение, гроб Барсума под заунывное пение волынок начал опускаться в землю. Сверху навалили венков - "Герою человечества", "Мужественному сердцу", "От спасённых и благодарных"; на венки кантоны не скупились теперь так же, как неделю назад - на бомбы и ракеты.

Хорошенько утрамбовав могилу, рядом с ней водрузили могильную плиту. Слова, которые на ней были выбиты, сегодняшние школьники учат наизусть: "Здесь лежит человек, который вечно принимался за дело не с того конца, и вместо того, чтобы пинать человека под зад, заглядывал ему в рот".

Итак, Мировая война фактически закончилась победой Новой Трои; сказался перевес в оружии и опыте.

Ханаан встретил конец войны разорённым подчистую. Разбитые теплицы, ржавая искалеченная техника, сожжённые сады и огороды, сгнивший урожай - картина была столь ужасна, что самые угрюмые фермеры не могли сдержать слёз. Что не сожрали конгарские наёмники, изгадили новотроянцы. В основанном некогда Барсумом земном раю не осталось чистых рек, зелёных лугов и девственных рощ. Не было больше птичьего щебета, не выходил из леса, отряхивая шкуру, тразилланский очковый медведь, повывелась из ручьев особенная, с красным отливом, маракча, которую конгары ценили превыше жизни - ничего этого не стало, а самое страшное - надо было как- то жить дальше.

Но как? Совершенно очевидно, что к старым идеалам - единству с Природой, честному труду и мирному блаженству - пути нет. Да и как лелеять прекрасные ценности, когда над тобой навис бронированный кулак, когда в самом сердце кантона поселился военный комиссар, навязанный Новой Троей - один из паучков, которых взрослый свирепый хищник разослал во все концы паутины - следить, доносить, душить в зародыше?

И Ханаан изменился - недаром жили в нём люди могучие и стойкие, каким только и под силу было одолеть суровую тразилланскую степь. Изменился он, правда, не в лучшую сторону: досыта наевшись войной, ханаанцы не пожелали больше полагаться на одних конгаров. Обзавелись они собственной армией, многочисленной и хорошо оснащённой, и начались муштра, стрельбы и марши, запестрели ордена и кокарды, загудели моторы танков и самолётов. Не забыли они, правда, и про любимые овощи - им по- прежнему уделялось огромное внимание, но с оглядкой на мировую политику. Больше не отдавали они их задёшево, не дарили щедрой рукой соседям, но продавали по самой выгодной цене, а деньги откладывали в копилку - на водородную бомбу. Конкурентов в сельском хозяйстве вытесняли теперь жестоко и бесцеремонно, не стесняясь и самых грязных методов - одним словом, урок, преподанный Новой Троей, ханаанцы усвоили хорошо.

Ну а в Новой Трое всё шло по- старому, и положение военной партии упрочилось дальше некуда. Завоёванными землями она не интересовалась - всё равно не было там ни полезных ископаемых, ни зверей, на которых приятно охотиться. Деньги же в Фонд Мира выплачивались кантонами исправно, а если кто- то артачился, достаточно было выслать экспедиционный корпус, и мятежники сами покорно припадали к ногам, моля о пощаде.

Да, то было великое время. Каждый день в Консультативном Совете гремели речи о мужестве, справедливости, добре и милосердии, а представители побеждённых кантонов - Орисса, Гранда и всех остальных - встречали их неизменными аплодисментами. Что ж, по крайней мере, им разрешено было хлопать, в то время как Ханаан в последующие двести лет права голоса не имел вовсе. К мольбам кантонов, не участвовавших в войне, и к голосу Арка, Новая Троя прислушиваться не желала: заветное право Ханаан получил лишь незадолго до войны с Землёй, когда у него сложилась практика отправлять в Консультативный Совет самых бестолковых представителей.

Вопреки ожиданиям, Новая Троя сочла нужным наградить и союзников в Мировой войне - конгаров, которых, по самым скромным подсчётам, погибло с обеих сторон от шестнадцати до двадцати миллионов. Жертвы эти были, впрочем, вполне оправданны, ведь отныне, указом Консультативного Совета, этим необузданным дикарям было даровано высочайшее право жить в колыбели тразилланской цивилизации, оплоте мужества и чести, последнем бастионе справедливости, то есть, попросту говоря, в Новой Трое. Воистину это решение было огромной жертвой со стороны новотроянцев, ведь никто на всём Тразиллане не презирал конгаров больше, чем они.

А что конгары? Их радости не было предела. Жестокие подлые и свирепые дикари, они плясали, пели песни, и на все лады прославляли гостеприимство землян. Вскоре, однако, выяснилось, что жить в Новой Трое им дозволено лишь на правах второсортных граждан, и при условии, что они будут соблюдать множество правил - писаных и неписаных.

Запрещалось конгарам иметь иных вождей, кроме одобренных руководством кантона, состоять в браке более чем с одной женщиной, и убивать друг друга по причинам, не заявленным в уголовном кодексе Новой Трои. Под запрет попали конгарская одежда и конгарский язык: любой, кто дерзнул облачиться в конгарские тряпки или выучить стишок на их убогом наречии, в скором времени обнаруживал себя в полицейском участке, где ему вменяли в вину нарушение общественного спокойствия.

Меры эти скоро принесли плоды. Рискнувших поселиться в Новой Трое конгаров кантон быстро переделал под себя - в разносчиков, чернорабочих, мелких служащих, коммивояжёров, таксистов, одним словом - в обслугу. Кто не сумел приспособиться, пополнил ряды бездомных. Так было на Земле, и так должно быть здесь.

Нет?

Как это ни грустно, нищие конгары куда больше походили на землян, нежели их преуспевающие собратья - в любом "цивилизованном" конгаре, оденься он по последней моде, жила какая- то неуверенность в собственном положении - чувство, настоящему землянину несвойственное. В то же время выпавшие за обочину конгар и новотроянец выглядели как два брата- близнеца, да и вели себя одинаково: дрались из- за брошенной мелочи, радовались, если удавалось разжиться поношенной одеждой, равно боготворили мормонов, раздававших по пятницам куриный суп, и ненавидели полицейских, своих вечных гонителей.

По- видимому, в подлинном горе или истинной радости все одинаковы - что землянин, что конгар, что восьмирукий спрут с планеты Тла- Чи. Я помню историю старого Румкаса, который приехал в Новую Трою из Руфы, надеясь получить место в ремонтной мастерской. Ветеран Мировой войны, Румкас месяц обивал пороги: везде его обнадёжили, везде обласкали, но с окончательным решением медлили - все до единого. Тем временем деньги кончились, двери гостиниц закрылись, и зиму ему пришлось встречать на улице.

Была метель. Румкас сидел на площади Вечной Славы, у подножия памятника Воину- Освободителю, и улыбающийся бронзовый солдат, в победном жесте поднявший в небо винтовку, укрывал его от ветра. Румкас устал. Единственным желанием его было покинуть этот город и уйти в степь, как сделали в своё время отец и дед. В этом мире надеяться было не на что - может быть, иной мир, о котором порой смутно грезят конгары, окажется лучше?

Неподалёку от него, на скамейке, расположились нищие. Кого там только не было - и славяне, и азиаты, и арабы, и какие- то совсем чудовищные помеси, вроде узкоглазого негра - за прошедшие пятьдесят лет в тигле Новой Трои успели смешаться все народности и расы. Первой к Румкасу подошла молодая негритянка и принесла разорванную в нескольких местах шаль. Румкас поблагодарил её слабым голосом и на конгарском языке попросил не беспокоиться - он, мол, и так скоро помрёт. Следом к памятнику подтянулись два японца, неимоверно грязных и с огромными мешками тряпья. Из мешков явились на свет Божий пара валенок и шапка, порядком траченная молью, которую японец постарше немедленно нахлобучил Румкасу на голову, после чего отступил на шаг, прицокивая языком и довольно щуря узкие глазки.

Постепенно к памятнику перебрались все, и каждый приносил Румкасу то снедь, то нехитрую одежонку. Один нёс копчёную рыбу - подпорченную, но относительно съедобную, другой тащил перчатки с отрезанными пальцами, третий волок тележку с разным скарбом, из которого Румкас был волен выбрать себе погнутый радиатор или печатную машинку без ленты и половины клавиш. Русский, которого все звали Дядя Ваня, протянул Румкасу наполовину полную бутылку, и, несмотря на возражения, заставил сделать глоток. Алкоголь обжёг горло, Румкас закашлялся и прохрипел что- то по- конгарски.

-  Конгар?  - спросил Дядя Ваня, и, стряхнув с Румкаса снег, вгляделся ему в лица.  - Как есть конгар! Как тебя угораздило- то, а, паря? Ну, вставай, нечего тут валяться!

Негритянка помогла Румкасу обуть валенки, сморщенный, как сушёная тыква, индус поделился с ним палкой, и Румкас встал и пошёл вслед за остальными. Дело было вот в чём: в двух кварталах отсюда булочная выбросила чёрствый хлеб, и надо было успеть, пока не явились конкуренты.

Это была странная компания: и в двух шагах нельзя было различить, кто землянин, а кто конгар, до того все были оборванные и грязные. Отовсюду - из подворотен, из подъездов - в отряд вливались новые и новые бойцы, так что вскоре по улице шествовала целая армия.

Впереди шагал Дядя Ваня. Не заботясь о том, понимает ли его хоть кто- нибудь, он горланил песню, состоявшую, в основном, из нецензурных слов, и размахивал бутылкой, на дне которой плескались жалкие остатки.

За Дядей Ваней ковылял Румкас. От одного глотка его, не евшего два дня, порядочно развезло, и он вообразил, будто сейчас со своим племенем отправляется на охоту, ловить диковинного зверя кенорбу. Время от времени он издавал боевой клич, а шедшего рядом японца называл то Тромсеном, то Гирневасом. Японец не возражал и лопотал что- то по- своему, на что Румкас утвердительно кивал и хлопал его по плечу.

А за ними валила целая толпа. В тот день они нажрались до отвалу - хлеб, хоть и чёрствый, был невероятно вкусен, и Дядя Ваня, поглаживая пузо, говорил Румкасу:

-  Ничего, парень, ничего. Один день пережили, а завтра, Бог даст, так же будет.

-  Кон нес вер?   - спрашивал его Румкас.  - Эсто коннеро?

-  Конечно!  - отвечал Дядя Ваня.  - Как же иначе- то?

Японец помладше сердился, пробовал объяснить Дяде Ване, что Румкас имеет в виду. Японец постарше только смеялся и качал головой. Ему, потомку самураев, как никому другому, было ведомо, что Будда не оставит своей милостью ни птицу, ни зверя, ни землянина, ни конгара.

Впрочем, по мнению новотроянцев, всё было не так уж и плохо. От варварского героического прошлого конгарам остался Дун Сотелейнен; этот конгарский титул, уразуметь значение которого конгароведы не могут до сих пор, руководство Новой Трои сочло для себя безвредным и потому сохранило - как игрушку или музейный экспонат. Дух времени, правда, сказался и здесь: если раньше Дун Сотелейнен выявлял себя в племени сам, то теперь его назначали сверху, как чиновника, и, как чиновника, могли в любой момент снять.

Дальнейшее было делом техники. Сперва на это место, как и полагается, назначали людей компетентных и опытных, пока однажды из- за досадной ошибки пост не получил бездельник, каких поискать - и ровным счётом ничего не изменилось. Руководство Новой Трои быстро усвоило урок, и с тех пор Дун Сотелейненами становились лишь те, кому вообще больше ничего не светило - ни в этой жизни, ни, возможно, даже в загробной. Порывшись в архивах, я нашёл упоминания о том, что эту должность в разные времена занимали паралитики, сумасшедшие и глухонемые. Был, кажется, в Новой Трое и такой Дун Сотелейнен, который весь срок службы пролежал в коме, а выйдя из неё, оказался настолько порядочным, благопристойным и приятным в общении человеком, что был немедленно освобождён от должности со всеми подобающими извинениями и щедрой компенсацией за потраченное время. Если верить архивным данным, впоследствии о своём "дунсотелейненстве" он вспоминал, как о самом счастливом времени жизни.

Идём дальше. Мифический период кончился со смертью Барсума, и следующие два периода тразилланской истории - а это без малого двести лет!  - даже для историков малоинтересны.

Происходило в это время одно: ведущее положение на Тразиллане занимала Новая Троя, остальные кантона вяло трепыхались, изредка полаивали, но вынуждены были терпеть. Тех, кто осмеливался укусить, Новая Троя карала без жалости. В сущности, на планете установилась диктатура, и диктатура крайне жестокая, выносить которую можно было лишь потому, что, будучи беспросветной и безвыходной, она умудрялась быть бестолковой и даже придурковатой. (Видно, таково свойство зла: могущество оно приобретает ценой утраты разума).

Работая с Большой Одиссеевой книгой, я немало дивился, встречая в воспоминаниях тех лет своеобразное умиление злодействами, которые творили Новая Троя и её подручные кантоны. О бесчисленных войнах и злоупотреблениях властью, равно как и о чудовищном новотроянском ханжестве, в воспоминаниях говорилось, как о проделках невоспитанного ребёнка или умственно отсталого взрослого.

"В прошлом месяце наши идиотики (!) угробили семьдесят миллиардов на противоракетную оборону,  - пишет в дневнике Пауль Краузе, известный новотроянский правозащитник (128  г. П. К. К.  - 201  г. П. К. К.).  - Ну, ничего, пусть наиграются, как следует".

Разобравшись с прошлым, мы подходим к настоящему. Пришло время рассказать подробнее о главном герое книги. Я познакомился с Гиркасом пять лет назад, в бытность свою рабкором в двенадцатом цеху Центральной котельной Новой Трои. Тамошние мастера, если поспрашивать хорошенько, вспомнят полного неуклюжего и болтливого парня, который начинал работать за здравие, а кончил за упокой, да так скоро, что даже положенный испытательный срок не сумел отработать полностью. Позднее Гиркас рассказывал, что выбрал данную работу, повинуясь желанию опроститься и вернуться к корням, каковое возникало у него с завидной периодичностью раз в полгода.

Начиная с шестнадцати лет, Гиркас сменил одиннадцать мест работы, всякий раз действуя по одному и тому же сценарию: хорошо показав себя в первые две недели, в дальнейшем он утрачивал к работе всякий интерес, предоставляя делам идти своим чередом. Вот, например, котельная. "Не взорвётся - хорошо,  - говорил он, когда ему напоминали о том, что давление в котле надлежит время от времени сбрасывать.  - А взорвётся - так и чёрт с ним. Не вечно же я буду этим заниматься".

Последняя фраза, несмотря на свою обычность, многое объясняет в его запутанной нелепой жизни. Сколько я себя помню, Гиркас всегда был уверен, что ничего постоянного, да что там, даже сколь бы то ни было устойчивого и надёжного, нет и быть не может. Глупость рано или поздно назовут мудростью, хорошая репутация превратится в плохую, и все мы - герои на час,  - так говорил Гиркас.

Учитывая это, я думаю, что он никогда по- настоящему не понимал людей, и это, по странной иронии, только помогало ему впоследствии исполнять обязанности Дун Сотелейнена. В самом деле, какой нормальный, доброжелательный, уверенный в себе и в окружающем мире человек смог бы так долго удержаться на этой должности, судьбой предназначенной для людей, зависших где- то посередине - между более- менее сносным существованием и полной нищетой, между ненавистью к людям и тягой к ним или, если угодно, между безумием и ясностью ума.

Стать Дун Сотелейненом Гиркасу предложил дядя - важное лицо в администрации кантона. Прежде чем перейти к предложению, он недвусмысленно высказал Гиркасу всё, что о нём думает, а именно, что Гиркас - тунеядец, злостный симулянт, и тяжкое бремя для всех порядочных людей, которые будут рады сбросить его со своей шеи. "А может быть, ты просто дурак,  - сказал дядя, переведя дух после произнесённой тирады.  - Это бы всё объяснило. Не дурак, говоришь, нет? Ну, тем хуже для тебя. Кто- кто, а мы такого терпеть не станем. Виданное ли дело, так разбрасываться работой? Сколько ты перепробовал? Пять? Десять? Одиннадцать? И ничего тебе, понятное дело, не нравится? Не твоё, говоришь? Хорошо! Вот тебе работёнка, самое то, уж я обещаю. Не нравится работать с людьми, пообщайся с братьями по разуму".

Так Гиркас и стал Дун Сотелейненом.

Насколько я понимаю специфику этой работу - если я вообще её понимаю - в Новой Трое Дун Сотелейнен представляет собой нечто вроде специалиста по национальностям с некоторой долей обязанностей психотерапевта. Со слов Гиркаса я знаю, что в его обязанности входило, как минимум, урегулирование конфликтов между новотроянцами и конгарами - а конфликты вспыхивали частенько.

Я уже говорил о том, что эта нелёгкая - и, казалось бы, почётная должность - последнее пристанище для молодых людей, на чьей карьере, в силу плохого происхождения или серьёзного проступка, поставлен жирный крест. Почему так? А потому, что любого другого новотроянца силком не заставишь уделить конгару хотя бы пять минут, так грубы и неотёсанны эти люди, по праву отнесённые законодательством острова ко второму сорту. Та удивительная выдержка, которую Гиркас на моих глазах проявлял в общении с ними, я лично отношу на счёт крови, текущей в его венах: ведь по матери он наполовину конгар.

Так или иначе, за то время, что Гиркас находился в должности Дун Сотелейнена, он успел порядочно опуститься. С кем поведёшься, от того и наберёшься, и, как человек, долгое время бывший его единственным другом, я готов засвидетельствовать, что в некоторых вопросах гигиены он вплотную приблизился к тому, что порядочный гражданин имеет в виду, произнося "конгар".

Он мылся в лучшем случае раз в четыре дня, нерегулярно брился, и подолгу не менял нижнее бельё, обосновывая это отсутствием времени, требованиями философии, и, наконец, бессмысленностью этих ухищрений перед лицом вопросов, которые задаёт человеку жизнь. Ко всем моим попыткам указать на недопустимость такого отношения к себе, Гиркас относился более чем странно. Однажды он снял ботинок и продемонстрировал мне носок, до того износившийся, что на ноге его удерживала лишь тоненькая и грязная резинка.

-  Вот оно как,  - сказал он.  - А другой бы и дня так не выдержал,  - и в подтверждение слов с бесстыдной гордостью пошевелил грязными пальцами.

Что же связывало меня с этим разболтанным неряшливым человеком? Быть может, на самом деле мы одного поля ягоды, но мне всегда казалось, что наша дружба выросла из моей старой журналистской хитрости. Дело в том, что я всегда с лёгкостью поддавался чужому влиянию: если меня настойчиво и горячо, с хрипотцой в голосе, убеждали осудить что- либо - я осуждал, если уговаривали хвалить - хвалил, а когда требовалось моё личное мнение - всегда принимал ту позицию, которая устраивала собеседника. Таким образом, за недолгую жизнь я сменил несколько идеологий, отдал дань всем существующим религиям, боролся против абортов, выступал за сохранение тропических лесов и однажды обнаружил себя на трибуне в качестве депутата от партии Общечеловеческого прогресса. Вот это была история!

Когда же эти милые вещи наигрались со мной и выплюнули, я дал себе зарок не увлекаться чрезмерно людьми и идеями, и с тех пор при взгляде на человека, бесконечно убеждённого в своей правоте, первым делом представляю, как бы он вёл себя, если бы опасность угрожала не общественным интересам, не благу всех и каждого, а его собственной драгоценной единственной жизни. Рекомендую этот способ всем любителям наблюдать, как гуманист и умница превращается в хама, расталкивающего окружающих локтями, как милый старик, недавно кормивший в парке голубей, орудует тростью как дубиной, а вчерашний добряк ревёт, словно бык, силясь сбросить навалившиеся на него тела. Как в ход идут ногти и зубы, и никто не брезгует самыми грязными приёмами. Как лица искажаются яростью и страхом, глаза выкатываются из орбит, а ноздри раздуваются как во время бега или при совокуплении. Это горькая микстура, может даже слишком, но она неплохо отрезвляет: во всяком случае, если теперь мне случается открыть рот, я, ощипанный курёнок с плоскими ногтями, говорю лишь за самого себя.

Что же до Гиркаса, то когда я ради интереса попытался проделать с ним этот трюк (я вообразил его на тонущем корабле, в толпе обезумевших пассажиров), меня ждал сюрприз. Единственное выражение, которое я смог представить на его лице в случае смертельной опасности - искреннее недоумение. Поэтому, думаю, вы сумеете понять моё удивление, когда я узнал, что с войны Гиркас вернулся целым и невредимым.

Клянусь честью, я был уверен, что его убьёт первая же пуля.

Глава шестая

Всё будет коннеро

Сделав огромный крюк, мы вновь возвращаемся к нашему повествованию.

Сборы, вопреки ожиданиям, заняли немного времени. В большой кожаный чемодан, порядком облезший от бесконечной смены хозяев, Гиркас побросал, не глядя, чистые рубашки и носки, прикрыв их сверху брюками канареечного цвета и костюмом, подаренным дядей на совершеннолетие.

-  Ну вот,  - вздохнул он.  - Конкас, ты скоро?

-  Почти всё,  - отозвался Конкас. Давным- давно, будучи официально мёртвым, он решил, что не вправе отказываться от тех полезных вещей, что материковые конгары кладут в могилы, и с радостью присвоил себе прочную рубаху и штаны из волокна йоли, которые надевал по большим праздникам. Помимо одежды, в его посмертное снаряжение входил набор посуды и церемониальное оружие конгар - рикайди . Всё это он сейчас, пыхтя, втискивал в походный рюкзак. Глядя на холодный блеск рикайди , Гиркас поймал себя на мысли, что никогда не видел это оружие в действии.

-  Конкас,  - сказал он.  - А как ты пользуешься этой штукой?

-  А вот так,  - показал Конкас.

-  Впечатляет,  - Гиркас присвистнул.  - Смотри, когда выпьешь, за неё не берись, а то я тебя знаю.

Соседи провожали Гиркаса и его помощника удивлёнными взглядами. Оба на их памяти никогда не покидали конторы. Слухи об отъезде Гиркаса разлетелись быстро, и на вокзале собралась огромная толпа любопытных, никогда не видевших Дун Сотелейнена вживую. Был там и я: редактор требовал от меня чётких снимков крупным планом, поэтому происходившее я помню в раскадровке.

Вот Гиркас ступает на подножку поезда. За ним идёт Конкас. Его лицо красно от натуги: помимо своего рюкзака, он тащит чемодан Гиркаса и увесистый контейнер с вещами, принадлежащими перфекте. Следующий кадр. Вот Конкас, поскользнувшись на подножке, падает и ударяется головой о поезд. Падая, он выпускает из рук всё, что нес. Чемодан Гиркаса, описывая в воздухе дугу, раскрывается и выбрасывает в толпу содержимое. Серебром блестит на солнце падающий контейнер перфекты. В толпе кричит женщина: ей кажется, что она вот- вот будет искалечена. Контейнер, ударившись несколько раз о платформу, застывает в облаке пыли. Гиркас, зашедший было в поезд, выпрыгивает из вагона и вцепляется Конкасу в волосы. Оба готовятся к драке, словно уличные коты. Улучив момент, я поймал в объектив лицо перфекты: клянусь, оно было невозмутимо.

-  Вонючий конгар!  - хрипит Гиркас.  - Истребить бы вас всех до единого!

-  Пробовали уже,  - отвечает Конкас,  - Не вышло!

-  Отпусти руку!

-  Это зачем?

-  А чтобы я мог тебя ударить!

-  Вот ещё!

-  Отпусти, говорю!

Ценой огромных усилий их удалось разнять и засунуть в вагон. Тут возникла новая проблема: вагон, в основном, занимали конгары, и Гиркас категорически отказался сидеть с ними рядом.

-  Что?!  - воскликнул он.  - Чтобы я, чистокровный землянин, благородный новотроянец, сидел с дикарями? Да чёрта с два! Конкас, выстави их вон!

Конкас, взъерошенный после драки, помотал головой:

-  Сами выставляйте! Тут сорок человек ждут - не дождутся, пока их выставят.

И Гиркас не рискнул. После долгих странствий по вагону - в нескольких проходах конгары умудрились соорудить из вещей нечто вроде баррикад - он выбрал место рядом с добродушного вида пожилым ханаанцем, который был занят тем, что сортировал картошку из большого чёрного мешка - в одну кучку - маленькая, в другую - большая, а ведь потом ещё надо разделить на молодую и старую...

Не спрашивая разрешения, Гиркас плюхнулся с ним рядом и жестом пригласил сесть перфекту. Та села, поправила платье, и, не дожидаясь, пока Гиркас с ней заговорит, раскрыла толстую книгу. "Кодекс Арка",  - прочёл Гиркас на обложке,  - "Двести лет терпения в мире боли и зла".

Интересное у них к нам отношение, подумал он.

Плюх - рядом уселся Конкас. Ехать предстояло долго, несколько часов, и он достал из сумки окаменевший бублик, и принялся грызть его с ожесточением, сделавшим честь его предкам - суровым румбаям из Дзиру.

Делать было нечего. Сначала Гиркас разглядывал пассажиров, потом глазел в окно, потом уронил голову на руки и уснул.

Первое, что он услышал, проснувшись - голос Конкаса, громко и непринуждённо рассказывающего соседу- ханаанцу о жизни своего бати. На эту тему Конкас был готов говорить долго, без конца прокручивая одну за другой три истории.

Первая, уже известная читателю, рассказывала об изгнании младших братьев, обвинённых в оборотничестве.

Вторая о том, как батя, разочаровавшись в женщинах, сошёлся с породистой кобылой- однолеткой, вследствие чего на свет появился получеловек- полуконь. По отцовской линии он унаследовал повышенную волосатость, по материнской - скверный характер и неуёмней аппетит. Последний и привёл к тому, что взрослые члены племени, сговорившись, утопили диковинное существо в проруби, куда до него отправились заезжий миссионер- мормон и его старая уродливая жена.

Третья же и последняя история посвящалась эпизоду из юности бати, когда он, повернувшись во сне на другой бок, раздавил не то двух, не то трёх жён.

Сам факт такого удальства всякий раз приводил Конкаса в неописуемый восторг, сопровождавшийся прыжками и прочими демонстрациями мужественности. Вот и сейчас он едва удерживался от того, чтобы пуститься в пляс посреди вагона. Если учесть, что за время, пока Гиркас спал, Конкас успел переодеться в своё погребальное облачение, неудивительно, что сидевшие в вагоне конгары начинали потихоньку коситься на него, как на сумасшедшего (мертвец, а пляшет). Ханаанец же на протяжении рассказа флегматично хлебал наваристый суп, время от времени вытирая рот рукавом дорогой рубашки. Путь его лежал на Всемирный Смотр Цукини, и все его мысли были поглощены любовно выращенным овощем, лежащим у него в ногах. Время от времени он нагибался и нежно поглаживал прохладную светло- зелёную кожицу.

-  Гиркас,  - спросила вдруг Дун Сотелейнена перфекта.  - А почему ваш помощник так странно разговаривает? Почему "батя"? Почему не "отец", не "папаша"?

-  Видите ли,  - ответил Гиркас,  - "батя" - единственное в нашем языке слово, сходное по смыслу с тем, что используют конгары, когда имеют в виду отца.

-  Как- то это... гм...

-  Простонародно?

-  Вот именно,  - улыбнулась перфекта.  - Знаете, до этого дня я не видела конгаров вблизи. Они довольно забавные. Вот ваш помощник... Очень своеобразная личность. И этот его... батя. Послушайте, а эти... они его не убьют?  - кивнула она на сидящих в вагоне конгаров, которые каждое движение Конкаса провожали настороженными взглядами.  - Просто их глаза, они так смотрят...

-  Смотрят - это ничего,  - сказал Гиркас.  - Они ему плохого не сделают, потому что он дунро - по всем законам мёртвый. А мертвецов по конгарским обычаям оскорблять нельзя: родственники голову снимут.

-  А если нет родственников?

-  Тогда, пожалуйста, сколько влезет. Конкас просто везучий: у него отец - не то вождь, не то ещё кто- то.

-  У меня батя - мировой!  - сказал Конкас, обращаясь к перфекте.  - Если б я тогда не помер, познакомил бы его с вами. Вы, я смотрю, миленькая, а он до баб охоч.

-  Помер?  - подняла брови перфекта. Пассаж про баб она решила пропустить мимо ушей.  - Я правильно поняла?

-  Ну да,  - сказал Гиркас.  - Объясни ей, дурак.

-  Не буду,  - неожиданно упёрся Конкас.

-  Почему не будешь?

-  Не буду, и все. Не хочу.

-  Чёрт с тобой,  - сдался Гиркас.  - Знаете что: он, наверное, ещё на меня дуется. Спросите его сами, а?

-  Хорошо,  - ответила перфекта и, повернувшись к Конкасу, спросила:

-  Конкас, а как вы... хм... умерли?

-  Ась?  - переспросил Конкас.  - Как умер? Да ничего особенного. У нас, румбаев, жизнь тяжёлая, если от кочевья отстал, то прощай белый свет. В смысле, пайку твою без тебя сожрут.

-  Какое жуткое и бессмысленное варварство,  - задумчиво произнесла Седьмая.  - У нас в Арке любой может всегда рассчитывать на горячий и питательный обед из трёх блюд.

-  Ну, так это у вас! Одно обидно: вдруг человек найдётся, а жратву уже слопали! Вот батя и сказал: кого три дня нет, значит, покойник. Оно и правда: у нас, если надолго пропал, либо ногу сломал, либо волки загрызли, в любом случае кочевью ты без пользы.

-  А вы?

-  А что я?

-  Как у вас получилось умереть?

-  Как, как,  - проворчал Конкас,  - Вот прилетел к нам ихний корабль, из Новой Трои, а я, дурак, любопытный был...

-  Ты и сейчас любопытный,  - вставил Гиркас,  - Кто у меня в ведомостях вынюхивал, сколько ему жалования полагается?

-  А вы не платите ему жалования?  - удивилась перфекта.

-  Жирно будет. Вы посмотрите на эту харю: он же в три горла лопает!

-  Так вот, я любопытный был,  - продолжил Конкас,  - Прокрался мимо ихних и в трюме залёг. Слетал, значит, потёрся в Трое среди своих, а тут засада - следующий корабль только через неделю. А я батины слова крепко помнил. Ну, думаю, отгулял своё. И верно: вернулся с кораблём, а по мне уже тризну справили. Батя, говорят, плакал: а что, не собаку потерял - любимого сына!

-  И что было дальше?  - вежливо спросила Конкаса перфекта. В этот момент она была похожа на старательную ученицу, делающую конспект.

-  А ничего,  - пробурчал Конкас.  - Забрал всё, что мне после смерти причитается: рубашку, штаны, рикайди, попрощался, с кем надо, и был таков. Вернулся, стало быть, на корабль, ну а с него - вон к этому,  - Конкас ткнул пальцем в Гиркаса.  - Это его дело - знать, зачем всё и как.

-  Ничего не понимаю,  - сказала перфекта.  - Но ведь ваши родные должны были отменить похороны, раз вы оказались живы!

-  Как это - отменить?  - рыжие брови Конкаса поползли вверх.  - Я ж три дня отсутствовал, честь по чести. А Правило на дураков не рассчитано. Что батя, из- за каждого дурака Правила должен менять? Как тогда жить прикажете, уважаемая? Или вы меня совсем за глупого держите?!

-  Началось,  - шепнул Гиркас перфекте.  - Зря вы его раскочегарили. Конгары все малость двинутые насчёт законов. Нормальному человеку среди них не выжить.

Конкас, похоже, и вправду разошёлся не на шутку.

-  А ведь я человек взрослый,  - сказал он с горечью,  - тридцать восемь стукнуло. Если до сорока дотяну - и вовсе не помру. Бабка моя и сто лет прожила бы, когда бы её волк не загрыз. Батя мой в пятнадцать меня прижил, в восемнадцать воевал, в тридцать кобылу тягал, восемь жён у человека было, а вы говорите, он глупый закон придумал. Эх, не жили вы в Румбе, что и говорить!  - с этими словами он обиженно замолчал и сел на место.

Но, подобно большинству конгаров, Конкас не умел долго оставаться в плохом настроении. Через какие- то полминуты он, забыв о нанесённой ему смертельной обиде, кричал на весь вагон, требуя пива. Получив искомое, он глубокомысленно изрёк: "Батя - он не дурак был!" и до конца поездки не издал ни звука. Надо сказать, что мутноватую жидкость, больше похожую на мыльный раствор, он пил не без самодовольства, и, отставляя в сторону кружку, вытирал оставшуюся на лице пену так манерно, словно не щёточку под носом чистил от налипшей дряни, а всамделишные кавалерийские усы.

Отца Конкаса на тот момент я знал пусть и не лично, но довольно хорошо. Не так давно он буквально не сходил с полос "Голоса Новой Трои". Сразу три корреспондента, и я в том числе, писали о причудах его характера, о его военных победах и постельных подвигах. Насколько я помню, несмотря на ажиотаж, который вызывали статьи, никто никогда не подвергал сомнению тот факт, что Батя (назовём его так из уважения к Конкасу) просто- напросто мужлан, управляемый чем угодно, кроме головы.

Свою неистовую энергию он сублимировал, ведя одновременно восемь захватнических войн и три освободительных - все с единственным племенем, расположенным по соседству с Румбой, где он владычествовал сурово и единолично. Нередко поводом для очередного нападения служили обострившаяся мигрень или простуда, в исключительных случаях - запущенный геморрой.

Вопреки расхожему мнению, Батя не был злым человеком, и лучшей наградой в войне ему служили не военные трофеи или унижение врага, а мирные договоры, выполненные на превосходной белой бумаге и снабжённые хитроумным вензелем, всякий раз приводившим его в восторг. Единственным источником договоров был местный комиссар Новой Трои, заведующий межплеменной дипломатией, а он, к неудовольствию Бати, категорически отказывался делиться бланками договора, если на то не было повода. Этот прискорбный факт ещё в молодости подвигнул Батю на попытку обмануть естественный ход вещей, а именно засадить племя за рисование, и надеяться, что кто- нибудь окажется настолько талантлив, что сможет скопировать вензель. Увы, таковых не нашлось, и Бате пришлось вернуться к испытанному средству - кровопролитию, что он и сделал с изрядным внутренним облегчением: кто знает, какая новая цель встала бы перед ним, получи он в свои руки бесконечный источник грамот.

Вполне естественно, что с таким характером Батя был обречён на участие в знаменитой Торакайской бойне, даром что место, где ежедневно гибли сотни конгаров, находилось примерно в трёх тысячах миль от него. Поэтому когда он объявил племени о решении принять участие в войне, никто особенно не удивился. Совершенно предсказуемо повёл себя и местный военный комиссар: те два дня, которые понадобились племени для изготовления костюма военного вождя, он провёл, засыпая Консультативный совет Новой Трои запросами о том, как ему быть. Там долго колебались, послать его к чёрту или потратить полчаса на обсуждение проблемы, и, наконец, после тайного голосования сошлись на первом варианте. Комиссар был предоставлен сам себе, и лучшее, что он смог придумать - назначить Батю Верховным Главнокомандующим региона. Награда нашла героя в парадной юрте на полпути к цели, когда он, синий от пьянства, лежал на куче вязаных одеял, а три его жены сосредоточенно искали вшей в складках его необъятной рубахи. Как ни различны тразилланские историки в оценке личности Бати, все сходятся в том, что своё мнение о назначении Верховным Главнокомандующим он выразил весьма нетрадиционным способом, а именно громко испортив воздух. Реакция комиссара на это неизвестна; жаль - одним штрихом в повествовании меньше.

Великая Торакайская бойня началась примерно лет пятьдесят назад. Некий Гирвей стирал в водах Торакайского залива портянки, когда некий Конневер метко брошенным камнем угодил ему в висок. Впоследствии, на вопрос, зачем он это сделал, Конневер отвечал так: вот голова, вот камень, грех упускать такой случай. Отказался он признать свою неправоту даже тогда, когда отец и братья Гирвея явились в его племя с целой телегой камней, каждый из которых был размером с человеческую голову. Справедливость, таким образом, восторжествовала, но дальнейшей эскалации конфликта было не предотвратить.

Старинная конгарская поговорка гласит: "Будь ты хоть круглый сирота, среди народа Кон у тебя всегда найдётся родственник" - и это чистая правда. Гиркас, считавший себя самым зелёным листиком на своём генеалогическом древе, отыскал среди конгаров как минимум пять живых братьев и с десяток сестёр.

То же произошло и с Конневером. Стоило ему получить камнем в ответ, как этот, в общем- то, ничем не примечательный факт взволновал умы многих конгар, чьи сердца неожиданно заболели от тревоги за родича. Нужно ли говорить, что в самом скором времени все родственники собрались вместе, и, вооружившись девизом "Что бы там ни было, накостыляем этим мерзавцам!", пошли на племя обидчиков войной, причём, едва отойдя от лагеря, столкнулись с вооружённым до зубов ополчением, пришедшим в свою очередь мстить за проломленную голову Гирвея. Чем- то сложившаяся ситуация напоминала задачу из школьного учебника по математике - про два поезда, один из которых вышел на три часа раньше другого - разве что никакого разумного решения у неё не было.

Мирные переговоры не помогли. Здесь просится на язык фраза "Они никогда не помогают", но в данном случае было не совсем так. Не далее как за три дня до этого те же племена успешно договорились о совместном пользовании колодцем, и обошлось это событие без всяких драк. Так что уместнее будет сказать: "Раз на раз не приходится".

Что было дальше? Стороны сошлись в бою, пролилась кровь, а с пролитием крови всем стало всё равно, стоит овчинка выделки или нет. В конце концов, когда тебя ежеминутно пытаются убить, ты будешь стараться выжить, и только.

Поначалу, как и все межплеменные стычки, зародыш Торакайской бойни был исключительно конгарским междусобойчиком, и у него были шансы остаться таковым. Но - тот год выдался для кантонов бедным на сенсации. Не было ни громких скандалов, ни изощрённых убийств, ни политических махинаций, да и сексуальными похождениями знаменитостей тоже не баловали. Неудивительно, что известие об очередной конгарской заварушке мы восприняли, как ливень посреди душного дня. Что- то происходит! Наконец- то! И плевать на то, что таких стычек на каждый год приходится по несколько сотен! Всё, что угодно, сгодится, когда гложет скука!

И вот, спустя какие- то две недели, газеты пестрели заголовками вроде "Конкас объявил войну Ломлику", "Жизнь и подвиги Дунневраса" или "Трагическая утрата: погиб Румвей", а у богемы считалось хорошим тоном восхищаться импульсивностью и страстью, с которой "раскрепощённые эмоциональные аборигены" разбивают друг другу головы самодельными топорами.

На основе первых дней битвы был снят художественный фильм, в котором Конневера сыграл Дунлик, Гирвея - Конневрас, а Тромкаса с Троммевером (понятия не имею, кто это)  - соответственно Румсен и Гирневас. Фильм имел ошеломляющий успех и на всекантонном фестивале получил награды "За гуманизм" и "За убедительную демонстрацию жестокости и бесчеловечности войны".

Вскоре выяснилось, что, помимо культурного значения, начавшаяся битва обладает ещё и экономическим. Один торговый представитель, проводя в Торакайском заливе отпуск, заметил, что разгорячённые битвой конгары охотно употребляют прохладительные напитки и энергетические батончики, которые, если верить надписи на упаковке, позволяют "сохранять физическую активность на протяжении всего дня".

Незамедлительно он имел разговор с одним из вождей, которому предложил следующее: в обмен на поставку питательных смесей его племя обязуется выходить на битву в футболках с символикой фирмы. Подумав, вождь принял предложение: вверенное ему племя прожило зиму на голодном пайке, и не мешало бы подкормиться. Согласно одному из пунктов договора, другой обязанностью конгар, помимо ношения футболок, стало употребление в пищу продукции исключительно данной фирмы.

Вечером того же дня племя вышло на бой в новой униформе, которая, к слову, пришлась конгарам по вкусу. Теперь они воевали не только за правое дело, но и за "нежный сливочный вкус, которым вправе себя баловать только Вы" - и воевали лучше обычного.

Недурно иметь такие идеалы, за которые можно отдать жизнь.

Когда коллеги торгового представителя упрекнули его в неэтичности поступка, он ответил: "Ну и что? Чем война хуже футбола?". Война, действительно, была ничем не хуже футбола, так что ответ показался вполне убедительным. Нововведение быстро подхватили конкуренты, и вскоре все боеспособные племена могли похвастаться контрактом с какой- нибудь известной фирмой. Это оказалось неожиданно удобным в плане различения конгарских племён: теперь вместо того, чтобы утомительно рассказывать о победе очередного Дункаса над Конкасом, достаточно было сказать, что энергетические батончики надрали задницу шоколадным чипсам.

Широкая общественность восприняла перемены неоднозначно.

"Ну, по крайней мере, эти бездельники хотя бы вкусят плодов цивилизации"  - рассуждали добропорядочные граждане.

Бунтари и нонконформисты, напротив, цедили сквозь зубы презрительное и беспощадное: "Они продались".

Правда, как водится, укрылась где- то посередине, то есть там, где её никто и не подумает искать. Ещё больше запутал ситуацию резкий экономический подъём, начавшийся одновременно с войной.

Выглядело всё следующим образом. Спрос, вызванный необычной агрессивной рекламой, вкупе с открытием нового рынка сбыта в среде конгаров повлёк за собой массовое расширение производства, вследствие чего тысячи землян получили высокооплачиваемую работу с полным пакетом льгот - работу, которая целиком и полностью зависела от войны.

Сто восемнадцать тысяч двести двадцать три семьи - именно столько Гиркас оставил без пропитания, остановив Торакайскую бойню. Была среди этих семей и моя. За редким исключением, все письма, которые Гиркас получил в течение нескольких месяцев после окончания Бойни, были полны неподдельной ненависти и презрения.

"Вы хуже убийцы!  - писала восемнадцатилетняя девушка из кантона Фош.  - Тысячи людей вы лишили надежды на достойное существование. Хорошо ли вам спится по ночам?"

"Я никогда не гонялся за деньгами",  - сообщал в письме житель кантона Гастон- Леру.  - "Всё, что я хотел, это оплатить лечение матери и обучение в колледже. Вы лишили меня возможности заработать деньги. Теперь моя мать мертва, а я бросил колледж, потому что одними добрыми намерениями не заплатить за учёбу. Вчера я всерьёз думал о том, чтобы ограбить человека."

"При встрече я переломаю тебе все кости",  - гласила лаконичная записка рабочего с разорившейся макаронной фабрики.

Менее деликатные авторы открыто клеймили Гиркаса чудовищем, конгарским выкормышем, вшивым недоноском, духовным паралитиком, подонком, моральным уродом и существом, стоящим в развитии бесконечно ниже человека.

Один из пострадавших, путая всё - и время, и пространство - называл Гиркаса грязным евреем.

Что же касается меня, то я по заданию "Голоса Новой Трои" написал статью, в которой, помимо классических "врага народа", "шпиона" и "лакея", именовал Гиркаса "фашиствующим молодчиком" и "экономическим террористом". Впоследствии за эту статью я просил у Гиркаса прощения, и был прощён.

Да, ему тогда пришлось несладко. Помимо вышеперечисленных мнений, каждое второе письмо содержало в себе угрозу самой жестокой расправы, так что, будучи избитым лишь однажды, Гиркас был вправе считать, что легко отделался.

Желая приблизить завершение конфликта, Консультативный совет Новой Трои разрешил близлежащим кантонам снабжать враждующие стороны из собственных арсеналов. Таким образом, в руки конгарам попали триста лучемётов без батарей, двадцать два нерабочих грузовика, и ядерная боеголовка, как выяснилось в один прекрасный день, вполне исправная.

И вот, когда конгары были должным образом одеты и вооружены, тогда- то и начались первые трудности. С использованием цивилизованных средств ведения войны число убитых выросло настолько, что изначальная причина конфликта стала несколько неприличной. Попросту говоря, стыдно стало конгарам убивать друг друга в таких количествах всего- навсего из- за двух дураков, тем более что никто уже не помнил, кто бросил камень первым. Никто не помнил даже, бросал ли кто вообще камень!

Однако жрать в три горла и получать от кантонов подачки конгарам хотелось по- прежнему, и вот вожди племён собрались, чтобы решить, как быть дальше. Зазвучали робкие голоса, взывающие к здравому смыслу, но их заглушили мощные призывы к войне. Наиболее часто звучал довод: "В кои- то веки живём по- человечески, а не как всегда!".

Слово взял Виснегар, предводитель племени дзираев.

-  Пить хочется,  - сказал он.  - Кто- нибудь фляжку захватил?

Тромкас из северных консаев перебросил ему бурдюк, полный вина из скисших ягод фора. Виснегар отпил немного и громко рыгнул.

-  Хороша, но не добродила. Сколько выдерживал?

-  Неделю,  - ответил Тромкас. Бурдюк тем временем пошёл по рукам. День выдался жаркий, и конгары пили с жадностью, не обращая внимания на струйки, стекающие по подбородку.

-  Дело дрянь, братцы,  - продолжил Виснегар, когда последний вождь, выжав остатки вина себе в глотку, отбросил бурдюк в угол походной юрты.  - Мои уже бучу поднимают: за какие- такие идеалы мы своим же бошки отворачиваем? Известное дело - у одного братюня в соседнем племени, у другого сеструха, у третьего - вообще хрен пойми кто, но тоже жалко.

-  Сволочи,  - констатировал широкоплечий Румвей,  - у меня вчера батю угробили, так я и виду не подал.

-  Это я его,  - подал голос Дунлик, возглавляющий племя руфиев,  - В смысле, батю твоего я уделал. Он, пока не помер, всё бабу вспоминал. Горячая, говорит, что твоя печь, а уж сладкая... Тирвис звали - не твоя маманя?

-  Не,  - ответил Румвей.  - Братюнина. Он клятву дал: за батю триста человек положить. Пока троих успел.

-  А ты?

-  А мне- то что? Батя старый, зажился. Зла на тебя не держу.

При этих словах конгары, внимательно слушавшие разговор, одобрительно загудели.

-  Молодец парень!  - крутил усы старый Дунвей.  - Вот что значит хорошее воспитание!

-  Известное дело,  - поддакнул его сосед Коннавис,  - кровопролитие нам тут ни к чему.

После этих слов между конгарами завязалась оживлённая дискуссия, в ходе которой они с полной очевидностью сумели установить, что кровопролитие - вещь, в общем- то, излишняя, и нет никакой причины, почему хорошие люди должны убивать друг друга.

От этого они перешли непосредственно к обсуждению войны, причём каждый напропалую хвастался собственными победами. Особенно усердствовал Тромкас: подобрав где- то конский череп, он воздел его над головой и принялся уверять собравшихся, что это не что иное, как голова знаменитого Румсена, который ел за десятерых, имел четыреста жён, и погиб от его, Тромсена, молодецкого удара.

-  Что- то не больно похож,  - сказал Дунвей.

-  А по мне, так вылитый он,  - не согласился Коннавис.

Старики заспорили, обменялись тычками и неожиданно сцепились. Их разняли, окатили водой, и все, сменив тему, заговорили о женщинах.

Сперва Виснегар терпеливо слушал - будучи вождём, он знал, что без болтовни не обойтись,  - но когда Румвей предложил сходить за некоей Гирвис, чтобы та продемонстрировала собранию свои прелести, нервы его не выдержали.

-  Эй, вы!  - зычным голосом покрыл он гул собрания,  - Вы сюда лясы точить пришли, или по делу?

-  Ясен перец, по делу,  - отозвался тонкий голосок,  - Закрой хайло, дай поговорить хорошим людям.

-  Это кто сказал?  - взревел Виснегар.  - Я тебе мозги- то повышибаю!

-  А хоть бы и я,  - навстречу ему поднялся огромный конгар со шрамом на пол- лица.  - Ты сам- то чего орёшь?

Виснегар отступил на два шага назад и вгляделся в лицо великана. Неожиданно лицо его озарилось улыбкой.

-  Гирсен, ты, что ли?

-  Ну, Гирсен,  - пророкотал конгар.

-  Гирсен,  - расплылся в улыбке Виснегар.  - Гирсен! Братцы, кончай языком чесать, это же Гирсен, дружбан мой! Мы вместе фору жрали, помнишь?

-  Жрали, было такое. Как там тебя?  - почесал великан затылок.

-  Нет, ну смотрите,  - не унимался Виснегар,  - всё такой же тугодум! Виснегар я! Ви- сне- гар!  - прокричал он в ухо конгару.  - Мы ещё животами маялись, помнишь?

-  Вот теперь помню,  - прогудел с достоинством Гирсен.  - Ну, рассказывай, как сам. Я ж тебя сто лет не видал.

Сказав это, он замолк, ожидая ответа Виснегара. Тот удивился.

-  Прямо сейчас, что ли?  - сказал он.  - Мы ж тут над важным делом думаем!

Но остальные конгары были не против.

-  Да ладно тебе!  - сказал Троммевер из племени рушаев.  - В кои- то веки увиделись, и о делах!

-  Правильно,  - поддержал его захмелевший Дунвей.  - Завтра, может, кокнут тебя, как миленького, лови шанс!

-  Успеем наболтаться! Давай, трави историю!  - закричали остальные.

-  Ну, ладно,  - Виснегар пожал плечами.  - Жизня у меня обычная, самая подходящая. Батю медведь порвал, одна жена родами померла, другая двойней разродилась. Юрты целы, перезимовали так себе, хорошо хоть без смертей. Вчера рушаям кровь пустили, почти сотне.

-  И ни хрена не сотне,  - возразил Троммевер.  - Одну только бабу напугали с дитём!

-  Врёшь!  - сказал Виснегар.  - Своими глазами видел!

-  Ну да, зенки залил и айда! Ещё про тысячу расскажи!

-  Ладно,  - махнул рукой Виснегар,  - соврал- то всего ничего, а ты ругаешься. Вот пусть лучше Гирсен говорит. Ты где пропадал всё это время, паря?

-  Учился я, Виснегар,  - сказал Гирсен.  - Познавал значение объективной истины, размышлял над загадками бытия, задавался вопросом о месте человека в Универсуме.

-  Ну и как?  - спросил Дунвей.

-  Да нормально. Ничего так.

-  Постой,  - сказал Виснегар,  - ты не в университете учился? Ну, который в этой, как её, Новой Трое? Там?

-  Ну да.

-  Ох, ничего ж себе! Ты ж теперь цивилизованный!

-  Есть немного,  - сказал Гирсен и слегка покраснел от удовольствия.  - А у вас тут что? В связи с чем собрание?

-  Воюем,  - ответил Виснегар трагическим голосом.  - Увязли в братоубийственной бойне.

-  Опять?

-  Ты не подумай, Гирсен, что мы отсталые,  - вступил в разговор Ромлик.  - С точки зрения исторической науки это новый виток развития. Мы теперь футболки носим и в рекламе снимаемся, за хорошие деньги. Очень многое в жизни изменилось, считай, живём в новые времена.

-  Мы дерёмся, кантонам - прибыль,  - пояснил Виснегар.  - Ну и нам немножко перепадает.

-  Взаимовыгодное сотрудничество, в основе которого лежат доверительные отношения,  - дополнил мысль Виснегара Тромкас.

-  Считай, убиваем друг друга за жратву,  - сказал Ромлик.  - Только жратвы теперь дают больше.

-  Но и убивать приходится больше,  - вставил Коннавис, в котором тяга к справедливости, как всегда, перевесила прочие соображения.

-  И что же, не нравится это вам?  - спросил Гирсен.

-  Да как сказать,  - ответил Виснегар.  - По правде говоря, как война началась, так мы сразу, как в сказке, зажили. Жратвы - полно, одежду привозят, лечат бесплатно. Сын мой грамоте учится. Вчера спрашивает: "Батя, а ты алфавит знаешь?" Я подумал, всплакнул немного...

-  И?  - спросили в один голос конгары.  - Вдарил, что ли?

-  Вдарил,  - признался Виснегар.  - А что? Жизня заела, ядри её в корень. Чуть что - траву жрём, как лошади. Ягодку сорвёшь - уже праздник. Так, Гирсен?

-  Так,  - согласился Гирсен.  - Но ты давай ближе к теме. Я правильно понял, что тебя эта война чем- то не устраивает?

-  Что значит - не устраивает?  - испугался Виснегар.  - Устраивает, ещё как устраивает. Хорошая война, получше многих. Риск, он есть, конечно,  - продолжал он уже поспокойнее,  - убьют, скажем, или покалечат - ну, так он всегда есть, что в военное время, что в мирное. А живём мы сейчас почти как люди. Мне только не нравится, что на сердце тяжело. Нет у нас, Гирсен, былого энтузиазма, воюем - словно лямку тянем. Вот я прошлой ночью думал: начали мы это из- за Гирвея с Конневером, а какой Гирвей, какой Конневер, когда мы уже пятьсот тысяч в землю положили? Пятьсот тысяч - из- за Гирвея какого- то? Тьфу, бессмыслица! А вот если не из- за Гирвея, а ради какой- то великой цели - это совсем другое дело. Это не стыдно, за это можно ещё побороться, лет этак сто- сто пятьдесят, пока кормить не перестанут.

-  А просто так вы воевать не можете?  - уточнил Гирсен.  - Безыдейно, так сказать?

-  Больше не полагается,  - тонким голоском ответил Монкас.  - Нужны причины и повод.

-  Цивилизованный мир диктует свои условия,  - поддержал его Тромкас.

-  Так жратвы же не дадут! Интерес к нам пропадёт, и всё,  - согласился с коллегами Конневрас.

-  Да, нелёгкая ситуация. Сообразить вам эту идею, что ли, раз вы такие несчастные?

-  Сообрази, Гирсен,  - попросил Виснегар.  - Ты умный, в университете обучался, а у нас- то головы дремучие. Я вот на Монкаса смотрю и в упор не вижу, почему я его должен убивать, а он - меня. Да ведь надо, если жить хотим по- новому, а не как всегда.

Гирсен вздохнул.

-  Ну, ладно,  - сказал он.  - Будет вам великая идея, только плесните в кружку! Есть ещё вино? Есть? Хорошо. Спрашиваю: чем вы друг от друга отличаетесь?

-  А ничем!  - бухнул Дунневрас,  - Пьём все вроде одинаково. Баб своих любим. Чего ещё- то?

-  Если башку отрубить - дохнем,  - грустно добавить Тонкас.

-  Не,  - покачал головой Гирсен,  - есть кое- что. Возьмём, к примеру, Виснегара...

-  А что меня- то?  - возмутился Виснегар.  - Я что, крайний, что ли?

-  Ну, не тебя. Пусть будет Тромвей...

-  А меня чего?  - заорал Тромвей.  - Ты давай теоретические выкладки, а практику не трогай!

-  Ладно,  - вздохнул Гирсен.  - Представим себе мужика...

-  Ну, представил, и что?  - заорал Виснегар.  - Дальше давай!

-  Представим мужика,  - терпеливо продолжал Гирсен.  - И у этого самого мужика, к примеру...

-  Задница толстая,  - раздался похабный голос откуда- то из под стола.

-  Это он Монкаса имеет в виду,  - прыснул Виснегар,  - Точно вам говорю!

-  Я тебе, песий сын, башку проломлю!  - закричал Монкас, обладатель действительно выдающегося зада и не менее примечательного живота.

-  А попробуй!  - Виснегар схватил табуретку и выставил её ножками вперёд.  - Как вспорю тебе брюхо- то поганое!

-  Пусть будет задница,  - продолжал Гирсен, не обращая на драчунов внимания. То, что он пьян, было заметно лишь по румянцу на щеках.  - Итак, у мужика очень толстая задница. А почему, позвольте вас спросить?

-  Жрёт много?  - вылез с предположением юный Дунлик, за что схлопотал по загривку от своего отца. "Это, дурак, риторический вопрос",  - прошипел ему на ухо батя.

-  Нет, всё правильно,  - сказал Гирсен.  - Много жрёт. Это одна причина. А может, дело в другом? Может быть в этой... ик... наследственности?

-  Это как?

-  А так. У отца толстая, у сына толстая, а у внука ещё толще, потому как жена тоже толстозадая.

-  И что?  - крикнул Виснегар, отвлёкшись на секунду от Монкаса, прижавшего его к стенке.

-  А то,  - Гирсен поднял палец,  - что так и всё племя постепенно становится толстозадым. Суть улавливаешь?

-  Ну, так,  - пропыхтел Виснегар.  - Ты дальше давай.

-  Даю, даю,  - передразнил Гирсен.  - Если всё племя толстозадое, это называется... ик... фе- но- тип.

-  Как- как?  - закричал конгары.  - Ты чего порешь- то?

-  Молчите, дураки!  - возвысил голос Гирсен.  - Так меня в университете... ик... учили. Вы лучше скажите: вы толстозадых любите?

-  Баб или мужиков?

-  Один хрен.

-  Ну, бабы - это на любителя,  - рассудительно произнёс Ромлик, в чьих волосах серебрилась седина.  - А мужики, признаться, раздражают.

-  Ты бабам вчера три башки снёс?  - крикнул ему Виснегар.  - Мы тут не с бабами воюем!

-  Тогда - да. Раздражают, есть немного. А если всё племя такое, я бы насчёт него подумал.

-  Во!  - поднял палец Гирсен.  - Я туда и клоню.

-  Насчёт толстозадых?  - спросил Ромлик.

-  Не,  - помотал головой Гирсен. Его уже начало укачивать.  - Вот послушайте. Задница толстая не просто так. Это значит, человек сидел много, или, вот мне юноша подсказывает, жрал всякое. А раз жрал, значит, было что? Вот ты, Виснегар, отчего такой тощий?

-  Известно отчего,  - сказал Виснегар,  - Ты поголодай с моё. Корешок в степи нашёл - отдай младшеньким. Я, было дело, траву ел. А помнишь, мы с тобой фору жрали? Лучшее воспоминание в жизни, ей- ей, не вру.

-  Вот то- то и оно,  - сказал Гирсен.  - Ты тощий и слабосильный, и дети твои слабосильные, а этот мужик мало того, что толстозадый, так и ручищи у него - во! Пришёл такой на твою землю, и прощай кочевье Виснегара.

-  Убью гада!

-  Нет, с этим погоди, дай досказать. Если у мужика еды навалом, а у тебя жрать нечего - это что значит?

-  Это несправедливость, значит. Почему он жрёт в три горла, а я с голоду пухну?

-  Погоди, говорю,  - Гирсен покачнулся.  - Это у вас... ик... разные условия. Он, допустим, там, где тепло, живёт, а ты... Ну, короче, сообразил?

-  Не,  - хрипло признался Виснегар.  - Не сообразил. Я, Гирсен, уже ничего не соображаю. Шутка ли, я полведра на грудь принял.

-  Я тебе, дурак, объясняю... ик, что ты немощный, потому что живёшь там, где одни корешки растут. А другой - сильный, потому что у него и малукша растёт, и тхурики. Это ясно?

-  Это ясно,  - Виснегар почесал грудь и сладко зевнул.  - Тхурики я люблю...

-  Не в тхуриках дело!  - оборвал его Гирсен.  - Слухай дальше. Я в университете... ик... такую штуку подцепил, называется теория... ик... как её... эволюции, что ли? Так она вот что грит,  - Гирсен принял соответствующую позу.  - Выживает... ик... сильнейший!

-  А что это значит?  - неожиданно подал голос сидевший в самом углу молодой конгар, которого за пристрастие к газировке журналисты прозвали Кока- Конкасом. Как и все вокруг, он был пьян и изо всех сил старался не заснуть.

-  А не знаю,  - ответил Гирсен.  - Но если я что услышал, то... ик... запоминаю накрепко. Я к чему веду? К тому, что... ик... за счёт разных условий и люди... ик... разные, да. Одни сильнее, другие... ик... слабее. Вот к чему я веду. Да. Меня хоть кто- нибудь слушает?

-  Нет,  - робко ответил Кока- Конкас.  - Все спят. Остался один я.

-  Так может и мне... ик... соснуть чуток?  - Гирсен почесал затылок.

-  Не надо. К утру ведь всё забудете, а я хотя бы напомню.

-  Ну... ик... ладно. Ну и раз один сильнее, а другой слабее, можно так повернуть, что одному требуется больше земли, а другому меньше, так ведь?

-  И что?

-  Как что? Это ж какой повод для войны. Не? Земли- то хорошей мало. Я вот... ик... так это понимаю. А кто мешает расширяться - сволочь! Во как!  - и с этими словами Гирсен повалился.

Наутро юрта огласилась стонами Виснегара, который, безуспешно пытаясь встать на ноги, пару раз крепко ударился головой о край стола. Проснувшиеся вожди вовсю опохмелялись, прикладываясь по очереди к большому бурдюку. В углу юрты вяло дрались два конгара. Впрочем, дракой это можно было считать лишь условно: на деле один взгромоздился на другого и методично бил по лицу. Избиваемый, будучи мертвецки пьян, не сопротивлялся, и только спрашивал время от времени:

-  Тромкас, это ты?

На что его мучитель всякий раз отвечал:

-  Ну, конечно, я!  - и продолжал.

-  Чего это они?  - стараясь не обращать внимания на головную боль, спросил Виснегар у незнакомого вождя.

-  Не сошлись во мнениях,  - ответил конгар.

-  По поводу вчерашнего?

-  Нет, это у них семейное.

-  А мы вчера пришли к чему- нибудь?  - спросил Виснегар.  - Гирсен, ты же вроде речь толкал, умную, слов нет.

-  Умную- то умную,  - простонал Гирсен с противоположного конца юрты.  - Да только не помню я ничего. Единственный раз сподобился выступить, а не помню.

-  Ну и хрен с тобой,  - проворчал Виснегар. Голова его раскалывалась, а перед глазами плыли цветные круги. Будь проклят закон, по которому взявший первое слово обязан вести собрание до конца!

-  Все на месте?  - спросил он. Оказалось, не все.

-  А, чтоб вас!

Стали искать.

Один нашёлся сразу - под столом, с перерезанным горлом. Это был Дунлик - тот самый, что хвастался убийством бати Румвея. Сам Румвей куда- то запропастился.

Второго мертвеца обнаружили завёрнутым в ковёр. В отличие от предыдущего, он оставил этот мир не без борьбы: когда, в надежде поживиться золотыми коронками, ему открыли рот, внутри обнаружилось откушенное ухо, каковое Монкас, предварительно продев через него верёвочку, повесил себе на шею.

Ещё два трупа нашёл в куче помоев Троммевер, отлучившийся из юрты помочиться.

-  Итого четверо,  - сказал Виснегар,  - И когда вы успеваете, а?

-  Зато мы весёлые,  - сказал Коннавис.  - Нескучно с нами.

И только хотел он развить мысль о том, насколько важна в суровое время простая и беззлобная шутка, как в юрту ворвался запыхавшийся конгар, вождь какого- то захудалого племени, рекламировавшего не то семечки, не то присыпку для младенцев. На собрание его не пускали, во- первых, потому что он вонял, и вонял премерзко, какой- то подгоревшей кашей, а во- вторых, из- за того, что постоянно клянчил - здесь кусок маракчи, там глоток вина.

-  Эй, мужики,  - крикнул он с порога тонким противным голосом.  - Тут этот пришёл, как его?

-  Комиссар военный, что ли?  - спросил Виснегар, не поворачивая головы.  - Из Новой Трои?

-  Он самый, сердитый такой. Говорит, придумывайте скорее или заканчивайте этот балаган, и по домам!

-  Это он только грозится,  - сказал Виснегар,  - Сам же первый волком взвоет, если мы воевать закончим. Передай ему, пусть приходит минут через пятнадцать, к этому времени что- нибудь придумаем. Ну, что стоишь? Пошёл, пошёл!

Но пакостный вождь не уходил. Он стоял на входе, переминался с ноги на ногу и выразительно покашливал.

-  Чего тебе ещё?  - спросил у него Виснегар.  - Вали давай!

-  Мне бы рыбки,  - сказал вождь, заискивающе улыбаясь.  - Нет ли у вас кусочка? Был бы очень признателен.

-  Дерьма тебе, а не рыбки,  - мрачно изрёк Гирсен.  - Кто- нибудь, вдарьте ему от меня.

-  Плюнь,  - велел Виснегар.  - Нам вопрос решить надо.

И стали решать вопрос. Утро выдалось жаркое, думать было лень, и повод продолжать войну так, чтобы по- прежнему получать с неё прибыль, вышел у вождей глупый и бестолковый.

Другого, впрочем, и не требовалось.

Отныне, решили вожди, Торакайская бойня должна продолжаться ввиду сильнейшей ненависти, разгоревшейся ни с того ни с сего между племенами. А ненавидеть и истреблять конгары  А конгаров  Б обязаны в силу того, что последние:

Вариант А: Умственно неполноценные вырожденцы, лелеющие коварные планы по вытеснению противников с жизненно- важного пространства и пропагандирующие с этой целью пьянство, наркоманию и гомосексуализм.

Вариант Б: Колдуны.

Впоследствии, несмотря на большое количество аргументов в пользу первого предположения, популярным среди простых конгаров стало именно второе. Данный факт позволил земным историкам причислить народ Кон к наиболее неразвитым гуманоидным сообществам.

Получив новый толчок, война продолжилась, но то ли причина её теперь была надуманная, то ли ещё что, а только о ней постепенно стали забывать. "Самый масштабный конфликт эпохи, Великая Торакайская бойня, превратился на наших глазах в обыденный фон действительности,  - писал мой коллега из "Голоса Новой Трои".  - То, что некогда было свежим и волнующим, теперь представляет собой безвкусный, исключительно коммерческий продукт". Ему вторил корреспондент "Новостей кантонов", высказавший в статье мысль, что спустя три десятилетия война стала уже не та, что прежде.

И тут в Торакайскую бойню, пусть и с опозданием на полвека, вмешался Батя. Трах- тарарах!

Будучи верен себе, он так и не удосужился разузнать об изменениях, которые успели произойти за время войны, так что выбор стороны для него по- прежнему сводился к выбору между Конневером и Гирвеем. С наибольшим удовольствием он сражался бы за самого себя, но поскольку первоначальные условия конфликта требовали чётко определить идеологические предпочтения, он, здраво рассудив, что получить камнем по физиономии немногого стоит, объявил себя сторонником Конневера и воевал честь честью весь первый день и половину второго.

На второй день бахвальство союзников Бате наскучило, и его доброе сердце взалкало правосудия и единения с жертвами несправедливости. Хорошо пообедав, Батя выступил на стороне Гирвея, снискав на этом поприще подлинную славу.

Сохранились его слова по случаю очередной победы: "Воевать, сынок, надо, пока хер стоит". Сказал он их последнему конгарскому Дун Сотелейнену, который, пытаясь предотвратить очередное побоище, два дня спустя погиб, наглотавшись семян хои- хои, тем самым оставив Гиркаса единственным Дун Сотелейненом на планете.

Но ничто не длится вечно: на третий день Бате наскучил и Гирвей. Тогда, недовольный битвой, он с горсткой своих людей поднялся на Торакайский холм и провозгласил себя сторонником тотальной войны, или, как он выразился, "бей кого попало". Тщетно местный военный комиссар пытался умаслить его мирными договорами: то ли вензель на них был недостаточно красивым, то ли Батя уже вышел из несознательного возраста - во всяком случае, он оставался непреклонным. Куда хуже было то, что многие из тех двух поколений конгар, что родились за время Бойни (а рождаемость в эти годы выросла впятеро), неожиданно поддержали Батю.

-  А мужик- то дело говорит!  - кричали дети трагически упрощённого мира.  - Войну мы взаправду знаем, а мир что? Кто его видел- то?

Им противостояли более зрелые конгары и оставшаяся молодёжь - не то трусливая, не то благоразумная. Их девизом было: "Если уж дерёмся, давайте по правилам".

Сейчас непонятно, как такое могло произойти, но, ворвавшись в Торакайскую Бойню, Батя в одночасье завоевал уважение всех тразилланских кантонов, несмотря на то, что из всех конгаров - вонючих, грязных, отвратительных конгаров!  - он был наибольший конгар. Должно быть, на фоне измельчавших вождей, растерявших былую доблесть и озабоченных лишь возможностью выгодно разместить капитал, Батя выглядел носителем истинного воинского духа, для которого идеалы мужества, отваги и благородства стоят неизмеримо выше торгашества и мелочных забот о земном.

"Каждая клеточка его могучего свободолюбивого тела восстаёт против мещанской пошлости и конформизма, охвативших наше общество,  - писал я о Бате для "Голоса Новой Трои".  - Своим семенем этот великий конгар, без сомнения, оплодотворит иссохшее чрево земной цивилизации, дабы породило оно новые жизнелюбивые ростки!".

В схожем духе высказывался о неугомонном вожде и главный соперник "Голоса" - журнал "Свободный кантон". Статья, посвящённая последнему подвигу Бати - разгрому движения "Молодёжь против насилия" - заканчивалась мыслью о том, что именно он, Конкас из Румбы, в полной мере воплощает собой прошлое, настоящее и будущее Тразиллана.

Шумный успех ждал Батю на тразилланском телевидении, где за короткое время он успел поведать публике о своём отношении к поп- музыке, феминизму и легализации наркотиков, поделиться со всеми желающими рецептом приготовления похлёбки из маракчи, а также выступить приглашённым экспертом в передаче, посвящённой ныне вымершему конгарскому искусству - лепке из болотной тины фигурок мужчин, женщин, лошадей и таинственных существ, в равной степени похожих на дикобраза и аиста.

Апофеозом блистательной телекарьеры стало приглашение на шоу "В гостях у великих", девизом которого являлось: "Мы войдём в ваши души и в ваши квартиры". Побывав в каждом уголке сырой и вонючей Батиной юрты, ведущие пришли к выводу, что перед ними тот самый случай, когда удушливый быт тяжким грузом приковывает к земле благородную душу, лишая её возможность раскрыть свой потенциал. Куда более благоприятное впечатление произвели на журналистов Батины дети - розовощёкие крепыши, старший из которых вяло ковырялся в банке с деликатесным пудингом.

-  Эти дети родились уже после начала Торакайской Бойни и не знали ужасов голода,  - сказал Батя, и в уголке его левого глаза показалась слеза.  - У них есть качественные игрушки и доступ к кабельному телевидению. Они учатся читать и писать, а когда вырастут - смогут поступить в университет и стать полезными членами общества. Всё это моему народу дала Торакайская Бойня. Спасибо вам, дорогие земляне. Если я и жалею о чём- то в жизни, так это о том, что я не один из вас.

Произнося последнюю фразу, Батя, само собой, понятия не имел, какие последствия она вызовет. А последствие были следующие: через неделю к нему нагрянула толпа учёных, репортёров, художников, писателей и прочей шушеры. Из общего гомона Батя смог разобрать одно: ему предлагают уникальный шанс: первому из конгаров стать - ни много ни мало - полноценным Человеком.

-  А что для этого надо делать?  - спросил Батя, которого жизнь научила с подозрением относиться к подобного рода подаркам.

-  Ровным счётом ничего,  - заверил его самый старый профессор.  - Просто распишитесь здесь, здесь и здесь.

Батя расписался.

-  И что теперь?

А дальше было вот что. Во- первых, с него сняли мерку: пошить приличный костюм, во- вторых, опрыскали духами, в третьих - заставили выучить не то двести, не то триста хитроумных слов, вроде "инновация", "модернизация", "мотивация", "структурный анализ" и проч.

На вполне естественный вопрос Бати, неужели именно это делает человека человеком, он услышал дружное: "Да, а ты как думал?".

-  Что ж,  - сдался Батя.  - Делайте, что хотите.

И они сделали. Был Батя побрит, вымыт, очищен от вшей, клещей и кишечных паразитов, надушен, завит, напомажен и выряжен - ни много, ни мало - в сюртук с длинными- длинными полами. Нашлись для него и цилиндр, и монокль, и сигара, и трость. Оглядел Батя себя в зеркало и остался очень доволен.

-  Теперь и пожрать можно,  - сказал он, но, видя недовольство опекунов, исправился: - Джентльмен желает отобедать.

Пусть и расфранчённый, за обедом Батя по- прежнему придерживался конгарских манер: ел руками, вытирал жирные пальцы о галстук, рыгал, ковырялся в зубах и ежеминутно портил воздух. Учёные же и репортёры, столпившись вокруг стола, документировали для потомства каждый его шаг. Наевшись, Батя расстегнул жилетку и в самых изысканных выражениях пожелал хорошенько опорожнить кишечник.

-  Джеймс, Мандавья!  - скомандовал профессор.  - Немедленно за ним! Мне нужны все подробности! Будущее тразилланской антропологии зависит сейчас от вас!

И ассистенты отправились за Батей в сортир. Надо сказать, что уже на первом этапе превращения в человека всю тразилланскую прессу, которую конгары в племени Бати использовали для подтирки, заменили высокохудожественной литературой, призванной воспитывать нравственное чувство и уважение к прогрессу.

От прессы Батю сопровождало в сортир аж шестнадцать человек, так что не успел он покончить со своими делами, как весть о том, что он согласен на проведение эксперимента, облетела весь Тразиллан, никого не оставив равнодушным. Особенно возликовала прогрессивная общественность, для которой решение Бати ступить на путь культуры и цивилизации было лишним подтверждением собственного величия и значимости для мироздания. Председатель клуба интеллектуалов "Трансцендентный гуманизм", прославившийся переводом на конгарский язык переписки Флобера и Мопассана, лично послал Бате пятьсот учебников эсперанто и три с половиной тонны пособий по хоровому пению.

Не остался в стороне и совет директоров Торакайской бойни: он преподнёс Бате подарочный набор, в который входили два брелока, ручка в бархатном футляре ("Для особо важных подписей!") и ёлочная игрушка с надписью "Товар прошёл санитарно- эпидемиологическую обработку".

Вдохновлённый этими дружескими напутствиями, Батя приступил к нелёгкому восхождению к вершинам цивилизации. Одетый, надушенный, чисто вымытый, он начал учиться. Разбираться в человеческой истории и философии помогали ему два воспитателя, приставленные Консультативным советом Новой Трои.

Задачей первого было помешать Бате в перерывах между учёбой прикладываться к бутылке, второй же следил за тем, чтобы достойный конгар, поглощая книги в невероятных количествах, не одурел от учёности. Оба настолько преуспели в работе, что в самом скором времени Батя, окончательно освоившись в чуждой ему цивилизации, подверг её суровой, но справедливой критике.

Он выдвинул протест против сожжения Яна Гуса и Джордано Бруно, возмутился произволом Инквизиции, осудил бессмысленную мясорубку, которую устроили США во Вьетнаме, выразил сочувствие жертвам трёх Мировых войн и потомкам Мартина Лютера Кинга. Но, несмотря на грандиозность земной истории, главное её действующее лицо - человек - вызвало у Бати лишь отвращение и презрение.

-  О, сколь этот самозваный властитель Земли самонадеян и глуп!  - вещал он на конференции, организованной специально для него в Новой Трое.  - Подумать только: едва покинув колыбель Разума, он счёл себя вправе бросить вызов Природе, уродуя и поганя всё, что без его участия создавалось миллиарды лет - он, тот, кто до сих пор не победил герпес и лобковую вошь!

Слова эти гости конференции - учёные и мыслители всех мастей - встретили бурными аплодисментами. Выступавший вслед за Батей профессор исторических наук доктор ван Дайк особенно настаивал на том, что, хотя человечество за свою историю не раз подвергалось критике со стороны философов, лишь Конкас из Румбы сумел припечатать его окончательно и бесповоротно - так, что ему уже никогда не подняться.

Следует заметить, что, несмотря на презрение к человечеству, Батя позаимствовал у него несколько понравившихся ему вещей, таких как рабовладение и право первой ночи. В благодарность за эти ценные приобретения Батя познакомил нас с исконно конгарской игрой - коннероком. Если вкратце, то правила её таковы: на поле размером десять на двадцать метров выходят две команды, каждая команда состоит из трёх консенов, двух глопсенов и шестерых дункеров. Лига свободных игроков, образовавшаяся после раскола Ассоциации коннерока, ввела в игру румкеров, но это излишество единодушно осудил весь спортивный мир Тразиллана.

Матч начинается с розыгрыша броплов, которых дункеры заострёнными румпу гонят в сторону соперников, пытаясь помешать им завладеть кричем. Тринадцать кричей, загнанных в трук, составляют один грампл, который вручают наиболее отчаянному консену (обычным пожеланием в таких случаях является "Не пролей!"). Консен, сумевший реализовать свой грампл, находясь в краак, получает один дром, который команда вправе использовать для джимба или слоупа, но не для того и другого одновременно. Победителем становится команда, которая за два глопа успеет набрать больше трандов. Для справки: глоп - это невероятно ленивый жук размером с повозку, которого с места могут сдвинуть лишь шестеро сильных мужчин, а транд - соломинка для питья. В настоящее время у каждого кантона есть своя команда по коннероку, а те кантоны, что из- за большого расстояния не имеют возможности посылать игроков на турниры, участвуют в них по переписке, благо правила игры предусматривают это и ещё многое другое.

Видя с каким энтузиазмом Батя штурмует вершины Духа, Консультативный Совет Новой Трои встревожился не на шутку:

-  Если наш благородный друг и дальше будет впитывать информацию такими темпами, он скоро столкнётся с весьма неприятной проблемой,  - сказал спикер Аякс.

-  Да,  - согласился генерал Телемак.  - С таким пылким сердцем, как у него, невыносимо видеть своё племя лишённым даже примитивных благ цивилизации. Он обязательно захочет всё изменить, но реформаторский зуд плохо сочетается с отсутствием средств. Дадим ему денег? В кредит, разумеется.

-  Думаю, пятидесяти миллиардов драхм достаточно,  - кивнул Аякс.

-  Будет достаточно двух оболов на трамвай!  - вмешалась Третья.  - Единственное, на что способна эта пивная бочка - позолотить собственный пупок и глазеть на него, задыхаясь от восторга.

-  Пусть вызолотит себе всё, что хочет, если это пойдёт на пользу прогрессу,  - сказал Аякс.  - А вам, дорогая, следует быть более терпимой к нам и нашему доброму конгарскому другу.

-  Доброму конгарскому другу? Ха! Ещё вчера вы называли его зловонным чудовищем, Аякс!

-  А сегодня я назвал бы его своим братом, если бы это обращение ещё раньше не застолбил за собой какой- то ушлый журналистишка. Что с того? Мы живём в мире, где дела намного важнее слов, тем более что речь идёт о пятидесяти миллиардах драхм. За такие деньги можно вытерпеть не только "зловонное чудовище".

-  Всё ясно,  - вздохнула Третья.  - От лица кантона Арк я заявляю решительный протест против предоставления кредита Конкасу, или как его там.

-  Это, интересно, почему?  - спросил Телемак.

-  Потому что из этого не выйдет ничего хорошего, вот почему.

-  Милая!  - сказал Аякс.  - Согласно последним данным, даже для того, чтобы просто вообразить себе что- нибудь хорошее, нашему конгарскому другу придётся расти над собой, совершенствуясь физически и духовно, ещё очень и очень долго - от полутора до двух миллиардов лет. Сейчас же деньги мы ему даём для того, чтобы он не сделал что- нибудь совсем плохое.

-  Истинная правда!  - поддержал его Телемак.  - Но пусть Совет голосует о предоставлении кредита, а то мы тут до обеда тут просидим. Все за? Единогласно! А вам, Третья, советую меньше беспокоиться из- за всякой ерунды. Сами подумайте: ну, накупит этот Конкас себе оружия, тряпок, жратвы - кому от этого будет плохо? Всё равно на что- то серьёзное у него не хватит воображения, он же конгар, в конце концов. Так что спокойнее, дорогая, спокойнее! Как говорят конгары, всё будет коннеро !

И всё действительно было коннеро .

-  Ни одна экономика не может существовать без базиса,  - объявил Батя, и первым делом повелел возвести возле своей юрты прочный сарай, куда конгары под его руководством выгрузили полученные пятьдесят миллиардов драхм Дабы контролировать отток финансов, в самом центре денежной кучи был установлен глубиномер, и Батя торжественно поклялся, что не задумается о завтрашнем дне, пока не увидит "дно".

Из всех его приобретений данного периода следует особо отметить летающий дом на сто двадцать восемь квартир, в котором Батя поселился вместе со всеми родственниками и прихлебателями. Было их порядка четырёхсот человек, и той жратвы, которую за месяц поглощала эта орава, полутора тысячам конгаров хватило бы на год, не меньше. Ели они торопливо, неряшливо и обречённо, словно знали, что однажды это великолепие исчезнет, как дым, а впрок наесться нельзя.

Бате такой подход не нравился:

-  Ну как ты жрёшь?  - гневно вопрошал он одного из сыновей, который, давясь, обеими руками запихивал в рот целую свиную отбивную.  - Как ты жрёшь, дурак? Это что тебе, трава? Смакуй! Ты одну жизнь живёшь, другой тебе не сделают! Живи по- человечески!

-  Темные они у меня,  - повернулся Батя к Павлу Игнатьевичу Бобрецову, советнику, приставленному к нему Консультативным советом.  - До сих пор думают, что они в Румбе.

-  Да, здесь, конечно, совсем другой климат,  - согласился советник и обвёл взглядом комнату, где проходил обед (надо сказать, что обедал Батя трижды в день, и всякий раз жрал, что называется, от пуза). Обои на стенах были запачканы жирными руками и залиты вином, под ногами, вперемешку с помятыми и пожёванными консервными банками, перекатывались винные бутылки, причём у большинства самым варварским образом были отбиты горлышки. Судя по всему, для многих конгаров штопор так и остался слишком сложным орудием. Чего уж говорить о консервном ноже.

-  Я про это и говорю,  - сказал Батя с набитым ртом.  - Непонятливые люди- то. Эти ещё ладно, а те, что внизу, под нами - те жрать постоянно просят.

-  Так вы дали бы им,  - сказал советник.

-  А я что, не давал?  - удивился Батя.  - Третьего дня в последний раз пробовали - авось получится. Хрен там! Жратвы свалили на месяц, а сожрали они её минут за пятнадцать. Животами потом мучились, говорили: "Зачем столько? Надо было на завтра оставить!"

-  Дали бы ещё раз.

-  Я четыреста раз давал,  - сказал Батя, и, приложив ко рту кружевную салфетку, деликатно рыгнул.  - Не понимают. Как жрали в первый раз, так и жрут. Что в лоб, что по лбу. Два месяца впустую.

-  Быть такого не может,  - сказал советник.  - Отчего ж вы их не заставили понимать?

-  Силой, что ли?

-  А хоть бы и силой, если по- другому нельзя.

-  Эх, Паша, Паша!  - сказал Батя.  - Как ты не понимаешь. Я же теперь цивилизованный, я как раньше не могу, через кровь. Ты напиши в свою Новую Трою, пусть там газ какой- нибудь придумают, чтобы нюхнул человек - и с копыт. А?

-  Не поможет,  - покачал головой советник.  - Уж сколько таких газов придумали, а порядка нет как нет.

Помимо летающего дома, Батя тратил деньги и на другие, столь же многообещающие проекты. Так, примерно семьдесят миллионов драхм он ухлопал на то, чтобы выложить все дороги в Румбе - конгарском поселении, где он правил почти безраздельно - плитками из швейцарского шоколада. Зачем - одному Богу ведомо.

В другой раз он поспорил с вождём соседнего племени, кто больше закупит у кантонов тактических бомбардировщиков - неважно, в рабочем состоянии или нет. По условия спора каждый бомбардировщик должен быть укомплектован платиновой блондинкой, специалистом по романским языкам, козой, павлином и капитаном дальнего плавания. Приложив немало усилий и потратив четырнадцать миллиардов, Батя спор выиграл, однако когда пришло время требовать от соперника исполнения обязательств, он полностью забыл, ради чего они спорили да и спорили ли вообще.

Не следует думать, будто Батя только и делал, что предавался бесчинствам да устраивал оргии. Он, как и любое разумное существо, сочетал приятное с полезным: по мере сил впитывая уроки цивилизации, не забывал и о радостях плоти. Вот один из примеров того, как выручило Батю знание психологии - или какой- то другой, столь же мудрёной ерунды.

Однажды соплеменники- румбаи в очередной раз пришли его убивать. Бог знает, как они пробрались в летающий дом - должно быть, выстроили живую пирамиду или что- нибудь в этом духе - но, так или иначе, Батю они застали совершенно неподготовленным. В одной набедренной повязке он сидел на кухне и жрал из огромной миски лапшу. Рядом с ним, на трёхногих табуретах помещались две немытые толстые бабы, одна уродливей другой - почему- то, будучи мужчиной, что называется, в самом соку, к таким женщинам Батя питал особенную слабость.

Румбаев же было человек пятьдесят. С десяток самых наглых набилось в кухню, остальные разбрелись по дому, ломая мебель, пачкая обои и оставляя повсюду грязные отпечатки ног. Батя между тем продолжал чавкать, словно ничего не происходило, да так громко, что у предводителя бунтовщиков, Тонкаса, не выдержали нервы.

-  Что - вкусно?  - спросил он, закипая.  - Последний раз жрёшь, больше не получится.

Батя не ответил. Выудив последнюю завитушку лапши, он поднял миску и обрушил себе в пасть настоящий водопад бульона. Повалил аппетитный пар, и конгары в свите Тонкаса стали облизываться: для них, словно для детей, растворимая лапша была настоящим лакомством, редким изысканным деликатесом. Кое- кто из них надеялся, что Батя допьёт не до конца, но тот был упорен, и через какую- то минуту бульон до последней капли оказался у него в брюхе.

-  Там горбушка валяется,  - обратился Батя к Тонкасу.  - Дай- ка её сюда!

Сказал он это столь повелительно, что Тонкас против воли послушался. Получив горбушку, Батя принялся собирать ею остатки бульона и крошечные частички лапши, которые не мог зацепить ложкой. Занимался он этим до тех пор, пока не выскоблил миску досуха.

-  Ну вот и пожрал,  - сказал он, отложив ложку.  - А ты, Тонкас, пошёл вон. И шоблу свою с собой забери.

Хоть Тонкас и терпеливый был конгар, однако на это и он обиделся.

-  Что же ты, Конкас?  - сказал он.  - Мы к тебе по- честному, а ты вон как - зазнался, грубишь, ведёшь себя по- хамски... Честное слово, можно подумать, что тебя каждый день убивать приходят!

Сказал он это с такой искренней болью, что Батя смягчился:

-  Ну, хорошо, хорошо, не каждый,  - сказал он.  - За что хоть убивать- то будете?

-  А не знаю,  - пожал плечами Тонкас.  - Как управимся, придумаем что- нибудь.

-  Постфактум, что ли?

-  Да хоть бы и так.

-  Нет, так я не согласен.

-  Почему это?

-  Да вот не согласен, и всё.

-  А как ты хочешь?

-  А так: чтобы ты здесь и сейчас объявил, почему ты меня хочешь убить, и за что.

-  И что тебе это даст? Всё равно помрёшь ведь!

-  Хоть помру, зато знать буду.

-  Ладно,  - сдался Тонкас.  - Вот тебе причины. Ты - вождь, мы - народ...

-  Ну и?

-  Не перебивай! Ты - вождь, мы - народ, а потому... потому... потому имеем право! Надоел!

-  Так,  - сказал Батя, нащупывая под столом рикайди .  - Значит, хочешь Подвиг совершить? Героем стать, Героем Геройствующим, Освободителем Женолюбивым?

-  Да вроде как,  - согласился Тонкас.  - Ну, так что, устраивает тебя такое объяснение?

-  Устраивать- то устраивает. А если я так скажу: не Подвиг ты совершишь, а Предательство, не Прославишься в Веках, а Опозоришься Хуже Некуда?

-  Ну, прямо и Опозорюсь,  - не поверил Тонкас.  - Это почему?

-  Потому,  - сказал Батя,  - что ещё древние греки считали, что трагедия возвышает человека.

-  И что же?

-  А то, что убив меня, ты меня возвысишь.

-  Чушь! Докажи!

-  Доказываю. Вот я живой - Тиран и Мучитель. А вот я мёртвый - Храбрец, Мученическую Смерть в Неравном Бою Принявший. Вас здесь человек пятьдесят, не меньше - значит, меня ещё и наградят посмертно, за отвагу. Вот так вот. Сколько я изучал человеческую историю, всегда так было. Память - что людская, что конгарская - это, мой дорогой Тонкас, искуснейший декоратор. Вот что я, к примеру, сделал в жизни плохого?

-  Да всё,  - ответил Тонкас.  - Что ни возьми, всё - мерзость.

-  Верно,  - согласился Батя.  - Но потомки рассудят иначе. Они так скажут: может быть, он и был жестоким, подлым чудовищем, зато как любил животных, а уж в цветочках души не чаял. А что касается боли, страданий, которые по его милости претерпели наши прадеды, так мы их ощутить не можем, а потому и обсуждать подробно не будем. Сосредоточимся на положительных аспектах. Был Конкас из Румбы доблестный воин, государственный человек, женщины его любили, и уважали мужчины, да нашёлся какой- то Тонкас, душонка низенькая, до гадостей охочая - и убил из зависти. Так и рассудит нас история, уж в этом можешь мне поверить. Не быть тебе Героем Геройствующим, как ни крути, так что напрасно ты затеял убийство. Дело это пустое и зряшное - вот, лучше мусор вынеси.

И так он это убедительно сказал, что не успел Тонкас и глазом моргнуть, как вместе с товарищами очутился на улице, а вокруг них - чёртова пропасть мешков, таких вонючих, хоть нос зажми.

Завыл тут Тонкас от досады, пнул ближний мешок, а оттуда и ватные палочки использованные, и селёдочные головы, и ведёрки из- под мороженого, и протухшая кабачковая игра.

Обдало Тонкаса смрадом, и потерял он сознание, очнулся же не Героем и Освободителем, а Тонкасом Помоишником, Тонкасом Смрадным, и ничего ему больше в Румбе не доверяли, кроме как чистить трижды в день выгребную яму. Сам он, правда, быстро с этим смирился, и даже сочинил стишок, который распевал потом дни напролёт:

Все смеются надо мной,

Он, мол, в яме выгребной!

Я же - мыслю головой:

Пусть вонючий, но живой!

Нет- нет- нет, скажет читатель, никогда я не поверю, что Батя не сделал ничего полезного, как для конгар, так и для землян. Хоть что- нибудь, а должно быть!

И есть.

Во- первых, Батя учредил первую на Тразиллане конгарскую валюту, гарантом для которой служили тхурики, маракча и целебная грязь. Этой грязи в Румбе было так много, что её вывозили в другие конгарские поселения, где продавали под видом "особой" тыквенной каши.

Во- вторых, по инициативе Бати был учреждён особый "пансионат" для военных преступников - конгаров, прославившихся на Торакайской бойне какими- то из ряда вон выходящими зверствами. Проживали в нём, помимо всякой шушеры, Киркас, носивший красноречивое прозвище Пожиратель Глаз, Боммевер Потрошитель и Дунсен Добрый Друг, которого не унижал только ленивый, поскольку ничем, кроме людоедства, он за свою жизнь так и не прославился. Осмотрев это богоугодное заведение, новотроянский советник, приставленный к Бате, нашёл его чрезвычайно похожим на концентрационный лагерь. Действительно: и там, и там были колючая проволока, грязные бараки, полные вшей, охрана с автоматами, а если в "пансионате" Бати не было печей, наподобие печально известных печей Освенцима, то объяснялось это не соображениями гуманности, а причинами экономико- снабженческими. Однако обвинение в плагиате Батя отмёл с ходу: по его словам, идея такой тюрьмы явилась ему во сне, а о национал- социализме со всеми его прелестями он не ведал ни сном, ни духом.

-  В самом деле,  - сказал Батя,  - что я, дикарь, что ли - убивать этих мерзавцев? Пусть уж живут, страдают, мучаются и являют собой ужасающий пример того, что бывает, когда разумное существо отступает от нравственного закона.

Не меньше, чем о людях, заботился Батя о культуре. Его чаяниями на Тразиллане появился первый музей восковых фигур, куда всех желающих пускали за символическую плату - вязанку сушёной маракчи. Предъявив вахтеру, некоему Бомлику, входной билет, вы попадали в отделанное ориссианским мрамором фойе, где на посетителей грозно взирала трёхметровая фигура Чингисхана - человека, перед которым Батя благоговел всей своей конгарской душой. Когда художник работал над эскизом грозного монгола, Батя буквально покоя ему не давал.

-  Сделай его ещё свирепее!  - требовал он.  - Ещё! Ещё! Этого недостаточно! Он должен быть воплощением ярости!

Наконец, оттолкнув художника, Батя сам принялся за эскиз. Рисовальщик он был паршивый, но и бездарностей иногда посещает вдохновение, так что рисунок удался на славу. Темуджин, каким его видел Батя, словно явился из глубин ада - такая ужасная ненависть ко всему живому выражалась на его багровом, словно раскалённом лице! В довершение ко всему Батя, желая закрепить достигнутый эффект, добавил Чингисхану полуметровые клыки, и крылья, как у нетопыря.

-  Вот так и надо рисовать, понял?  - сказал Батя художнику.  - Остальное доделаешь сам. Да, чуть не забыл: дорисуешь в одной руке огненный меч, а в другой - череп. И бабу, чтобы рядом вертелась, не забудь!

-  Какую бабу?  - пролепетал художник.

-  Как это какую? Чтобы сиськи - во, задница - во! Всему тебя учить надо, бестолочь!

Итак, осмотрев Чингисхана, вы двигались дальше и попадали в зал Великих Людей. Были здесь Эйнштейн, Коперник, Шекспир, Данте и прочие титаны духа, которых Батя запомнил из курса земной истории. Все восковые гении носили на себе признаки жесточайшего пренебрежения: на крючковатом носу Леонардо да Винчи висела густая паутина, у Авраама Линкольна не хватало обеих рук, а от затылка бедного Франца Кафки экскурсовод Боммевер наловчился отколупывать кусочки воска - из них он делал свечки и продавал по оболу за штуку. В конце концов, он проделал в несчастном австрийце сквозную дыру, так что любой, кто заглядывал автору "Процесса" и "Замка" в рот, мог увидеть прекрасные музейные обои в вылинявший цветочек.

В соседнем зале дела обстояли совсем иначе. Начищенные до блеска, сияли сапоги Наполеона Бонапарта, а скромному Иосифу Виссарионовичу Сталину смотритель зала самолично особой щёточкой расчёсывал по вторникам усы. Стояли, как новенькие, Гитлер, Муссолини и Франко; рядом с ними покоился в плетёном кресле Черчилль. Табличка у фигурной композиции гласила: "Лучшие друзья навсегда". Устраивая этот зал, Батя проявил некоторую неразборчивость: соседями великих лидеров и вождей человечества были Чудовище Франкенштейна, Человек- Волк и близнецы Торнфельд - двое юношей, сросшихся головами.

В стороне от цивилизации, которую представляли фигуры пилота, разбомбившего Хиросиму, и изобретателя горчичного газа, стоял разоритель Рима Аттила- гунн. Компанию ему составлял сам Батя, которому скульптор от щедрот своих добавил лишний подбородок, так что их стало целых пять. Сохранился снимок, где Батя присутствует в кадре вместе с восковым двойником, по- хозяйски обнимая его за шею.

Даже на фотографии Батя производит поистине неизгладимое впечатление. Огромный, двухметрового роста, с чудовищным брюхом, похожим на неимоверно раздувшийся мешок пылесоса, с ногами, как две колоды, и руками толщиной с бедро взрослого человека, даже для конгара он кажется жутким атавизмом, существом, чьи гены буквально сошли с ума.

Лицо его - сизая глыба с крохотными глазками, и носиком, как у младенца. Губы - две лопатищи, в уголке которых виднеется высунутый кончик толстого языка. Тело - а на фотографии Батя одет лишь в набедренную повязку - покрыто бородавками и блошиными укусами, а складки жира свисают с боков, как наступающие ледники.

Любопытно, что популярность Бати оказалась не столь прочно связана с Торакайской Бойней, как у остальных вождей. Можно сказать, что он в итоге стал величиной почти самостоятельной. Во всяком случае, в 257 году П. К. К., уже через год после окончания Торакайской Бойни, Батя по- прежнему оставался у кантонов в фаворе и даже удостоился места в списке ста наиболее выдающихся конгаров за всю историю Тразиллана.

Да, тот год был для Бати годом триумфа. Одну за другой он получил все высшие государственные награды, которые когда- либо существовали на Тразиллане: новотроянские Золотое Сердце и Тамарисковую ветвь, ориссианский Лиловый Венок, грандские Полуботинки и ханаанскую Почётную Дыню, которую по традиции Бате преподнесли завёрнутой в гигантский капустный лист. Любители и профессионалы складывали о Бате стихи:

Он - знаток в амурном деле.

Ух, остёр его крючок!

Он - любитель женщин в теле,

Этот славный толстячок!

Так что, бабоньки, не бойтесь  -

Конкас мимо не пройдёт!

И слепой и одноногой

Всяк настанет свой черед!

Маруся, служащая 2 ранга Центрального увеселительного заведения Дипгородка. Из сборника "Невинные шалости наших женщин".

Он меня в беде не бросит,

Не растает словно дым!

Добрый, честный, умный, смелый  -

Вот бы папа был таким...

Билли Кравитц, ученик 5- го класса Королевского лицея Орисса.

Лишь вождю своему,

Лишь отцу своему

Я души приоткрою оконце.

Его ласковый взгляд

Выше всяких наград,

И улыбка сияет, как солнце.

Александра Павловна Рябинко, приват- доцент ХСАТ (Ханаанская сельскохозяйственная академия) им. Индиры Ганди

Он снизошёл к нам в заповедный час  -

О, дивный лик и поступь громовая!

И зазвучал в тиши могучий глас,

На подвиги конгаров созывая.

Он рек: "Построим здесь, на Этом Свете,

Блаженный мир на долгие года:

Ромашки - дамам, и клубнику - детям!"

Себя не помня, мы кричали: "Да!

Веди нас, осиянный небесами

Мудрец, нам уготованный судьбой,

Веди долинами, пригорками, лесами  -

Мы двинемся покорно за тобой!

Ты нам открыл предназначенье жизни,

Испить дал из кастальского ключа,

В себе ты сфокусировал, как в линзе,

Всё то, чем жизнь страстна и горяча!

...

Учитель, пастырь наш, защита и опора  -

Тебе я посвящаю этот стих.

Есть много тех, что чахнут без призора,

Подумай, благородный, и о них!

Как им прожить без царственной заботы?

Их жизнь горька, убога и сера.

Без тяжкой продолжительной работы

Им не изжить холопского нутра.

Направь их, о великий - пусть народы

Познают счастье праведной стези!

Вступи же под закопчённые своды,

И радость, и свободу принеси!

Эгемберд Баймуратов, член- корреспондент Союза писателей Новой Трои. Фрагмент поэмы "Лучезарный перст надежды осветил моё крыльцо".

Произведения эти, без преувеличения гениальные, и самого Батю подвигли взяться за лиру. Проведя три ночи над котлом с горячей похлёбкой (новотроянский доктор велел Бате как следует прогреть гайморовы пазухи, которые он застудил, принимая душ из ледяного абсента), он родил следующее:

Наставление благодарным потомкам

Слушайте, слушайте мой закон  -

От рожденья до самых последних дней

Нет в жизни занятия лучше, чем сон,

А еда чем жирней - тем вкусней.

Толстая баба слаще в любви,

Цоп за ляжки, и - понеслась!

Плачь, беснуйся, рычи, реви,

Первобытная страсть!

Дедова юрта - твой лучший дом,

Здесь твой очаг, семья.

(Пусть провоняла она гнильём,

Зато родная - своя!)

Родич твой, будь он дешёвка, дрянь  -

Друг тебе, друг и брат.

Грудью за родича в битве встань,

Не подведи отряд!

Коль ты не скот, чтобы жрать траву  -

(Надеюсь, что всё же нет):

Пуще всего береги жратву,

Думай о завтрашнем дне.

Родич тебе маракчу приволок  -

Через степь, на своём горбу:

Ешь её и за каждый кусок

Благодари судьбу.

Вот правда конгаров! Забудешь о ней,

И жизнь твоя станет горька.

Пополнишь собою ряды теней  -

Не доживших до сорока.

Живи по закону, живи во всю мочь  -

Тогда из тебя выйдет прок!

А, может, и нет (прочь, сомнения, прочь!)  -

Как уж рассудит рок.

Достигнув вершин в стихосложении, Батя обратился к прозе. Первый его роман - постмодернистский, на мелованной бумаге, с посвящением Дункасу, Румкасу, Тромлику и Бомлику - назывался просто и незатейливо - "Пенис кашалота".

...взять одиночество американца в Париже, розовую форель из ручья, пушистый куст в межножье восемнадцатилетней проститутки, самокопания внештатного журналиста, троих друзей, прошедших войну, верный "фольксваген"- жук и возлюбленную, страдающую чахоткой, приговорённых к смерти партизан- "маки", еврея, живущего в голове у полицмейстера- нациста, интеллигента, страдающего от тошноты, тощего рыцаря и толстяка- оруженосца, охваченный чумой провинциальный город, японских подростков, совокупляющихся в туалете ночного клуба, рассуждения о Бетховене и о китче, образ Сатаны в опиумных грёзах, экстаз саморазрушения и раздвоение личности, "дичайших кошаков", отправляющихся медитировать в Аппалачи, психологический эксперимент на далёком греческом острове, кентавра, преподающего биологию в старших классах и маленькую развратную девочку с острыми коленками, сдобрить всё это тоской по утраченному раю, критикой буржуазного общества, политической сатирой, сентиментальными вздохами, модным цинизмом и надеждами на лучшую жизнь, выучить азбуку убийства, помянуть Финнегана, похоронить вместе с фараонами, сложить с себя корону, передать власть дочерям и научить ворона повторять "Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда"...

Помимо беллетристики Батя писал и научные работы - на темы, в которых, пожалуй, никто не разбирался лучше него. "Основы экзистенциализма", "Против Юма" и "Это не гениально" (о Гегеле)  - статьи эти были написаны на столь высоком идейно- теоретическом уровне, что на всей планете их сумели понять от силы три человека, причём сам Батя в это число не входил.

Итак, Батя блаженствовал, жирел (хотя куда больше!) и не ждал от жизни ничего плохого. Был он повсеместно обласкан, признан наичеловечнейшим из всех людей, провозглашён героем цивилизации и носителем лучших её качеств. Называли его мудрым, благородным, честным, смелым, искренним и открытым - одним словом, программа по превращению конгарского выродка в Человека увенчалась блистательным успехом. Правда, превращать конгаров в людей конвейерным методом устроители эксперимента не спешили: довольно и одного Бати, пусть он остаётся до поры, до времени единственным экземпляром.

И вот Батя жил в довольстве и роскоши, как и подобает цивилизованному, застёгнутому на все пуговицы Человеку. Стал ли он человеком на самом деле - это, конечно, вопрос. Прежде всего, надо решить: что такое человек? Что делает его таковым? Разум? Но Батя и до этого был разумен, пусть и по- своему. Физиология? Но анатомически конгары почти не отличаются от людей. Поведение, манеры? Вновь пальцем в небо: если подумать, то Батя и до и после своего преображения вёл себя примерно одинаково, и, в общем, вполне по- человечески. Он ел, пил, спал, носил костюм, делал какую- то работу и плодил себе подобных - точно так же, как и любой человек на Земле. Что же получается: он, выходит, был человеком и до эксперимента? Пожалуй, что так, и всё же не совсем.

Если Батя и был человеком, то скорее спящим, нежели бодрствующим. Действительно, усвоил он у землян кое- какие словечки вроде истины, прогресса и т.  д., и время от времени умудрялся составлять из них более- менее длинные предложения. На деле же до цивилизации и её ценностей никакого дела ему не было. Пожалуй, он не смог бы сказать, что это за штука, изучению которой он посвятил столько времени. Воистину, то лучшее, что было в Бате - а даже в нём было что- то хорошее - спало беспробудным сном и не пробудилось бы, наверное, никогда, когда бы не...

Никогда - какое страшное слово! Но в жизни всякое бывает, так ведь? Живёт себе человек недурненько, живёт, и вдруг обрушивается на него беда - вот- вот раздавит! Иной раз, конечно, так и происходит, но случается и другое, случается, что обнаруживает в себе такой человек неведомые прежде силы. Оказывается, что не мал он и не слаб, а силен и велик, терпелив и стоек. Облетает с него последняя шелуха, и уясняет он себе подлинную, неискажённую жизнь. О, теперь он едва ли назовёт себя или ближнего своего биологической машиной, чья единственная задача - механическое воспроизведение себе подобных. Как много теперь значит для него - "человек"! Сколько всего он находит в этом слове! Какой музыкой оно звучит для него - едва ли он согласится забыть её! Как бы ни было тяжко, но предложи ему вернуться к прежнему неведению - откажется!

Нет пути назад, к блаженству, и вернее всего открывает в нас человека - хорошего ли, плохого - удар Судьбы, неожиданный и беспощадный.

Не приличный костюм, не умные словечки, не заученные наизусть добродетели.

Кризис.

Наступил он и для Бати. Халиф на час, он делал что хотел, пока на Тразиллане распоряжалась Новая Троя. Сегодня, когда коррумпированное новотроянское правительство сменилось прогрессивным земным, Батя разоблачён и подвергнут всеобщему осуждению. Обвинили его в развращении молодёжи, в ведении распутного образа жизни, разжигании войны, в различной степени тяжести преступлениях против человечности, а также, как водится в Новой Трое - в неуважении к вечным нравственным ценностям.

Не то, чтобы Батя был намного хуже прочих конгарских вождей, сотрудничавших с кантонами (хотя, видит Бог, он был выдающийся экземпляр), однако поражение в войне с Землёй требовало особенную жертву - того, кого можно осудить с гарантией, независимо от того, повлиял он на ход войны или нет. В этом отношении Батя был идеален. Никто не вызывает такого презрения и разочарования, как тот, кто обманывает ожидания, а от Бати ждали настоящего чуда - чтобы из грязного дикаря он в одночасье превратился в человека. Однако сколько в него ни вкладывали времени и средств, он продолжал оставаться существом, озабоченным только едой и сексом - и за это его следовало примерно наказать.

"Кто знает, сколько танков и самолётов можно было приобрести на деньги, потраченные на капризы этого монстра?" - спрашивали у читателей "Новости кантонов". "День, когда этот бесчестный проходимец понесёт заслуженную кару, станет праздником для всех честных налогоплательщиков!" - вторил коллегам "Голос Новой Трои". Немного поспорив о том, чего Батя достоин больше - расстрела или петли, эти две почтенные газеты сошлись на том, что подобного беззакония и душевной гнусности Тразиллан ещё не видел. Последовавшая за этим совместная статья (случай для нашей прессы небывалый!) убедительно доказывала, что наилучшим (а по сути - единственным) выходом для Конкаса из Румбы является почётная смерть - только так возможно искупить тот мыслимый и немыслимый вред, который он своими чудовищными поступками нанёс Земле и Тразиллану.

Так Батя и стал для всех - для правительства, для нас, и для землян - козлом отпущения: помимо всех грехов Торакайской Бойни, на него свалили несколько особенно подозрительных бюджетных дыр, происхождение которых не смогла объяснить даже специально созданная комиссия.

Отдадим крючкотворам должное - это был ловкий трюк: взять вчерашнего любимца и выставить чудовищем, которое, пользуясь наивностью благодетелей, в глубине души лелеяло самые черные замыслы. Неудивительно, что никто не рискнул и слова сказать в его защиту. Более того, выступая свидетелем на процессе "Кантоны и народ Кон против Конкаса из Румбы" (мне, как журналисту, были известны некоторые интересные факты), я видел, как против Бати единым фронтом выступили даже те конгарские вожди, что ранее поддерживали любые его безумства. Сказали своё слово Тромкас, убийца и лжец, Кирневер- лизоблюд, и трижды - нет, четырежды!  - предатель Бомкас. Даже сумасшедший Гирневас - и тот явился из далёкой Руфы, дабы выразить Бате своё неодобрение. Один за другим выдвинули обвинения против Бати тридцать восемь его сыновей: недокормил, недолюбил, воспитал хуже некуда - все тридцать восемь мерзавцы, как на подбор. Не отставали и многочисленные Батины жёны: недовольные тем, что пятидесятимиллиардный кредит был исчерпан всего за два месяца (раньше, чем в Румбу успели завезти модные украшения), они упрекали Батю в том, что он не догадался потребовать двести миллиардов или даже триста. Наконец, после долгих прочувствованных речей слово было предоставлено обвиняемому.

-  Что вы можете сказать в своё оправдание?  - спросил судья Батю.  - Неужели в наш просвещённый век, оставивший позади такие печальные явления, как война, голод и социальное неравенство, возможно жить в разврате и праздности, не посвящая душу справедливости, добродетели и красоте? Неужели, видя, как растёт и множится в неустанных трудах человеческое братство, можно не испытывать желания принимать деятельное участие в созидании всеобщего счастья?

И тут чудовище Франкенштейна взбунтовалось против своего создателя.

-  Да, можно!  - ответил Батя.

Услышав эти слова, зал словно взорвался.

-  Подонок, мерзавец, душегуб!  - кричали Бате агрессивно настроенные граждане.

-  Теперь вы понимаете?  - вещал во весь голос прокурор.  - Сами законы мироздания требуют призвать это гнусное чудовище к ответу, осудить его как упорного и последовательного врага человечества!

-  А я не согласен!  - сказал Батя, когда шум, наконец, стих.  - Требую пересмотра законов мироздания!

-  Но позвольте, уважаемый!  - пытался увещевать Батю судья.  - Будучи в некотором роде разумным существом, вы должны понимать, что ваше наказание в данном случае - вопрос, гм, объективной истины...

На это Батя возразил так:

-  Если это такая истина, что я помереть должен - спасибо, не надо. Дерьмо это, а не истина.

-  Другой, извините, не держим,  - спокойно ответил на эту неслыханную наглость прокурор.  - Истина для всех одна. Что вы перед ней, что таракан - всё едино. Впрочем, извечный нравственный закон не запрещает оставаться гуманными к тем, кто его отринул, вне зависимости от того, произошло это по недомыслию или ввиду злого умысла. Так что, если желаете, могу приказать подать вам стейк и пару пива. А может, чайку хотите? Чайковского да с шоколадом - нам вчера шоколад завезли? Нет? Ну, как знаете. Наше дело маленькое.

Он был прав. Другой истины не было. Приговор был произнесён, опубликован в газетах ("Голос Новой Трои", как всегда, был первым), зачитан со сцены, и момент, когда звезда Бати закатится окончательно, был недалёк. Будь Батя землянином, всё ограничилось бы тюремным сроком. Но он был конгар - и, как я говорил выше, конгар, не оправдавший ожиданий. Не помню уже, повесят его или четвертуют - слишком многое произошло за последнее время, чтобы запоминать подобные мелочи - в любом случае, он будет наказан, как того требуют справедливость, милосердие и красота.

Прежде чем проститься с Батей (на время, не навсегда - в качестве действующего лица он ещё появится в десятой главе), скажу пару слов о том, как он проводит свои последние дни. Есть странная ирония в том, что по- настоящему я познакомился с Конкасом из Румбы лишь тогда, когда перестал быть корреспондентом "Голоса Новой Трои" - то есть, когда сам окончательно превратился в призрак, в собственную тень.

Я навестил его в мае, рано утром (сейчас, когда я пишу эту книгу, на дворе июнь, и по всей Новой Трое цветёт черёмуха). День обещал быть хмурым и ветреным: флаги над городской тюрьмой (наша традиционная символика: щит Ахилла и копьё Гектора) трепались, словно языки обезумевших от бега гончих. С момента окончания войны с Землёй прошёл всего месяц, и здание не успели отремонтировать после бомбёжки: там заменить выбитые стёкла, здесь положить новый слой штукатурки и выкрасить забор...

Камера Конкаса находилась в восточном крыле, где он числился единственным заключённым.

-  Здравствуйте,  - сказал я, когда охранник затворил за мной тяжёлую дверь.  - Меня зовут Юн. Я делал репортаж о вас для "Голоса Новой Трои". "Алхимический брак дикости и благородства", помните?

Конкас откликнулся не сразу. Он сидел за столом и писал что- то (конгар - писал!) на длинном рулоне бумаги. Вид у него был препаршивый: кожа с боков свисала складками, а жидкая бородёнка (даже в тюрьме волосы у конгаров растут медленно и неохотно) придавала его красной, словно непроваренной физиономии, что- то жалкое, недостойное такой громадины.

-  Помню,  - ответил он. Голос у него был простуженный, сиповатый - Статьи обо мне - это единственное, что здесь разрешают читать. Некоторые я наизусть выучил. Зачем пришёл?

-  Хотел перед вами извиниться.

-  Извиниться?  - переспросил Конкас.  - Валяй, я не против. Можешь даже не объяснять, за что. Сегодня ко мне приходил Тромкас - тот самый, что на суде громче всех кричал о том, как низко я пал по сравнению с порядочными конгарами. Он бил себя кулаком в грудь, уверял, что это была минутная слабость, умопомрачение, его заставили, угрожали и тому подобное, а кончилось тем, что он сожрал половину моего ужина, и его вырвало мне на кровать. Забегал ко мне и Кирневер - этот, чтобы не тратить время зря, сразу бухнулся в ноги и завыл "Прости меня, дурака, виноват!". Я простил. Он поднялся и говорит: "Ты, Конкас, мировой мужик, прямо жалко, что не сегодня- завтра помрёшь. Скажи, что с бабами твоими делать: в степь или народу отдать - пусть хоть раз в жизни потешится? Плюнь на них, отвечаю, пусть живут, как жили, а он мне: "Искалечил тебя гуманизм, ох, искалечил!". Ну я и вдарил ему. Дети тоже приходили, жаловались: а Конкас дерётся, а Бомсен мою зычницу украл - одним за сорок, другим под пятьдесят, а всё не успокоятся. "Да за что же ты, батя, нас, сиротинушек, покинул, да как мы будем без тебя?". Наплодил ублюдков, нечего сказать. У тебя дети есть?

-  Нет,  - ответил я.

-  И не надо. Не вздумай делать детей, пока есть дела посерьёзнее. Это сегодня доктор сказал, который меня взвешивал. Бородатый такой, в халате. Они там, наверху, спорят, оборвётся подо мной верёвка или выдержит. Пари заключают. Доктор мне сказал: "Вас, голубчик, на стальном тросе вешать надо - такая ваша корпуленция". А потом по плечу похлопал и добавил: "Ну, не грустите! Ничего, что повесят: опыт, даже если отрицательный - всё равно опыт. Зато вон сколько вы всего за прошедшие дни передумали и переоценили! Можно сказать, духовно выросли, возмужали, выработали в себе новый взгляд на мир". "Какой в этом про",  - отвечаю,  - если меня всё равно повесят?" Он аж пенсне уронил от удивления: "Да вы, мой милый, пессимист! Не надо, нехорошо. Уходите с улыбкой, не кукситесь. Думайте о радостях жизни: о шашлыке, например, о вине, о женщинах. До вас здесь человек сидел, так он придумал календарём спасаться: повесил на стенку и любуется. Картиночки там, скажу, были замечательные: берёзы, избушки, озеро, бабы с коромыслами, курочки, гуси, коровки, знаете ли - му! му! Очень достойный человек был. И держался прилично: не дрогнул, не захныкал. Перед смертью, говорят, преподнёс Консультативному совету собственноручно вырезанный из дерева сервиз на двенадцать персон. Вы по дереву не работаете, нет? Я когда- то в детстве свистульки из глины лепил, а потом раскрашивал. Это к тому, что помереть - не Бог весть какая штука. Работу у нас делают чисто, а кроме того, у вас, конгаров, всё равно жить не получается. Зато пример хороший: повисите с недельку, молодёжь поглазеет - может, чему научится". Хороший человек доктор. Надеюсь, у тебя не хуже получится. Ну, что стоишь, как столб? Не видишь - великий человек у тебя на глазах пропадает? "Надежда всего человечества" - ты так писал, да?

Пока Конкас произносил свою тираду, я рассматривал его камеру. Это была типичная одиночка: железная кровать, столик и трёхногий стул, привинченный к полу. В сером свете дня вещи выглядели непривычно резкими и оттого казались особенно чужими. Стены камеры, согласно доброй новотроянской традиции, были украшены жизнеутверждающими лозунгами: "Человек - хозяин своей судьбы!", "Никто не в силах ограничить свободу человека!" и, конечно, бессмертное "Сотрудничество тюремщика и заключённого ведёт к процветанию тюрьмы".

-  Да,  - ответил я.  - Всё так. Но когда я строчил эту восторженную чепуху, я думал, что вы - самый гнусный из всех конгарских выродков, что рождались на Тразиллане. Сказать по правде, без таких, как вы, нам всем жилось бы гораздо лучше.

Минуту Конкас пристально разглядывал меня крохотными выцветшими глазками. Отчего- то мне показалось, что сказанное ему польстило.

-  А я и есть самый гнусный из всех конгарских выродков,  - сказал он наконец.  - И что с того?

-  А ничего,  - ответил я.  - Кроме того, пожалуй, что никто не заслуживает предательства, а вас предали все, кто только мог.

-  Все, кроме тебя, да? Уж ты- то, наверное, переменил мнение о старом Конкасе, когда увидел, как эти псы вцепились ему в ляжки? Отвечай!

-  Нет,  - сказал я.  - моё мнение осталось неизменным. Но это неважно: важно то, что я тоже вас предал.

-  Как это?

-  Я был свидетелем на процессе против вас. Я мог встать и сказать, что негоже судить творение собственных рук. Или даже так: нечего пенять зеркалу, коли рожа крива.

-  Так бы они тебя и послушали,  - проворчал Конкас, смягчаясь.

-  Разумеется,  - согласился я.  - Но попробовать стоило.

Пауза.

-  На самом деле, всё это чушь,  - Конкас зевнул и почесал спину.  - Плохо другое: три раза в день, на завтрак, обед и ужин, мне дают одно и то же - мороженую картошку. Нельзя ли с этим что- нибудь сделать?

Я пожал плечами.

-  Напишите жалобу.

-  Э!  - отмахнулся Конкас безнадёжно.  - Я писал.

-  Охранники могли её потерять. Напишите ещё раз.

-  Я устал писать по- вашему. У вас, землян, какой- то идиотский язык. На нём ничего нельзя написать по- человечески.

-  Напишите по- конгарски.

-  Здесь никто не читает по- конгарски,  - он скорчил гримасу.  - И никто не говорит.

Услышав эти слова, я вдруг ощутил, насколько он - вождь, полководец, дикарь, существо, без сомнения, грубое и жестокое - беспомощен и одинок. Оторванный от своего народа, впервые предоставленный самому себе...

-  Кон нес тромерен ка?   - сказал я.  - Кон этва коннеро донет.

-  Нес ка?   - отозвался он.  - Дун терва кон нонес. Эсто.

-  Хорошо,  - кивнул я.  - Попробую чем- нибудь помочь.

-  Да уж постарайся.

Мы замолчали. Пускай теперь я отчасти понимал его, разговор зашёл в тупик. Я чувствовал себя неловко: зачем я выторговал для посещения целый час? К счастью, положение спас Конкас.

-  Значит, ты из "Голоса Новой Трои",  - вздохнул он.  - Хорошая газета. Любо- дорого было смотреть, как она нахваливала самые бессмысленные мои поступки. Помню, я приказал своему племени неделю ходить кверху ногами, и вы писали, что это справедливое и мудрое решение, поскольку данный способ передвижения заставляет кровь приливать к голове. Раз уж ты пришёл, скажи правду: зачем нужно было лизать мне задницу, прежде чем утопить в дерьме?

-  Они не виноваты,  - сказал я.  - Вас хвалили потому, что вы были в моде. Вы были примером того, что даже из конгара при грамотном руководстве можно сделать человека - или, по крайней мере, его подобие. Заниматься вами было хорошим тоном. Увы, наше бывшее руководство больше не считается грамотным, а для землян вы - досадная ошибка, исправить которую надлежит как можно скорее. Мы осудили вас потому, что не могли осудить сами себя. Такова правда. Мне жаль.

-  Знаешь,  - сказал Конкас задумчиво,  - где- то в глубине души я обо всём этом догадывался. Никто ничего не делает просто так, и тем забавнее, что ваши хлыщи из Консультативного совета, сами того не зная, достигли цели. Да- да, я превратился в человека. Может, в никудышного, но в человека. Вижу, ты улыбаешься. Напрасно. Каждому конгару, который захочет стать человеком, я выдавал бы пачку обезболивающего.

-  Зачем?  - спросил я, хотя знал, что он скажет.

-  Потому что когда становишься человеком, ты начинаешь чувствовать чужую боль. А я причинил много боли. Очень много.

-  Кто бы мог подумать,  - пробормотал я.  - Конкаса из Румбы мучает совесть. Хороший заголовок для "Голоса".

-  Издеваешься, мальчишка?  - спросил он недоверчиво.

-  Нет. Просто не возьму в толк: почему вы вообще задумались об этом? Вы же Конкас из Румбы, в конце концов! Зря вас, что ли, называли братоубийцей, насильником и осквернителем святынь?

Конкас из Румбы вздохнул.

-  Должно быть, я просто стар,  - сказал он.  - Да и приговор располагает к подобным мыслям. Неужели я первый конгар, которого казнят по земным законам?

-  Не первый. Первым был Троммевер из Хузы. Он украл два куска лавандового мыла, а на суде сказал такое, что я не рискну повторить.

-  И тут первыми пролезли, сволочи,  - сказал Конкас и сплюнул.  - Эти ублюдки из Хузы даже украсть нормально не могут. Если воровать, то жратву - и никак иначе! Так что же, повесили его, этого Троммевера?

-  Расстреляли.

-  Хрен редьки не слаще. Теперь я должен плестись позади этого дурака! Мало мне неприятностей!

Я с трудом сдержал улыбку. В этом все конгары: в одно и то же время они вызывают и сострадание, и смех.

-  Не расстраивайтесь,  - подбодрил я его.  - Может быть, всё переменится. Вполне возможно, что вас ещё оправдают. Такое было - посмертно, но было. К тому же вы совсем не старик. У вас, может, вся жизнь впереди.

-  Нет,  - покачал головой Конкас.  - Мне шестьдесят три, и это конец. Довольно грустно,  - продолжил он, вновь меняя направление беседы,  - в полной мере осознавать себя человеком, и понимать, что ничего нельзя исправить. Неужели и с вами, землянами, точно так же: понимание жизни начинает мерцать перед вами лишь тогда, когда жизнь вот- вот кончится?

-  Наверное,  - сказал я.  - Мне трудно судить о таких вещах.

-  В таком случае, это несправедливо.

-  А справедливости, скорее всего, и нет.

-  Тем хуже,  - продолжал Конкас.  - Тогда я перестаю понимать: зачем я здесь и за что меня судят. Даже так: а зачем всё? Вот человек, который всю жизнь лгал, убивал, предавал и был абсолютно счастлив. И вот он в тюрьме - мало того, что разоблачён и низвергнут, так ещё и осознал в полной мере своё ничтожество и самодурство. Так вот я спрашиваю: для чего? К чему ему это знание? Утешением оно не послужит, и надежды на спасение не даст. Для чего приговорённому к смерти лишние муки? Почему я стал человеком именно сейчас? Почему не раньше - тогда, когда меня всеми силами к этому подталкивали? Что мне с того, что я вижу прежние ошибки? Разум мой слаб и не может охватить всего. Как это мучительно: чего- то не понимать! Знаешь, я, в сущности очень глуп. Теперь мне не стыдно в этом признаться. Чтобы разложить всё по полочкам, мне отчаянно не хватает мозгов. Единственное, что доступно моему сознанию - смутное понимание того, как нелепо всё складывается в этом мире. Эх! Я был прав, когда на суде требовал всё изменить. Человеческий разум должен быть устроен так, чтобы его носитель хоть что- нибудь понимал в течение жизни, а не бился раз за разом обо все острые углы, что подсовывает Вселенная.

-  Да,  - сказал я,  - Это было бы неплохо. Но человек и так способен делать выводы из своих ошибок. Тут вы неоригинальны.

Конкас покачал головой.

-  Та история Земли, которую я изучал, говорит об обратном,  - сказал он убеждённо.  - Человек ничему не учится. Почему- то теперь я понимаю это особенно отчётливо.

-  Доктор, который вас осматривал, был прав: вам нужно больше думать о хорошем.

-  К концу лета я взойду на эшафот,  - не слушая меня, сказал Конкас. Нет, есть вещи, которые даже тюрьма из человека вытравить не в состоянии: конгар из конгаров, он не способен был задерживаться на одной теме дольше пяти минут.  - Будет тёплый летний день, над городом будут летать ласточки. Вообрази картину: время словно застыло в районе полудня, ветерок колышет траву на газонах. В нагретых солнцем бетонных коробках люди спят послеобеденным сном. Кругом тишина. Площадь залита светом...

-  Время!  - раздался голос надзирателя.

-  Уже?  - спросил Конкас и вновь повернулся ко мне.  - Ладно. Прежде чем ты уйдёшь, я хотел спросить ещё об одном. Если уж я стал человеком, то должен играть эту роль до конца. Так вот: как человек справляется с мыслью о том, что однажды непременно умрёт? Что он может противопоставить смерти?

Я мог бы сказать: любовь. Мог бы сказать: честь. Мог бы вспомнить о разуме или о Боге. Но я сказал (как я думал тогда - честно):

-  Не знаю,  - и никогда больше не видел Конкаса из Румбы. Он ещё жив, но помочь ему нельзя, можно лишь оставить наедине с собой, как смертельно раненого зверя. Сделаем же для него это и двинемся дальше.

А поезд, везущий Гиркаса, Конкаса и перфекту, подъезжал к конечной станции - вокзалу Дипгородка. Вдали виднелись приземистые серые здания, цветные пятнашки флагов, а от горизонта серебристой змейкой в Дипгородок тянулась непрерывная колонна грузовиков - снабжение воюющих товарами продолжалось круглосуточно.

Наконец, поезд остановился. Не дожидаясь Гиркаса с Конкасом, перфекта вышла на перрон и принялась высматривать военного комиссара. Вокруг царила неразбериха: метались в поисках багажа конгары, из грузового вагона выгружали ящики с сушёной маракчой, слышались ругань и детский плач. От суеты у перфекты зарябило в глазах; как тут найдёшь военного комиссара? Каким он должен быть, этот Крымов, которому она писала три дня назад? Должно быть, это человек приличный, не то, что этот Дун Сотелейнен!

Но надеждам её не суждено было сбыться. Постепенно толпа рассосалась, все мало- мальски приличные люди ушли один за другим, и на перроне остался один единственный человек.

Был он одет в забрызганный грязью мешковатый костюм, лицо украшала недельная щетина, а козырёк фуражки с краю был словно обгрызен. То и дело он поглядывал на часы и шевелил губами - не то ругаясь, не то репетируя вступительную речь. В целом человек производил впечатление неряхи и неврастеника. Весь вид его словно говорил: "Я не виноват! Это жизнь меня таким сделала!".

Перфекта вздохнула.

-  И этот тоже,  - сказала она мягким задумчивым голосом.  - И почему мне только такие и попадаются?

Глава седьмая

Предел конневраса

История Володи Крымова демонстрировала неисповедимость путей Божиих. Отец его был родом из кантона Иваново Детство, и своему первенцу, помимо семейного самовара и любви к далёкой Родине, передал все черты Крымовых по мужской линии: тягу к мощным автомобилям и женщинам с большой белой грудью, вкупе с полной неспособностью заработать на это денег. Поначалу юный Крымов отчаянно боролся с наследственностью: менял работы одну за другой, падал, поднимался, пытался схватить удачу за хвост, но напрасно. Молитва и пост - эти средства для обуздания страстей - в конечном счёте показали себя неэффективными, вынудив Крымова прибегнуть к исконно языческому способу решения всех проблем, а именно - уйти в загул.

Спустя две недели беспробудного пьянства Крымов обнаружил себя дома, с раскалывающейся головой и студенческим билетом дипломатической академии Новой Трои на имя Эриха фон Дейникена. Удивляться новому удару судьбы у Крымова не осталось сил, и этот поворот он воспринял стоически, спустя два года небезупречной учёбы окончив училище в звании военного комиссара. Так или иначе, решил он, жизнь кончена. Оставалось получить назначение куда- нибудь на край земли и спиться, наблюдая бесконечные конгарские дрязги. Так бы и случилось, но тут грянул гром: освободилось место комиссара- куратора Торакайской Бойни. Предыдущий комиссар был отстранён от обязанностей ввиду признания его сумасшедшим: патриот и отличник строевой подготовки, человек, бесконечно преданный Новой Трое, он внезапно вообразил, что Бойня должна быть остановлена.

-  Ради всего святого,  - заявил он на заседании Наблюдательного комитета Дипгородка,  - мы должны прекратить это безумие! Тысячи людей каждый год гибнут без цели, а мы глядим, словно ничего не происходит. Да ведь то, ради чего они дерутся, не стоит и выеденного яйца! Кто за то, чтобы немедленно наложить вето на боевые действия в районе Торакайского залива?

-  Начнём с того, что от семян хои- хои (такое растение) каждый год гибнет втрое больше человек, чем за тот же срок в Торакайской Бойне,  - возразил представитель фирмы "Консервы Плюс" мистер Крампфусс, исполняющий обязанности председателя комитета.  - Но разве мы ставим целью окончательно уничтожить этот кустарник, почками которого снискавшие вашу жалость конгары любят приправлять маракчу? И потом: разве вы не видите, что конфликт выгоден, прежде всего, самим конгарам? Взгляните фактам в лицо: эти люди невежественны, злобны и угрюмы, им доставляет удовольствие причинять друг другу страдания. А здесь, вместо того, чтобы тащиться за тысячи километров к враждебному племени, они имеют это племя прямо под боком. Какая замечательная экономия времени! Кроме того, благодаря своевременным поставкам продовольствия и квалифицированной медицинской помощи, мы смогли значительно повысить уровень жизни отдельных племён. Уже сейчас конгарские дети рождаются более сильными и выносливыми, чем пятьдесят лет назад, когда на свет появлялся лишь каждый третий ребёнок, а выживал каждый восьмой! Не забудем и о нашем скромном участии: сейчас в производство одних пищевых продуктов, которые пропагандируют конгары, вложено более семидесяти миллиардов драхм и вовлечено почти пятьдесят тысяч рабочих. А если вспомнить о текстильном производстве? Сколько футболок с портретами конгарских вождей выпущено в этом году? Полтора миллиона! А есть ещё и киноиндустрия, и музыкальные компании, сотрудничающие с конгарами! Фактически, благодаря Бойне мы вместе с народом Кон вступили в век процветания. Кажется, вы упомянули человечность? Да из соображений человечности мы должны позволить конфликту продолжаться как можно дольше! Война открывает колоссальный рынок сбыта, так что в ближайшее время мы должны задуматься о дальнейшем расширении фронта боевых действий. Следует также подумать о хорошей рекламе: в последнее время Бойня стала терять популярность у населения. Кто за то, чтобы провести агрессивную рекламную кампанию - поднимите руки!

-  Надеюсь, вы понимаете, что говорите о человеческих жизнях?  - сказал комиссар Новой Трои, на протяжении всей речи хранивший молчание.  - Вы призываете нас пировать на костях! Я требую от всех собравшихся немедленно...

-  Опять двадцать пять!  - отмахнулся председатель.  - Как я сказал, количество погибших в войне гораздо меньше числа самоубийц и жертв несчастных случаев. Так что глобально данное число убитых можно расценивать как своего рода жертву - подобно родителю, который, не жалея крови и пота, отдаёт все силы ради счастья ребёнка, погибшие жертвуют собой ради счастья остальных.

-  Но это безнравственно!

-  Напротив, это в высшей степени нравственно.

-  Так,  - вздохнул военный комиссар,  - с вами всё ясно. Вроде бы человеческие слова говорите: прогресс, процветание, повышение жизненного уровня, а получается какая- то гнусь. Не понимаете вы человеческих слов, значит и по- людски с вами говорить нет смысла. Я теперь буду так: гав, гав, гав!

-  Ну- ну, что вы,  - смутился Крампфусс.  - Вы же взрослый человек, военный комиссар, ответственное лицо!

А комиссар ему в ответ:

-  Мяу, мяу, мяу!

Крампфусс ему:

-  Неужели вы не понимаете, что ставите нас в неловкое положение? Есть определённые границы, за которыми цивилизованный разговор превращается в фарс!

А комиссар в ответ:

-  Чик- чирик! Кукареку!

Ну, и взяли его под руки, и упекли в сумасшедший дом, который для него одного и выстроили. А когда на его место заступил Крымов, то изрядно удивился тому, что его спрашивают, умеет ли он лаять, мяукать или кукарекать. Будучи выпускником Новотроянской академии, ничего такого Крымов, понятное дело, не умел. Что ж, сказал на собеседовании Крампфусс, вы нам подходите. Так Крымов и стал военным комиссаром.

Первое время работа у него не ладилась: сказывался разрыв между теорией и практикой. Вот, например, как учил его преподаватель в академии.

-  Ты чем из- за конгар угрызениями совести мучиться, представь, что это не мыслящие существа перед тобою в крови ползают, а крысы или вши.

А как стал Крымов работать с конгарами напрямую, так не крысами или вшами, а и живыми существами прекратил их считать - такого нагляделся. Большого труда ему стоило вернуться к прежнему мнению, будто дикари - такие же люди, как мы, только неразвитые, а уж чтобы поддерживать это мнение, приходилось ежедневно выпивать не меньше полутора литров, и не пива, а чего покрепче.

Одним словом, пил он беспробудно, так что, получив срочное письмо, да ещё и со штемпелем Арка, протрезвляться ему пришлось экстренным способом: под душем и в парадном мундире.

-  Арк, Акр, Арак,  - бормотал он, возясь с краном, который норовил отправить струю холодной воды ему за шиворот.  - Что ещё за дрянь такая, а?

Покончив с душем, он пожевал чаю, откусил половину солёного огурца и вскрыл письмо.

Уважаемый Владимир Георгиевич!   - прочитал он,  - Меня зовут Седьмая...

-  Седьмая, Седьмая,  - задумался Крымов.  - Какая- то баба, а какая - не помню! Чёрт бы их всех побрал...

И верно, с бабами ему в последнее время не везло; четыре письма от разных женщин, и в каждом - требование признать себя отцом ребёнка и выплатить солидную компенсацию. Не отставали и конгары: вождь сакеев Бомневас, с которым Крымов сошёлся на корпоративной пьянке, ни с того, ни с сего почувствовал ответственность за его личную жизнь и подарил ему женщину, вернее, даже двух.

Были это Конвис и Тромвис - смазливенькие мордашки, которые за неделю выдоили из Крымова четырнадцать бальных платьев, двадцать походов в ресторан и бесчисленное множество серёжек, бус, фенечек, колец, сумочек и туфель. Опустошив сначала кошелёк Крымова, а потом и его банковский счёт, они, лишённые развлечений, стали капризны, вздорны, истеричны, и Крымов был вынужден отослать их обратно, к Бомневасу. Тот извинился и обещал, что подыщет вариант получше. Неделю спустя на пороге у Крымова стоял продолговатый, грубо сколоченный ящик, из которого до чувствительного носа военного комиссара доносился запах степных трав.

-  Что там?  - спросил он у конгара, сопровождавшего ящик.

-  Баба,  - ответил тот.

-  В ящике?

-  Ага.

Крымов вздохнул постучал по ящику. В ответ - тишина.

-  Почему не отвечает?

-  Так она же мёртвая,  - объяснил конгар.  - Как же она ответит- то?

-  Мёртвая, говоришь?

-  Ну да, мёртвая. Мертвее не бывает.

-  Так,  - сказал Крымов.  - А зачем мне мёртвая баба?

-  А я почём знаю. Вождь сказал - неси, ну я и понёс.

-  Вот что,  - Крымов сделал глубокий вдох.  - Бери её и тащи туда, где взял. Мне такого не надо!

Конгар, однако, не двинулся с места.

-  Не могу,  - сказал он.  - Это подарок. Распишитесь в получении.

И сунул Крымову мятую бумажку. Крымов бегло осмотрел её - это был купон на скидку в прачечной - и разорвал надвое.

-  Пошёл вон!  - крикнул он сопровождающему.  - И бабу забери!

Но было уже поздно. Не успели половинки купона упасть на землю, как конгара уже и духу не было. Крымов остался один.

-  А, чтоб тебя!  - пнул он ящик,  - Я тебе это припомню, Бомневас, ох, припомню! Эй,  - он окликнул проходившего мимо конгара.  - А ну помоги внутрь затащить!

Расплатившись с помощником - тот попросил допить гущу, оставшуюся в кофейнике с завтрака - Крымов сходил в кладовку за ломиком и вскрыл ящик. Внутри, как он и предполагал, обнаружилась мумия - бурая и сморщенная, как печёное яблоко. Изо рта у неё торчала записка.

ЧЕМ ТИБЕ; КОНВИС ТО НЕ ПАНРАВИЛАСЬ?  - вопрошали кое- как нацарапанные буквы.  - ЖРЕТ МНОГО ЧТОЛИ? А ТЫ БЫ НЕД!!!АВАЛ. СКАЗАЛ. БЫ Я МУЖИК ТЫ БАБА ГЛОХНИ? ПОКА НИПРИШЫБ. А ТЫ НАЗАД АТСЫЛАЕШЬ: НИПРАВИЛЬНО ЭТО. ИМИНЯ ОБИЖАЕТ. И, ТИБЕ ПЛОХО. МУЖЫК, ОН ЕТЬСЯ ДОЛЖЫН ТАКАЯУЖ У НИВО КА,НДИЦИЯ. ВОЩЕМ ВОТ ТИБЕ ЕЩЁ БАБА НЕ, БЛАГАДАРИ. ЖРА.ТЬ НИБУДЕТ; ЕСЛИ,КОНСИН ПРЕДЕТ. ПЛЮНЬ ЕМУВ ХАРЮ; БАБАЭТА ЕГО МАМАН.Я ОН ЕЕ!!! ЗА ТРИ МИШКА МАРАКЧ,И ОТДАЛ ВОТ ДУРАКТО А.

ТВОЙ КОРИШ БОМНЕВАС

ЗАВТРА ГУЛЯЕМ!! ЗАХАДИ

Всем конгарским вождям, желающим сотрудничать с землянами, рано или поздно приходилось учить их язык. Почему не наоборот - потому что на конгарском, скудном и корявом, говорить о таких сложных вещах, как "прибавочная стоимость", "инфляция" и "демпинг" просто невозможно. Овладеть языком можно было двумя путями: по старинке - зубрить грамматику и корпеть над прописями (так, например, учился Батя), и по- новому - посредством гипносна. Бомневас, судя по всему, использовал второй способ, злоупотребив при этом дополнительными кассетами с правилами пунктуации - иначе объяснить понатыканные там и сям запятые Крымов не мог.

Он скомкал записку и злобно посмотрел на мумию. Вот же чёртова штуковина! И ведь не сбагришь её никуда: научной ценности конгарские мумии не имеют, а времена, когда их можно было продавать на растопку (драхма за дюжину), давно прошли.

В тот день Крымов напился сильнее обычного. Мумия, в обрывках обёрточной бумаги, смотрела на него укоризненно. Утром к нему заявился Консен, вождь малиев.

-  Маманя моя у тебя?  - не здороваясь, спросил он с порога.

-  Что?  - не понял Крымов.

-  Маманя, говорю, у тебя?

-  Какая маманя?

-  Обычная,  - мрачно сказал Консен.  - Неужто другие мамани бывают?

Крымов похлопал глазами, почесал затылок, и, наконец, понял:

-  Мумия, что ли?

-  Ну,  - кивнул Консен.  - Она самая. Десять лет назад померла. Хранил её, как зеницу ока, а третьего дня так жрать захотелось, что не выдержал и променял на три мешка маракчи. Надо было четыре брать. Слушай, комиссар, отдай мне её, а?

В первую секунду Крымов хотел сказать "Забирай!", но затем шестерёнки у него в голове пришли в движение, заскрипели, и он отчётливо вспомнил, что три мешка маракчи - это не меньше пяти драхм, а пять драхм - это три бутылки отличного ориссианского коньяка. А пять мешков - это...

-  А что ты мне за неё дашь?  - спросил он Консена.

-  А ничего,  - ответил тот.  - моё племя бедное, у нас только навоза вдоволь. Да и нехорошо за маманю деньги требовать. Не по- людски это.

-  Ишь, ты,  - сказал Крымов,  - не по- людски! А по- людски мне её спихивать, а?

-  Так то ж Бомневас, не я,  - защищался Консен.

-  А ну и что. Короче говоря, хочешь маманю - плати...

Он хотел сказать "пять", но почему- то получилось:

-  Восемь мешков маракчи.

-  Восемь?  - присвистнул Консен.  - Да ты рехнулся, что ли?

-  Девять,  - сказал Крымов.  - Ты у меня поговори ещё, поговори.

-  Да что же это...

-  Десять. Не хочешь - отдам на фабрику, пусть из неё сделают присыпку для задницы!

-  Хватит,  - сказал Консен.  - Значит, так не отдашь, да?

-  Не отдам.

-  А знаешь, что я с ней ещё не простился?

-  Ты - не простился? Врёшь! Сам сказал, что она десять лет назад померла!

-  А вот и не успел. Сам знаешь, как у нас конгаров - дела, дела. Ты вот что - можешь её себе оставить. Без шуток. Дай только проститься.

-  Валяй,  - разрешил Крымов.  - Прощайся.

На следующее утро комиссара разбудил жуткий вой, раздававшийся под окном.

-  Какого...?  - крикнул он, не вставая с постели.

Вой стих, и в оконном проёме показалась довольная физиономия Консена.

-  Так прощаемся же,  - сказал он.  - Всё, как и договаривались.

-  И сколько вы ещё так будете?

-  Ну,  - задумался Консен,  - поминки у нас по высшему разряду, а это значит неделю выть надо, неделю орать, неделю бутылки бить и неделю плясать, как идиот. А потом хоронить покойницу надо - прямо там, где стоит. У тебя, то есть, на квартире. Тромкас вон лом принёс - паркет ворошить будем.

Услышав такое, Крымов вскочил, надел китель - задом- наперёд - и помчался в администрацию Дипгородка, выяснять, что можно сделать. Но оказалось, что сделать ничего нельзя. Заботясь о том, чтобы конгары не вырвались из цепкой хватки землян, власть предержащие считали нужным иногда идти им навстречу. "Мумия должна быть похоронена согласно конгарским обычаям",  - вот что услышал Крымов в ответ на свои жалобы.

И мумия была похоронена. Сколько Крымов ни протестовал, сколько ни подавал апелляций, паркет в его кабинете разобрали, бетонный пол продолбили до самой земли (Крымов жил на первом этаже) и в образовавшуюся яму со всеми положенными почестями спустили труп.

-  А засыплем завтра,  - обнадёжил Крымова Консен.

Однако явился он только через неделю. Это время Крымов ночевал у знакомых, поскольку, сам себе не отдавая отчёта, боялся, что ночью мумия оживёт и поднимется из ямы. Наконец, могилу засыпали, залили бетоном и вновь положили паркет. Кабинет военного комиссара приобрёл прежний вид - не хватало разве что горшка с геранью, который раньше стоял на подоконнике. Его Консен утащил, компенсировав тем самым нанесённый ему моральный ущерб.

Крымов чувствовал себя униженным. Он написал письмо в Консультативный Совет, прося о переводе в другой регион. Ему отказали: "Нет замены, никто не хочет исполнять ваши текущие обязанности. Терпите".

Он написал ещё раз. "Военный комиссар я или тряпка, о которую можно вытирать ноги?" - поставил он вопрос ребром.

"И то, и другое,  - был ответ.  - В зависимости от того, что сейчас выгодно Новой Трое".

И Крымову ничего не оставалось, кроме как снова запить. Странное дело: после переписки в нём не осталось отвращения к конгарам. Воистину, он, военный комиссар, оказался на деле столь же бесправен перед своим начальством, как и они - перед землянами.

Другое дело - женщины. С ними Крымов если не зарёкся связываться совсем, то стал очень осторожен. Поэтому понятны его опасения при виде конверта со штемпелем Арка - единственного кантона на Тразиллане, где женщины занимают руководящие посты.

Наконец, он преодолел себя и продолжил читать письмо:

Уважаемый Владимир Георгиевич!   - прочёл он.  - Меня зовут Седьмая, я - перфекта кантона Арк, и мне нужна ваша помощь. Обычно Арк не обращается за помощью к военным комиссарам Новой Трои, но данный случай - исключение.

Дело в том, что одна из моих коллег в настоящее время на территории Торакайского залива, предположительно - в том районе, где сейчас идут боевые действия. Район этот находится под вашей юрисдикцией, и вы не можете не понимать, что гибель её негативно отразится не только на отношениях Арка и Новой Трои, но и на вашей личной карьере.

Поэтому я предлагаю вам следующее: вы гарантируете мне два пропуска на территорию боевых действий вкупе с информацией о текущем местонахождении моей коллеги, я же обязуюсь, во- первых, не выносить этот инцидент за пределы Дипломатического городка, то есть не сообщать о нём в Новую Трою, а во- вторых - выплатить вам сто пятьдесят тысяч новотроянских драхм.

Маленькое уточнение: целиком вы этой суммы, разумеется, не увидите. Я хорошо знаю, как обращаются с письмами в Дипгородке, и понимаю, что до вас его прочтут ещё человек двадцать. Каждый потребует своей доли, и в итоге вам останется тысяч десять. Если такой вариант вас устраивает, ожидайте меня на вокзале Дипломатического городка через четыре дня ровно в 18:00.

С уважением, Седьмая, перфекта кантона Арк.

Итак, всё оказалось лучше, чем он думал. Не только никаких неприятностей нет в письме, а есть возможность заработать. Определённо, женщины приносят не только неудачи. Может, возобновить роман с Софи... Нет, лучше подождать. Посмотрим, что из этого получится.

И вот, ровно в шесть вечера, Крымов в самом приличном костюме стоял на вокзале Дипгородка и высматривал неведомую Седьмую. Последний поезд на сегодня уже прибыл, большая часть пассажиров сошла, а её не было.

Может, думал Крымов, это чей- то дурацкий розыгрыш? Однако возвращаться в пустую и холодную комиссарскую квартиру Крымову не слишком хотелось, и он продолжал ждать.

Наконец, это произошло. Само собой, Крымов и понятия не имел, как выглядит перфекта кантона Арк, однако когда из вагона второго класса показалась необычайно красивая женщина в сопровождении двух конгаров, комиссар сердцем почуял: она!

По- видимому, и Крымова, в свою очередь, узнали. Во всяком случае, на лице у перфекты появилось выражение бесконечной усталости. С чего бы это, подумал комиссар.

-  Эй,  - крикнул он.  - А я - за вами!

Когда перфекта подошла поближе, он буквально обомлел от её красоты. Как мы знаем, у Крымова был солидный опыт по части женщин, но такую крошку он прогнал бы от себя не меньше, чем через месяц. Вот это ножки, думал он, а уж губы - как спелые вишни!

-  Моё почтение,  - приподнял он фуражку. А, грудь- то, мелькнула у него в голове мысль, а грудь...

-  Здравствуйте,  - сказала перфекта.  - Я имею честь говорить с комиссаром Торакайской Бойни Владимиром Георгиевичем Крымовым?

-  Так точно,  - подбоченился Крымов.

-  Хорошо. Тогда разрешите вам представить Гиркаса, Дун Сотелейнена...

Один из сопровождавших перфекту конгаров выступил вперёд и протянул Крымову руку. "Ты слюни- то не распускай!",  - было написано у него на лице. Крымов пожал руку - крепко, как всегда - и вновь повернулся к перфекте.

-  ... и Конкаса, его ассистента.

Второй конгар руки подавать не стал - просто кивнул головой и углубился в изучение узоров на своей рубашке. Рубашка эта, как определил Крымов, была из тех, в которых конгары хоронят мертвецов. Значит, это дунро , "мертвец по ошибке". Такое у конгаров случается, и довольно часто.

-  Дун Сотелейнен,  - повторил Крымов за перфектой.  - Это который, новотроянский, получается? Был у нас тут свой, да пристукнули. Хороший парень - выпивали мы с ним вместе.

-  Выпивали?  - подняла бровь перфекта.  - Слышали, Гиркас? Вы с ним сработаетесь, точно.

-  Что?  - не понял Крымов.  - Это вы о чём? А, неважно. Так это вы Седьмая, да?

-  Да - сказала перфекта и протянула комиссару руку,  - Я - Седьмая, та, что вам писала. Итак, если вы здесь, значит, письмо моё вы прочитали, и успели как следует подготовиться. Первое, что я хотела бы услышать: где моя коллега?

-  Не знаю,  - Крымов пожал плечами.  - В день получения письма я навёл справки, но никого из Арка здесь не видели уже давно. Вы точно уверены, что ваша коллега здесь?

-  Абсолютно,  - сказала перфекта.

-  Ну, вам виднее. Хотя здесь, знаете ли, тяжело оставаться незамеченным...

-  Ещё раз повторяю: я абсолютно уверена.

А она напористая, подумал комиссар. Интересно, какой она будет, если раздеть...

-  Хорошо, хорошо,  - сказал он.  - Вы абсолютно уверены. Я - тоже. Однако...

Пока перфекта препиралась с комиссаром, Гиркас рассматривал последнего с чувством, подозрительно напоминающим ревность. "Я- то поважнее буду",  - сказал он себе наконец.  - "Это я буду защищать её, когда придётся иметь дело с конгарами".

Комиссар ему не понравился с первого взгляда. Неряшливый, много болтает, и, должно быть, большого о себе мнения - в точности, как сам Гиркас. А чем он занимается целые дни? Наверняка сидит в офисе и бездельничает, разве нет?

-  Ещё раз,  - говорил тем временем Крымов.  - По моим данным за последние десять лет здесь не было никого из кантона Арк!

-  А как же моя коллега?  - не сдавалась перфекта.  - Она, выходит, как- то проскользнула?

-  Как же! Вы, дорогая, видимо, понятия не имеете о том, что такое Дипгородок!

-  Тогда как получилось, что я знаю о том, что она здесь, а вы - нет?

-  Понятия не имею,  - Крымов пожал плечами.  - Скажу одно: мимо меня и муха не пролетит, не говоря уже о перфекте Арка. На кой чёрт ей сдалась эта клоака? Я думал, вы в Арке не любите пачкать руки...

-  Она хотела остановить войну, господин Крымов,  - сказала перфекта ледяным голосом.  - Вот почему сюда отправилась. Полагаю, подробности вам не нужны?

-  Нет- нет,  - поспешно ответил Крымов и принялся чесать голову.  - Остановить войну, говорите? Ну, если бы я хотел остановить эту дурацкую войну, я бы направился на Торакайский холм.

-  Почему?  - спросила перфекта.

-  Конкас из Румбы,  - ответил Крымов.  - Он со своей братией заседает именно там. Вы, вероятно, о нём слышали - этот тот конгарский вождь, который буквально вдохнул в Торакайскую бойню новую жизнь. Настоящее чудовище, если спросите моё мнение. Говорят, что...

-  Значит, Торакайский холм,  - задумчиво сказала перфекта.  - Что ж, Владимир Георгиевич, благодарю вас. Теперь поговорим о том, как туда попасть.

-  Но ведь неизвестно, действительно ли ваша коллега находится там...

-  Мы отправляемся на Торакайский холм,  - прервала военного комиссара перфекта.  - Точка.

-  Но...

-  Мне кажется, вам обещано достаточно, господин Крымов, чтобы вы не говорили лишнего!

Крымов умолк, и Гиркас с удивлением посмотрел на перфекту. Быстро она сдаёт, подумал он. Бедняжка.

-  В письме я просила вас обеспечить безопасный проход в зону боевых действий,  - продолжила Седьмая.  - Вы сделали это?

-  Что?  - встрепенулся военный комиссар.  - А, да, конечно, сделал. Вот,  - и он достал из кармана две бумажки канареечно- жёлтого цвета.  - Для вас и для Дун Сотелейнена.

-  А мне?  - надулся Конкас.

-  Вам?

-  Это мой ассистент,  - сказал Гиркас.  - Конкас, прекрати ковырять в носу!

-  Конкас,  - сказал Крымов.  - Он же конгар, так ведь?

-  Ну,  - ответил Конкас. Вид у него был недружелюбный.

-  Конгарам вход на Торакайскую бойню открыт круглосуточно. Можете не беспокоиться.

-  Что это, пропуск в зону боевых действий?  - спросила перфекта, вертя в руках жёлтую бумажку.

-  Нет,  - ответил Крымов.  - Это билет на сафари.

-  Сафари?

-  Ну да,  - кивнул Крымов.  - Вы разве не слышали? "Необычайное сафари Тромсена" - это новый бизнес, и очень прибыльный. Всего за четыреста драхм вы можете поучаствовать в Торакайской бойне, причём у вас есть право выбрать любую сторону. Безопасность не гарантирована, но от желающих отбоя нет. Берите, берите, иного способа попасть на поле боя не существует.

-  Тромсен,  - сказал Гиркас.  - Кажется, я слышал это имя.

-  Да вы, наверное, с Конкасом перепутали,  - заметил Конкас.  - Конкас - вот самое популярное конгарское имя. Всегда на слуху, всегда кстати.

Но Гиркас не перепутал. Тромсен действительно существовал, и Гиркас читал о нём в "Голосе Новой Трои". Статья называлась "Человека обидели!", и написал её я. Не буду пересказывать, а просто расскажу немного о Тромсене - в конце концов, ему предстоит сыграть небольшую роль в нашем рассказе.

В Дипгородке Тромсен был экскурсоводом - руководил фирмой "Необычайное сафари Тромсена" и возил всех желающих по полям сражений Торакайской бойни. За отдельную плату у него можно было арендовать карабин, чтобы пострелять в конгаров - на это и сами конгары, и Совет директоров Торакайской бойни, закрывали глаза.

До того, как основать фирму, Тромсен был другом детства Бати и его лучшим военным советником - единственным военным советником, умудрившимся не поучаствовать ни в одном сражении. Своей долгой жизнью ("Мне за пятьдесят перевалило,  - говорил он.  - Значит, вовсе не помру") он был обязан тому, что, в отличие от предшественников, руководствовался в своей деятельности исключительно соображениями крайнего идиотизма.

-  Тот, кто уповает на здравый смысл,  - рассуждал Тромсен, хорошенько выпив,  - долго не проживёт. Сколько вокруг меня было циников и остряков, считавших, что бравурным лозунгам место в сортире, и где они теперь? Даже если ты делаешь что- то наперекор начальству, ты поступаешь, руководствуясь Разумом, а это как раз и приводит к гибели. Я же выжил потому, что поставил целью максимально соответствовать тому образу солдата, который сегодня в почёте: не думающему, не рассуждающему, слепо выполняющему приказы - и сумел превзойти этот сияющий идеал. Стоило в ваших газетах (мой вождь очень любил ваши газеты, особенно "Голос Новой Трои") появиться какому- нибудь приказу вроде "Ни шагу назад" или "Биться до последней капли крови", как я становился его самым решительным и последовательным сторонником. Я основывал среди соплеменников бесчисленные военные общества вроде "Любители мундирных пуговиц" или "Братство шомпола", и не терпел никакого вольномыслия, все проявления такового прерывая пением боевого гимна. В конце концов, я стал настолько совершенным солдатом, что Батя боялся отправлять меня в бой. Любой сколь бы то ни было реальный план боевых действий не выдержал бы моего испепеляющего присутствия".

Но как бы ни живописал Тромсен своё неучастие в побоищах, устроенных Батей, поссорились они не из- за этого. Всё началось с того, что Батя вступил в элитный гольф- клуб, а Тромсена не взял. В ответ тот пригрозил, что будет каждый день приводить к лагерю Бати пятьсот человек и лично показывать им "великий позор Румбы, не уважающий главное сокровище - дружбу".

Батя, представив себе отдалённые последствия такого шага, смягчился, и послал сказать Тромсену, что если тот поцелует Батин зад на глазах у собственного сына, Батя разрешит ему носить за собой клюшки и записывать телефоны понравившихся девиц в особую зелёную книжечку с шёлковым шнурком в качестве закладки.

Ответ вернулся к Бате в виде письма, густо измазанного нечистотами - как звериными, так и человеческими. Под слоем грязи Тромсен выражал Бате своё презрение, и желал умереть по меньшей мере тринадцатью различными способами.

Такого Батя стерпеть не мог, и приказал отрезать Тромсену голову, дабы в назидание потомкам засолить её в мешке с квасцами. Тромсен был схвачен, но откупился от поимщиков двумя мешками сушёной маракчи, которые постоянно носил при себе специально для таких случаев. Больше они не разговаривали. Играя в гольф с высшими чинами Новой Трои, Батя недобрым словом поминал Тромсена всякий раз, как промахивался по лунке с трёх шагов, а случалось это частенько.

Тромсен же, памятуя о своём обещании опозорить Батю, нанял экскурсионный автобус, и с тех пор дня не проходило, чтобы он, проезжая мимо Торакайского холма, не грозился в его сторону кулаком и не выкрикивал ругательств. Честил он Батю выродком, жирным ничтожеством, бурдюком с дерьмом, пивной бочкой, гнилым чудовищем, и рассказывал экскурсантам такие истории, от которых волосы вставали дыбом.

Говорил он, к примеру, что Батя каждое утро съедает по нарождённому конгарскому младенцу, что по воскресеньям служит чёрную мессу, что знает язык зверей и птиц, и доносят они ему по ночам, кто и что делает, ну и так далее, и тому подобное. Испытывая недостаток в деньгах - за автобус драли втридорога - Тромсен выпустил книжку мемуаров "Полвека с исчадием ада: факты, афоризмы, мнения", в которой фантазия его развернулась вовсю. Будучи весьма цивилизованным, а потому знакомым с земной культурой, в отца Бате он сосватал не кого иного, как самого Дьявола. Родился Батя, если верить Тромсену, ровно в полночь, когда из степи послышался заунывный вой волков. Свеча, стоявшая у изголовья Конвис, его матери, в момент рождения потухла, и во тьме чей- то голос произнёс: "И поднялся из воды зверь о семи головах и о десяти рогах". Рог у новорождённого Бати, правда, был всего один, зато ножки были точь- в- точь, как у врага рода человеческого: мохнатенькие и с крохотными копытцами.

Человеческого языка Батя не разумел лет до пятнадцати, изъясняясь вместо него блеянием. Единственными подгузниками, которые он признавал в младенчестве, были те, что специально для него делались из вымоченных в хлорке листов Библии, купленной для такой оказии в Новой Трое. С десяти лет Батя обзавёлся собственным гаремом, причём рожали несчастные женщины исключительно козлят, барашков и ягнят- мериносов, подтверждая тем самым, что в жилах его течёт сатанинская кровь.

Тромсен в воспоминаниях представал Батиным ангелом- хранителем. Единственный друг, верных товарищ в играх, он неустанно заботился о том, чтобы оградить соплеменников от этого исчадия зла, а заодно и как- нибудь изжить мерзость, что засела у Бати в душе. Ибо Тромсен, чистый сердцем, верил, что любовь, забота и сердечное участие способны преодолеть козни Дьявола - о, святая наивность!

Чем больше Батя взрослел, тем явственнее становилась его богомерзкая природа. Достигнув совершеннолетия - у конгаров это двадцать семь лет - он уже не мыслил завтрака без внутренностей свежезаколотой девственницы; печень девственницы, как доказал некогда вождь номиев Гирневер, дарует мужчине приятный цвет лица и хорошее настроение на весь день, а Батя, как и подобает посланнику Дьявола, чрезвычайно заботился о своём имидже.

Дальше - хуже. Были и жертвоприношения, и мерзкие оргии, в ходе которых праведный Тромсен тщетно старался остановить Батю, желающего омыться в детской крови, и чудовищные пиры, и таинственные ритуалы, и разговоры с тварями в бездонных колодцах, и катание голышом на мешке с маракчой - одним словом, "Молот ведьм" Тромсен пересказал в своём труде от корки до корки.

По словам Тромсена, разлучился он с Батей вот почему. С некоторых пор этот люциферианец стал замечать, что Тромсену, верному, преданному Тромсену, его занятия не по вкусу. Особенно ему не понравилось, что Тромсен брезгует сатанинским причастием, за которое Батя, затейник и выдумщик, выдавал собственные испражнения, целомудренно завёрнутые в лист лопуха. И вот за Тромсеном началась охота. Выслеживали его денно и нощно, а он спасался в оврагах, прятался за камнями - пока чудесный случай не вырвал его из когтей дьявольского отродья и не позволил рассказать народу Тразиллана всю правду о Бате, какая она есть.

Таков был Тромсен, владелец "Необычайного сафари Тромсена". Персона не из приятных, что и говорить.

-  А почему нет другого способа попасть на Торакайский холм, кроме участия в сафари?  - спросила перфекта.  - Я отчего- то думала, будто у военного комиссара свободный доступ к Торакайской Бойне.

-  Ха!  - сказал Крымов.  - Если бы! Да если честно, я и сам не знаю, что там творится, на этом холме. Здесь всем заправляет проклятый Совет директоров, а я - так, сбоку припеку!

Это была чистая правда. Совет директоров предприятий, занятых обслуживанием Торакайской Бойни, представлял в Дипгородке силу, перед которой пасовал порой и сам Консультативный Совет.

Образовался Совет директоров сразу после того, как был заключён первый контракт с конгарским племенем. Всё просто: крупные тразилланские компании увидели для себя хороший шанс нажиться, и им потребовались считанные часы, чтобы поделить между собой народ Кон и сформулировать правила, по которым из народа следовало выдаивать прибыль. На момент, когда Гиркас и перфекта прибыли в Дипгородок, в Совет Директоров входили представители 158 компаний- поставщиков и 11 рекламных агентств, занятых популяризацией Торакайской Бойни среди тразилланского населения.

Все эти люди были заинтересованы в том, чтобы война продолжалась как можно дольше. С этой целью они периодически подбрасывали в костёр Бойни свежего топлива: заигрывали то с одним племенем, то с другим, подзуживали, науськивали, играли на тщеславии вождей и на пустых желудках рядовых конгаров. Таким манером это и растянулось на целых пятьдесят лет, так что теперь в Совете директоров сидели уже дети и внуки тех, кто когда- то сообразил превращать конгарские жизни в твёрдую валюту.

Со стороны это, безусловно, выглядело чрезвычайно гнусно. Изнутри - то есть с точки зрения рядового тразилланца - всё было отлично, ну просто лучше некуда.

Вот, скажем, рабочий с фабрики быстрорастворимых каш и супов. Ничего особенного: обыватель и обыватель. День- деньской он работает на фабрике, по вечерам пропускает обязательную кружечку пива, каждое воскресенье играет в карты с друзьями, у него семья и дети. Вполне нормальная жизнь - без особой роскоши, но концы с концами он сводит.

И тут - бац!  - Торакайская Бойня! Трах! Бах! Все вокруг словно с ума сходит!

Во- первых, телевизор: он теперь забит странной, невероятно красочной рекламой. На экране сплошь конгары, и на некоторых наш рабочий с удивлением замечает футболки или кепки с эмблемой родной компании. Конгары бодры, веселы, убивают друг друга с невиданным энтузиазмом, а в перерыве между убийствами задорно выкрикивают в камеру: "Джейсона овсяная каша укрепляет кости ваши!" или "Легко поднимать мне пудовые гири с супом фруктовым от Сэма МакКлири!".

Во- вторых, радио - оно тоже не отстаёт. Эфир под завязку набит конгарами, наперебой прославляющими табак Иванова или консервированные ананасы Миллера. То и дело хрипловатые конгарские голоса рассказывают о том, как хорошо стало жить их племя после того, как одна из земных фирм взяла его под свою опеку. Одновременно с речами идут сводки с боевых полей: сегодня конгаров погибло столько- то, и акции "Шоколадных чипсов Корниенко" подскочили на 15 пунктов. Спешите покупать!

Сбитый с толку этим балаганом утром рабочий идёт на фабрику, но и там его ждут перемены. Их фирма получила огромный заказ: двести миллиардов упаковок супа и столько же каши - а это значит, что рабочим наконец- то поднимают зарплату. Но куда пойдёт столько добра? Никаких секретов, всё честно: десятая часть - конгарам (благотворительность), остальное поступит на рынки кантонов, ибо спрос велик, как никогда! Всем жутко хочется тех самых продуктов, которые употребляют героически сражающиеся конгары! Наши супы и каши - еда настоящих мужчин! Да, по поводу зарплаты. Можете получить прибавку уже сейчас, в фабричной кассе! И помните: это только начало. Конгары своей войной будут делать нам ещё лучшую рекламу, и производство будет расти, а с ней и зарплата! Удачного дня!

И вот рабочий идёт в кассу, получает деньги, и душа его поёт. Наконец- то жена и дети получат такую жизнь, какую заслуживают. Так, что купить первым? Жене - сапожки, она давно о них мечтала, сыну - железную дорогу, дочке - дочке он давно обещал прекрасную куклу в кринолиновом платье.... Как хорошо иметь деньги!

Вечером того же дня он рассказывает жене о чудесной перемене в их жизни! Теперь они не будут ни в чём себе отказывать - пока спрос на продукцию их фирмы настолько велик, они могут позволить почти всё! А если спрос вдруг прекратится, спрашивает жена, что тогда? Ну, смеётся он, это будет не скоро - когда ещё конгары додумаются прекратить смертоубийство!

И вот они сидят за праздничным столом, счастливые, уверенные в завтрашнем дне. А феерия Бойни продолжается, заказы растут, и растут зарплаты, и простой рабочий живёт, как цеховой мастер, а цеховой мастер живёт, как король. Всем хорошо, никто не думает о конгарах, да и зачем о них думать, коль скоро не земляне их убивают, а сами они себя уничтожают и мучают. Наше дело - сторона, говорят земляне, когда по телевизору или по радио сообщают о погибших дикарях, нам бы самим устроиться в жизни, да получше, как подобает цивилизованным людям. "Нужны шубка, сапожки, автомобиль, детям нужно оплачивать обучение в колледже",  - таковы мысли всякой семьи, что, так или иначе, причастна к обслуживанию Торакайской Бойни, а семей таких - много тысяч, и счастливыми быть хотят все.

И Совет директоров Торакайской Бойни делал всех счастливыми - тем, что продолжал войну.

Но довольно об этом.

-  Так,  - сказал Крымов.  - Билеты вы получили, осталась маленькая формальность. Вот.

Он протянул перфекте три бланка, по одному на каждого. Вот что на них было написано:

Извещение

Дорогая/Дорогой/Дорогие (вставьте имя), от лица Консультативного совета Новой Трои сообщаю Вам, что Ваш/Ваши/Ваша сын/сыновья/дочь/дочери получил/получила/получили ранение/ранения в (впишите часть тела)/пал/пала/пали/ на поле брани.

-  Заполните сразу,  - сказал Крымов.  - Очень удобная вещь, никакой возни, если вас убьют. В графе "часть тела" можете написать всё, что угодно, поскольку если вы, не дай Бог, погибнете, вероятность того, что ваш труп найдут, очень мала.

-  Какая гнусность!  - воскликнула перфекта.  - Я не буду это подписывать!

-  Как пожелаете,  - поклонился ей Крымов.  - А вам,  - обратился он к Гиркасу и Конкасу,  - я настоятельно советую подписать. Мало ли.

Гиркас подписал и заставил подписать Конкаса.

-  Правильно,  - одобрил их поступок Крымов.  - Каждый человек имеет право на то, чтобы его родственники узнали, что он помер. Как ни крути, а...

-  Всё это очень хорошо,  - прервала комиссара перфекта.  - Но когда мы можем выехать?

-  Куда?

-  На экскурсию, или как вы это называете.

-  Завтра.

-  Завтра?

-  Завтра. Сегодня Тромсен никого не повезёт - он, простите за откровенность, пьян в хламину.

Перфекта глубоко вздохнула. Спокойствие, сказала она себе, спокойствие. Здесь не Арк, здесь чёрт знает что.

-  Ладно,  - сказала она.  - Тогда я поищу комнату на ночь. У вас сдаются комнаты?

-  Конечно,  - кивнул Крымов.  - От вокзала идите налево, пока не увидите большое серое здание. Это администрация Дипгородка. От неё метров через двести начинается жилой квартал. Спросите там.

Дождавшись, пока Крымов закончит, перфекта, не говоря ни слова, повернулась и пошла от комиссара прочь. Отойдя на пятьдесят метров, она повернулась, приставила руки рупором ко рту и крикнула:

-  Эй, вы, Дун Сотелейнен!

Гиркас обернулся.

-  Жду вас завтра у экскурсионного автобуса!  - продолжила перфекта.  - Не опаздывайте.

И, отвернувшись, пошла своей дорогой.

-  Характерная бабёнка,  - сказал ей вслед Крымов.  - А задница- то ничего у неё, а?  - повернулся он к Гиркасу.

-  Ну да,  - сказал Гиркас.  - Ну да. А мне- то что делать?

Вопрос, строго говоря, был риторический, но Крымов и на него нашёл, что ответить.

-  А что хочешь. Хочешь, гуляй, хочешь, на месте стой. Буфет вокзальный до десяти, а сам вокзал закрывается в одиннадцать. Слушай,  - пришла ему в голову мысль,  - а пошли ко мне. То да се, тяпнем по стопочке. Мне одному в конторе скучно.

-  Пошли,  - подумав, согласился Гиркас. Комиссар начинал ему нравиться. За одно предложение промочить горло Гиркас был готов простить ему плотоядные взгляды в сторону перфекты.

Они прошли вокзальные турникеты, как вдруг Дун Сотелейнен остановился посередине зала и хлопнул себя по лбу.

-  А Конкаса мы куда денем?

-  Конкаса?  - переспросил Крымов.  - Это который с тобой был?

-  Ага.

-  Так он сбежал уже.

-  Врёшь.

-  Была охота.

Гиркас обернулся, и обнаружилось, что Крымов прав: Конкаса поблизости не было.

-  Да не парься ты,  - хлопнул его по плечу Крымов.  - Он, небось, к своим побежал, в конгарский квартал. Утром будет, как штык.

-  У вас конгарский квартал есть?

-  А как же,  - ответил Крымов мрачно.  - У нас дерьма хватает. Пошли, чего стоишь. Заодно покажу тебе, что здесь к чему.

Он толкнул испачканные краской стеклянные двери вокзала, и перед Гиркасом открылся Дипгородок. Зрелище было удручающее: одинаковые серые домики, двух- и трёхэтажные, чахлые деревья и дороги, все в рытвинах и с пробивающейся кое- где сквозь асфальт зеленью.

-  Сердце Торакайской Бойни,  - сказал Крымов, и Гиркас не понял, чего в его словах больше - уважения или издёвки.  - Жуткое место. Не дай Бог тебе здесь работать, хоть ты и Дун Сотелейнен.

Сойдя со ступенек вокзала, они углубились в одну из улиц - Торжественную, сумел разобрать Гиркас на указателе. Улица была узкая и грязная. Они шли, обходя кучи мусора, а над ними в сереньком, обещающем дождик небе колыхалось на верёвках бельё.

Дойдя до грязно- жёлтого дома, Крымов заглянул в последний подъезд и жестом пригласил Гиркаса следовать за собой. В подъезде было темно, накурено и пахло мочой. Крымов схватил Гиркаса за рукав, и, несмотря на протесты, затащил под лестницу. Там он чиркнул зажигалкой и в её неверном свете поднёс палец к губам: тсс!

Гиркас замолчал.

-  За нами хвост,  - сообщил свистящим шёпотом комиссар.

-  Кто?  - таким же шёпотом ответил ему Гиркас.

-  Да пёс его знает. Следят, и всё.

-  Это опасно?

-  Нет.

-  Тогда зачем прячемся?

-  Так надо. Молчи.

Несколько минут в подъезде раздавалось лишь тихое дыхание. Затем Крымов потянул носом воздух, выглянул из- под лестницы и посветил зажигалкой.

-  Всё!  - сказал он.  - Можешь вылезать. Они свою норму выполнили.

-  Кто?  - спросил Гиркас.

-  Говорю тебе: не знаю,  - ответил Крымов недовольно.  - Что шпики - и ежу понятно, а вот из какого кантона - поди разберись. Всякий раз разные.

-  И что они от нас хотели?

-  Да ничего. Просто выполняли дежурное расследование: кто приехал, к кому, зачем. Надо же о чем- то докладывать начальству.

-  Понял,  - сказал Гиркас, но по лицу было видно, что происходящее ему совершенно непонятно. Крымов это заметил.

-  Расслабься,  - сказал он.  - В Дипгородке это обычное дело. У нас тут только два места, где не шпионят: баня и сортир. Ну а что ты хочешь? Политика! Ладно, давай валить отсюда.

Комиссар поднялся на лестничную площадку второго этажа, открыл форточку и сказал.

-  Прыгай.

Гиркас, шедший за ним, остановился в нерешительности посередине лестницы.

-  А это обязательно?  - спросил он.

-  Да не дрейфь, там мягко. Ладно, я первый, если не веришь.

Он просунул ногу в форточку, пошевелил ею, словно нащупывая что- то, а потом за ногой последовал и корпус. Последней в окне исчезла голова - перед этим Крымов успел подмигнуть Гиркасу, словно убеждая в том, что прыгать чёрт знает куда - совершенно безопасно.

Гиркас в этом уверен не был. Однако оставаться в подъезде одному не хотелось, и он, поколебавшись немного, последовал примеру Крымова. Из форточки не было видно, что внизу, поэтому воображение Гиркаса услужливо подбросило ему картину груды металлолома - обязательно с выступающими острыми краями. Пролезая в окно, он съёжился и приготовился к неизбежному. Внизу, однако, как и обещал Крымов, ждала заботливо припасённая охапка соломы.

-  Вот так,  - приветствовал его военный комиссар.  - Теперь ты знаешь, что значит жить в одном городе с двумя тысячами представителей кантонов. Я таким манером развлекаюсь каждый день.

-  Да ну?  - усомнился Гиркас.  - Прямо каждый день?

-  Каждый- каждый,  - заверил Крымов.  - А иначе я и пикнуть не успею, как на меня составят полное досье, да ещё и с фотографией. Так, а отсюда нам куда?

Гиркас огляделся по сторонам. Пройдя через окно, они очутились на небольшом пустыре позади жилого дома, где хозяева, судя по всему, хранили разный хлам. В нескольких метрах от них из земли торчала полусгнившая покрышка, рядом ржавели детская коляска и дамский велосипед. Пустырь был огорожен забором, и Крымов двинулся вдоль него, ощупывая доски.

-  Одна плохо держится,  - говорил он.  - Я точно помню. Но какая?

-  Может быть, эта?  - Гиркас захотел ему помочь и рванул одну из досок - ту, что казалась ему прибитой наименее прочно. Раздался хруст, и доска осталась у Гиркаса в руках.

-  Ну вот,  - прокомментировал это Крымов.  - Ты её сломал. Опять придут ко мне жаловаться. Скажут: плати, комиссар, а откуда я деньги возьму?

-  Я случайно,  - сказал Гиркас, покраснев от смущения.

-  А, плюнь. Помоги мне отломать ещё одну. Мы сейчас прямо на главную улицу вылезем.

Действительно, оторвав от забора ещё одну доску и пробравшись через получившуюся дыру на ту сторону, Гиркас и Крымов очутились на широкой улице, вымощенной булыжником.

-  Проспект Равных Возможностей,  - сказал Крымов.  - Смотри по сторонам, где ты ещё такое увидишь!

Зная уже, что Крымов дурного не посоветует, Гиркас принялся вертеть головой во все стороны. И верно, увидел он много интересного. Первым внимание его привлёк газетный киоск, совершенно открыто торговавший вовсе не газетами, а, страшно сказать, документами с грифом "секретно" и "совершенно секретно". У киоска толпилась целая очередь самых разных людей. Приглядевшись, Гиркас с удивлением узнал в одежде некоторых мундиры Новой Трои. Он немедленно сообщил об этом Крымову и в ответ узнал, что новотроянцы из местной военной части тайком продают обмундирование кому попало, так что едва ли кто- то из этих предателей и мятежников действительно новотроянец.

-  Хотя,  - добавил Крымов,  - чем чёрт не шутит. Ты, Гиркас, и понятия не имеешь, что здесь творится.

-  А что здесь творится?

-  А вот что. Здесь, представь себе, проживает две с половиной тысячи представителей кантонов - всех!  - и порядка двадцати тысяч обслуживающего персонала: охрана и прочие. И все они - шпионы и стукачи.

-  Все?

-  Конечно! И все постоянно лгут. Вот, видишь транспарант на том доме?

Следуя указанию Крымова, Гиркас повернул голову, и на алой ленте, протянувшейся по всему фасаду уродливого жёлтого барака, прочёл: "Все на борьбу с ТДП!".

-  Тотальный дефицит правды,  - расшифровал эту надпись Крымов.  - Очень неприятная штука. Понимаешь, в моей работе, военного комиссара, должно быть так: одна частичка правды на тысячу частиц лжи. Больше нельзя: нерационально, и меньше нельзя: интерес к поиску теряется. ТДП - это когда лжи так много, что человек перестаёт воспринимать правду. Даже бытовую. То есть говоришь ему: "У тебя дом горит!", а он не верит. Вот так. Кстати,  - сказал он, останавливаясь возле ничем не примечательного одноэтажного дома.  - Вот мы и пришли. Это моя контора, проходи, не стесняйся.

Пока Гиркас знакомится с жилищем военного комиссара, не лишним будет сказать пару слов о Дипгородке - что это и откуда он взялся.

Дипгородок был основан почти одновременно с Советом директоров Торакайской Бойни. Инициатором его создания была Новая Троя.

Согласно первоначальному замыслу, Дипгородок должен был быть своего рода обзорным пунктом, откуда представители всех тразилланских кантонов смогут наблюдать за Торакайской Бойней - масштабнейшим конгарским конфликтом за всю историю Тразиллана. Технически, Дипгородок предоставлял каждому кантону возможность на месте следить за своими капиталовложениями (ведь Торакайская Бойня, как ни крути, серьёзное предприятие), а также предупреждать возможные нарушения со стороны коллег.

Но так в теории. На практике Дипгородок с первого дня обратился в настоящий гадюшник, где политические интриги и доносительство мгновенно погребали под собой любую мало- мальски разумную инициативу.

К примеру, устав Дипгородка, руководствуясь соображениями гуманизма, обязывал кантоны как- то обуздывать конгарскую жестокость - во- первых, дабы война не выглядела со стороны такой уж чудовищной, а во- вторых - для того, чтобы конгары не перебили друг друга раньше времени.

Толково? В общем, да. И, тем не менее, желая напакостить другим государствам, а главное - отомстить за вековое угнетение всеобщей обидчице, Новой Трое, каждый кантон считал своим долгом относиться к конгарам как можно более пренебрежительно - не только к чужим, но и к своим. Делалось для этого всё: срывались поставки продовольствия, подделывались документы, из- за чего одно конгарское племя получало товары, предназначенные другому, вносилась путаница в торговые маршруты. Доходило до идиотизма: бывало, что племя, выходя на поле боя, встречало совсем иного противника, нежели тот, который был ему в тот день назначен. Так, румбаи под предводительством Бати вынуждены были трижды за день сходиться в бою с конгарами из Хузы - всё потому, что посол Орисса, воспользовавшись замешательством военного комиссара, подменил бланки.

Итак, в Дипгородке интриговали все: дипломаты, тайные агенты, осведомители и продавцы мороженого. Самое любопытное заключалось в том, что, ненавидя и презирая конгаров, вся эта шушера, тем не менее, вынуждена была всячески пресмыкаться перед ними. Конгарских вождей приглашали на званые ужины, развлекали в кинематографе и в борделе - всё ради того, чтобы денежная река, текущая из Торакайской Бойни, не пересыхала.

Если бы на Дипгородок взглянул поэт, он нашёл бы его местом, где навеки воцарилась ранняя весна: тощая, облезлая и неприкаянная девица, у которой всех средств вдохновения - мутные лужи, грязный снег да сиротливые кучки собачьего дерьма, оставшиеся с зимы.

И людям и вещам в Дипгородке была свойственна какая- то зыбкость, неуверенность в окружающем мире, словно тот в одно мгновение мог растаять в воздухе. Здесь ты мог, торгуя шифером и машинным маслом, заработать миллион, но деньги не обрадовали бы твоего сердца; мог встретить любовь всей жизни, но от семейной жизни не получил бы ничего, кроме смутного изнуряющего беспокойства.

Жизнь в Дипгородке изматывала, мучила, соблазняла - и только. Сам воздух здесь был какой- то разреженный, вроде бы свежий и чистый, но не насыщающий кровь кислородом. Странное влияние оказывал он на произносимые слова: самые почтенные сочетания букв приобретали изменчивое значение и каждую секунду означали что- то иное. То же творилось и с людьми: вчерашний знакомый бакалейщик сегодня мог стать чистильщиком обуви или наследным принцем, нисколько при этом не удивляясь собственной судьбе. Да и сам ты, обнаружив себя утром одетым в ливрею или в шутовской кафтан, вряд ли нашёл бы силы противиться такому положению вещей. Будь, что будет, ведь завтра подует совсем иной ветер, и один конгарский вождь, которому нужно заглядывать в рот, сменится другим.

Именно в такой атмосфере жили и наблюдали за Торакайской бойней несколько сотен представителей тразилланских кантонов, которые в совокупности и образовывали население Дипгородка.

Подобное совместное общежитие, продолжавшееся несколько десятков лет, наложило на быт Дипгородка некоторый отпечаток. Все политические процессы, которые в обычных масштабах кажутся величественными, здесь скукоживались и усыхали до микроскопических размеров, а любая мелочь, будь то потерянный носок или чья- то депрессия, приобретала поистине грандиозное значение. Личное превращалось в государственное, государственное - в личное. Здесь, наступив незнакомому человеку на ногу, ты мог в мгновение ока спровоцировать международный конфликт, а ухаживая за девушкой - налаживал бы не только отношения, но и основы для международного сотрудничества. Работала эта схема и наоборот: если у твоего кантона, не дай Бог, плохие отношения с соседями, тебе при встрече с их представителями в лучшем случае светила хорошая затрещина; взаимная же симпатия двух кантонов гарантировала тебе пристальное внимание женского контингента посольства.

Вот случай, иллюстрирующий эту особенность Дипгородка - история о трусах и подтяжках. Слушайте.

Вышло так, что в Дипломатическом городке существовал всего один магазин, в котором продавалось всё необходимое - один магазин для монархистов из Редбриджа, республиканцев из Эйба и обитателей пустыни Рук, чью общину, согласно традиции, возглавлял священный сурок. Всё началось, когда владелец магазина объявил, что из- за новой формы отчётности ассортимент товаров придётся сократить на одну единицу. Вроде бы пустяки, однако, исполненный лучших побуждений, он допустил ошибку: предложил жителям Дипгородка самим решить, какой товар будет исключён из списка. Забота о потребителях, то да сё, а лучше бы он этого не делал. В тот же день в Дипгородке прошли:

16 совещаний на самом высоком уровне (подавали "Шардоне" и крабовый салат),

45 заседаний,

11 демонстраций,

8 тайных голосований и 14 явных,

238 частных переговоров,

1387 дискуссий,

2911 мелких провокаций,

а также 5739 собраний, сходов, митингов, маршей и акций протеста.

Общественная жизнь взбурлила не на шутку - даже проблема Торакайской бойни как- то поблёкла, отодвинулась в сторону. К вечеру определились два кандидата на вылет. Были это трусы и подтяжки; всеобщую же любимицу - кровяную колбасу с перцем - спас от изгнания представитель кантона Толедо, пригрозивший сжечь себя на главной площади.

Трусы или подтяжки - вопрос, конечно, непростой, однако при должном терпении и его решить возможно. Главное - не скатиться в околонаучные спекуляции, в бесконтрольную демагогию с привлечением доказательств из всех сфер человеческой жизни - от авиации до разведения кобылиц.

Но недаром Дипгородок населяли люди с высшим образованием - интеллектуалы, острословы, мыслители и просто говоруны, которых хлебом не корми - дай показать ум и начитанность! Немедленно Дипгородок разделился на две партии: "трусов" и "подтяжек".

Первые выступали за свободу в движениях, которую давали семейные трусы. Вторые ратовали за строгость, сдержанность и солидность, которую придают человеку и гражданину подтяжки. "Трусы" именовали "подтяжек" людьми чопорными, бездушными, замкнутыми, сосредоточенными исключительно на внешней стороне вещей, роботами, лишёнными человеческих чувств и озабоченными лишь благопристойностью да увеличением капитала. "Подтяжки", не обладая столь лихорадочным воображением, в ответ называли "трусов" расхлябанными, эгоистичными подростками, неспособными принять на себя ответственность. На это "трусы" обвинили "подтяжек" в том, что те своим идеалом считают тоталитарное общество. "Не желаете ли превратить Дипгородок в ГУЛАГ?" - кривлялся представитель кантона Тру, ярый сторонник "трусов". Ему возражал посланник Кронберга, настаивавший на том, что всё, чего хотят "трусы" на самом деле - это беспрепятственно курить марихуану и заниматься сексом в общественных местах.

Тут "трусы" хотели бить "подтяжкам" морду - а как иначе, ведь задеты идеалы!  - но, подумав, решили отказаться. В конце концов, цивилизованные они люди или нет? Цивилизованный же человек, если нет под рукой хорошего фугаса, решает проблему словами. Что ж, сказали "трусы", давайте поговорим.

Немедленно организовали дискуссию и специальный комитет, который за дискуссией будет наблюдать. Сформулировали правила, выдвинули ораторов - и началось.

Представим себе трусы, предложил представитель кантона Дюбуа. Обычные семейные трусы. Как просторно и вольно дышится в них мошонке! Не стесняя детородных органов, семейные трусы создают условия для их нормального функционирования, а нормальное функционирование детородных органов есть залог полноценного развития личности. Вы только подумайте: ни комплексов, ни подавленных воспоминаний, никаких сексуальных девиаций - красота! Без преувеличения, семейные трусы - символ свободы, радости, счастья и самореализации. Больше того, семейные трусы или "семейники", как их ласково называем мы, друзья свободы, это ещё и символ демократии, народовластия в его лучшем виде, символ человечности, раскрепощённости и жизнелюбия - одним словом, воплощение всего, против чего выступают подтяжки, суть которых - жестокая, бесчеловечная тирания. Выберем трусы, господа, ну чего вам стоит? Можно ходить без подтяжек, но без трусов ходить нельзя, это всякий скажет. Конечно, "подтяжки" будут протестовать, будут убеждать, что подтяжки есть олицетворение порядочности и строгой нравственности, но ответьте по совести: не лучше ли, имея зад прикрытым, вовсе не иметь принципов, чем, имея принципы, показывать всем желающим луну? Что вам больше по вкусу: день- деньской ходить в парадном мундире, слушать окрики начальства и скандалить с преждевременно состарившейся женой - или в одних трусах пить холодное пиво, смотреть качественное телевидение и любить открытых, радостных, счастливых женщин? Если вас, господа, и это не убедило, попробуем по- другому. Рассмотрим земную историю. Разве не явствует из неё, что, если бы человеку хоть раз была бы предоставлена абсолютная свобода - та, которую гарантируют семейные трусы, он непременно развивался бы в сторону справедливости, красоты и добра?

Что? Могу ли я привести пример? О, это хороший вопрос! Разумеется, нет. Почему? Ну, нельзя же быть таким наивным! Да потому, что вся история человечества - это история угнетения, несвободы, гнусного принуждения, унижения и бесправия. Именно так, господа, и всё это - вина подтяжек, их величайший триумф! Воистину, лишь оказавшись на Тразиллане, мы сумели разорвать эти оковы. Сейчас наступает исторический момент, господа! Что мы предпочтём: свободу или несвободу? Восточную раскрепощённость или пуританскую зажатость? Мне кажется, ответ очевиден. Заказываем трусы, господа, да на размер побольше - чтобы ничего не прищемить ненароком!

Нет, товарищи, возразил на это представитель кантона Горбуново, мы закажем подтяжки и только подтяжки. А почему? А потому, что подтяжки - символ нравственных законов, удерживающих человека от падения в скотство! Кем был бы человек без подтяжек, сиречь - без железных принципов? Животным, низким животным. Задумайтесь, ведь человек от природы слаб, греховен, низок: как бы он сумел достичь вершин цивилизации, если бы его не удерживали от соблазнов подтяжки? Подтяжки, подтяжки, подтяжки! Пойте со мною, товарищи!

Когда на мне мои подтяжки,

Мне в жизни не бывает тяжко,

Решений трудных не страшусь,

Закон блюду, за правду бьюсь!

Дивная песня, славная песня, песня орлов и героев! Так о чём это я? Да, о подтяжках! Подтяжки, товарищи, есть очень важная вещь. Если мы опустимся в глубины человеческой истории, мы увидим, что весь общественный прогресс продиктован необходимостью, а стало быть... Ну же, вы и сами знаете ответ! Конечно же, подтяжками! Более того, прогресс, по сути, и есть подтяжки, облагораживающие человека. Сколько мерзостей творил человек, не ведающий закона, но явились подтяжки - и начался отсчёт цивилизации, какой мы её знаем. Так что, хотите вы или нет, но государство - это подтяжки. Христианство - это подтяжки. Философия - ещё те подтяжки. Наука - замечательные подтяжки. Искусство - подтяжки удобные и радующие глаз. Всё на свете - подтяжки: правила, законы, постановления, разрешения и запреты! Да что там: прилив и отлив - тоже заслуга подтяжек! Всё есть подтяжки - всё! Надев подтяжки, обезьяна стала человеком! Электрон не сходит с орбиты благодаря подтяжкам! Заказываем подтяжки, товарищи, нет трусам!

Только закончили выступать представители сторон, как поднялся страшный гам. Не позволим, кричали "трусы", да здравствует свобода! Все дружно поём "Марсельезу"! Коммуна, коммуна, коммуна, а девушек просим снять бюстгальтеры - без них гораздо свободнее.

Нет, встали в позу "подтяжки", никакой "Марсельезы" не будет. Ну- ка, сели все по местам!

А "трусы" им и говорят: нет, не сядем. Стояли и будем стоять. Наше дело правое, мы - за свободу и счастье грядущих поколений. Будущее за нами!

Нет, за нами, упёрлись "подтяжки". Это мы - будущее!

Дерьмо вы, а не будущее, отвечают "трусы". Дерьмо, и больше ничего! Прочь с наших глаз, ретрограды тупоумные, пещерные вырожденцы!

А вы, разозлились "подтяжки", а вы - вы мерзкие! Распущенные! Да- да- да!

Это мы- то распущенные, обиделись "трусы". Сами такие!

Ах, так, сказали "подтяжки". Ну, мы вас сейчас покажем! Поднатужимся, товарищи, выдадим такую аргументацию, от которой у этих сопляков глаза на лоб полезут.

Раз- два, взяли!

"Трусы" уши заткнули, приготовились, а "подтяжки" им: хиппи, шестидесятники, наркомания, проституция, глобализация, венерические болезни, упадок нравственности, мировоззренческий кризис, декадентство, сатанизм, эзотерика, сексуальная распущенность, хаос, безумие, импрессионизм, авангардизм, кубизм, супрематизм, современное искусство, перформанс, дискурс, симулякр, Маркузе, Фромм, Деррида, Гийота, Селин, Сартр, Вольтер, Руссо, Макиавелли, Генри Миллер, Валери Соланс, Энди Уорхол, хандра, taedium vitae, закат Европы и конец истории.

А "трусы", не долго думая, в ответ: Вьетнам, Культурная революция, Святая Инквизиция, Мировые войны, феодализм, империализм, колониальная экспансия, рабство, ханжество, атомная бомба, филистерство, склочничество, стукачество, карьеризм, резня индейцев, Варфоломеевская ночь, гонения на христиан, истребление инакомыслящих, маккартизм, бонапартизм, фашизм, национал- социализм, коммунизм, Сталин, Мао Цзе Дун, Пол Пот, Гитлер, Франко, Муссолини, Рейган, Черчилль, Нерон, Калигула и Гелиогабал.

Ну, что тут поделаешь?

Вдруг встал представитель кантона Сан- Паламино и попытался примирить споривших:

-  Друзья, друзья!  - воззвал он.  - Помните о пирожках! Мак, повидло, корица!

На мгновение все смолкли. История с пирожками действительно была неприятная. На прошлой неделе в Дипгородок забыли привезти пирожки, и между представителями кантонов развернулась дискуссия, призванная определить, что тому виною. По результатам дискуссии кантоны Вербиловка и Матумбу обменялись нотами протеста: Вербиловка протестовала против применения Матумбу кирзовых сапог (в драке представителю Вербиловки досталось сапогом по физиономии), посол Матумбу заявил, что нашлёт на Вербиловку проклятие, для чего в Дипгородок уже доставлены антилопья шкура, там- там и шестьдесят вёдер маисовой водки - умилостивить богов. Остальные кантоны по итогам дискуссии отделались лёгким испугом.

Но урок пирожков не пошёл впрок. "Трусы" и "подтяжки" продолжали спорить, да так жарко, что вскоре забыли, о чём речь. И тем и другим казалось, будто противник посягает на самое святое, что есть в жизни. Уже и рубашку на себе рвали, и божились, и угрожали самоубийством, а один из стана "подтяжек" и вовсе не поленился сходить домой и привести старенькую маму, чтобы та выступила в президиуме. Словом, бедлам, хаос, чёрт- те что - и вдруг звонок. На другом конце провода - владелец магазина. Здравствуйте, говорит, так и так - решил проблему.

Как так, заволновались "подтяжки". Что же это, сказали "трусы", неужели без нас? А как же демократия, как же свобода слова, а истина, а красота, а справедливость? Увы, говорит владелец, всё это хорошо, но пока вы что- нибудь решите, я с голоду помру. Вынужден реорганизовать торговлю в одиночку и ни с кем не советуясь.

Как это - реорганизовать, заволновались собравшиеся. А вот так, сказал продавец. Приходите - узнаете. Побежали все в магазин, ну а там, там, там...

Ах, стоит ли продолжать эту скорбную повесть?

Увы, в магазине не осталось ни трусов, ни подтяжек, да и вообще, по правде говоря, ничего не осталось - лишь резиновые сапоги 50- размера и запонки из фальшивого золота. А самое страшное - исчезла любимая всеми кровяная колбаса, и никто в Дипгородке никогда её больше не видел - ни во сне, ни наяву.

Вот такая история. Остаётся добавить: "а кто слушал - тот дурак". А впрочем - для чего?

И так всё ясно.

А тем временем Крымов показывал Гиркасу свой кабинет. Стол его (стоял он на том самом месте, где не так давно зарыли мумию) был завален бумагами с грифами "Секретно" и "Совершенно секретно". Все они пестрели помарками и исправлениями, а на полях сплошь и рядом попадались замечания вроде "Чушь", "Враньё, к тому же глупое" и "Интересно, на кого это рассчитано? На идиотов?".

-  Все эти секретные документы годятся только мозги пудрить,  - сказал Крымов, заметив удивлённый взгляд Гиркаса.  - Особенно это касается донесений нашей разведки. В последнее время, из- за того, что им платят построчно, они развели немыслимую графоманию. Только вчера я избавился от вот такой стопки,  - Крымов развёл руки.  - И это всего за одну неделю!

-  Я ваших порядков не понимаю,  - сказал Гиркас.  - Где это видано: торговать государственными секретами на каждом углу?

-  Ха!  - ответил Крымов.  - Дорогой мой! У нас в Дипгородке это самое обычное дело. Все знают всё обо всех, начиная с секретных инструкций (а у каждого есть особая инструкция) и кончая содержанием снов, но каждый думает, что если этого факта не замечать, то он и не существует. Да и потом: среди всех этих документов, которыми играются конгарские ребятишки, не сто, а тысяча процентов дезинформации!

-  Как это?  - недоверчиво спросил Гиркас.

-  А очень просто. Есть обычная дезинформация, с ней всё и так ясно. В условиях ТДП - Тотального Дефицита Правды - она ценится наиболее высоко. А есть ложная дезинформация, и вот она не только посвящена тому, чего вовсе не существует, но ещё и бессовестно об этом несуществующем врёт. За примером недалеко ходить. Видишь эту писульку?  - с этими словами Крымов выудил из завала грязно- серую четвертушку бумаги.  - Теоретически, это данные о ракетных войсках кантона Мероэ. Подобную информацию я должен отправлять Консультативному Совету Новой Трои в первую очередь - они, видишь ли, здорово опасаются, что в то время, пока они делают мировую политику, кто- нибудь сунет им нож в спину. Так вот, неужели ты думаешь, что у кантона Мероэ действительно есть ракетные войска? Нет, серьёзно? А если мы ради интереса посмотрим шире: неужели ты и вправду думаешь, что есть такой кантон, Мероэ?

-  Не уверен. Мне кажется, я что- то такое слышал.

-  Он слышал! Первое, что вбивают в голову студентам дипломатической академии - точное число кантонов, которое равняется трёмстам восьмидесяти трём. Кантонов, чьё название начинается с "М", восемь, и никакого Мероэ среди них нет.

-  Тогда откуда он взялся?

-  А я почём знаю!  - развёл руками Крымов.  - Может, опечатка. Может, выдумка. Для людей, которые в своих донесениях один в один передирают заголовки из "жёлтой" прессы, нет ничего невозможного. А может, это просто ЛПВ - ложь, проверенная временем. Это когда ты сегодня считаешь всё написанное в донесении чушью, а через двадцать лет, глядя на этот осколок собственной молодости, из сентиментальности соглашаешься практически со всем, что написано. Распространённое явление среди местных старожилов. Я здесь и не с таким сталкивался. Однажды купил себе печенье с предсказанием, а внутри, не поверишь, оказался донос, причём подписанный моим именем.

-  А на кого был донос?

-  На меня.

Эта история произвела на Гиркаса большое впечатление. На мгновение он приоткрыл от удивления рот, потом вспомнил о приличиях, закашлялся и спросил Крымова, зачем ему в таком случае эти ужасные "похоронки", раз в бумагах всё равно творится не пойми что.

-  По хорошему делу они и не нужны,  - вздохнул Крымов.  - Если бы я мог переложить на кого- то обязанность оповещать родственников погибших, я бы и думать о них забыл. Проблема в том, что я здесь - единственный приличный человек из Новой Трои, который умеет писать грамотно. Даже так: единственный, кто вообще умеет писать. Остальные - или конгары, или сволочь всякая. А,  - махнул он рукой,  - стоит ли говорить? Всё равно, после того, как мы преодолели предел Конневраса, это не имеет никакого значения.

-  Что за предел Конневраса?  - спросил Гиркас.

-  Долго рассказывать,  - ответил Крымов.  - Конгары в таких случаях поют, и я спою.

Он выудил откуда- то из- под стола гитару, взял для пробы несколько аккордов, и глуховатым голосом запел:

Жил в пустыне Дзиру богатырь Конневрас  -

Эх, плесни мне в кружку вина!  -

На пиру он быка поедал за раз

И ведро осушал до дна.

Раз его за плечо ухватил комиссар,

Что из Новой Трои приплыл

И успел в череде перебранок и свар

Растерять и здоровье и пыл.

"Погоди, Конневрас, ты мне нужен как раз,

Есть вопрос к тебе, и не один.

Правда ль это, любезнейший мой Конневрас,

Что сильнейший ты из мужчин?"

"Это правда",  - пробасил в ответ Конневрас

(Он по пятницам был глуповат.),

-  "В плане силы- то я - негранёный алмаз

В восемьсот полновесных карат.

Мне бы гири тягать на потеху толпе,

Рвать зубами железную цепь,

Но врежу я развратом и пьянством себе

И с тоскою хожу на лице".

"Значит, в жизни твоей смысла нет ни на грош?",

Вновь повёл разговор комиссар.

-  "Так иди же за мной - и мечту обретёшь,

И в груди разгорится пожар!".

Он повёл Конневраса в хибару свою,

Что не ведала женской руки,

Где бутылки стояли в солдатском строю

И трудились в углах пауки.

Он вручил Конневрасу метлу и ведро,

Дал совок и хороший совет:

"Ты уборке скорее всю душу открой,

Ведь работы достойнее нет.

Вымой стёкла, сервант, выдрай до блеска пол,

Вытри пыль, что копилась года!

Ты герой, Конневрас - так мети, как не мёл

В этой жизни ещё никогда!

А закончишь - очаг поскорей запали,

И сваргань мне, покуда я сплю,

Полноценный обед из пятнадцати блюд,

Да смотри же, не пересоли!"

Козырнул Конневрас: "Так и быть, я сейчас"  -

И айда по избе шуровать:

Всё сломал, всё порвал - занавески, матрас,

И диван, и сундук, и кровать.

Что поделать: с рожденья он был неуклюж,

Неумел, не приучен к труду,

Косоглаз, криворук, косолап он к тому ж

Был себе на беду, на беду.

Подошёл он к столу, на столе был бардак  -

Вот объедки, вот всяческий хлам  -

А ещё на столе была кипа бумаг,

Не под силу поднять её вам.

Да и я, если честно, не взялся б за то,

Чтоб её хоть на миг приподнять,

Пусть я хлюст, пусть я хлыщ, пусть бахвал я пустой,

Но негоже мне так помирать.

Но не то Конневрас, не боялся как раз

Помереть он, и кипу схватил,

Но сломалась спина, и погиб Конневрас,

Не хватило бедняжечке сил.

Вот и песне конец: ты не вой, не реви,

Пиво пей, пусть течёт по усам,

А мораль такова: вот как хочешь, живи,

Но бумаги свои таскай сам!

-  Вот такая песня,  - сказал Крымов.  - А предел Конневраса - это максимальное количество деловых бумаг, которое может поднять физически сильный конгар. Когда объём дневной переписки преодолевает этот барьер, любая самая продуктивная работа сводится к тому, чтобы к полудню напиться до полного отупения. Так вот, предел Конневраса мы преодолели уже давно.

-  И что?  - спросил Гиркас.

-  А ничего. Дальше работаем.

-  Ясно.

-  Ты, Гиркас, не подумай, что мы тут бездельничаем,  - продолжил Крымов.  - Работы хватает - та же отчётность, например. Сколько конгаров погибло, сколько товаров получено. Тяжелее всего, конечно, со смертями. Всего сражается пятьсот двадцать восемь племён, так что каждый день здесь гибнет примерно полторы тысячи человек. Из них двести по мелочи, вроде личных поединков, и примерно пятьдесят по глупости. Вот сам посуди: встречаю я своего знакомого, Конкаса или как там его, и он мне хвастается: смотри, мол, какой я себе талисман откопал, ни стрела не берёт, ни копьё. Я говорю: "Покажи". Он рубаху распахивает, а у него на шее ручная граната болтается, на верёвочке. Старая, ещё из стратегических запасов. Он, конечно, сам дурак, но если бы я узнал, какая сука эту прелесть ему продала, убил бы.

-  Ну и одной похоронкой стало бы больше,  - сказал Гиркас.  - Тебе оно надо?

-  Вот то- то и оно,  - вздохнул Крымов.  - Здесь плюнуть просто так нельзя - непременно угробишь кого- нибудь. По Толстому и Достоевскому тут не проживёшь. Пить будешь?

-  А есть что?

-  Пошарь в столе. В правом ящике.

Гиркас выдвинул ящик, пошарил внутри рукой и спустя минуту разливал по рюмкам какую- то бурду с резким запахом стеклоочистителя.

-  А не траванёмся?  - спросил он Крымова.

-  Да чёрт его знает... Будем надеяться, что нет.

-  Будем,  - согласился Гиркас и выпил. Крымов последовал его примеру.

Настойка оказалась такой крепкой, что у Гиркаса запершило в горле. Он сделал вдох и зашёлся сухим кашлем.

-  Тяжело пошла,  - заметил Крымов.  - Ну, ничего, это с непривычки. Я, помню, тоже кашлял. Зато в голову хорошо даёт. Быстро. Ну, как живой?

-  Живой, живой,  - сказал, прокашлявшись, Гиркас.  - Ещё налей, не распробовал.

-  Вот ты какой! Ладно, держись, наливаю полную. Только не жаловаться!

-  Не буду. Себя не забудь.

-  Ты, Гиркас, обо мне не беспокойся! Ну что, поехали?

-  С Богом.

Вторая рюмка проскочила куда легче.

-  Ну, рассказывай,  - сказал Крымов.  - Как там Новая Троя?

-  Стоит. Куда она денется?

-  Это верно,  - согласился Крымов.  - Деваться ей некуда. Как и мне. Ты ведь Дун Сотелейнен, так?

-  Ага,  - ответил Гиркас.

-  И как оно?

-  Да ничего, жить можно. Доставали бы поменьше всякие...

-  Ты про эту?  - спросил Крымов.  - Как её, перфекта, что ли?

-  Она самая.

-  Красивая,  - задумчиво сказал Крымов.  - Мне бы такую.

-  Хочешь - подкати,  - сказал Гиркас.

-  А ты пробовал?

-  Нет.

-  Ну и дурак. Баб разве поймёшь? Иная - красавица, а с таким дерьмом якшается, что диву даёшься.

-  Наплюй, а?

-  Как хочешь,  - пожал плечами Крымов и налил ещё себе и Гиркасу.  - Я так, из интересу спрашиваю. Мне- то вообще всё равно.

-  Её в чане вырастили,  - сказал Гиркас.  - Искусственно. У них в Арке чертовщина какая- то. Одни проекты на уме.

-  А у нас в Новой Трое, не так?

-  И у нас так. Везде так!

-  Так что тебя не устраивает? Живи!

-  Живи!  - передразнил Гиркас.  - А то я не знаю, что надо жить! Открыл Дзиру, нечего сказать!

-  Не кипятись,  - миролюбиво сказал Крымов.  - Я ещё налью, ты выпей.

Выпили ещё по одной.

-  Вообще, она неплохая,  - сказал Гиркас.

-  Кто?

-  Седьмая.

-  Какая седьмая?

-  Да перфекта!  - сказал Гиркас.  - Почему тебе по десять раз всё объяснять нужно?

-  Баба, что ли?  - спросил Крымов.  - Так ты бы сразу и сказал. А то: седьмая, седьмая! Хорошая баба, да. Дай Бог каждому.

-  И умная,  - продолжил Гиркас.  - Такие слова знает, каких я за всю жизнь не слыхал. Одно плохо: идейная.

-  Это да,  - согласился Крымов.  - Идейная - это никуда не годится. Гнать таких надо в шею, вот что я скажу. За шкирку, да из окошка! С другой стороны,  - продолжал он уже рассудительнее,  - не так это и плохо. Поговорить хотя бы можно. С иной и говорить- то не о чем... Тьфу! Вот ты скажи лучше, Гиркас, что ты сам за человек? Чем живёшь? Откуда движешься и куда?

-  Допрашиваешь?  - настороженно спросил Гиркас.

-  Интересуюсь. Вот ты Дун Сотелейнен, так ведь?

-  Спрашивал уже. Ну?

-  Не понукай, не запряг. Мне интересно, что ты делаешь.

-  Что я делаю?

-  Да.

-  В конторе сижу.

-  И всё?  - удивился Крымов.  - Целый день так?

-  Ну, принимаю иногда одного, другого... Чего пристал?

-  Скучно, должно быть.

-  Да я привык. Налей ещё.

-  Сейчас,  - сказал Крымов.  - А сюда зачем приехал? Сидел бы в конторе и сидел. Я вот так и делаю, и ничего, нормально.

-  Заставила,  - ответил Гиркас и показал пальцем на дверь.  - Говорит, вопрос жизни и смерти. Древнее право. Поможет только Дун Сотелейнен. А я, Вовка, скажу тебе по секрету: липовый я Дун Сотелейнен. Липовый!

-  И я липовый,  - вздохнул Крымов.  - За липу - не чокаясь.

-  Ты- то почему?

-  Такое мироощущение. Всё - липа! Эй, ты, Конкас!  - крикнул Крымов в окно проходящему мимо конгару, и когда тот подошёл, сунул ему перетянутый бечёвкой свёрток из плотной коричневой бумаги.  - Будь другом, отнеси это своему... как его там, а?

-  Ты, что, не знаешь, как зовут его вождя?  - спросил Гиркас.

-  Откуда? Они же каждую неделю меняются! Одного убили, другой съел что- то не то, третий поспорил с родственником, а тот рикайди вынул и...

-  Не продолжай,  - сказал Гиркас.  - А что в пакете?

-  Ухо.

-  Врёшь!

-  Вот тебе крест, что не вру!  - Крымов достал из- за пазухи маленький медный крестик и поцеловал его.  - Самое настоящее ухо. Оттяпали этому, как его...

-  Конкасу,  - подсказал Гиркас.

-  Да, Конкасу. В бою кто- то со спины подкрался, и готово. Главное, нет, чтобы, как человек, спасибо сказать, что хоть живой остался - он давай требовать ухо обратно.

-  А зачем?  - удивился Гиркас.  - Его же обратно не пришьёшь.

-  Пёс его знает, зачем. Взял в голову, и точка. Здесь у нас всегда так: у какого- нибудь дурака зачешется, а я, комиссар, за ним разгребай. Вот и разгребаю. Иду к вождю, у которого это несчастное ухо, требую обратно. По- хорошему прошу, вежливо.

-  А он что?

-  Он репу почесал и говорит: "Ты, комиссар, парень хороший, вот если бы драться пришёл или жениться - это всегда пожалуйста, сей же час всё бы организовали. А ухо - это что же такое? Феномен это или ноумен? Дано ли оно в ощущениях? Акцидентально ли? Кто знает? Ведь в одну и ту же реку мы входим и не входим, существуем и не существуем". Подкованный, гад. Это наша образовательная миссия поработала, будь она неладна. А того, кто придумал конгар эсперанто учить, я вообще на первом суку бы повесил...

-  Ты про ухо давай,  - напомнил Гиркас.

-  А что ухо? Купил на базаре свиное, и все дела.

-  А не отличат?

-  Куда им. Бестолочи.

Неожиданно, отставив в сторону бутылку, Крымов вырвал из большой тетради листок, и, вооружившись ручкой, стал что- то быстро писать.

-  Ты чего?  - спросил его Гиркас.

-  Придумай какое- нибудь имя,  - сказал Крымов, не отрываясь от бумаги.  - Только быстро.

-  Конкас,  - не задумываясь, ответил Гиркас.

-  Я имею в виду человеческое имя. Нормальное.

-  Тогда пусть будет Эдик. Эдуард то есть.

-  Хорошо. И чем этот Эдуард провинился?

-  Что ты имеешь в виду?

-  Что он такого сделал, чтобы попасть под военный трибунал?

-  Какой военный трибунал?  - сказал Гиркас.  - Ничего не понимаю.

-  Самый обыкновенный. Раз в месяц в порядке профилактики я составляю список всех личностей, которые в Дипгородке, занимаются пропагандой против Новой Трои. Делается это затем, чтобы после того, как наш кантон победит, а наш кантон победит, все эти личности получили по заслугам.

-  Ты говоришь так, как будто кантоны воюют между собой,  - заметил Гиркас.  - Но воюют между собою конгары, а наши наблюдают.

-  Это только кажется,  - ответил Крымов.  - Воюют, и ещё как. Не оружием, конечно, но во всём остальном иначе, как войной, это не назовёшь. Борьба у нас ведётся сразу на нескольких фронтах. Во- первых, идеологический. В Дипгородке выходит одиннадцать газет и четыре журнала - если планируешь остаться здесь подольше, могу устроить тебе бесплатную подписку. Самое приличное издание - конгарское, хотя оно и набито рекламой. Из остальных имеет смысл читать только "День" (его издаёт Орисс) и "Разумную политику" (Ханаан), потому что там печатают фотографии голых девиц. Оба эти издания ненавидят Новую Трою и периодически публикуют про неё всякий вздор.

-  Например?

-  Ну, сразу и не вспомнишь. Что- то про попранные свободы, диктат военщины и тому подобные радости. Нет, в основном, конечно, правда, и ничего кроме правды, но нельзя же так безвкусно? Взять хоть генерала Нойермана, главнокомандующего - про него пишут, что перед каждой военной операцией он консультируется с астрологом, а на шее носит мешочек с куриными костями.

-  Так и есть,  - задумчиво сказал Гиркас.  - Я был однажды у него на приёме. Половина наших офицеров подхватила эту заразу, как образец хорошего вкуса.

-  Про спикера Аякса "День" утверждает, будто он всерьёз опасается сглаза и окружил себя экстрасенсами и целителями...

-  Не знаю, может и правда. Вокруг него вечно крутятся шарлатаны.

-  Главный комиссар Новой Трои, Радецкий, по слухам, живёт сразу с одиннадцатью женщинами.

-  Он достойный человек, ему можно.

-  Идём дальше,  - продолжал Крымов.  - Экономический фронт борьбы.

-  А здесь что?

-  Да то же самое! Все друг друга подсиживают. Здесь у Новой Трои два соперника: Орисс и Ханаан. Я лично знаю трёх тамошних суперагентов, которые нанесли нам ущерба на двести миллиардов драхм. Пил с ними вчера. Хорошие ребята - все раньше работали на Новую Трою, но платили им там мало, или ещё что - в общем, подались на вольные хлеба.

-  И то верно,  - сказал Гиркас.  - Рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше. Выпьем?

Выпили.

-  Вот смотри,  - сказал Крымов.  - Показываю тебе сверхсекретный документ.

Он открыл ящик стола и достал оттуда синюю папку, на которой была приклеена этикетка "Документы в свободном доступе".

-  Маскировка,  - пояснил он.  - А под ярлычком "Совершенно секретно" у меня лежат комиксы. Месяц назад случай был: возвращаюсь с вечеринки, гляжу - всё разворошили. Подушки разрезаны, паркет взломан. Обыск, значит. Все со "свободным доступом" на месте, "секретные" выгребли подчистую. Ну, я уселся, жду. Вечером приходит ко мне один хрен: так и так, извини, что не предупредили. Слушай, а где найти "Капитана Галактики" шестой номер? А то подборка твоя - неполная.

-  Так вот,  - открыл Крымов папку.  - Смотри внимательно. Видишь цифры в левой колонке?

-  Да,  - ответил Гиркас.  - А что это?

-  Поставки для конгаров.

-  Нехило им поставляют!

-  Ага. Смотри теперь на правую колонку.

-  Здесь цифры меньше. Вот вдвое, а вот втрое...

-  Это то, что конгары получают на самом деле.

-  Да ну? Что же их, получается, обманывают, что ли?

-  А ты как думал,  - сказал Крымов не без гордости.  - Обманывают, и ещё как. Я тебе больше скажу: эти цифры на девяносто процентов неверны.

-  Тогда зачем ты с ними сверяешься?

-  Потому что десять процентов лучше, чем ничего. Правда, из этих десяти как минимум пять спорные: недостоверный источник. А оставшиеся пять - мои собственные изыскания, и тут уж сам чёрт не разберёт, что в них правда. Ты, наверное, думаешь, что это какая- то ерунда, но даже если всё вокруг состоит из лжи, картина вполне складывается.

-  И что же складывается?

-  Да то, что здесь чёртов гадюшник, вот что. Все друг на друга стучат.

-  И ты стучишь?

-  И я. Но я, что называется, хороший стукач. На реальных людей я не стучу. Только на тех, кого сам придумываю, хотя их, если подумать, даже больше жалко, чем настоящих. Они- то ничего плохого не сделали.

-  Всё равно не понимаю, зачем тебе это.

-  Ох,  - вздохнул Крымов.  - Дело в том, что с недавнего времени моё руководство начало подозревать о существовании заговора против Новой Трои.

-  И что же: заговор действительно существует?

-  Разумеется, нет. Весь вред, который недружественные кантоны могут нам нанести, они наносят открыто и не стесняясь.

-  Почему же тогда Новая Троя не прижмёт их, как следует?

-  Так она и пытается. Ты, Гиркас, думаешь, если государство могущественное, то оно и работать должно, как часы? Ошибаешься. Чем больше государство, тем неповоротливей. Приведу пример: есть такой кантон, называется Гранд. Территории у него с гулькин нос, армия человек в пятьсот, а гонору много: половина народу там - какие- то земные аристократы в тридцатом колене, или что- то в этом роде.

-  И что?

-  А вот что. Допустим, приходит из Новой Трои приказ местному гарнизону: выступить на Гранд и привести его к покорности. Но командиру ничего делать неохота.

-  Неохота?

-  Неохота. И он придумывает какую- нибудь причину, чтобы не двигаться с места. Саботирует приказ. Я, конечно, могу попытаться его вразумить, но цепочка командования такова, что он мне не подчинится. Напишет рапорт в Новую Трою - так, мол, и так, не могу выступить на Гранд. Отправит. По дороге рапорт разукрасят подробностями: один чиновник придумает то, другой - это. Под конец, когда письмо придёт, в Новой Трое за голову схватятся: да как же этот командир гарнизона жив ещё, когда у него и понос, и золотуха, и винтовки не чищены, и не надраены сапоги?

Постарайся понять одну вещь: в нашей политической системе сложилась такая ситуация, что никто ничего не делает, а всё происходит как- то само собой. Больше того: в текущей ситуации делать что- то - вредить, прежде всего, самому себе. Пока ничего не делаешь - ты в безопасности: всегда можно свалить вину за ошибки на сам ход вещей. Когда же ты что- нибудь да делаешь, сразу вступаешь как бы на ничейную землю, где чужой оплошностью не прикроешься. Потому- то у нас портачество портачеством и прикрывается, а нормальный человек - тот, кто забился в свою норку и сидит.

Да и потом, в Новой Трое уже привыкли к тому, что нас окружают заговоры и ловушки. Их настораживает, когда дело идёт хорошо, без заминок. Собственно, это ещё одна моя задача: периодически подбрасывать Новой Трое какой- нибудь заговор, чтобы она не скучала. Теперь понял?

-  Да- а,  - протянул Гиркас.  - Но как тогда с вымышленными людьми, на которых ты пишешь доносы? Ведь их же надо арестовывать, судить...

-  Нет, нет и ещё раз нет! Ты ничего не понимаешь. Ни здесь, ни в Новой Трое никому нет дела до того, настоящие это люди или нет, потому что никто ничего не будет предпринимать по этому поводу. Всё куда проще. Я лишь исполняю заказ: в Новой Трое подозревают заговор, я снабжаю их материалами, подтверждающими эту теорию. Потому что если бы я делал иначе - доказывал бы, например, что никакого заговора не существует - меня могли бы обвинить в неуважении к руководству Новой Трои, а то и вовсе счесть предателем, намеренно искажающим правду. Да и неужели ты думаешь, что они сами верят в существование заговора? Нет, может, и верят, но подсознательно каждый знает, что ничего такого нет. Поэтому, как и в случае с "похоронками" мне намного проще придумать что- то своё, нежели ломать голову, пытаясь найти действительные следы заговора. Вот почему я пишу доносы на вымышленных людей.

-  Стоп,  - прервал Крымова Гиркас.  - Только что ты говорил, что заговора не существует, и никто в него не верит, и тут на тебе - действительные следы! Поясни, будь добр, чтобы я совсем умом не двинулся.

-  Всё верно. Того заговора, который Новая Троя приписывает своим врагам, не существует. Но сам заговор среди кантонов, как таковой, существует, и ещё как! Правда, он не носит вселенского характера и не направлен на мировое господство. Нет, всё намного проще. Заговоры были, будут и есть: такова природа человека: устраивать сборища и замышлять коварные планы. И ничего с этим не поделаешь. Вот только не нужно выдумывать бессмыслицу, и утверждать, что кто- то способен в течение сотен лет вынашивать один и тот же план и ненавидеть одного и того же врага. Это романтизм, будь он неладен. Человек - существо непостоянное, и прежде всего своекорыстное. Ну да, своекорыстное: для человека естественно заботиться о своей шкуре. Он хочет денег, женщин, власти, и всё - путём наименьших затрат как сил, так и времени. Поэтому любой заговорщик прежде всего имеет в виду конкретные цели. Нет, он может ждать год, два, десять лет (если, конечно, молод)  - но не сто, потому что рассчитывает воспользоваться плодами заговора при жизни. Отсюда и откровенная глупость всех измышлений о тысячелетних заговорах, которые разные тайные общества якобы передают из поколения в поколение и из рода в род. Трижды ха! Если ты не можешь быть уверен в том, что твой собственный сын продолжит твоё дело, как ты можешь думать, что оно заинтересует постороннего человека? Что за глупая самонадеянность! Поэтому я и не верю в долговременные заговоры. Оно само по себе ненадёжно, а уж в наше время, когда всё меняется так быстро - тем более. Другое дело - кратковременные: подсидеть кого- нибудь, собрать компромат, стукнуть куда надо. Так всё обычно и делается. Поживёшь у нас, сам захочешь поучаствовать. Я вот участвовал.

-  И как?  - поинтересовался Гиркас.  - Успешно?

-  Да не особенно. Запутался в хитросплетениях, перемудрил, и вышло, что подставил своих же. С тех пор в подковёрной борьбе я персона нон грата. Оно и к лучшему: слишком много нервов требует эта дрянь, а результата - пшик, одно моральное удовлетворение.

-  Чушь какая- то,  - задумчиво сказал Гиркас.

-  Святая правда! Но давай лучше выпьем, а? Надоело мне всё хуже горькой редьки!

-  Это можно.

После следующей рюмки Крымов замолчал, мусоля в руках бумажку с доносом.

-  К чёрту!  - сказал он наконец, и бросил её на пол.  - Вот посмотри на меня! Я - взрослый человек, с высшим образованием, а якшаюсь с какими- то Конкасами, чёрт бы их побрал, пишу доносы и воюю из- за подтяжек! А ведь когда- то был хороший мальчик, любил книжки про индейцев и классическую музыку. Эх!

Гиркас промолчал.

-  Вот что,  - сказал Крымов.  - А пошли- ка в бордель.

-  Да ну,  - заупрямился Гиркас.  - Подцеплю ещё чего- нибудь. Мне дядя рассказывал, так и помереть недолго.

-  Да не бойся ты, там все чистые. А помрёшь - у нас всё равно зона боевых действий, считай, пал смертью храбрых. Медаль дадут.

-  Медаль?  - задумался Гиркас.  - Нет, лучше деньгами. Ладно, пошли.

По дороге в бордель Крымов рассказал Гиркасу о том, что недавно узнал о Новой Трое. Слышал о новых ракетах, которые там начали производить, спросил он. Это такие ракеты, которые наводятся на свист: стоит врагу свистнуть, и ему каюк. Ну да, ответил Гиркас, слышал что- то такое. Ты же знаешь, я - Дун Сотелейнен, а значит, мне на всё начхать. Так вот, сказал Крымов, это враньё. Нет никаких ракет, есть только слизень. Слизень, удивился Гиркас. Какой слизень? А вот такой, сказал Крымов. Шесть метров в высоту, весит одиннадцать тонн, движется со скоростью восемь сантиметров в час. В реестре боевой техники Новой Трои заявлен как единица быстрого реагирования. Кормят его овсяной болтушкой, и каждый квартал меряют: насколько вырос. Если мало - прощай, премия. Откуда ты это знаешь, спросил Гиркас. Жанна рассказала, из борделя. За бутылку красного и коробку кексов "Фантазия". Они там всё знают. Недавно, говорят, рядовой Метёлкин, которого поставили следить за слизнем, посягнул на его кормушку, и нет, чтобы есть цивилизованно, ложкой, руками жрал. Так сержант Топорцов сделал ему выговор. Ты, сказал он, слизня- то не обкрадывай. И добавил подзатыльник, для ясности.

Центром Дипгородка по праву считался бордель, все девочки которого по совместительству работали на соперничающие разведки. Большого секрета из этого не делалось: за скромную мзду скучающая бандерша охотно сообщала посетителям о том, на какой кантон (или кантоны) работает та или иная девица. Особым шиком среди работниц почтенного заведения считалось сотрудничать сразу с несколькими соперничающими ведомствами: помимо известного разнообразия это давало неплохую прибавку к жалованию. Отличить "скромницу", верную одному кантону, от "распутницы" можно было по одежде: последние могли позволить себе всяческие изыски, вроде дефицитных кружев.

И те и другие, впрочем, с большим удовольствием принимали подарки: любой посетитель, достаточно щедрый, за лишнюю помаду, чулки или конфеты (эти милые безделицы продавались в автомате у входа) мог получить от проститутки сведения о положении дел на международной арене. Специально для таких гостей у парадного входа висела табличка, гласящая:

"Администрация не несёт ответственности из- за расхождения представленных сведений с действительностью. Мы поставляем самую точную информацию о планах соперничающих сторон, но не занимаемся реализацией планов, и не отвечаем за то, будут ли планы исполняться вообще. Возможно, если бы реализация их была бы поручена нам, мы бы справились с этим лучше иных правительств, а пока Администрация борделя полагает Вас достаточно осведомлёнными о практикуемых в кантонах методах управления и напоминает, что мы живём в эпоху, когда решает не расчёт, а случай".

-  Всё- таки политика дурно влияет на девочек,  - заметил Крымов при виде надписи.  - Я три месяца ходил к одной красотке, и три месяца всё было лучше некуда. Но потом какая- то шлюха предложила ей поработать на кантон Марс (он в те дни расплачивался за секретную информацию перчатками), и всё пошло кувырком. Её как будто подменили! Из- за этой шпионской пакости у неё не осталось ни минуты свободного времени. Что там приласкать - она и думать обо мне забыла! Всё сидела за формулярами, подсчитывала какие- то индексы или висела на телефоне. Международные переговоры, чёрт бы их побрал! Вот поэтому я и говорю: если твоя работа - раздвигать ноги, не забывай, что ты в первую очередь шлюха, и только потом - политик.

Внутри Крымова встретили, как старого знакомого.

-  Эй, комиссарчик!  - окликнула его в фойе толстуха, закутанная в сиреневое боа.  - Иди сюда, покажу что!  - и, не дожидаясь ответа, двинулась вперёд, словно живая осадная башня. Груди её походили на пушечные ядра, бёдра - на мраморные колонны. Пещерная Венера, она была монументальна во всём, кроме ступней: по какому- то капризу природы они были у неё маленькие и изящные.

-  Не сейчас, Магда, не сейчас,  - Крымов поцеловал толстухе ручку.  - Сначала я другу остальных покажу.

-  Зачем?  - Магда взглянула на комиссара исподлобья.  - Что Белла, что Сашка - ни кожи, ни рожи, плюнь на них. А ты, котик,  - подмигнула она Гиркасу,  - напрасно косишься. Ты ещё не понимаешь, как хорошо, когда у женщины всего много.

-  Да,  - сказал Гиркас, слегка ошеломлённый открывшимся зрелищем.  - Это уж точно...

-  Пошли,  - толкнул его в бок Крымов.  - Успеешь наглядеться.

В будний день посетителей было мало, и девушки собрались в комнате отдыха - посплетничать и полистать журналы мод. Выглядела комната скромно: кожаный диван, кушетка, несколько плетёных стульев и журнальный столик, на котором стояла клетка с канарейкой. Войдя вслед за Крымовым, Гиркас мысленно пересчитал девушек; их оказалось четверо, и все - в его вкусе.

Завидев гостей, девушки побросали дела.

-  Крымов,  - фыркнула платиновая блондинка.

-  Володя пришёл,  - застенчиво сказала рыженькая.

-  Владимир Георгиевич,  - слегка поклонилась комиссару строгая брюнетка средних лет.

Новые лица в Дипгородке - редкость, так что, когда Крымов представил проституткам Гиркаса, тот буквально оглох от визга и аплодисментов.

-  Вот видишь,  - сказал Крымов.  - Это тебе не Новая Троя, здесь все понимают, какой важный человек Дун Сотелейнен.

-  С тебя десять драхм, милашка,  - возникла за плечом у Крымова бандерша - пожилая мадам в чёрном вечернем платье.  - А с тебя, сладенький,  - она повернулась к Гиркасу,  - пять. Располагайтесь поудобнее, мальчики. Велеть подать вина?

-  Валяй,  - сказал Крымов.  - Я пока его со всеми познакомлю. Вот это, Гиркас, Изабелла,  - подвёл он Гиркаса к платиновой блондинке, возлежавшей на кушетке в соблазнительной позе.  - На какие кантоны работаешь, прелесть моя?

-  Арк, Могестон, Транау,  - ответила девица, зевая.  - Всех и не упомнишь. Тебе- то, Крымов, что за дело? Заложить хочешь? Неужто вместо фальшивого доноса настоящий сделаешь?

-  Стерва ты, Беллочка,  - ответил Крымов.  - Ох, стерва!

-  Стерва, а не поганее тебя. Что уставился, козлик? Сказать нечего? То- то же! А вот друг мне твой нравится, от него Новой Троей почти не воняет. Эй, ты, как звать тебя, красавчик?

-  Гиркас,  - представился Гиркас и аккуратно поцеловал протянутую ручку. Кожа Изабеллы пахла земляникой.

-  Гиркас,  - задумчиво повторила Изабелла.  - Конгар?

-  Только наполовину.

-  На верхнюю половину или на нижнюю?

-  Что, простите?  - не понял Гиркас.

-  Наплюй. Мне подружки рассказывали, что ваш брат в любви ненасытен. Врали, конечно.

-  Пойдём от неё,  - шепнул Гиркасу на ухо Крымов.  - Я слышал, кантону Форми, который ей в основном и платит, вчера крепко наваляли под Грандом, вот она и нервничает.

-  Врёт он всё,  - сказала Изабелла.  - Ты, Гиркас, его не слушай. Он вообще- то неплохой, но дурак дураком. Три года здесь проторчал, а так ничего и не понял.

Крымов хотел возразить, но в разговор вмешалась другая девушка: темноволосая, с круглым миловидным личиком, и, если не считать за одежду ремень от гитары, абсолютно голая.

-  Белла, не дразни Вовку!  - крикнула она звонким задорным голоском.  - А то поумнеет и совсем к нам ходить перестанет!

-  Ты ещё скажи - человеком сделается!  - сказал Изабелла.  - Нужен он тут...

-  Вовка, да плюнь на неё!  - переключилась девушка на Крымова.  - Сто лет ведь не виделись!

Сняв с плеча гитару и нисколько не стесняясь наготы, она подбежала к Крымову, и, не взирая на его протесты, обняла и расцеловала в обе щёки.

-  Вот так, вот так,  - говорила она,  - Земляки мы, или кто?

-  Она - из Иванова Детства,  - смущённо объяснил Гиркасу Крымов.  - Её семья с моим отцом дружит.

Девушка разжала руки, отошла и смерила Крымова спокойным взглядом. Глаза у неё были карие, с крохотными золотыми искорками.

-  Ох, Вовка, Вовка, и правда - совсем заврался!  - покачала она головой и объявила остальным:

-  Невеста я его, вот уже неделю. Как денег накопим - так сразу свадьба.

Для Крымова это, похоже, оказалось новостью.

-  А это, Гиркас, Сашенька,  - представил он девушку Дун Сотелейнену.  - Она время от времени выдумывает всякое, так что не бери в голову.

-  Выдумываю?  - удивилась Сашенька.  - А это что?

Она подошла к столику и вытащила из- под груды журналов конверт:

-  Твой почерк, нет?

-  Сашенька,  - словно защищаясь, Крымов выставил вперёд руки,  - я это пьяным писал, порви и выкинь!

-  Слушайте все!  - сказала Сашенька, после чего достала из конверта письмо и прочла вслух следующее:

Милая моя Саша!

Помнишь, как однажды в детстве мы играли в мяч? Стоял жаркий летний день, лениво шелестела листва, а небо было голубое- голубое, и вдали плескалось море...

Нам было по одиннадцать лет, тебе и мне. Ты была худенькой девочкой с вечными ссадинами на коленках, терпеть не могла кукол и обожала футбол. Я был драчун, и мне частенько разбивали нос, когда я отстаивал твоё право участвовать в наших мальчишеских играх.

Мы играли в мяч у моего дома - помнишь, возле старой яблони, её потом спилил дядя Никанор? Был полдень, всех сморила жара. Кроме нас, на улице никого не было. Всё вокруг было залито светом, всё источало тепло. Ты топала сандалией по асфальту, и звук разносился далеко- далеко.

Мяч у нас был замечательный - туго надутый, прыгучий, звонкий. Цвета он был голубого, с белыми полосками: небо - и облака на нём. Мы перебрасывали его друг другу, ты поймала его и вдруг застыла, словно о чём- то задумавшись. Эта сцена и сейчас стоит у меня перед глазами: девочка, очерченная солнцем, держит в руках мяч...

Ты спросишь, почему я вдруг вспомнил об этом через столько лет, когда и ты не та, что раньше, и я не тот? Я отвечу: все эти годы, когда мне необходимо было отыскать в себе что- то доброе, светлое, чистое, я обращался к этому воспоминанию и черпал в нём силы. Ты возразишь, конечно, что я должен смотреть на жизнь оптимистически, что и в настоящем можно найти много хорошего, и я рад был бы с тобой согласиться, но не могу.

Сашенька, милая, мне кажется, что мир вокруг меня сошёл с ума. Я больше не понимаю законов, по которым строится человеческая жизнь. Почему я, мальчишка, веривший в справедливость, служу государству, которое творит зло? Почему ты, хрупкая и нежная, продаёшь свои тело и душу так, словно это естественно: ничего не желать, ни во что не верить?

Да, это пафос. Я говорю пафосно. Я, Владимир Крымов, военный комиссар Новой Трои, уполномоченный по делам Торакайской Бойни, говорю пафосно. И я говорю со всем пафосом, на который способен: я не могу воскресить прошлое, но я могу любить тебя сейчас.

И я люблю тебя сейчас. Понимаешь, Сашенька, Я Люблю Тебя Сейчас. Пожалуйста, не смейся надо мной, пожалуйста, не спрашивай, почему я не сказал тебе этого раньше. Я знаю, удача в этом мире улыбается дерзким и настойчивым, а смелость города берёт, но правда в том, что пока я был дерзок и настойчив, я не нуждался в любви. Да, жизнь порядочно меня мотала, но пока у меня оставались юношеские наглость и самодовольство, я всякий раз поднимался и начинал всё сначала. Я был самодостаточен: замкнутая монада в мире замкнутых монад.

Но теперь арсенал мой исчерпан, мне нечем защищаться от хаоса, в который постепенно превращается моя жизнь. Я не знаю, во имя чего я должен действовать, зачем мне вновь подниматься и идти. Посмотри на меня: я погружаюсь в сон, я распадаюсь. Ещё немного - и пойдёт по земле пустое тело, как машина, дорабатывающая заряд. Будет оно что- то делать для поддержания работоспособности - машине ведь немного надо,  - будет качаться от добра ко злу под действием случайных сил, и не вспомнит даже, что когда- то оно боролось, верило, мечтало жить...

Ты веришь, Саша, я не могу даже смеяться над тем, что со мною стало: смех умирает в груди. Хаос пожирает всё, и всё - добыча безумия. Я говорю тебе о любви потому, что я слаб.

Давай уедем отсюда, уедем далеко- далеко - ты и я. Ведь не целиком же мир охвачен войной, и не везде люди увечны. Вот мы и уедем туда, где есть на что надеяться, где сердцу человеческому незачем ожесточаться. Будем жить вдвоём, и радоваться солнечному свету, шелесту листвы, дуновению ветра и порханию бабочек...

Но я заговариваюсь, ведь есть и практическая сторона дела. Вот что, милая моя Сашенька: нам как можно скорее нужно пожениться. Давай поженимся?

Плевать, что подумают: я люблю тебя.

Твой Вовка.

-  И ты скажешь, что написал это по пьяни, да?  - тихо спросила Сашенька.  - Вот так просто - выпил и написал?

-  Ну да,  - ответил, покраснев, Крымов.  - Так и есть. А что ты себе напридумывала - меня не касается. Я за твои фантазии не отвечаю.

На мгновение Гиркасу показалось, что Сашенька готова взорваться негодованием: брови её вскинулись вверх, рот был полуоткрыт, на щеках алел румянец. Но она взяла себя в руки и устремила на Крымова долгий нежный и печальный взгляд.

-  Вовка,  - сказала она тихо- тихо.

-  Сашенька,  - ответил Крымов, потупясь.

И больше они ничего не сказали друг другу, просто стояли и молчали. Молчали и остальные девушки. Никто не заметил, как в комнату зашла толстуха Магда - огромная, благоухающая розовым маслом, в одних чулках.

Немую сцену прервала бандерша, вернувшаяся с вином. Протянув Гиркасу бутылки, она повернулась к своим подопечным и сказала:

-  Люську выносить пора. Только что машина приехала.

-  Я кашне своё не дам,  - неприязненно сказала Магда.  - И без того на неё три флакона духов истратила. Она мне всю комнату провоняла!

-  Дура!  - вспыхнула Сашенька, словно очнувшаяся от сна.  - Луиза, можешь взять мою кофточку.

-  Какую?  - спросила бандерша.  - Это которая бисером вышита?

-  Да. Бери, не стесняйся.

-  И кто тут дура?  - фыркнула Магда.  - Хорошую вещь отдаёшь, не рванину. О себе подумай.

-  Да что у вас тут такое?  - спросил Крымов.

Ответила ему Изабелла.

-  Всё как обычно,  - сказала она.  - Суровые трудовые будни. Ходил к Люське офицер местной службы безопасности - красивый, обходительный, денег не жалел. Ревновал, правда, очень. Она на кантоны шпионит, звонки делает, у неё на устах постоянно: Гранд, Орисс, Тримин, Фалерок - это названия кантонов, а он думает, что она о мужиках, что это хахалей её имена. Совсем рехнулся от страсти: застрелить угрожал.

-  И что же?  - спросил Гиркас.

-  Ну и застрелил. Два дня назад. Пришёл и сразу к ней: через час слышу - кричит. Ну, думаю, принесла тебя нелёгкая. И правда: только заснуть успела, слышу - выстрелы: один, другой, третий. Три раза выстрелил. Выходит бледный, глаза горят. Невменяемый. Спрашивает меня: который час? Полвторого, говорю. Он - за голову: "Батюшки, да я уже час на службе должен быть!" Я же, говорит, на пару минут отпросился, в туалет и сразу обратно. Не подскажите, какой автобус отсюда до казарм ходит? Отвечаю: двенадцатый. Он как припустил, а я ему вслед кричу: "А с Люськой- то что?" А он мне в ответ: "Ты её пока не трогай, спит она!". Ага - спит! Без головы- то!

-  Да уж,  - только и сумел выдавить из себя Гиркас. Бандерша, видя его замешательство, поспешила исправить положение:

-  Ну, что вы стоите?  - воскликнула она нарочито весело.  - С нашими неприятностями мы и сами справимся, а вы сюда отдыхать пришли! Ну- ка, расслабились, напряжение - долой! Смотрите, какие у нас девочки хорошие! Беллочка - ну, чистый персик, Лиза (это оказалась рыженькая)  - бутончик наисвежайший, Ада (строгая брюнетка)  - само очарование, а Магда...

-  Магда - пышечка,  - пришла ей на помощь толстуха.  - Пышечка и пампушка. Самый сок.

-  Пышечка, да,  - повторила бандерша.  - А Сашенька...

-  Луиза, я сегодня не могу,  - сказала Сашенька.  - Я домой пойду.

-  Ну, как это - домой? А если захотят тебя?  - бандерша обвела рукой Гиркаса и Крымова.

-  Не захотят,  - заверил её Крымов.

-  Не захотят?

-  Не- а,  - покачал головой Гиркас.

-  Тогда иди, Сашенька, иди.

И Сашенька ушла.

-  Ну, решайте, кого брать будете,  - сказала бандерша.

Сердце Гиркаса забилось сильнее. Вот- вот ему предстояло сделать то, о чём он только мечтал. Он обвёл взглядом брюнетку, рыженькую, скользнул взглядом по Магде и остановился на Изабелле.

-  Она,  - сказал он робко и показал на неё пальцем.

-  Фу, как некультурно!  - сморщила Изабелла носик.  - Тебя, что, не учили, что нельзя тыкать в человека пальцем?

Но идти с Гиркасом в одну из уютных комнаток она не отказалась. Крымов же, лишившись Сашеньки, вздохнул и остановился на Магде.

-  Как же мне с тобой обращаться, сладенький?  - спросила толстуха, устраиваясь у него на коленях.

-  Согласно Женевской конвенции,  - пробурчал Крымов, но, едва обхватив ладонью левую грудь, пришёл в восторг:

-  Ей- богу, купол Святой Софии!  - воскликнул он.

А Изабелла в это время стояла перед Гиркасом обнажённая.

-  Ты тоже раздевайся,  - сказала она Гиркасу.  - Вон, взмок уже от пота. Ну, давай, не тяни. Уж я свои пять драхм отработаю, обещаю. Не хочешь раздеваться? Хочешь любить меня одетым? Ладно. Смотри, как я умею... Ммм?

-  О!  - только и сказал Гиркас. Это было и страшно, и приятно - но страшно, пожалуй, больше. Он напряг последние душевные силы и сделал попытку освободиться:

-  Послушайте,  - сказал он, тяжело дыша,  - может, вы расскажете о политике? Какой на текущий момент лидирующий кантон на Тразиллане?

-  Вот этот,  - и благоухающий рот Изабеллы заслонил собой всё на свете. Следующий час Гиркас не слышал ничего - ни ругани, с которой выносили труп незадачливой проститутки, ни Крымова, который, придавленный тяжестью Магды, пил вино и кричал один и тот же тост:

-  За Новую Трою,  - надрывался он,  - За все кантоны, вместе взятые! За конгаров, за Барсума и за Консультативный совет! За военных комиссаров, сколько их ни на есть, за Торакайскую бойню и за её Совет директоров! За Конкаса из Румбы, за Дункаса из Дзиру, за Тромсена, за Бомсена, за Гирневаса с Ромликом! За маму, за папу, за гуманизм и человеколюбие, за прогресс и историческую справедливость, за наши ракеты и атомные бомбы, и гори оно всё синим пламенем, аминь!

А ещё не слышал Гиркас, как бандерша в соседней комнате шептала в трубку:

-  Алло, мистер Крампфусс, вы не поверите! Дун Сотелейнен - он здесь, он здесь!

Глава восьмая

Невероятное сафари тромсена

Вчерашний день для Седьмой выдался трудным. Расставшись с Гиркасом, она решила пройтись по Дипгородку в поисках съёмной квартиры, но из- за множества противоречащих друг другу указателей сбилась с пути и очутилась в конгарском квартале. Это было странное, дикое место: всюду слонялись истощённые люди, без конца повторяющие одни и те же истории: пошёл с мужиками, оттяпали ногу, теперь тут сижу; увидел мешок тхуриков, думал - ничейный, оказалось - Тромкаса, он мне башку и проломил; три дня дрался чин чином, отлучился на минуту - всё, заняли моё место, а я солому жую.

Постепенно перфекта поняла, что в этом квартале живут те конгары, кому в силу тех или иных причин заказана дорога на Торакайскую бойню. Удивительно, но возможность остаться в стороне от кровопролития здесь никого не радовала, напротив, именно в посильном убиении своих братьев конгары видели для себя возможность выбиться в люди.

-  За восемь человек дают мешок пшена,  - рассказывал, прислонясь к забору, конгар с взъерошенными рыжими волосами.  - За десять показывают по телевидению. Плюс значок - пустяки, а приятно.

-  А ты скольких прикончил?  - спрашивал его приятель.

-  Семерых.

-  Чуть- чуть не хватило.

-  Да. Пожалел одного, а зря - надо было добивать.

-  А чего пожалел- то?

-  Так ведь брат.

-  Родной?

-  А какой ещё? Считай, детство вместе провели. Фору жрали, маракчой друг с другом делились. Я как про это вспомнил, так и подумал: дался тебе этот мешок пшена, жил без него и ещё проживёшь. Какое пшено, когда перед тобой брат в крови валяется!

-  А теперь - добил бы?  - спросил приятель.

-  Конечно. Всё одно теперь помирать.

Чуть дальше по улице другой конгар, окружённый группой приятелей, чертил на песке запутанный план какой- то битвы.

-  Здесь,  - показывал он,  - стояли наши, из Руфы. Здесь - дзираи и бомри, а на холме - там, куда Тонсен только что плюнул - румбаи.

-  И откуда они только берутся...  - проворчал один из конгаров.  - Взять бы этого Конкаса и...

-  Возьми,  - сказал тот, кто чертил план.  - Возьми, попробуй! Это тебе не зычницу выпотрошить! Так вот,  - продолжал он.  - Первым клич кинул наш Бомлик: вышел из рядов и давай орать, что прикончит любого, кто супротив него выйдет - с копьём, с винтовкой или даже с рикайди. Естественно, сразу нашлись охотники: парнишка лет восемнадцати и два взрослых мужика. Все дзираи, народ рисковый, да и силой не обижены, но Бомлик этих троих в две минуты положил. Парнишке - башку с плеч, двух других разделал по- всякому. Дзираи, конечно, разволновались, Дункас, вождь ихний, аж губу от злости прокусил. Но ничего, стояли. Бомри, те вспыльчивее. Едва наш Бомлик тамошнему Кирсену в рожу плюнул, они сразу в атаку ломанулись. Бегут, вопят во всё горло, страх нагоняют, а румбаи с холмов над ними смеются: "Девки в штанах, а не конгары! Правду говорят: кто козу не тягал, тот в Бомри и дня не прожил". Ударили они, значит, на нас. Мы держимся. Я тогда рикайди носил и сколько раз на кнопку нажимал - не вспомню. Много народу положил, а другие - ещё больше. Консен, приятель мой, топором орудовал, да так, что под конец ступить было некуда, всюду руки валяются, ноги, короче, ужас. Бомлик тоже старался, даром что вождь. Неплохой он был, как считаете?

-  Ничего,  - согласились конгары.  - Бочку за раз выпивал, это не каждый может.

-  Ладно, слушайте дальше. Бомри устали скоро, отошли. Тут на них дзираи и напали - исподтишка набросились, сволочи. Мы - на помощь: бомри нам, конечно, враги, но жалко их вдруг стало, просто до ужаса жалко! За что гибнут? По какой причине? С нами, руфиями, всё ясно: мы народ тёмный, злой, нам жратвы подавай, да побольше. Но они- то, может, не такие? Они, может быть, хорошие? В общем, давай мы дзираев вместе бить. Бьём час, бьём два. Устали. Дункас из Дзиру говорит: "Дайте время отдышаться, потом продолжим",  - а сам в это время к сапогу подмётку пришивает, оторвалась подмётка- то. Тут румбаи и выступили. "Эй, вы,  - крикнул этот их Конкас,  - трусы поганые! Отдыхать собрались? Жить хотите по- человечески, а крови - боитесь? Тунеядцы, слякоть!" - и дал своим приказ наступать. Тут вообще всё смешалось: мы дзираев колотим, бомри, от страха - нас, дзираи, как могут, отбиваются, а румбаи всех бьют, без разбору, и их все бьют. Я уже на своём рикайди кнопку жать устал, думаю: когда это кончится? Тут кто- то крикнул: "Летят! Летят!". Все бошки подняли и видят - действительно летят. Вертолёты - нам на таких обычно гуманитарную помощь привозят. Зависли над нами, и голос спрашивает: "Кто здесь за главного?" Конкас этот, из Румбы, не будь дураком, крикнул: "Я!". "Раз вы,  - отвечают ему,  - то получите продовольствие на месяц вперёд!". И люки грузовые открывают: из одного вертолёта макароны сыплются, из другого подсолнечное масло льётся - и всё на нас, на дерущихся, то есть. Ну, мы бить друг друга перестали, сидим, жрём. Макароны я люблю, даже не варёные, а тут ещё какой- то новый сорт - знаете, рогульки такие, очень они мне понравились. Чавкаем мы все вместе, и какое- то братское чувство накатывает: вот мы все такие непохожие, из разных племён, часто друг друга не понимаем, до крови доходит, а коснись вечных ценностей - как пелену с глаз сняло! Поднимаю я голову от макарон и говорю своему приятелю Консену: "А хорошо живём!". "Да,  - отвечает он.  - Недурненько!".

Едва перфекта отошла от конгаров, к ней пристал пьяный офицер службы безопасности Дипгородка. Утверждая, что Седьмая привлекла его в толпе своим добрым лицом, он тянул её за рукав, требуя, чтобы она немедленно пошла за ним, дабы оказать услуги определённого характера шестидесяти его товарищам. С трудом отвязавшись от надоедливого дурака, Седьмая обнаружила, что путь ей преградила конгарская женщина - неопрятная, в мешковатой одежде грубого покроя. Из её болтовни Седьмая уловила только "замечательное зрелище" и "роскошное удовольствие". Хватая перфекту за край платья и корча чрезвычайно жалостливые рожи, конгарка в конце концов притащила её к ветхому сараю, крытому соломой, и юркнула внутрь.

Пожав плечами, Седьмая последовала за ней.

В сарае было темно и сыро. Где- то справа в темноте угадывалась конгарка, развалившаяся на куче не то мешков, не то одеял. Единственная плошка с горящим фитилём освещала толстого и совершенно голого конгара с мужским достоинством невероятных размеров. Увидев этот прибор, перфекта машинально подметила, что большего не видела даже в кунсткамере Арка. Заметив перфекту, конгар заворчал и двинулся вперёд. Выглядел он довольно жалко: к трясущемуся животу прилип клочок мешковины, а в левом глазу студенистой лужицей застыло бельмо. Не дойдя приблизительно полутора метров, он остановился и выжидающе посмотрел на Седьмую. Седьмая покачала головой и бросила на землю несколько драхм. Покинуть палатку ей никто не препятствовал, разве что конгарка лениво крикнула, что в следующий раз посмотреть будет стоить дороже.

На выходе перфекту окликнула женщина- землянка - растрёпанное, измождённое создание.

-  Ну как?  - спросила она.  - Как он тебе, а? Здоровый, говорят!

-  Большой,  - подтвердила перфекта, стараясь сохранять хладнокровие.

-  А твёрдый?

-  Не знаю.

-  Лишь бы твёрдый был! А ты что хмурая такая? Неужто никакого интересу нету? Я бы зашла, да денег никак не наскребу.

-  Есть интерес, есть,  - перфекта осторожно похлопала женщину по плечу, а про себя подумала: "Интерес действительно есть. Правда, скорее, для науки".

Но на этом неприятности для Седьмой не закончились. После скитаний по трущобам она добралась- таки до жилого квартала, где в частном пансионе с неё содрали тройную плату за тёмную и затхлую комнатушку.

Разложив вещи, она обнаружила на журнальном столике вырезанное из газеты объявление о знакомстве. Оставил его здесь, судя по фотографии, домовладелец: плюгавый мужичонка с пышной шевелюрой и аккуратно постриженными усиками.

Обеспеченный холостяк ищет подругу жизни ,  - гласило объявление.  - О себе: весёлый, общительный, без вредных привычек. Имею хобби: гильотинирую крыс.

Правда была про крыс, или нет, но на ночь перфекта заперлась на оба замка и на всякий случай подпёрла дверь тяжёлым табуретом.

Уснуть ей, однако, не удалось. Примерно в три часа ночи сверху донёсся страшный грохот и треск, словно кто- то крушил мебель, и полный ужаса голос проревел по- конгарски: "ВСЕ ПОГИБЛИ! СЛЫШИШЬ, ОНИ ВСЕ ПОГИБЛИ!".

Утром всё разъяснилось: прямо над комнатой перфекты жил Дунсен, конгарский вождь, потерявший на Торакайской Бойне своё племя. Их поймали на приманку - десять банок сардин и мешок репы - и перебили всех до единого. Дунсену же проломили голову камнем и бросили умирать. С тех пор он повредился в рассудке: каждую ночь орал, как бешеный, а приняв на грудь - покупал телят и ягнят, и рубил их в капусту, пока не устанет.

-  П- п- п- п- рошу п- прощения за вчерашний к- к- к- к- концерт,  - извинился он перед перфектой, когда они стояли в очереди к умывальнику, и протянул ей картинку, нарисованную собственными руками: юрта, речка, человечек удит рыбу.

-  Это я,  - Дунсен ткнул в человечка пальцем, и, справившись с нервным тиком, улыбнулся.

И вот, в одиннадцать утра перфекта сидела в дешёвой забегаловке и ожидала начала сафари. Неподалёку от забегаловки стоял автобус, на боку которого было написано "...еликолепное сафари Тр......сена". Перфекта проверила сумочку: не потерялся ли билет. Билет был на месте. В стоящей перед Седьмой кружке медленно выдыхался лимонад.

-  Допивать будешь, красавица?  - прокаркал над ухом старческий голос. Седьмая вздрогнула от неожиданности и обернулась. Голос принадлежал существу неопределённого пола, закутанному в обноски, из глубины которых перфекту рассматривали два слезящихся глаза.

-  Простите?  - сказала перфекта.

-  Я спрашиваю, допивать будешь?  - осведомилось существо уже менее дружелюбно.  - Я тут сто лет стоять не буду. Либо заказывай мне выпивку, либо я пошла.

-  Ничего не понимаю,  - спросила перфекта у бармена,  - Чего хочет от меня эта... женщина?

-  Просто купите ей выпить,  - посоветовал бармен,  - если повезёт, она отстанет.

-  Один двойной вермут,  - заказала перфекта наугад.

-  Тройной!  - встряла нищенка.

-  Тройной,  - согласилась перфекта.

-  Взболтать, но не смешивать!

-  Сделайте, как она говорит.

Бармен занялся заказом, а перфекта принялась разглядывать толпу, которая собиралась потихоньку возле экскурсионного автобуса. Сафари должно было начаться два часа назад, но Тромсен, экскурсовод, до сих пор не проснулся после вчерашней попойки. Это было кстати: Гиркаса тоже не было. Проклятый Гиркас! Седьмая устала ругать себя за эту идею: обратиться к Дун Сотелейнену. Кто знал, что он окажется жалким, глупым, грязным... Тьфу!

Как ей сейчас не хватало Арка среди бесконечной грязи и ругани - Арка с его широкими и светлыми улицами, свежими после утренней поливки, воздушными зданиями из металла и стекла, прохладными садами, укрытыми от жаркого солнца сияющими куполами, и тёплыми, шершавыми на ощупь ступенями Великой Библиотеки. С тех пор, как одиннадцать лет назад Седьмая покинула свой бак, у неё ни разу не возникало сомнений в том, что из всех человеческих стремлений стремление развиваться телесно и духовно является наиболее целесообразным. Красота и гармония - вот главное в жизни: об этом в один голос твердили все исследования, и перфекте до этого момента просто не могло прийти в голову, что есть существа, для которых эти вещи не только не являются основополагающими, но и вообще не имеют значения.

Но конгары были именно таковы. Они не стремились к красоте и гармонии, предпочитая менее отвлечённые понятия. Жратва и насилие - вот что без остатка заполняло их жизнь. И где- то в этом безумном, лишённом логики мире, потерялась Восьмая - беззащитная, хрупкая, такая живая, такая ранимая...

-  А вот и я!  - раздался сиплый спросонья голос. Перфекта обернулась и увидела Гиркаса. В левой руке он держал верёвку, другой конец которой был привязан к лодыжке Конкаса, его ассистента.

-  Представляете, каков мерзавец!  - Дун Сотелейнен пнул Конкаса по коленке.  - Сбежал от меня в конгарский квартал и напился там со шлюхами! Вот тебе, паразит!

И снова пнул Конкаса, на этот раз в живот. Перфекта оглядела Гиркаса с ног до головы: так и есть - пил.

-  Я обещала вам пять тысяч драхм,  - сказала она ледяным голосом.  - Теперь получите четыре.

-  За что?  - не понял Гиркас.  - Что я такого сделал?

-  Вы хотите получить три?

-  Всё, молчу,  - быстро сообразил Гиркас.  - Скоро поедем- то?

-  Не знаю,  - сказала перфекта, вновь принимая невозмутимый вид.  - Когда проснётся экскурсовод.

-  Пойдёмте к автобусу,  - предложил Гиркас,  - а то лучшие места упустим.

-  Я хочу у окна,  - потребовал Конкас.  - Я всегда у окна езжу!

-  Хрен тебе,  - сказал Гиркас.  - Пущу, если в задницу меня поцелуешь!

-  Сам целуй!

Слушая их перепалку, перфекта вдруг поняла: единственное её желание сейчас - даже не возвратиться в Арк. Всё, чего она хочет, чтобы эти два дегенерата заткнулись. Чтобы справиться с раздражением, Седьмая принялась рассматривать остальных участников сафари.

Публика у автобуса собралась разношёрстная. Туристы с фотоаппаратами, мелкие служащие, новотроянские солдаты в увольнении, женщины и дети - все обсуждали предстоящую поездку. Неподалёку от основной группы стоял высокий строгий мужчина в глухом чёрном костюме и с крохотными очками на носу. Приглядевшись к нему, перфекта с удивлением заметила у него на шее белый воротничок. Что, во имя всех принципов Арка, здесь нужно священнику?

-  В прошлый раз хорошо получилось,  - говорил турист в панаме и с охотничьим ружьём.  - Подъехали к самому Торакайскому холму, а там народу, ясное дело, погуще - вот и постреляли по румбаям. Я лично троих зацепил. Всё моя красавица,  - погладил он ружьё.  - У Тромсена с дзирайским вождём уговор, тот ему за каждого румбая платит. Десять штук маракчи, жить можно.

-  Поначалу меня подташнивало,  - рассказывала подругам белокожая блондинка в сарафане.  - Всё- таки война - это ужас! А потом, как в пятый раз поехала, привыкла. Ну, лежат они мёртвые - и пусть себе лежат. Зла они никому не делают, так ведь? Да и вообще: может, им мёртвыми лучше быть, чем живыми. Жизнь- то у них паршивая, не стоящая жизнь!

А для детей сафари уже началось. Трое ребят постарше - два мальчика и девочка - выбрали себе роль землян. Быть конгаром выпало малышу лет пяти. Один старший мальчик наставил на него палец и крикнул "пиф- паф!", а другой подкрался к малышу сзади и принялся его щекотать. Под одобрительный смех взрослых к ним присоединилась девочка. Малышу было весело: он хихикал, закрывал ладошками подмышки, не давал схватить себя за пяточки - одним словом, не придавал никакого значения тому "пиф- паф!", которое означало, что он, играющий роль конгара, убит.

Забрав у Гиркаса билет на сафари - из опасения, что он может его потерять,  - Седьмая подошла к священнику.

-  Что вы здесь делаете, святой отец?  - спросила она.

Священник, погружённый в собственные мысли, вздрогнул от неожиданности. Несмотря на чёрный цвет, невзирая на торчащий крючком нос, вблизи он не выглядел ни строгим, ни суровым. Глаза у него были, как у спаниеля: умные и добрые. Сначала он глядел на перфекту настороженно, но лицо её, свежее, открытое и доброжелательное, развеяло его опасения.

-  Жду начала этого постыдного зрелища, дочь моя,  - ответил он.  - Надеюсь, вы позволите мне вас так называть: "дочь моя"? Я уже немолод, и мне тяжело переучиваться. Это воротничок меня выдал, да?

Седьмая кивнула...

-  Вот дела! А я- то был совершенно уверен, что оставил его в гостинице! Ну, будет мне урок на будущее: нельзя быть таким рассеянным. Я, видите ли, присутствую тут, как обычный гражданин, а не духовное лицо. А вы, дочь моя, зачем вы здесь? Не похоже, чтобы вам доставляло удовольствие происходящее. Между нами говоря, они действительно собираются убивать конгаров, хотя я и не думаю, что у них получится.

-  Мне надо найти одного человека,  - сказала Седьмая.  - Ему сейчас очень нужна моя помощь, а добраться до него можно только, если участвовать в сафари.

-  Значит, вы здесь не ради развлечения?  - удивился священник.  - Благослови вас Бог, дочь моя, благослови вас Бог, ибо сказано: кто положит жизнь за други своя... Как же там дальше- то, а? Забыл! Совсем стала память дырявая, как решето... Но давайте знакомиться. Меня зовут отец Марк, я из кантона Джиневра, что близ Хузы.

-  Джиневра?  - подняла брови перфекта.  - Не слышала о таком.

-  Немудрено,  - отец Марк снял очки и протёр рукавом костюма.  - О нас мало кто знает. Небольшая община, не лезет в политику, к другим кантонам обращается редко - вот это Джиневра и есть. Всего нас тысяч пять, в основном протестанты, хотя, если поскрести по сусекам, и парочка католиков найдётся. А я их пастор - совместный, то есть. Могу на латыни служить, могу на родном языке. А вы, дочь моя, как вас зовут и к какой церкви принадлежите?

Человек располагал к себе, и перфекта не почла за нужное что- либо скрывать:

-  Я - Седьмая,  - сказала она.  - А насчёт церкви, святой отец, то боюсь вас разочаровать: в церковь я не хожу.

-  Почему?  - спросил отец Марк.  - И что за странное имя: Седьмая? Как можно называть человека цифрой? Разве мало на свете христианских имён?

-  Я из кантона Арк, святой отец. А в кантоне Арк возможно многое.

-  Арк, Арк,  - повторил священник.  - Что- то знакомое... Это не тот кантон, который очень далеко...

-  ... и власть в нём принадлежит женщинам,  - закончила за него Седьмая.  - Да, это тот самый кантон. А ещё у нас есть францисканский монастырь.

-  И вы проводите непристойные опыты,  - сказал отец Марк.  - Играете в Господа Бога, выращивая этих омерзительных женщин! Да, теперь я вспомнил. Вас следовало бы отлучить от церкви за одно это.

-  Святой отец,  - сказал Седьмая тихо, но твёрдо.  - Я - одна из этих женщин. Я - перфекта кантона Арк.

На мгновение священник потерял дар речи. Рот его открылся, глаза полезли на лоб, затем он взял себя в руки и пробурчал:

-  Что ж, на вид ты такая же дщерь Евы, как и остальные. На Земле, возможно, я и разговаривать бы с тобой не стал, но эта планета дала нам хороший урок терпимости. Уф,  - вздохнул он и вытер пот со лба.  - Воистину, это путешествие полно сюрпризов. Сначала я выясняю, что мои сородичи убивают конгаров, как животных, хотя те, как и они, сотворены Богом и наделены разумом, а теперь оказывается, что учтивую, милую, а главное - очень красивую девушку, вырастили в чане, словно какую- то плесень! Будь здесь кто- нибудь послабее духом, мигом бы веру утратил!

-  Так чем вы занимаетесь, отец Марк?  - спросила перфекта.

-  Я?  - переспросил священник.  - Я, дочь моя, уполномочен своей общиной совершить великое дело. Пока не пришла ко мне смерть, я должен объехать Тразиллан и написать о нём книгу.

-  Книгу? Но зачем?

-  Чтобы паства моя знала мир и ценила собственное счастье. Ведь мы в Джиневре так устроились, что у нас не бывает ни драк, ни войн, хотя люди мы очень разные. А за пределами кантона что ни день, то война. Вот я и должен разузнать, почему так происходит, почему вы не можете жить так же, как мы в Джиневре: мирно и счастливо. Может, и остальным кантонам от моей книги будет польза, может, они чему- нибудь у нас научатся. Как вы думаете, дочь моя, это возможно?

-  Не знаю,  - ответила перфекта.  - Но это благородная миссия. Смотрите, это, наверное, Тромсен.

Это действительно был Тромсен - длинный тощий конгар с огромной копной волос на голове. Растолкав туристов, он подошёл к автобусу и принялся мочиться на переднее колесо. Лицо его в это время выражало блаженство.

Покончив с неотложными делами, он залез в автобус, и, стоя на подножке, сказал:

-  Сегодня вплотную подъедем к Торакайскому холму. Оружие все взяли?

-  Да- а- а,  - раздался в ответ нестройный хор.

-  Тогда заходим по одному, предъявляем билеты и рассаживаемся. На всякий случай напомню правила: не палим из всех стволов, пока не подъехали к холму, не берём с собой мертвецов - не хочу, чтобы автобус провонял, и не плюём в салоне. Всё остальное разрешено. Есть вопросы?

Вопросов не было, и Тромсен нажал на газ. Двигатель закашлялся, выстрелила выхлопная труба, и автобус тронулся с места.

Поначалу местность за окном ничуть не напоминала поле боя. Трава, редкий кустарник, попадающееся то тут, то там одинокое деревце - таков пейзаж Торакайской Бойни.

Первый мертвец встретился лишь через час пути - Тромсен специально снизил скорость, чтобы пассажиры могли рассмотреть его получше. Был это конгар как конгар: тощий, грязный, с лицом, которое даже в смерти сохранило недоумевающее выражение. "Что я сделал такого, чтобы валяться мёртвым у обочины?" - казалось, спрашивал он, и сам же себе отвечал: "Да ничего".

Одет он был в красную фирменную футболку с рекламой вишнёвой колы. "Радуйся жизни с новым потрясающим вкусом!" - гласил слоган.

-  Одну химию рекламируют,  - посетовала сидящая рядом с перфектой пожилая женщина.  - В наше время такого не было. Лимонад был, а химии не было. Оттого и зубы целые.

Действительно, рот у неё был полон зубов. Это были превосходные протезы, изготовленные в Новой Трое. Женщина лгала.

Постепенно мёртвые стали попадаться чаще. По одиночке или грудами, они валялись как попало, без всякого плана. Чисто конгарский подход: ни аккуратных братских могил, ни рвов с известью, сплошная неорганизованность. Время от времени автобус потряхивало. Должно быть, под колёса попадали чьи- нибудь отрубленные ноги или целое туловище.

Тромсен тем временем добросовестно исполнял обязанности экскурсовода:

-  Справа от нас,  - гундосил он в микрофон,  - вы можете увидеть горы трупов. Слева от нас вы можете увидеть... гм... тоже горы трупов. Спереди...

-  Дайте угадаю,  - раздался насмешливый голос господина в чёрном.  - Спереди тоже горы трупов, так ведь? Какая разнообразная экскурсионная программа! Она, безусловно, стоит каждой драхмы из тех пятидесяти, что я за неё отдал!

Но недовольных, кроме него, не нашлось. Пассажиры автобуса разглядывали мертвецов с неослабевающим интересом, отмечали наиболее интересные позы и обсуждали причины смерти. Кое- что, правда, вызвало возмущение у родителей с детьми: так, конгара, у которого задралась сзади рубашка - так, что были видны голые ягодицы - они осудили единодушно.

-  Стыд и срам!  - объявила на весь автобус мамаша, закрывая четырёхлетнему сыну глаза.  - Трудно ему, что ли, было прикрыться напоследок?

Но таких вопиющих непристойностей было не так уж и много. Напротив, конгарские мертвецы зачастую возлежали в весьма достойных эстетичных позах, свидетельствующих о том, что последние мгновения жизни они отдали, сражаясь отважно и без тени страха. Набросок одной позы захотела сделать девушка- художница, сидевшая рядом с перфектой. Сначала Тромсен был против остановки, но, увидев десятидрахмовую бумажку, передумал.

Сцена, которую хотела сохранить для себя девушка, действительно многое обещала в художественном отношении. Два конгара одновременно пронзили друг друга копьями и после смерти так и остались стоять - Бог знает, почему.

-  Потрясающе!  - шептала художница, чей карандаш так и порхал по блокнотному листу.  - Какая жизненность, какое правдоподобие! Воистину, всё, что можно написать маслом на холсте - лишь жалкое подобие шедевров самой Жизни!

Как только она закончила набросок, сафари продолжилось. Вскоре на горизонте замаячила громада Торакайского холма.

-  Всем приготовиться,  - велел Тромсен.  - Помните: мне платят за убитых, не за раненых.

То, что последовало за этим, Гиркас позднее вспоминал, как настоящий хаос. Автобус подъехал к холму, пассажиры высыпали из него вооружённые кто чем, и началась пальба. Стреляли они по конгарам, которые, завидев экскурсию Тромсена, ссыпались с холма настоящей лавиной. Сначала казалось, что экскурсантам легко удастся сдержать их натиск, но спустя пару минут Тромсен скомандовал отбой.

Как бы разумно это ни было, призывом этим он подписал себе смертный приговор. Началась паника, все рванули напролом, в результате чего самого Тромсена, а также Гиркаса, Конкаса и перфекту просто- напросто оттёрли от автобуса. Гиркас успел подбежать к дверям, но они захлопнулись прямо у него перед носом.

А с холма к ним спускалась делегация, возглавлял которую конгар с серебристой штуковиной в руках.

-  Попался, наконец!  - воскликнул он, завидев Тромсена.  - Вот Конкас будет доволен! А вы,  - обратился он к Гиркасу и остальным,  - вы здесь на кой?

-  Я - Дун Сотелейнен,  - сказал Гиркас, стараясь выглядеть посолиднее.  - А это мои спутники.

-  Дун Сотелейнен?  - поднял бровь конгар.  - Ну, если так, ладно. А спутники твои теперь наши пленники. Да и сам ты, если будешь артачиться, мигом ухлопаю, понял? А ну, вперёд!

-  Давайте будем вести себя, как цивилизованные люди,  - попыталась урезонить его перфекта.

-  А зачем?  - удивился конгар.

И понукаемые конгарами Гиркас, Конкас и перфекты принялись подниматься по холму.

Лагерь Бати представлял собой гигантское сборище юрт всех цветов и размеров. Как и во всех конгарских поселениях, здесь было невероятно грязно. Под ногами хлюпали помои, то и дело кто- то поскальзывался на картофельной кожуре или попадал ногой в ведро с нечистотами.

Шум на Торакайском холме звучал неописуемый. Были здесь и крик, и лай, и младенческий плач, и треск дерева, и скрежет металла, а над всем завывал популярный шлягер, доносившийся из подвешенного на столбе мегафона.

Лишь раз живём - лови за хвост удачу!

И наплевать, что скажут о тебе!

В конце концов, их привели в шатёр, где заседал Батя. Внутри всё было готово к обеду, уже второму за день. Во главе огромного стола сидел сам Батя, его советник из Новой Трои, помощник советника и разная шушера - журналисты, писатели- авторы книг о Бате, прихлебатели и блюдолизы.

Ближе всего к Бате сидели тридцать восемь его сыновей, из которых тридцать семь, как и самого Батю, звали Конкасами. Единственный Бомсен чувствовал себя весьма неуютно.

Дабы не путаться в сыновьях, Батя как- то раз присвоил каждому Конкасу порядковый номер. С тех пор не было и дня, когда в Дзиру не слышался бы повелительный рык:

-  Конкас- 13, живо тащи маракчу!

-  Конкас- 24, где моя любимая чесалка?

-  Конкас- 8, почему, скажи мне, почему я не утопил тебя, когда ты был ещё ребёнком?!

Ну, и так далее.

Первым при виде Бати обрёл дар речи Конкас.

-  Батя,  - крикнул он.  - Это же я Конкас, скажи, пусть меня отпустят!

-  Что?  - сказал Батя рокочущим голосом.  - Какой ещё Конкас? У меня этих Конкасов тридцать шесть штук.

-  Бать, я твой любимый Конкас!

-  Мой любимый Конкас помер давно,  - сказал Батя.  - Хотя да, ты на него похож. Может быть, это ты и есть. Но какая разница, если ты мёртвый?

-  Бать, так я живой же!  - сказал Конкас.

-  Врёшь!  - не поверил Батя.  - Докажи!

-  Вели принести Гирсенову чарку.

-  Сынок,  - мягко сказал Батя,  - ты точно уверен? Второй раз я твоей смерти не переживу.

-  Точно, Батя, точно. Прикажи принести.

Принесли огромную чашу и мех с вином.

-  Лейте,  - скомандовал Конкас.

Чаша заполнилась до половины.

-  Ещё!

Три четверти.

-  Да лейте до конца, не бойтесь!  - сказал он.  - Сейчас я тебе, Батя, покажу, какой я красавец вырос!

Он поднял чашу и принялся пить. Пил он долго, так долго, что Гиркас начал опасаться за его здоровье.

Но Конкас справился с испытанием. Когда он отставил чашу, она была пуста.

-  Гирсенову чарку - с одного маху?  - удивился Батя.  - Ну, теперь я верю, что ты жив. Привет, сынок, будь как дома. Сейчас жрать будем - ты ведь не жрал, небось, с дороги- то? Кстати, а кто это с тобой?  - вгляделся он пристальнее в остальных, стоявших рядом с Конкасом.  - Батюшки, да это Тромсен! Привет, Тромсен,  - Батя помахал ему рукой.  - А это кто?  - показал он на Гиркаса и перфекту.

-  Это, Батя, Дун Сотелейнен,  - сказал Конкас.  - Можешь его прямо сейчас порешить.

-  Дун Сотелейнен?  - Батя почесал затылок.  - Новотроянский, что ли? Нашего- то мы ухлопали. Никогда не понимал этого звания. Что он делает- то хоть, а?

Никто не ответил.

-  Ладно, пусть будет,  - сказал Батя.  - А баба? С ней что?

-  Пёс его знает,  - сказал Конкас.  - Баба как баба. В случае чего ей вставить можно.

-  Ага,  - согласился Батя.  - Но ты садись, сынок, садись - не видишь, братья по тебе соскучились.

И верно: едва Конкас сел за стол, один из братьев толкнул его в бок и спросил:

-  Ну, как оно, мёртвым- то?

-  Да ничего,  - ответил Конкас.  - Жить можно.

Разобравшись с сыном, Батя занялся другом детства.

-  Ну, здравствуй, Тромсен,  - сказал он.  - Как сам- то?

-  Да ничего,  - ответил Тромсен.  - Вот экскурсию привёз, народишко пострелять. Жить- то на что- то надо, так ведь?

-  Так,  - согласился Батя.  - А я позавчера закон принял: всем предателям голову резать.

-  Ну и молодец,  - сказал Тромсен.  - Как иначе с ними поступать? На кол разве что.

-  На кол нельзя, накладно. Вот посмотри,  - Батя обвёл рукой собравшихся в шатре.  - Здесь все мои друзья, и если каждого на кол - это сколько кольев понадобится, а?

-  Да,  - согласился Тромсен. Они немного поговорили о погоде - здесь и в Дипгородке,  - после чего перешли к насущным делам.

-  Я давно хотел тебе сказать, Конкас,  - начал Тромсен,  - Ты, как вождь, может, и велик, но конгар из тебя паршивее некуда. Хуже тебя, наверное, никого нет. Даже Тромкас, который собственного брата съел, и тот лучше.

-  А ты, Тромсен,  - ответил, подумав, Батя,  - ты тоже дерьмо. Не обессудь, на правду не обижаются.

-  Да ладно,  - сказал Тромсен.  - Я что, глупый? Я всё понимаю.

-  Зато ты хороший военный советник.

-  Да?

-  Честное слово. И хороший экскурсовод. Понимаешь, к чему я клоню? Прежде чем одному из нас отрежут голову, я хотел бы сказать следующее: я счастлив, что мы наконец- то прониклись друг к другу профессиональным уважением.

Тромсен побледнел.

-  Ты что же это, Конкас?  - сказал он тихо.  - Ты вправду отрежешь голову своему лучшему другу? Мы ведь так много пережили вместе... Тхурики, маракча, Тирвис - помнишь?

-  Помню,  - сказал Батя.  - Всё помню. Именно поэтому с жизнью ты расстанешься мирно и без лишних судорог - чик, и голову долой. Вот просто чтобы ты знал: честь требует отдать тебя на съедение волкам, но на что не пойдёшь во имя старой дружбы.

-  А может, всё- таки помилуешь, а?  - спросил Тромсен, глядя на Батю исподлобья.  - Ты же у нас непостоянный, сегодня одно думаешь, завтра - другое. Смотри, как бы не заскучать тебе без старого доброго Тромсена. Не заскучаешь?

-  Да ну тебя,  - отмахнулся лениво Батя.  - Голова- то твоя у меня останется. Как достану её из мешка, так и вспомню былое. Кстати, о мешке... Мешок сюда, живо!

Взяв из рук подоспевшего конгара мешок, Батя некоторое время держал его в руках, поглаживая ткань большими пальцами.

-  Хороший мешок,  - сказал он.  - Не рвётся и не протекает. Кто бы что ни говорил: научились делать качественно, в соответствии с высочайшими стандартами. А вот с ножами не так хорошо. Понимаешь, Тромсен, красивые они, блестят, как полагается, а вот режут - плохо. Погано режут. Не столько режут, сколько рвут.

-  Так не режь,  - сказал Тромсен.  - Зачем лишний раз мучиться? Ты от государственных забот вон какой худенький стал.

-  Нет,  - покачал головой Батя,  - Ты не прав, Тромсен, ой, не прав. Как можно не резать, когда нужно резать?

Тромсен сглотнул и сделал последнюю попытку:

-  А гуманизм?  - спросил он, заглядывая Бате в глаза.  - А человеколюбие? А тысячелетний опыт цивилизации?

Батя задумался.

-  Тысячелетний опыт, да,  - сказал он.  - Я как раз думал о том, что сделали бы на моём месте Чингисхан, Аттила или какой- нибудь другой интересный человек, из тех, о которых я читал в книжках...

-  И?  - голос Тромсена был полон самой искренней мольбы.

-  И вот что они бы сделали. Они бы сказали: "Убей его поскорее и не переживай из- за пустяков". Так что, Тромсен, цивилизация преподнесла тебе сюрприз. Готовься, а я поищу желающих. Эй, детки, никто не желает попробовать себя палачом?

Все тридцать восемь Батиных сыновей, включая и новообретённого Конкаса, подняли головы.

-  Ну,  - протянул Бомсен,  - я бы попробовал. Любопытный жизненный опыт, знаете ли.

-  Чёртов выскочка!  - шепнул на ухо Конкасу из Новой Трои (во избежание путаницы так я буду называть помощника Гиркаса) сидящий справа от него брат, Конкас с порядковым номером 17.  - Он уже и с парашютом прыгал, и с аквалангом нырял, сука, дегенерат!

-  В жизни надо попробовать всё,  - солидно ответил Бомсен, обладавший на удивление острым слухом.  - Вот вы сидите себе, сидите, а потом жалеть будете. Ну, что, бать,  - повернулся он к отцу,  - прямо сейчас резать?

-  Ну да,  - сказал Батя.  - Ты уж управься поскорее, пока салат не подали.

Бомсен встал с места и вытащил из- за пояса остро наточенный нож.

-  Как говорят земляне - с Богом!  - взял он за волосы Тромсена и дёрнул их назад, так что взорам собравшихся предстала его, Тромсена, немытая шея, на которой подрагивал огромный кадык.

Бомсен уже занёс нож, как вдруг ему помешал Конкас- 0.

-  Да ладно тебе, Бать,  - сказал он.  - Пусть человек поест, а голову и после обеда отрезать можно.

-  Ладно,  - махнул рукой Батя.  - Пусть остаётся на десерт.

Бомсен, слегка раздосадованный тем, что расправа отодвинулась на неизвестный срок, вернулся на место, и начался обед.

Подготовка к роскошному пиршеству заняла всё утро. Разъярённый тем, как долго готовится жаркое, Батя приказал казнить восемьдесят поваров, из которых через минуту помиловал пятьдесят, снискав этим прозвище "Милосердный".

-  А вчера никого бы не пощадил,  - сказал помощнику присутствовавший на пиру советник Новой Трои.  - Растёт человек над собой. Ещё лет триста, и будет цивилизованный.

-  Да ведь он не проживёт столько, Павел Игнатьевич,  - робко возразил помощник.

-  Ты это ему скажи.

За обедом Батя придерживался самого изысканного церемониала, требуя от гостей называть себя "Его превосходительство лейб- гвардии Фельдмаршал фон Биттер- Брюкке", а к Конкасу обращаться не иначе, как "цесаревич Виктор- Эммануил". Это не мешало ему кидать наполовину обглоданные кости в неугодных сотрапезников и громко отрыгивать воздух во время традиционной "Марсельезы", которую для удобства слушателей исполняли одновременно на эсперанто и языке народа Кон. Не менее строгих условностей придерживался Батя и в приёме пищи: хотя на тарелке (вернее, на большом фаянсовом блюде) у него, как и у всех, была какая- то непонятная каша светло- зелёного цвета, он время от времени ковырял её то одной, то другой вилкой, каковых перед ним лежало ровно шестьдесят семь.

Едва прошла последняя перемена блюд, Бате напомнили о Тромсене.

-  Батя!  - сказал отцу Конкас- 3.  - Ты же обещал отрезать ему голову!

-  Что?  - сказал Батя.  - А, да, обещал. Эй, Бомсен, как насчёт того, чтобы отрезать Тромсену голову?

-  Ась?  - отозвался Бомсен.  - Ты сказал, отрезать Тромсену голову?

-  Да, я сказал отрезать Тромсену голову.

-  Ну, я так и понял.

И Бомсен вновь встал с места, подошёл к Тромсену, и на глазах у собравшихся отрезал ему голову - быстро и с удивительной сноровкой.

-  Вот сволочь,  - позавидовал ему Конкас- 17.  - За что ни возьмётся - всё у него получается. Я бы полчаса рубил, а он одним махом...

-  Паскуда, что и говорить,  - сказал Конкас- 9.

И тут перфекту оставило всякое терпение.

-  Сколько можно!  - крикнула она,  - Проклятье, да сколько можно! Бедная девочка!  - она имела в виду Восьмую.  - Да она с ума сошла от вашей мерзости! Где она? Я знаю, что вы её скрываете! Это вам с рук не сойдёт!

-  Дун Сотелейнен,  - обратился Батя к Гиркасу,  - скажи мне, чего хочет эта сумасшедшая женщина? Ты ведь знаешь её дольше меня, так ведь?

-  Она хочет, чтобы вы выдали ей сестру,  - ответил Гиркас.

-  Какую сестру?

-  Которую вы удерживаете здесь!  - крикнула перфекта.

-  Я ничего не понял,  - пожаловался Батя сыновьям.  - Эй, Конкасы, кто- нибудь что- нибудь понимает? Только не все скопом, по очереди.

-  Я ничего не понимаю,  - сказал Конкас- 29.

-  И я,  - сказал Конкас- 16.

-  Ну, и я тоже,  - а это был Конкас- 32.

-  Слышала?  - повернулся Батя к перфекте.  - Никто из моих сыновей не понимает, о чём ты говоришь, ну а я - тем более.

-  Хорошо,  - вздохнула перфекта,  - я попытаюсь объяснить. Дело в том, что одна из моих сестёр решила остановить Торакайскую бойню и с этой целью направилась к вам.

-  Ко мне?  - удивился Батя.  - А ко мне- то, на кой чёрт? Я здесь, что ли, главный?

-  Ну, а вы,  - не слушая Батю, продолжала перфекта,  - вы захватили её и теперь насильно удерживаете!

На секунду в пиршественном зале стало тихо. Эта сцена запечатлелась в памяти Гиркаса особенно отчётливо: громадный, красный от жары Батя и напротив него - бледная перфекта с горящими глазами. В этот момент Седьмая выглядела грозной и величественной. Батя, однако, не струсил.

-  Женщина,  - сказал он, ковыряя костью в зубах.  - Тебе нужен мужчина, уж это я вижу точно. Но сестры твоей здесь нет, и никогда не было. Поверь старому конгару: если бы у меня была такая баба, как ты, я бы не прятал её в тёмном углу, я бы выставил её перед всем племенем, как свежепойманную зычницу!

Сказано это было довольно грубо, однако - даже Гиркас, который всегда и во всём сомневался, был уверен - совершенно искренне. Не ускользнуло это и от перфекты.

-  Так что же?  - спросила она тихим голосом.  - Восьмой здесь нет? А где она тогда?

-  Нет,  - сказал Батя.  - Ни восьмой, ни девятой, ни десятой! Никого здесь нет и не было!

И тогда Седьмая всё поняла.

МНОГО ПОСЛЕ, В НОВОЙ ТРОЕ

Третья, представитель Арка в Консультативном Совете Новой Трои, занимала маленькую квартирку на улице Победоносной. Самым уютным уголком в ней была кухня - всегда тёплая и приветливая, с шафрановыми занавесками и оранжевым абажуром. И вот на этой самой кухне за чашкой чая Седьмая плакала, а Третья успокаивала её, как могла.

-  Поверить не могу, что это был обман!  - говорила Седьмая, и слёзы капали в чай.  - Какая... какая гнусность!

-  Это Арк,  - отвечала Третья.

-  Значит, всё время она оставалась в кантоне? Значит, не было никаких терзаний и мук? Всё сплошное притворство, да?

-  Да. И называется это Арк. Всё ради красоты и гармонии.

-  Но зачем?  - Седьмая подняла на Третью взгляд, полный детской беспомощной обиды.  - Зачем?

-  Чшш, детка, чшш,  - Третья погладила Седьмую по волосам.  - Успокойся. Мы ещё покажем этим клушам, нашим сёстрам, кто чего стоит, обещаю. А этой сучке я лично вырву её поганые глаза. Она у меня попляшет!

-  Не надо,  - всхлипнула Седьмая.  - Восьмая не виновата.

-  Не виновата?  - удивилась Третья.  - Ага, сейчас. Да ты хоть знаешь, детка, для чего её вырастили? Ты - перфекта- учитель, милая, а она - перфекта- обманщица. Да, именно это и должна хорошо уметь делать новая перфекта, выращенная в духе нашего времени - врать и притворяться!

-  Я не верю... Не надо, сестра...

-  Не веришь? Хорошо, вот тебе всё, как есть. Они, наши сестрички, чёрт бы их побрал, задумали это давным- давно. Ах, если бы я знала, я бы им устроила! Так вот, они решили остановить Торакайскую бойню, и придумали план. О, это был хитрый замысел, такой под силу только изощрённым умам! Это провокация, понимаешь, провокация, на которую не попасться ты просто не могла! Неужели ты не понимаешь, что Восьмую изначально создавали именно такой, чтобы ты полюбила её всем сердцем? Мало того: не просто полюбила, но и готова была броситься за ней хоть куда? Да- да, всё так и было. Я бы сказала тебе, когда бы знала сама - увы, я узнала об этом слишком поздно, когда ты оставила Арк.

Ты любила её, я знаю, так что не могла не поверить её письму. А письмо лгало. Всё время, пока ты была на Торакайской бойне, эта дрянь оставалась в Арке. Ты увидишь Восьмую, когда вернёшься домой. Только не вздумай прощать её, даже если она извинится - на самом деле ей ни капельки не стыдно. Она ведь "просто исполняла свой долг"!

Закончив монолог, Третья фыркнула и закурила.

-  Но почему я?  - спросила Седьмая.

-  Потому что ты - самая добрая из нас, сестричка. А добрым людям в нашем мире приходится нелегко. Но не плачь, вытри слёзы. Вот пирог - давай съедим по кусочку. Фигура? А плевать на фигуру. Мы не в Арке, милая, и мы не обязаны всегда и во всём быть совершенными.

Но это было потом, а тогда перфекта взяла себя в руки и сказала:

-  Хорошо, вождь. Я прошу у вас прощения за несправедливое обвинение. Можем ли мы продолжить трапезу?

-  То- то же,  - сказал Батя, которого сытная еда и питьё сделали покладистым.  - Жри давай!

И собственноручно вывалил перфекте на тарелку гору печёночного паштета. Та съела чуть- чуть - ложечку, не больше,  - и задумалась о чём- то своём.

Батя, пыхтя и отдуваясь, жрал долго. Наконец он рыгнул, расстегнул верхнюю пуговицу на брюках и откинулся на спинку стула, давая окружающим понять, что настало время историй. Как любой уважающий себя конгар, их он знал бессчётное множество, но, по традиции, должен был рассказать всего три. Никто не знает, откуда пошёл этот обычай: говорят, давным- давно рассказчику дозволялось говорить сколько влезет, но выживал при этом не всякий, потому что времена были дикие, нецивилизованные, а рикайди из предусмотрительности на собрания приносили заряженными.

Как Коротышка Правду искал

Жил в Румбе Киркас ,  - начал Батя,  - конгар огромного роста, а прозвище у него было - Коротышка. Жил он и думал: а отчего в воде зычница водится, а на суше - нет? Почему, когда солнце светит - тепло, а когда не светит - холодно? Что бывает, когда клоп кусает? Женили его, дурака, чтобы не мучился, а он побыл с женой пять минут, вышел и говорит: "Нет, не найти мне здесь ответов на извечные вопросы". Так и повелось у них каждое утро: выйдет он в степь и орёт, что есть мочи. Жена его спрашивает: "Ты что, Киркас, приболел, что ли?", а он ответ: "Нет, дорогая Тирвис, я хочу, чтобы меня вся планета слышала".

В общем, чудак был, что и говорить. Смеялись над ним, а он - нет, чтобы обидеться - сам над собой смеялся. "Я, говорит, понимать рождён, а ни черта понять не могу. Вот, например, почему мы ребята славные, удалые, а живём хуже некуда? Кого ни спросишь - всяк стонет, а почему - объяснить не может. Где найти ответ?"

Ходил он с такими речами, ходил, да в один прекрасный день всем и надоел. Сколько можно терпеть, решили старики. Вырос детина, а проку от него - ни на грош, только зря корм переводит. Ну, и решили его выгнать. Пришли к нему в юрту: так, мол, и так, собирайся, Коротышка, в поход. Куда? Лучшую жизнь искать, наша- то тебе не по нраву. Пока не найдёшь, не возвращайся. Вот тебе маракчи мешок, выпьем на посошок и айда в путь- дорогу.

Загрустил Коротышка, услышав такие слова. Хоть и жаждал он больше всего на свете узнать, как устроен мир, однако жаль было оставлять родной дом, жену, которой недодал ласки и тепла, соседей, пусть невежественных и угрюмых, но по- своему неплохих. Однако племя решило, а значит, надо идти. Встал он, простился со всеми, да и пошёл куда глаза глядят.

Шёл он день, шёл ночь, и видит, наконец, на горизонте дымок. Подошёл Киркас поближе - глядь, а это деревня. Спросил он у часового:

-  А скажи, друг, как живут у вас, хорошо или плохо?

-  Куда как хорошо,  - ответил стражник.  - Кто силен - тот как сыр в масле катается, кто слаб - тот работает и не жалуется. А ты откуда и куда, путник?

-  Зовусь я Киркас,  - сказал Киркас.  - Конгар я телом огромный, а по натуре очень скромный. Изучаю жизнь, ищу, где вольно дышится, где не мучит конгаров нужда и голод.

-  Ну, ты по адресу пришёл. Видишь, впереди огромная юрта? Ступай туда, и на все вопросы ответы получишь.

Попрощался Киркас со стражником и пошёл по деревенской улице. Странные вещи он здесь увидел. В родной деревне все были бедными - что вождь, что простой конгар. Здесь же одни дома были сделаны из камня, другие - из соломы гнилой, одни были на три замка заперты, другие открыты нараспашку - бери, не хочу, если что найдёшь. Удивился Киркас, но виду не подал, хоть и подмывало его расспросить каждого встречного: отчего так и почему?

Вошёл он в юрту к вождю, и глаза зажмурил от блеска: так много там сокровищ. И камни драгоценные, и посуда серебряная и золотая, и ожерелья, и короны, и серёжки, и браслеты - чего только не было, и всё в кучу свалено, а на вершине кучи - трон, а на троне - конгар, толстый- толстый. Рожа круглая, багровая, то и дело он отрыгивал, почёсывался, скрёб толстую шею и пускал ветры.

-  Так вот кто лучшей жизни ищет!  - воскликнул он писклявым сдавленным голосом, когда прищурился и Киркаса разглядел.  - Ну, садись, садись, поведай нам, какой ты нашу жизнь находишь. Забыл представиться: я - Гирневас Превосходный, вождь туниев, а это мой славный народ - наполовину богатый, наполовину нищий. История наша такова: прежде были мы все бедные, голодали, мучились, судьбу кляли, а потом дед мой придумал одну штуку: отобрать у тех, кто послабее, и отдать тем, кто посильнее. Они, мол, и есть самые достойные, а слабаки пусть мрут, туда им и дорога.

-  Так ведь это жестоко,  - сказал Киркас.  - По мне, уж лучше всем вместе превозмогать нужду, друг друга ободряя и поддерживая, чем пировать за чужой счёт.

-  Да брось,  - ответил вождь.  - У нас кого ни спроси, тебе всякий скажет, что за хорошую жизнь, за жратву и бабу, он кого угодно прирежет. И будет прав, потому что, дорогой пришелец, таков Закон Жизни: сильный торжествует, слабый мрёт. Сильный наслаждается благами, слабый терпит нужду. Ты, я вижу, силен - так живи с нами. Будет тебе и юрта расписная, и баба мясистая, и жратвы - воз, и все удовольствия, что только возможны. Хочешь богатства - вот тебе богатство. Хочешь власти - пожалуйста, иди ко мне в помощники. Лучшей жизни, чем у нас, ты нигде не найдёшь. Ну, так что думаешь?

-  Нет,  - покачал головой Киркас.  - Не такой жизни я искал. Ты назвал меня сильным, Гирневас, да видно, ввели тебя в заблуждение широкие мои плечи и грудь колесом. Не жажду я ни власти, ни богатства, да и жратвы мне нужно совсем чуть- чуть. Я не силен, Гирневас, я - тот, кого зовёшь ты слабым. В племени своём я был посмешищем, оттого что хотел знать, почему несправедлива наша жизнь и как её исправить. Называли меня мальчишкой, дитятком неразумным, убеждали, что когда вырасту - всё пойму, однако вырос я, и по- прежнему ничего понять не мог. Каждый, с кем говорил я, уверен был, что дай ему жратвы, богатства, власти - и будет он велик и счастлив. А между тем, гляжу я на тебя сейчас, о Гирневас, и вижу, что это не так. Взгляни на себя: ты и твои подручные ограбили народ, расселись каждый на своей куче сокровищ, назвали себя сильными, чтоб оправдать произвол - да что с того? Помрёшь ты, и что от тебя останется? Куча объедков? Мёртвое золото? Ты слишком много взял себе, Гирневас - вдесятеро против того, что можешь поглотить за всю жизнь. В гордыне своей ты счёл свою утробу бездонной - это не так. Ты не чудовище из древних легенд, ты - обычный конгар, и не силен ты в моих глазах, а слаб.

-  Довольно!  - вскричал Гирневас Высочайший.  - Ты заговариваешься, незнакомец! Немало слабаков до тебя слово в слово повторяли эти речи, да только все они пали перед Законом Жизни! Нет в целом свете ничего, что бы ему не подчинялось! Миром правит сила - так было, так будет, а ты за свои слова сгниёшь в тюрьме! Схватить его!

Крикнул он, и в ту же минуту ворвались в юрту молодцы, один откормленнее другого. Как ни могуч был Коротышка, а с ними и он совладать не мог. Бросили его в земляную яму. Темно было в яме и сыро. Вытянул Киркас ноги и упёрся во что- то мягкое.

-  А? Что?  - послышался старческий голос.  - Неужто новый кто? Как тебя звать, мил человек?

-  Зовут меня Киркас,  - ответил Киркас,  - а прозвище моё - Коротышка. Прозвали меня так за огромный рост и наивность детскую. Всё- то я хотел знать, точно дитя малое, вот и поплатился. А ты кто? Слышу по голосу, что стар ты - а раз стар, значит, мудр.

-  Ох- ох- ох,  - сказал старик.  - Не знаю насчёт мудрости, но годков я прожил немало, это верно. Говоришь, хотел ты знать, почему да как? А откуда в тебе такая потребность странная? Жил бы себе и радовался!

-  Не могу,  - признался Киркас.  - Как подумаю о том, что пока блаженству предаюсь, брат мой страдает и мучается, так спать не могу - болит моё сердце. Пробовал я осмыслять мир, чтобы понять, отчего он такой, какой есть, да только дальше мелочей не продвинулся. Не годятся наши конгарские мозги для философских обобщений.

-  А что бы ты сделал,  - спросил старик,  - если бы тебе представился шанс осознать жизнь, понять движущие ей пружины?

Киркас задумался.

-  Я бы встал перед ней,  - сказал он - и потребовал бы от неё ответа. Почему она, такая прекрасная, бесконечно разнообразная, щедрая и великолепная, часто оделяет своими дарами людей жестоких и несправедливых, а кротких и милосердных обносит стороной? А скажут мне, что таков Закон Жизни, так я отвечу: не желаю такого закона, отрицаю его всеми силами души своей и над собою главенства его не признаю!

-  Раз так,  - сказал старик,  - открою тебе тайну. Есть в степи место, где земля с небом сходится. Ступай туда и найдёшь ответ.

-  А как найти это место?  - спросил Киркас.  - Степь- то большая.

-  Большая. Но если долго идти, куда- нибудь да придёшь.

Послушался его Киркас и стал копать стену. Копал- копал, да и вырвался на свободу.

И пошёл он куда ни глядя, и шёл долго. А потом смотрит и видит: непонятно, что вокруг - земля или небо, а над всем этим птичка вьётся, вроде чижика. И сказал этому чижику Киркас.

-  Вот он я, конгар из конгаров, пришёл узнать, почему всё да как.

И ответил ему Чижик:

-  Ну, хорошо, что пришёл. А то летаю я тут, летаю, а никого нет. Неохочий ваш народ до истины.

-  Это да,  - согласился Киркас.  - Нам бы просто так жить, без правды, да вот беда: чтобы жить хорошо - надо понимать, что к чему. Где причина, а где следствие.

-  Нет,  - сказал Чижик, кружа в воздухе,  - ни причины, ни следствия. Нету и не было.

-  А что есть?

-  Сила есть, и есть слабость. Есть боль и удовольствие. Жизнь есть и смерть, а посередине - конгар. Вот и всё. А причины и следствия вы сами должны придумывать, потому что за вас это делать некому.

-  Так что же,  - сказал Киркас,  - выходит, ничего и сделать с жизнью нельзя? По- прежнему будет сильный мучить слабого, богатый - торжествовать над бедным?

-  Ну, как же это?  - сказал Чижик.  - Для чего тебе, по твоему, даны разум и сердце? Для чего руки твои сильны, а ноги неутомимы? Как раз для того, дорогой мой, чтобы бороться с неправдой, поддерживать угнетённых и защищать тех, кто сам за себя постоять не может! Вот тебе правда: ты прошёл эти испытания для того, чтобы изменить Законы Жизни, но на деле изменился сам. Да, Киркас, ты уже не тот, что раньше. Раньше ты задавал вопросы, как дитя, втайне не желая получить ответ; жажда познания была для тебя лишь позой, достойной, благородной, но не более того. Теперь всё иначе: ты получил ответы и должен либо действовать в соответствии с ними или отречься от обретённого знания. Что ты выберешь?

-  Не знаю,  - сказал Киркас.  - Всё это очень сложно. Что- то подсказывает мне, что если я встану на путь борьбы, брошу вызов несправедливости, жизнь моя будет трудной и горькой. Отказ же от обязательств сулит если не блаженство, то покой. Почему я должен предпочесть одно другому? Что мне с этого? Ведь если я умру, не выдержав борьбы, то не всё ли равно, как я жил - меня- то уже не будет?

-  От этих сомнений,  - сказал Мир,  - я тебя разрешить не могу. И никто, пожалуй, не может, даже ты сам. Но конгар на то и конгар, чтобы сомневаться, думать, бороться с собственной слабостью и нерешительностью - с тем, чтобы, невзирая на опасности, отважно выступить против зла. Но хватит слов. Слушай меня, Киркас. Ты хотел знать, отчего всё так, как есть, и ты узнал это. За это я нарекаю тебя Дун Сотелейненом, "голосом мира" - иди к своему народу и служи ему. Знай: отныне в твоих силах разрешить противоречия жизни - так не беги их, и смело гляди в глаза всем трудностям. А теперь прощай.

Голос смолк, и Киркас остался один посреди ничейной земли. Вздохнул он и двинулся обратно, в родную деревню. А вернувшись, стал он судить, рядить, объяснять и истолковывать нашу многострадальную жизнь - как умел, а от него пошли все остальные Дун Сотелейнены - и Ромкас, и Конкас, и Конневер, и прочая сволочь.

-  Ну,  - сказал Батя, закончив рассказ,  - что вы об этом думаете? А, ребятки?

Конкас- 21, отвечай.

-  Не знаю, бать,  - ответил Конкас- 21.  - У меня ж задница вместо головы. Ты сам так сказал.

-  Когда это?  - нахмурился Батя.  - Ты из моих ублюдков самый умненький, разве нет?

-  Это я самый умненький,  - сказал Конкас- 17.  - А он - дерьма кусок.

-  Да,  - согласился Конкас- 21.  - Паршивее меня найти трудно.

-  Хорошо,  - сказал Батя.  - Хочешь быть паршивым, будь. Конкас- 17, какая у этой истории мораль?

-  Мораль?  - задумался Конкас.  - Ну, мораль тут вот такая: надо больше жрать и больше хапать, а вопросами разными задаваться ни к чему. Одна головная боль от них. Вот стал этот Киркас Дун Сотелейненом, а что он за это получил? Геморрой один.

-  Правильно,  - согласился Батя.  - Возьми устрицу, сынок, не стесняйся.

Устрицы были непременным атрибутом всех Батиных пиров. Сам он жрал их вёдрами, а вот соплеменники его и особенно сыновья на дух их не переносили. Тем не менее, угоди какой- либо румбай Бате, и он непременно получал в награду устрицу, каковую должен был тут же съесть. Вот и Конкас- 17 вынужден был, давясь противным моллюском, изображать чрезвычайное наслаждение. Особенно он старался причмокивать, ибо Батя высоко ценил этот звук. Наконец, он справился с устрицей. Теперь оставалось только досидеть до конца обеда, стараясь не думать о том, что моллюск в животе, быть может, ещё живой.

А Батя, не замечая страданий Конкаса- 17, начал следующую историю:

Сказ о Дункасе Неправедном

Было это во времена Румлика и Ромлика, когда Народ Кон жил мирно, а ужасы и бесстыдства если и творились, так больше по глупости, чем со зла. Жил в Коннеро некий Дункас по прозвищу Неправедный. Прозвали его так за то, что не знал он удержу ни в жратве, ни в питье, ни в бабах, а пуще всего любил тиранить, мучить и кровь проливать. Тяжело жилось под Дункасом коннераям: что ни день, то двое- трое на колу трепыхаются, а рядом - с десяток виселиц. Устали от Дункаса соплеменники: хоть и свой, родной, а надоел хуже горькой редьки. Написали в Новую Трою: помогите, уважаемые, чем можете. Хорошо, решили в Новой Трое, поможем. Прислали в Коннеро вертолёт, автоматчиков и два мотоцикла с колясками. Забрали Дункаса, а в расписке написали: вернём, когда характер его дурной исправим. Мы как раз новую методику разработали: очень действенная - мокрые полотенца, электрошок и неделю спать не давать. Обрадовались коннераи, в тот же день напились да и перерезали друг друга к чёртовой матери. Один только Тромсен уцелел - он- то и поведал мне эту историю, перед тем, как в степь навсегда уйти.

Привезли Дункаса в Новую Трою. Собрался учёный консилиум - все доктора, один только кандидат наук, зато какой - с тысячестраничной монографией о вшах и крысах, их житье совместном, мечтах и подвигах! Встал самый старый профессор и говорит: перед нами, господа, яркий пример всесторонней деградации личности. Даже не знаю, с чего начать. Младенцев- то ты хоть не ел? Да вроде как нет, отвечает Дункас, если бы ел, помнил бы. Ну, говорит профессор, и на том спасибо. А вот с женщинами, неужто правда? Прямо по тридцать штук зараз? Больше, говорит Дункас, и до сорока доходило. Я учёта не вёл. Ну, вот видите, говорит профессор, если не он - чудовище, то кто? А чудовищ мы лечим особенными методами. Разрешите вам представить, господа, комплексную программу "ДОБРО", разработанную моим ведомством специально для таких случаев. Вот что в неё входит:

-  Ежедневно: купания в сопровождении санитаров. Игрушки и купальные принадлежности - по рекомендации лечащего врача.

-  Музыкальная терапия: прослушивание классической музыки и лекций по искусству эпохи Возрождения (после прослушивания - удвоенная порция слабительного и промывание желудка).

-  Ежедневно: каждые четыре часа - тридцатиминутное обёртывание мокрыми полотенцами и укол успокоительного.

-  По воскресеньям: в полдень - дополнительная клизма.

-  Ежедневно: терапевтические занятия по практическому добру: работа по саду, раздача бесплатного супа и резьба по дереву (деньги за проданные поделки отходят на строительство приюта для бездомных собак).

-  Ежедневно: теоретические занятия по изучению основ нравственности: запись под диктовку таких слов, как: честь, достоинство, доброта, красота, мудрость, величие, счастье, рассудок, благородство, радость, гуманизм, человечность, милосердие, радушие, жизнелюбие. Каждое из этих слов пациент должен написать не менее 200 раз, за исключением слова "красота". "Красота" пациент должен написать от 500 до 1000 раз, в зависимости от показаний кардиограммы.

По средам: чтение и заучивание наизусть стихотворений, басен и историй о пай- мальчиках и пай- девочках.

По вторникам: лепка из глины, аппликация, ассоциативные тесты.

Ежедневно: ночные сеансы психоанализа, разбор поведения за день.

Ежедневно: утром и перед обедом - электрошок для закрепления достигнутых результатов. Можно разочек и на сон грядущий - это уж как Бог на душу положит.

Итак, господа, позвольте вас заверить, что программа составлена с учётом всех возможных возражений. Хорошо, говорит Председатель Собрания, давайте голосовать. Проголосовали. Приняли единогласно - только один аспирантишка занюханный, дурак и неуч, промямлил что- то насчёт того, что проще Дункасу сразу отрезать голову - и быстрее, и результат лучше. К счастью, заткнули его - дали учёную степень и диплом с отличием.

И вот начали Дункаса лечить. И током его били, и за уши крутили, и спать не давали, а когда давали - по ночам поднимали и требовали, чтобы он наизусть читал стишок "У Мэри был барашек"; кололи его иголками, изводили кривотолками, мыли, купали, к чистоплотности приучали, научили крестиком вышивать да груш в саду без спроса не рвать; короче говоря, стал у них Дункас через две недели такой молодец, что хоть картину пиши. И смирный, и покладистый, и исполненный лучших побуждений - одним словом, человек и гражданин, каких мало.

А главное - изменился он не только снаружи, но и внутри. Совершенно невозможным сделалось для него творить зло, и не из страха наказания, и не от боли, а от осознания тщетности этого зла и понимания, что величие - в добре, и никак иначе быть не может.

Прежде чем выпустить Дункаса в свет, решили его испытать. Посадили на стул, привязали хорошенько и давай новые убеждения проверять да тестировать. А это как? А вот так: плюют ему, например, в лицо и спрашивают: "Что чувствуешь, сволочь?", а он и отвечает:

-  Глубокое уважение, безграничное восхищение и преданность. Вы, мои дорогие друзья, совершили невозможное: спасли меня от самого себя, наставили на путь истинный и придали смысл моей жизни, до сего момента бесплодной. Невозможно описать словами благодарность, которую я к вам испытываю.

Тут ему хорошенько врезали по зубам, и он, сплюнув кровь, продолжил:

-  Я понимаю, друзья, что испытание, которому вы меня подвергаете, призвано установить, не осталось ли во мне следов того чудовища, которым я был раньше. На этот счёт вы можете быть совершенно спокойны. Виселицы, колья и костры - всё это в прошлом, я исцелился окончательно и бесповоротно. Что? Вы мне не верите? Тогда проверьте, проверьте, как следует! Не стесняйтесь, дорогие мои, бейте изо всех сил. Вот так, прямо по носу! В глаз! Отличная затрещина, друг мой, продолжайте в том же духе. Цивилизация восторжествует над варварством, в этом нет никаких сомнений!

И действительно: что с Дункасом ни делали, всё он перенёс мужественно и с оптимизмом; что иголки, что утюги - всё выдержал, и от добра - ни на шаг. Наконец, сочли, что он перевоспитался, погрузили на вертолёт и высадили в какой- то конгарской деревушке, такой мелкой, что муха какнёт - и то больше.

Обступили конгары Дункаса:

-  Кто ты и откуда будешь?  - спросил его вождь.

-  Зовусь я Дункас,  - ответил Дункас,  - и прежде прозвище мне было - Неправедный.

-  А теперь?

-  Теперь не знаю.

-  Значит, будешь Дункас Незнающий,  - сказал вождь,  - А раз ты здесь новенький, ступай чистить выгребную яму. И юрту мою заодно вычисти.

-  И мою,  - сказала какая- то женщина.  - Если тебе не трудно, конечно.

-  Да,  - сказал мужчина.  - Если ты желаешь нам понравиться. Мы тут, знаешь ли, не любим болтунов. Дело - вот что важно.

-  Да,  - загалдели конгары,  - Дело - это штука такая, очень важная!

Тут Дункас поднял голову и оглядел собравшихся. Были это конгары суровые, зрелые, мудрые и опытные - такие, решил он, просто так говорить не будут. Надо поприветствовать их хорошенько.

-  Здравствуйте, братья мои,  - сказал он им голосом мягким и дружелюбным.  - Странно, что я не замечал раньше, какие вы все славные. А ведь стоило бы хвалить вас почаще, ведь в тех чудовищных условиях, в которых вы живете, любой другой давно бы превратился в животное. В самом деле, отчего я прежде не любил вас так, как вы того заслуживаете? Ну, теперь- то всё позади: теперь я могу уважать вас без всяких задних мыслей. Обнимите же меня, друзья, и давайте любить и ценить друг друга, как требует цивилизация и её нравственные законы!

Не успел он закончить свою кроткую проповедь, как в лицо ему угодил комок грязи - жирный вонючий комок.

-  Гляди, как ловко я в золотаря попал!  - сказал кто- то из задних рядов.

-  Тише ты, дурак!  - ответили ему.  - Ты посмотри, какой он здоровый! Сейчас башку тебе отвернёт!

Но у Дункаса никого бить и в мыслях не было:

-  Вижу, кому- то я тут не пришёлся по нраву,  - сказал он, утёршись.  - Что ж, уважение в один день не завоёвывается, и я готов постараться. Говорите, нужно вычистить выгребную яму? Охотно! Это меньшее, что я готов для вас сделать. Сказать по правде, никакая работа не является грязной для человека, столь же запятнанного злодеяниями, как я.

-  Ты?  - удивился вождь?  - Что же ты сделал- то такого, парень?

Поведал ему Дункас о своём прошлом, красок не жалея, описал, как мог, эксперимент, и заверил собравшихся, что отныне он и зверям и людям друг, а война, кровь и смерть, любимые им прежде, теперь внушают ему ни с чем не сравнимое отвращение.

Покачал головой вождь, но позволил Дункасу помочь, тем более что выгребную яму из- за скопившихся нечистот конгары третий месяц обходили стороной.

И принялся Дункас за работу, и так быстро лопатою шуровал, что в какие- то пятнадцать минут очистил и яму, и юрту, а в придачу выкорчевал сорняки в огороде и к колодцу приладил нового журавля.

-  Молодец,  - похвалил его вождь.  - Справился. Не думай, однако, что мы тебя простили. Пусть ты и невиновен непосредственно перед нами, вина твоя перед народом Кон велика. Сердце моё обливается кровью при мысли о том, сколько наших братьев приняло муки по твоей злобе и жестокости, и пусть говоришь ты, что изменился, нравственный закон велит презирать тебя, и гнать, как бешеную собаку.

-  Будь по- твоему,  - сказал Дункас Непомнящий.  - Днём можешь презирать меня и гнать, а ночью, когда меня никто не увидит, позволь мне помогать вам по- всякому - чинить одежду, таскать тяжести, точить оружие, нянчить детей, мучимых ночными кошмарами. Не лишай меня этой возможности, ибо в ней одной я вижу для себя надежду искупить прошлые прегрешения.

-  Хорошо,  - ответил вождь,  - Но знай: если ночью ты будешь недостаточно осторожен и разбудишь кого- либо из моих людей, он имеет право казнить тебя самой страшной смертью, какую сможет придумать. Согласен ли ты на это?

-  Почту за честь,  - ответил Дункас, поднялся и побежал прочь, за пределы деревни, сопровождаемый криками и улюлюканьем.

Так и повелось с тех пор: всеми гонимый и презираемый, днём Дункас прятался в мусорных ямах и питался объедками, ночью же - трудился на благо деревни, не жалея времени и сил. Однажды вышло так, что, входя в чужую юрту, Дункас споткнулся о хозяина и разбудил его. Тот как вскочит, как заорёт, полдеревни сбежалось, и задали Дункасу такую взбучку, что он долго ходил скособоченный и за бока отбитые держался. Не убили, говорил он, и на том спасибо. Надо быть терпимым к людям, всё- таки он - чудовище и за свои злодеяния заслуживает куда худшей доли. На мгновение, правда, подумалось ему о том, что прежний Дункас, Неправедный, не допустил бы такого к себе отношения, уж на что был мерзавец, а не позволил бы шелупони всем скопом клевать сильного человека. Однако эту мысль Дункас сразу отбросил, как недостойную - не для того ему характер исправили добрые люди, чтобы он о мести думал; напротив, из теперешних страданий должен он черпать силу, и воистину: чем ниже падёт, тем больше утвердится в сознании добра и истины. Порешил на этом Дункас и нарёк себя по- новому - Страдальцем.

Жить ему, впрочем, стало тяжелее. Уже и дети, что раньше боялись его за рост и свирепый вид, стали кидать в него камни и придумывать обидные прозвища. Ночью же нередко встречал он в юртах оставленные для него гадости: то рассыплет кто- нибудь по полу колючки, то поставит хитрый силок, а то и вымажет порог дерьмом - на, мол, Дункас, понюхай, чем грехи твои пахнут.

Если бы кто из коннераев увидел в те дни Дункаса - не узнал бы, так он зарос и исхудал. Не конгар - один огромный костяк, не поймёшь, что его в движение приводит. Бывало, тащится он ночью по деревне, вздыхает тяжело, и какая- нибудь сердобольная баба скажет тихонько:

-  Да как же он ноги- то волочит, бедолага...  - и вынесет потихоньку кусок маракчи или зычницу, какая похуже. Тем Дункас и жил, и прожил бы, наверное, ещё долго, не случись беды.

Как- то ночью зашивал он юрту некоему Ромсену - мужику сварливому и на язык острому. Шил себе, шил, да в темноте уколол палец иглой, а на игле ярь- медянка была: раз - и готово заражение крови. День прошёл, другой - распухла у Дункаса рука, болит невыносимо. Решился он при свете солнца пойти в деревню за помощью, но сторожа, его завидев, велели убираться прочь. Побрёл Дункас обратно в степь, и пекло его там солнце, и хлестал немилосердно дождь, и ветер его сушил, и боль терзала всё сильнее. Стал он впадать в забытье: чудилось ему, будто он прежний Дункас, пусть Неправедный, зато способный за себя постоять, если что. В самом деле, шептал он в бреду, разве не искупил он тяжким трудом и унижениями все свои преступления и беспутства? Отчего же не хотят принять его, почему нет ему прощения? Неужели однажды злодей - злодей навсегда? Для чего тогда лечили его? Для чего всеми правдами и неправдами склоняли к добру? Тот Дункас, старый, хотя бы счастлив был, а новый, улучшенный, ничего, кроме попрёков и оскорблений, не видел, даром, что всем сердцем стремился к жизни нравственной и духовной. Да и разве был тот Дункас так уж плох? Совершил он, верно, много дурного, но и хорошее было, потому что как же хорошему не быть? Бормотал он так, валяясь в канаве, пока не нашли его деревенские мальчишки, и давай колоть, шпынять, да как заденут больную руку! Взревел Дункас, мальчишки - врассыпную, визжат, кривляются, старших зовут.

Прибежали взрослые конгары - кто с чем. Что за переполох? Ах, да тут этот, как его бишь? Ничего, неважно. Окружаем его, братцы, он, видать, совсем бешеный. Трудился, трудился на благо общества, а тут прямо как накатило. Это от неблагодарности всё, я так скажу. Не оценил он нашей жертвы - мы ему, злодею, шанс, а он? Тьфу, и говорить не стоит. Подсечку ему сделайте, он и грохнется. Эх, взяли!

Упал Дункас и ударился о землю бедной своей головой. А конгары айда лупить его со всей мочи - десять палок в щепки разбили, аж умаялись. Смотрят - вроде бы дышит, а вроде бы и нет. Не поймёшь. Отошли от него, стали ждать.

Тут бы ему и умереть, не мучаясь, ан нет - сильно было его тело, и дух был могуч. Пришёл он в себя, и видит: столпились неподалёку конгары - у одного вилы в руках, у другого - топор, третий ведро держит и черпак. Лица у всех растерянные, неуверенные: казалось бы, смерти его ждут, а вглядишься - и совестно им как- то, и неловко.

И вернулась к Дункасу перед смертью ясность ума, и осознал он себя впервые в жизни - до самых глубин души.

-  Не печальтесь, друзья,  - сказал он кротко.  - Что ни делается - всё к лучшему. По крайней мере, теперь я знаю, кто я такой, а раньше мог только гадать. Звался я Дункасом Неправедным, звался Дункасом Страдальцем, но вот пелена спала с моих глаз, и вижу, что на самом деле в глубине души я всегда был Дункасом Добрым. Почему всё так странно сложилось? Родился я защитником слабых, а стал мучителем и тираном. Исправили меня, чтобы я творил добро, и опять ничего из этого не вышло. Мир в этом виновен, или со мною что- то не так? Хотел бы я знать, да теперь уже нет времени. Слушайте мою последнюю просьбу, друзья - заслужил я её трудом своим и болью. Поймите, отчего всё так, как есть, и измените к лучшему, если сумеете. А я ухожу туда, где ни добра, ни зла нет, а есть лишь вечный сон - пристанище для утомлённых духом.

Сказал так Дункас, благословил всех, и умер. Похоронили его за околицей, а на поминках нарезались будь здоров. И то сказать - хорошее это дело, не хуже прочих.

А на могиле его чертополох вырос.

-  И какая здесь мораль?  - спросил Батя.  - А, детки?

-  Пёс его знает,  - сказал задумчиво Конкас- 21.

-  Ну да,  - проворчал Батя,  - как- то так... Вот что,  - хлопнул он в ладоши,  - кто скажет мне, чего я сегодня ещё не делал - получит бочку пива!

Сыновья зашептались.

-  На фортепьяне не играл?  - предположил Конкас- 16.

-  В молоко,  - ответил Батя.  - Играл - Дебюсси, "Лунный свет".

-  Тогда, может, не медитировал?  - спросил Конкас- 9.

-  Тоже нет. И медитировал, и сутры читал.

-  Не обувался, не чистил ушей, не играл в крокет?  - предложили свои варианты Конкасы с 19- го по 21.

-  Нет, нет и нет!  - раздражённо сказал Батя.  - Какие же вы у меня идиоты, все до единого! Конкас, мальчик мой,  - обратился он к ассистенту Гиркаса,  - ты- то хоть меня порадуй!

-  Ну- у...  - почесал голову Конкас из Новой Трои.  - Может, ты ещё не женился сегодня, а, бать?

-  Бинго!  - закричал Батя.  - В яблочко! И вправду, не женился! А раз не женился, значит, надо! Только на ком?

Он окинул шатёр взглядом маленьких, заплывших жиром глазок. Конгарские бабы, таскавшие блюда со жратвой, мало его привлекали: соплеменницами он пресытился ещё в юношестве. За исключением перфекты, человеческих женщин здесь больше не было, поэтому он повернулся к ней, и сказал:

-  Ну, делать нечего, придётся жениться на этой. Эй, ты, глаза подними!

Перфекта вздрогнула: голос Бати вывел её из задумчивости.

-  Что?  - спросила она.  - Что вам нужно?

-  Один- единственный поцелуй,  - сказал Батя и вытянул губы трубочкой.  - В знак нашего вечного союза.

-  Гиркас,  - спросила Дун Сотелейнена Седьмая,  - о чём он говорит?

-  По- моему,  - ответил Гиркас,  - он только что взял вас в жёны.

-  Что?!

-  Ну, это вы его спросите,  - и на всякий случай Гиркас отодвинулся от перфекты подальше.

-  Что здесь происходит?  - лицо Седьмой приняло холодное и жёсткое выражение.  - Вы, господин Конкас из Румбы, забываетесь. Я - перфекта кантона Арк, и я никому не позволю учинять над собой насилие!

-  Нет, ну ты только посмотри на неё!  - воскликнул Батя, ни к кому конкретно не обращаясь,  - Эдак, когда дело до койки дойдёт, у меня и не встанет! Конкас, сынок,  - сказал он Конкасу из Новой Трои,  - ты придумал, что мне жениться нужно, ты и расхлёбывай. Разрекламируй мне её так, чтобы я захотел!

-  Э- э- э,  - промычал Конкас.  - Ну, я, это - попробую...

-  Ты не попробуй, ты сделай!

-  Терпкое лоно,  - начал Конкас неуверенно,  - способное подарить ни с чем не сравнимое наслаждение, упругие груди с сосцами, набухшими мёдом и млеком, тонкий стан, широкие бёдра, роскошные мягкие губы с богатым насыщенным вкусом, бархатистая кожа и глубокие карие глаза...

И у него получилось.

-  Да,  - причмокнул губами Батя,  - Ядрёная, точно репа. Ну, хватит, теперь точно смогу вставить. Пусть родит мне двух сыновей, чтобы ровно сорок было.

И он, не смущаясь присутствием гостей, потянулся через весь стол к перфекте.

К счастью, Батя не успел осуществить своё намерение. Едва он взгромоздил на стол свой живот, как полог шатра распахнулся, и в юрту вбежал конгар:

-  Вождь, беда!  - закричал он.  - Окружают нас!

-  Кто?  - зарычал от досады Батя.

-  Да эти, из Дипгородка! Целая колонна!

-  Вооружённые?

-  С головы до ног!

-  Принесла их нелёгкая! А чего хотят, знаешь?

-  Дун Сотелейнена.

-  Этого, что ли?  - кивнул Батя на Гиркаса.

-  Его самого. Чёрт знает, на что он им, правда.

-  Та- ак,  - сказал Батя.  - Где моё рикайди ?

-  Бать,  - позвал отца Конкас из Румбы,  - да отдай ты им его, а? Нам- то он на кой?

-  Как?  - удивился Батя.  - А я думал, он твой друг.

-  Да пошёл он! Эй, бать, что ты делаешь? Я же сказал: плюнь!

Но Батя продолжал собираться на битву. Он потребовал себе военный наряд, рикайди и немного краски - намазать на лицо. Пока шли приготовления, он объяснял собравшимся:

-  Говорят про меня, что я тупой. Говорят, что злобный. Это правда, но не вся. Ещё я - жадный, до того жадный, что самую последнюю дрянь - удавлюсь, но не отдам. Пусть хоть целая армия против меня выйдет! Если Дун Сотелейнен - мой пленник, он моим и останется! И плевал я на всё остальное!

-  Бать, может ещё кого с собой возьмёшь?  - спросил его Бомсен.  - Жалко ж будет, если сдохнешь!

Но Батя только отмахнулся. Едва ему что- то вступало в голову, как он переставал кого- либо слушать. В полном боевом облачении, держа в руках рикайди , он вышел из шатра. За ним увязался Конкас из Новой Трои.

Возле шатра их поджидала депутация: четверо мужчин в форме сотрудников службы безопасности Дипгородка.

Служба эта подчинялась Совету директоров Торакайской Бойни и представляла собой небольшую, но хорошо оснащённую и обученную армию. Нужда в ней возникала, когда какое- нибудь конгарское племя теряло представление о реальности: требовало у компаний проценты от прибыли, ленилось воевать, или наоборот, убивало народу больше, чем следует. Наказание следовало стремительное и безжалостное, как и положено в серьёзном бизнесе.

-  Дун Сотелейнен,  - сказал Бате главный из четырёх.  - Есть сведения, что он у вас.

-  Мало ли кто что болтает,  - ответил Батя.

-  Это проверенная информация.

-  И что с того?

-  Послушайте,  - повысил голос сотрудник СБ,  - вы, похоже, не понимаете всю важность происходящего! С Дун Сотелейненом желает побеседовать лично глава Совета директоров Торакайской Бойни мистер Крампфусс!

-  Впервые о нём слышу.

-  Конкас из Румбы,  - устало сказал сотрудник СБ.  - Может, в каких- то кантонах вы действительно считаетесь героем, но Боже вас упаси перейти дорогу Совету Директоров. От вас ничего не останется. Это последнее предупреждение. Отдайте нам Дун Сотелейнена, и мы уйдём. Нет - пеняйте на себя. У меня батальон вооружённых до зубов солдат, и приказ стрелять на поражение.

-  Да?  - поднял брови Батя.  - А я только что съел цыплёнка и выпил бутылку вина. Пошёл вон отсюда, дебил! Конкас, плюнь в него!

Конкас плюнул и попал сотруднику СБ на ботинок.

-  Метко,  - похвалил плевок Батя. Сотрудник СБ покраснел от злости.

-  Когда мы сравняем с землёй этот поганый холм,  - процедил он сквозь зубы,  - тебя повесят первым.

-  Ага,  - сказал Батя.  - Но раньше я сожгу к чёртовой матери весь твой батальон. Прочь!  - взревел он и одним ударом лапищи смел четырёх взрослых мужчин с дороги.

С вершины холма видна была поднявшаяся вдалеке пыль. Часовой не врал: к Торакайскому холму подходила колонна бронемашин. Кряхтя и ругаясь, Батя принялся спускаться с холма. За ним шёл Конкас.

У самого подножия они остановились, и Батя принялся настраивать для боя рикайди .

Любой конгар, владеющий рикайди (даже если он не понимает, что это такое), знает, что это устройство способно сделать всё, что угодно, и чем чаще его используют, тем более непредсказуем эффект. Однажды утром его владелец просыпается с мыслью, что в следующий раз, когда он возьмёт в руки рикайди и нажмёт на кнопку, Вселенная, возможно, исчезнет. И что он делает? Он нажимает на кнопку. Но Батя, как известно, был необычный конгар и потому засомневался: нажимать или нет?

Колонна службы безопасности тем временем приближалась. Если хорошенько приглядеться, на передней бронемашине можно было различить рекламу яично- мясных консервов "Твой вкусный друг": "Счастье вкусовых сосочков - в яйцах, требухе и почках!", а также "Сможешь ты зимой и летом "Друга" съесть, не пожалев об этом!"

-  Батя, жми на кнопку!  - прервал Конкас раздумья отца.  - Они сейчас здесь будут!

-  А вдруг конец света?  - спросил Батя.

-  А ты не спеша, аккуратненько. Авось, пронесёт.

-  Хрен с тобой,  - сказал Батя и нажал на кнопку.

Говорят, что в тот день сияние, озарившее Торакайский холм, было видно даже в Дипгородке. В яркой вспышке батальон службы безопасности исчез, словно его и не было. Уцелел только шофёр одной из машин, да и то - превратился, ни много, ни мало, в сахарную статую. Так он и стоял ещё несколько дней, пока не растаял с первым дождём.

-  Кажись, ты прав был,  - сказал Батя Конкасу. Тот открыл глаза и облегчённо вздохнул.

В то время, как Батя отважно сражался с захватчиками, атаковавшими Торакайский холм в лоб, ещё одна группа сотрудников службы безопасности обошла холм с тыла и ворвалась в Батину юрту. Батины сыновья были в панике:

-  Голову прячьте, голову!  - кричал Бомсен. Имел он в виду голову Тромсена, которую в суматохе так и оставили лежать на столе, рядом с отлично приготовленным салатом "Цезарь".

Но службу безопасности не интересовали ни голова, ни сам Бомсен. Первым делом они арестовали перфекту - посреди бардака она одна сохраняла спокойствие, и пленение встретила гордо, без тени паники. Следующим схватили Гиркаса - тот, едва услышав о нападении, залез под стол с миской маракчи, запечённой в сметане.

-  Попался!  - торжествующе крикнул обнаруживший его сотрудник.  - Именем Совета Директоров Торакайской Бойни, Дун Сотелейнен, вы арестованы!

-  По какому праву?  - пискнул Гиркас. Изо рта у него торчал хвостик маракчи - крошечный хвостик, весь в сметане.

-  По праву сильного! А ну, вылезай из- под стола, кретин!

Гиркас повиновался. Вдвоём с перфектой их вывели из юрты и посадили в обтянутый брезентом кузов грузовика. Взревел мотор, и грузовик тронулся. Вся операция заняла не больше пяти минут.

-  Куда вы везёте нас?  - постучал Гиркас в переднюю стенку кузова. Ему никто не ответил.

-  Не унижайтесь, вы же Дун Сотелейнен!  - сказала перфекта.  - Посмотрите, здесь в брезенте дырка. По- моему, нас везут обратно в Дипгородок.

И верно: сделав порядочный крюк, грузовик въехал в Дипгородок и остановился возле мрачного серого здания, вывеска над которым гласила - "Хорош дом, когда гость в нём".

-  Вылезайте,  - раздался голос. Говорил тот самый человек, что вытащил Гиркаса из- под стола.

Пропустив вперёд перфекту, Гиркас, кряхтя и ругаясь последними словами, вылез из кузова. Их уже ждали трое в форме службы безопасности Дипгородка, на каждом - чёрная маска.

-  Вот они,  - козырнул коллегам командир налётчиков.  - Всё, как приказывал мистер Крампфусс. Последний на планете Дун Сотелейнен.

-  А это кто?  - спросил один из охранников, показывая на перфекту.

-  Не знаю,  - пожал плечами командир.  - Какая- то баба. Явно не конгарка, вот я и прихватил её на всякий случай.

-  Я - перфекта кантона Арк!  - гордо сказала Седьмая.  - И я протестую против подобного отношения! Требую немедленно освободить...

-  Заткнись!  - оборвал её охранник.  - Будь ты хоть Папа Римский, здесь распоряжается Совет Директоров Торакайской Бойни! Сиди и помалкивай.

Перфекта проглотила оскорбление, и лицо её, было потемневшее, вновь приняло спокойное выражение.

-  Хорошо,  - сказала она.  - В таком случае я требую, чтобы меня немедленно отвели в предназначенную мне камеру.

-  Уведите её,  - скомандовал охранник с повязкой на руке - видимо, старший.  - А тебе,  - обратился он к Гиркасу,  - сюда. Скоро к тебе придут - тогда и поймёшь, зачем ты здесь. Топай давай - тоже мне, Дун Сотелейнен выискался!

Глава девятая и последняя

Гиркас из Рио- Де- Жанейро

Перед тем, как отвести Гиркаса в камеру, которую надзиратели именовали "номером" (сама же тюрьма на их языке звалась "санаторием"), ему позволили посетить тюремную библиотеку и получить одну из книг, рекомендованных Литературным комитетом Дипгородка для людей колеблющихся и склонных к сомнениям. По результатам особого теста ему был выдан Сократ в сокращённом изложении: издание, адаптированное не то для младших классов, не то для умственно отсталых. На форзаце висел, припечатав собой толстую каплю клея, листок, сверху донизу исписанный именами прежних читателей. Последним значился некто Ц.  - Бог весть кто, может быть, Цицерон, Цецилиан или даже Цыбулькин - кого только не заносило в эту камеру за последние пятьдесят лет. Принимая из рук бледного библиотекаря почтенный том, поверх этого Ц. Гиркас крупным неустановившимся почерком нацарапал собственное имя.

-  Ну, вот вы и дома,  - прокомментировал это надзиратель, после чего Гиркаса препроводили в камеру - или "номер", как выразился провожатый.

Внутри камера не слишком отличалась от привычного Гиркасу офиса Дун Сотелейнена, и он, ступив за порог, по привычке огляделся по сторонам в поисках шкафа. Но шкафа не было - был стол с издевательски короткой скатертью, не достающей до пола сантиметров двадцать. Вздумай Гиркас спрятаться под столом, посетитель с порога заметил бы его ноги в нелепых лакированных туфлях, которые, несмотря на царившую вокруг грязь, по- прежнему сияли бессмысленной чистотой. Удивительно, но замка на двери не было. Камера была открыта для всех. Любой мог войти и выйти, когда захочет. Защищаться было нечем. Оставалось принять бой, то есть сделать то, чего Гиркас не делал никогда и чего стремился избежать всеми силами.

Гиркас выглянул из камеры, и в конце освещённого коридора увидел надзирателя, читающего газету. Дверь скрипнула, надзиратель поднял взгляд, и, узнав Гиркаса, кивнул ему как старому знакомому.

-  Сколько времени?  - спросил Гиркас. Надзиратель достал из кармана старинные часы и показал циферблат Гиркасу. На расстоянии стрелок не было видно.

-  А поточнее?

-  А зачем тебе?

-  Так...  - сказал Гиркас и вернулся в камеру. Идти всё равно было некуда.

В камере он походил немного от стены и до стены, посмотрел в окно: на улице, посреди чисто выметенного внутреннего дворика, торчала одинокая липа - и лёг на кровать. Спать Гиркасу не хотелось, и волей- неволей он был вынужден думать - о том, о сём, о всяком.

Поначалу, чтобы развлечься, он представлял себе разных девиц - таких же душистых и гладких, как Изабелла из борделя в Дипгородке. Девицы кокетливо хихикали, светили из- под коротеньких юбочек трусиками и щебетали весёлую чепуху. Но едва Гиркас размечтался настолько, чтобы обнять самую бойкую - милую шатеночку с такими пухлыми губками, что душа радовалась - дверь камеры скрипнула.

Гиркас открыл глаза, и увидел, что возле кровати на невесть откуда взявшемся стуле сидит человек. Лицо у него было узкое, вытянутое, а нос торчал так, словно его хорошенько нафиксатуарили. Увидев, что Гиркас проснулся, человек поправил галстук, прыснул на себя одеколоном, и лицо его приняло такое выражение, словно он здесь и сейчас собирается продать дорогой набор столовой посуды (только сегодня, только вам - скидка 70  %!).

Нежданный гость был мистер Крампфусс, председатель Совета директоров Торакайской бойни, президент компании "Консервы- плюс" и самый влиятельный человек в Дипгородке. Впрочем, что там: самый влиятельный человек на Тразиллане! Говорили, что его состояние в два- три раза превышает годовой бюджет всех кантонов, вместе взятых, что в приданое старшей дочери он дал целый кантон, пусть и небольшой, а младшей - конгарское племя из средних по численности; одним словом, перед Гиркасом сидел человек, которого Торакайская бойня вознесла на такую высоту, что нам с вами за ним никогда не угнаться.

-  Так, так, так,  - сказал он,  - Вот вы какой, последний Дун Сотелейнен. Очень, очень интересно. Знаете, я ожидал, что вы будете - вы не обидитесь, нет?  - несколько старше, мудрее, как- то так, вы не находите?

-  Нет,  - ответил Гиркас спросонья,  - не нахожу. Какой есть.

-  Да- да,  - согласился мистер Крампфусс.  - Конечно! Разумеется! И всё же, всё же...

-  Что?

-  Всё же я не совсем удовлетворён полученным результатом. Результат, знаете ли, для меня - главное, и я им не совсем удовлетворён. Мне бы хотелось - могу ли я быть с вами откровенным?  - мне бы хотелось иметь дело с человеком, так сказать, деловым, человеком, способным оценить определённые перспективы, сделать правильные выводы...

-  Ага,  - зевнул Гиркас.  - Я как раз такой человек.

При этих словам на лице мистера Крампфусса расцвела улыбка.

-  Я знал!  - сказал он, едва удерживая ноги от того, чтобы они пустились в пляс.  - Я знал! Никто мне не верил, а я знал! Вы - именно тот человек, который мне нужен! Точно! Эврика! Виват!

Он встал, сделал сальто- мортале, благо размеры камеры позволяли, и вернулся обратно к Гиркасу.

-  Итак, дорогой мой...

-  Гиркас.

-  Дорогой мой Гиркас! Вероятно, вас интересует, почему верные моей фирме войска пленили вас и ваших друзей?

-  Ещё бы,  - сказал Гиркас, с недоверием глядя на этого фокусника.  - Где перфекта? Где Конкас, чёрт бы его побрал?

-  О, с ними всё в порядке,  - ответил мистер Крампфусс, сердечно улыбаясь.  - Прямо сейчас они отдыхают в комфортабельных номерах, и в надлежащее время вы с ними обязательно встретитесь. А сейчас позвольте задать вам вопрос.

-  Ну,  - сказал Гиркас.

-  Как вы относитесь к Торакайской бойне?

Обычно, когда человека спрашивают, как он относится к войне, тот старается не отвечать, не подумав: уж больно щекотливое дело - война. Гиркас, однако, рассуждал иначе.

-  Да плевать мне,  - ответил он.  - Ну, честное слово: плевать. Пусть они хоть дерьмо жрут, лишь бы без меня!

С минуту мистер Крампфусс молчал.

-  Неплохо,  - сказал он, наконец.  - Так тоже неплохо. Знаете, я думал, что мне попадётся человек неравнодушный, придётся его убеждать, приводить какие- то аргументы, спорить, кричать, угрожать - а тут вы со своим "наплевать". Скажу вам честно: в данной ситуации лучше и не скажешь. Вот что: вы готовы прямо здесь и сейчас услышать такое предложение, какого никогда не слышал ни один Дун Сотелейнен?

-  Да,  - сказал Гиркас.  - Если вы, конечно, расскажете мне, что это вообще такое - Дун Сотелейнен.

-  А вы не знаете?  - удивился Крампфусс, и его вдруг затрясло от смеха.  - Он не знает, не знает! Ха- ха- ха! Кто бы мог подумать, что такое случится? Ха- ха- ха- ха! Нет, милейший, вам очень повезло, несказанно повезло, чрезвычайно и удачнейшее повезло! Я вам даже завидую, я - Крампфусс, президент "Консервов- плюс". Потому что, любезный,  - он резко переменил тон,  - я счёл вас мерзавцем, а оказывается, вы просто дурак.

-  Никакой я не дурак,  - обиделся Гиркас, поскольку "дурак" из уст Крампфусса, человека успешного и влиятельного, прозвучало как- то особенно обидно.  - С чего вы взяли? Я, между прочим, работал, и работал хорошо!

-  Знаю, знаю,  - Крампфусс по- прежнему утирал слёзы, выступившие от смеха.  - Шкаф, бутерброд, бутылка портвейна и приблудный конгар вместо секретаря! Нет, как удачно, а главное - как дёшево. С мерзавцем бы пришлось повозиться!

-  Да что вам от меня надо?  - закричал Гиркас, не на шутку разозлённый этой клоунадой.

Вдруг Крампфусс резко изменился. Взгляд его посуровел, голос из визгливого тенорка превратился в глубокий суровый баритон, а сам он словно увеличился в размерах.

-  Мне нужно, мой дорогой Дун Сотелейнен,  - сказал он,  - чтобы вы дали санкцию на продолжение Торакайской бойни.

На мгновение в камере воцарилась тишина.

-  Что?  - пересохшим горлом пискнул Гиркас.

-  Вы слышали меня. Торакайская бойня. Мы - Совет директоров - требуем от вас, чтобы она продолжилась.

-  Н- но почему я?

-  Вы - Дун Сотелейнен,  - Крампфусс был безжалостен.  - Вы - единственный человек на Тразиллане, который может сделать так, чтобы Бойня продлилась ещё немного времени. Давайте я вам кое- что расскажу.

Рассказ Крампфусса

Я родился в кантоне Леонарди, где изготовляют лучшее на Тразиллане стекло. Когда мне исполнилось семь, отец поехал на ярмарку и вернулся с подарком - хрустальной лодочкой с крохотным гребцом, такой лёгкой, что она не тонула в воде. С тех пор это была моя любимая игрушка, я всюду носил её с собой. Даже теперь, сорок лет спустя, она стоит на полке в моём кабинете - напоминание о весёлом мальчишке, которым я перестал быть так давно.

Шло время, я рос, и лодочка была со мной. В тринадцать лет я захотел узнать, как именно было сотворено такое чудо - и посетил стеклодувный завод.

Меня привели к тому самому мастеру. Ничего особенного: маленький старичок в огромных очках. Я поблагодарил его за труд, но он не ответил мне. Начальник цеха отвёл меня в сторону и объяснил, что, вдыхая раскалённый воздух, мастер повредил связки и онемел. "Он никогда больше не сможет говорить",  - сказал начальник цеха, а мастер промычал что- то и пожал плечами. Мне показалось, что этим он хотел сказать: "Такова жизнь".

Так я впервые сформулировал для себя основной закон жизни: чтобы кто- то мог радоваться, как радовался я, другой человек должен страдать. Всегда кто- нибудь должен быть несчастлив - понимаешь, Дун Сотелейнен?  - чтобы были счастливы остальные. Так чем же противоречит жизни Торакайская бойня? Горстка конгаров - ну да, в масштабах Тразиллана, несколько сотен, это горстка - гибнет каждый день ради того, чтобы тысячи людей могли иметь хорошую работу, жильё, надежду на будущее. Это жизнь - все не могут быть счастливы. Всеобщее благо, которым лунными ночами грезят мечтатели, недостижимо, да и попросту бессмысленно.

Терпеть не могу моралистов, восклицающих: "Всё счастье мира не стоит одной слезинки ребёнка!". Стоит, ещё как стоит! Хотя бы потому, что слёзы в этом мире - не исключение, а правило. Можно ли придавать особое значение одной единственной слезинке, когда слёз ежедневно проливается целое море, подчас по самым ничтожным поводам? Та единственная слезинка, которая перевешивает всё счастье мира, теряется в этом потоке, и возможны два выхода: либо и остальные слёзы приравнять к этой слезинке, а значит, сделать невозможным человеческое существование - ведь любая деятельность подразумевает счастье для одного и несчастье для другого,  - либо признать, что и слезинка одна- единственная ничего не стоит, и человек ничего не значит, так что ради хорошей жизни для большинства ими можно пожертвовать. Да- да, либо так, либо эдак: пытаться найти компромисс - значит, ослепить себя частично или полностью.

То же касается и конгаров. Нас, акционеров Торакайской бойни, упрекают, что мы наживаемся на чужих страданиях. Никто почему- то не осмеливается заметить одну простую вещь: конгары убивали друг друга и до нас, мы же всего лишь придали их борьбе иной смысл, наполнили её новым содержанием. Теперь они гибнут не зря, теперь их кровь питает мировую экономику, а из неё и им перепадает неплохой кусок. Конечно, можно возразить: мол, неэтично, ужасно, безнравственно! А нравственно оставлять конгаров полуголодными? Нравственно ли наблюдать за их вековым кровопролитием? В том и проявляется действие цивилизации, мой дорогой Дун Сотелейнен, что она облагораживает вещи чудовищные и отвратительные! Нельзя прекратить злодейства, но можно их переосмыслить, приспособить так, чтобы они превратились в источник благ. "Сделать из лимона лимонад" - так, кажется, говорили на Земле?

Так вот. Как видите, Торакайская бойня - не такая страшная штука, как кажется. Существование её вполне оправданно, а с неудобствами этического характера надо уметь мириться - в конце концов, для чего вам дан разум, как не для того, чтобы примирять противоречия? Человек хочет жить, и это значит одно: дайте ему жить, и плевать на детские слёзы!

Теперь мы подходим к тому, зачем вы здесь. Видите ли, Торакайская бойня понемногу затихает. Именно так: наши эксперты дают ей ещё месяца три. Что будет потом? Ну, это легко: разорится, по меньшей мере, двадцать восемь заводов (мелкие предприятия я, чтобы не шокировать вас цифрами, в расчёт не беру), а это для сотен тысяч людей равноценно падению за черту бедности. Понимаете? Горстка конгаров - каждый день, и сотни тысяч землян - одним махом! Мы, Совет директоров Торакайской бойни, этого допустить не можем. Не буду врать: виною тому не одни соображения гуманности, заботимся мы и о собственной прибыли, но кто скажет, что сочетать полезное с приятным - плохо?

И потому мы хотим, чтобы Торакайская бойня продолжилась. Потому- то нам и нужны вы. Потому что вы, Гиркас - Дун Сотелейнен, человек, слова которого конгары будут слушать очень внимательно. Скажите им, что в Торакайской бойне есть смысл - и вы никогда ни в чём не будете нуждаться. Более того, я лично позабочусь о том, чтобы ваше решение выглядело поступком героя. Даю честное слово!

Ну, не стесняйтесь, я же вижу, что вы всегда хотели быть героем. Это у вас на лице написано. Вас ведь никто не принимает всерьёз, так ведь? А вы можете доказать обратное, прямо сейчас. Докажите всем, что вы - настоящий человек, не какая- то пустышка. Совершите Поступок. Спасите всеобщее благосостояние. Ради гуманности, ради человечества.

-  Как?  - спросил Гиркас.

-  Да очень просто,  - ответил Крампфусс.  - Я уже объяснил вам: скажите конгарам, что Торакайская бойня по- прежнему полна смысла. Если надо - придумайте этот смысл. Пусть она продолжается - вам, что, жалко, что ли?

-  А почему они меня послушают?

-  Потому что вы - Дун Сотелейнен.

-  Да что это такое, чёрт возьми?  - разозлился Гиркас.  - Мне все говорят: Дун Сотелейнен, Дун Сотелейнен! Объяснил бы кто- нибудь, что это значит?

-  А зачем вам знать?  - улыбнулся Крампфусс.  - Что от этого изменится? Напротив, вам проще будет сделать то, что нужно, если вы не будете знать ничего.

Сказав так, он ушёл.

На следующее утро Гиркаса посетила Седьмая. Тюремное заключение - а её, как и Гиркаса, тоже упекли на время в "санаторий" - не сказалось на уверенности, с которой она несла на плечах свою прелестную головку.

-  Ну, здравствуйте,  - улыбнулась она Гиркасу.  - Как самочувствие?

-  Ничего,  - сказал Гиркас.  - Это какая- то странная ирония, понимаете? Ещё вчера я не мог решить, какой носок надеть, чёрный или серый, а сегодня должен сказать, продолжаться или нет грандиозной войне. Есть от чего призадуматься!

-  И что вы решили?  - спросил перфекта мягким грудным голосом - голосом бесконечно терпеливой старшей сестры.

-  Пока не знаю,  - ответил Гиркас.  - А как вы? Насколько я понимаю, история с Восьмой...

-  Тсс,  - Седьмая поднесла палец к губам.  - Ваша проблема сейчас куда важнее.

-  Ну да,  - сказал Гиркас.  - Это уж точно.

-  Вот именно,  - сказала перфекта, словно не заметив сарказма.  - Я знаю, чего от вас требует Крампфусс. Мне жаль, что всё так кончилось.

-  Жаль?  - фыркнул Гиркас.  - Жаль! Подумать только, вам жаль! А обо мне вы подумали? Спросили вы себя хоть на секунду: при чём здесь я? Почему именно я должен это решать? Каким образом меня это касается, а? Во что вы меня, чёрт возьми, втянули?!

Говоря это, Гиркас почти кричал. Наконец он выдохся, смолк и уставился на перфекту горящими глазами.

-  Поверьте мне, Гиркас,  - заговорила она, тщательно выбирая слова.  - Когда я писала вам письмо, я и не думала о том, что всё так обернётся. Мы в Арке не подозревали, что эксплуатация Торакайской бойни зашла так далеко. Но что вы планируете предпринять?

-  В связи с чем?

-  Что вы ответите Крампфуссу? Собираетесь ли вы продолжать Торакайскую бойню или объявите, что она больше не имеет смысла?

-  Стоп,  - сказал Гиркас и даже руками замахал.  - Стоп, стоп, стоп! Почему я должен что- то выбирать?

Перфекта вздохнула.

-  Потому что вы - Дун Сотелейнен. Я думала, вы об этом помните.

-  Как забудешь, когда тебе твердят по двадцать раз на дню! Но чтобы решать такой сложный вопрос, мало быть Дун Сотелейненом!

-  А кем нужно быть? Для того чтобы решить такой вопрос, быть Дун Сотелейненом - вполне достаточно.

Теперь черед вздыхать настал Гиркасу.

-  Вам легко говорить, Седьмая. От вас никто ничего не требует. А поставьте себя на моё место, и ответьте: какое право я имею вмешиваться в войну, начатую людьми, которые во всех отношениях лучше меня? Что я сделал замечательного, чтобы отвечать за всех и каждого? Вытащил старуху из горящего дома? Построил приют для слепых детей? Чёрт возьми, да я ничего не делал с тех пор, как закончил школу! Где- то когда- то работал, да и то по большей части бездельничал. А знаете, что я делал перед тем, как впустить вас в свой офис? Сидел в шкафу!

-  Почему- то я поняла это сразу, как только вас увидела,  - покачала головой Седьмая,  - Пусть трусов до этого мне случалось видеть лишь на картинке.

-  Я - трус?  - спросил Гиркас.  - Да, я трус. И по праву труса я спрашиваю: какое мне дело до того, что будет с конгарами и их дурацкой Бойней? По мне, пусть хоть глотки себе перегрызут.

-  Если вы так считаете, скажите им перегрызть друг другу глотки - конгары выслушают вас в любом случае. А решать этот вопрос вы должны хотя бы потому, что родились, выросли и сидите здесь, на этом самом месте. Это обязанность любого взрослого человека: принимать решения. Лично я других причин не вижу, и вам искать не советую. Может, вы и не заслуживаете права решать, но разве справедливость не касается всех и каждого, даже вас?

-  Всех и каждого? Прекрасно! Замечательно! Но Дун Сотелейнен- то здесь - я! И что бы вы ни говорили, решать придётся именно мне.

-  Если вас это утешит: я думаю, каждый человек - Дун Сотелейнен. Именно поэтому я и не понимаю, отчего вы так кипятитесь? Неужели кто- то лишил вас возможности сказать "да" или "нет", когда это необходимо?

-  Сказать я могу,  - сдался Гиркас.  - Но что?

-  А что хотите. Всякое болтают про Дун Сотелейнена, но я ни разу не слышала, что он обязан всегда поступать правильно.

-  Тогда я скажу "нет".

-  Как пожелаете.

-  Или мне сказать "да"?

-  Я не знаю.

-  Да что мне сделать, чёрт возьми?!

-  Думайте,  - сказала перфекта.  - Думайте. Впервые в жизни вы получили шанс что- то сделать. Не тратьте его зря.

С этими словами она ушла, и Гиркас опять остался один. На душе у него скребли кошки. Впервые в жизни он должен был что- то решать - сам, без посторонней помощи, и - вот ирония!  - первое же его решение должно определить не только его собственное будущее, но и судьбу всего мира. Громко сказано, однако так и есть. Причудливо тасуется колода судьбы - карта, предназначенная герою, выпадает трусу, и не смей скинуть - играй. Вот Гиркас и стал думать, как сыграть свою карту.

Надо сказать, что думать он разучился довольно давно - ещё тогда, когда свыкся с тем, что навеки останется Дун Сотелейненом (напоминаю - в Новой Трое это скорее позорная должность). Да и зачем ему было думать? В глазах общества он был человек конченый, обманувший все надежды, шансов показать себя у него не было, а дунсотелейненство, несмотря на очевидную непривлекательность, обеспечивало иллюзию "пристроенности", места в жизни. Денег оно приносило мало, зато давало крышу над головой, и какое- то занятие, чтобы не скучать. Так получилось, что Гиркас немногого хотел от жизни (или, быть может, слишком хорошо научился смирять желания), и эти крохи его вполне устраивали. Жизнь его, пусть и не богатая событиями, была в определённом смысле вполне налажена, и мечтать о чём- то, думать, понимать - было совсем необязательно. Так что можете представить, с какой натугой скрипели его заржавевшие мозги, когда в кои- то веки оказалось важно то, что думает он сам - не дядя его, не я, не любой другой человек - он сам, Гиркас, Дун Сотелейнен.

Самым простым ответом на вопрос, что именно он думает о Торакайской Бойне, было: мне всё равно. Точно так же Гиркас отвечал на великое множество других вопросов, не менее сложных, и раньше такой ответ всех устраивал. Раньше, да, но не теперь. Теперь от него требовалось сказать "да" или "нет", причём сказать не просто так, а по вполне определённым причинам, в зависимости от того, каковы его собственные предпочтения, убеждения, или что- то в этом роде.

Что значило здесь "да"? Гиркас попытался представить себе это. "Да" значило продолжение войны. А это хорошо или плохо? Боже, как болит голова от таких вопросов! Сейчас бы выпить рюмочку - сразу бы полегчало. А потом, потом... Потом залезть в шкаф, чтобы тебя никто не тревожил и там, в темноте представлять себе что- нибудь приятное, вроде обнажённых девиц или поджаристой бараньей ножки с кружкой светлого пива... Кружка эта вдруг предстала перед Гиркасом совсем как наяву - запотевшая, с густой пеной, переливающейся через край.

Он причмокнул от удовольствия и открыл глаза. Кружки не было. Не было и шкафа - спасительного шкафа не было. Негде было спрятаться от трудных вопросов, и вопросы эти как- то надо было решать. Итак, война продолжается, продолжается, продолжается... Да ведь это, наверное, совсем неплохо: ведь она продолжается уже пятьдесят лет, и никто пока что на неё не жаловался. Даже наоборот: все от неё зависят, а если и не все, то те, кто работают на заводах, обслуживающих Торакайскую Бойню, уж точно. Зависимость эта, правда, выражается в том, что живут они не в пример лучше коллег - рабочих заводов, чьей продукции конгары своим великолепным зрелищем не делают никакой рекламы.

Выходит, война для этих людей - благо? Да: она даёт заводам дополнительные заказы, движет вперёд экономику. Но ведь погибают люди? Нет, погибают конгары, а это не одно и то же. И потом, конгары погибали бы и так, а тут они умирают с пользой для своего народа. Значит, и для них эта война полезна? Значит, и для них.

Что же тогда значит "нет"? Думай, Гиркас, думай! "Нет" - это кризис экономики, тысячи безработных, голод среди конгаров. Всё это более чем очевидно, пожалуй, нет нужды подробно объяснять, что значило бы прекращение Торакайской Бойни. Получается, единственный выход - сказать "да"?

Получается, что так. И всё же Гиркасу почему- то не нравился этот вариант. Что- то в нём ему противилось - он и сам не мог сказать, что именно. Он ведь, напомним, был не такой уж дрянной человек. Заурядный - да, недалёкий - безусловно, глуповатый - пожалуй, и это тоже. А ещё легкомысленный, переменчивый, взбалмошный...

Наверное, в глубине души он просто- напросто был добрым... Нет, не так: доброжелательным. Доброжелательным к миру, от которого ему до сих пор доставались преимущественно синяки и шишки. Конечно, доброжелательность эта окуталась под конец густой пеленой равнодушия, но факт оставался фактом: что ещё, кроме желания видеть мир добрым, справедливым, разумным толкало Гиркаса на то, чтобы как- то показать себя перед обществом, послужить ему - тогда, в самом начале дунсотелейненства?

И вот этот доброжелательный человек, который у Гиркаса глубоко внутри дремал под грудой житейского сора, пробудился. Так часто бывает: в экстремальной ситуации абстрактные прежде вопросы становятся для нас насущными, и нужны другие "мы" - чистые, неиспорченные бесчисленными компромиссами,  - чтобы в них разобраться. Посмотрел этот человек на Торакайскую Бойню и плоды её - и увиденное ему не понравилось. Тысячи мертвецов, пусть конгарских, но сути дела это не меняет: не лучше ли им оставаться живыми? Ведь кто угодно лучше живой, чем мёртвый - мёртвого уже ничему не научишь, мёртвому не объяснишь, что единственную жизнь он мог прожить по- другому, лучше.

В тюремной камере, на жёсткой койке, Гиркас впервые в жизни испытал чувство, которое каждый конгар распознал бы сразу и не задумываясь: дунейрос, "взгляд в чужую землю". Тот неведомый мир, мир мечты, мир справедливости, куда конгары навсегда закрыли для себя дорогу, открылся перед ним. И в этом мире невозможно было сказать "да" войне, сколь бы много она ни давала.

-  Так что же вы решили?  - спросил Крампфусс.  - Да или нет? Не тяните, у меня в два назначено к парикмахеру.

-  Нет,  - сказал Гиркас. Ощущение, которое он пережил, испытав "дунейрос", почти пропало, но решимость осталась.

-  Позвольте, вы, наверное, хотели сказать "да"? Коли так, вы выбрали неудачный способ это сделать, потому что я не понял, что вы имели в виду, да и остальные не поймут.

-  Я сказал "нет",  - повторил Гиркас.  - Это моё окончательное решение.

-  Значит, нет,  - сказал задумчиво Крампфусс.  - Надеюсь, вы понимаете, что решение ваше носит общемировой характер?

-  И?

-  И потому нуждается в веских основаниях. Никто не имеет права прекращать войну, которая длится пятьдесят лет, просто так, потому что ему захотелось. Впрочем, основания на самом деле - дело десятое, куда важнее следующее обстоятельство: есть ли за вами, Гиркас, политическая сила, с которой лица, заинтересованные в продолжении Торакайской бойни, вынуждены будут считаться?

-  Гм...  - сказал Гиркас.  - А что было бы, скажи я "да"? Мне тоже потребовались бы основания?

-  Ну, что вы,  - сказал Крампфусс.  - "Да" не нуждается в основаниях, потому что "да" всесильно. "Да"  - это звон свадебных колоколов, "да" - это хлопок, который издаёт при открывании бутылка игристого вина, "да" - это счастье от заключённой сделки, "да" - это счастливая общность миллионов существ, радостно приветствующих бытие. "Да" - это жизнь, мой милый, вот что это такое! А "нет"?  - Крампфусс понизил голос.  - Чепуха, не более того. "Нет" - это одиночество, изгнание, смертная тоска, ничтожество, прах и тлен. И это всё вы собираетесь отстаивать в полном одиночестве? Нет, для этого нужны основания посерьёзнее. Вот если бы вас поддержал какой- нибудь кантон - тогда бы мы ещё подумали, принимать вас всерьёз или нет.

-  Значит, вам нужно согласие кантона?  - сказал Гиркас.  - Хорошо. Я дам вам такое согласие.

Лёгкая улыбка тронула губы Крампфусса.

-  Как легко вы об этом говорите,  - сказал он.  - Точно поддержка людей - это такая штука, которая добывается в один миг и без всякого труда. Нет, Гиркас, дела обстоят не так хорошо. Что вы сделали за свою жизнь такого, чтобы теперь удостоиться от людей помощи?

-  Я?  - сказал Гиркас.  - Ничего, наверное. Но разве в таких обстоятельствах это важно? Какая разница, сделал ли я что- то в жизни, если речь идёт о том, чтобы прекратить чудовищнейшую и нелепейшую войну из всех, что бушевали когда- либо на Тразиллане?

-  Зря вы так думаете,  - ответил Крампфусс.  - Это очень важно - кто именно делает такое предложение: человек зрелый, проверенный, или выскочка, неудачник, пустое место? Кого, по- вашему, послушают? На чью сторону встанут? А ведь вы, Гиркас, не просто пустое место, сумма всех ваших слагаемых составляет не просто нуль, но минус, и минус большой. Что я хочу сказать? Что вряд ли хоть в одном тразилланском кантоне найдётся человек, готовый признать в вас равного себе, а уж о том, чтобы поддержать вас в вашем неразумном решении - и речи быть не может.

-  Посмотрим,  - сказал Гиркас.  - Я обращусь в кантон, который никогда не откажет полноценному цивилизованному землянину ни в одной, даже самой серьёзной просьбе.

Сказано - сделано. Гиркас написал в Новую Трою, прося о помощи, и буквально через день посол Новой Трои стоял у него на пороге. Это был мужчина лет сорока, высокий, с сединою на висках. Одет он был в тщательно выглаженный костюм цвета соли с перцем и в левой руке держал небольшой кейс. Настоящий дипломат, решил для себя Гиркас. По сравнению с ним он выглядел жалко - мальчишка, да и только.

-  Добрый день,  - сказал посол.  - Меня зовут Джозеф Макинтайр, я представляю здесь Новую Трою. Мы получили ваше донесение, и меня послали разобраться в сложившейся ситуации. Можно пару слов без протокола?

-  Конечно,  - промямлил Гиркас.

-  Очень хорошо. Видите ли, я вообще не понимаю, откуда столько внимания к донесению какого- то Дун Сотелейнена. В нашем кантоне эта должность всегда была чистой воды формальностью. Странно, что от неё теперь зависит судьба Торакайской бойни.

-  Ну,  - сказал Гиркас,  - времена меняются.

-  Меняются,  - согласился посол,  - но в Новой Трое времена способны меняться только к лучшему, и никак иначе. Всякая иная перемена абсурдна по сути своей. Но давайте начнём.

Посол положил кейс на стол, набрал комбинацию на кодовом замке и достал пачку бумаг лимонно- жёлтого цвета.

-  Здесь у меня список вопросов,  - сказал он,  - призванный определить, являетесь ли вы человеком, достойным доверия Новой Трои. Прошу отвечать честно. Какова ваша репутация в кантоне Новая Троя?

-  Ну...  - начал Гиркас.

-  Без ну! Говорите быстро и не задумываясь.

-  Репутация у меня скверная.

-  Являетесь ли вы надёжным человеком? Можно ли на вас положиться в трудную минуту?

-  Думаю, что нет.

-  Так, хорошо...  - пробурчал себе под нос посол и поставил галочку на одном из листочков.

-  Хорошо?  - удивился Гиркас.

-  Нет,  - сказал посол,  - для вас очень плохо. Зато мне меньше работы - целый ряд вопросов отпал. Идём дальше. Применимы ли к вам следующие определения: весельчак, душа компании, записной шутник, хохмач, юморист, острослов, балагур?

-  Не знаю. Давайте, я попробую рассказать анекдот, а вы сами решите?

-  Давайте.

-  Итак, как же там было? Собрались еврей, поляк и русский...

-  Это про баню? Я его знаю.

-  Нет, это про самолёт.

-  Тоже старьё.

-  Ну, хорошо. Возвращается муж...

-  Можете не продолжать. Дальше! Что у нас по списку? А, вот что. Размышляли ли вы когда- нибудь об идеальном устройстве общества и делились ли этими мыслями с другими?

-  Не размышлял и не делился.

-  Интересуетесь ли вы современной литературой? Состоите ли в книжном клубе? Пользуетесь ли библиотекой?

-  Нет, нет и нет.

-  Являетесь ли вы автором сочинений, обличающих порок и безнравственность?

-  Не являюсь.

-  Гм... Если не возражаете, перейдём к спорту. Есть ли у вас разряд по плаванию, лёгкой атлетике, гиревому спорту, шашкам и шахматам?

-  Нет.

-  Сколько раз вы можете подтянуться?

-  Один раз, наверное, могу.

-  Этого недостаточно. Активно ли вы болеете за команду по коннероку?

-  У нас есть команда по коннероку?

-  С 256 года П. К. К.

-  Ни разу о ней не слышал.

-  Прискорбно. Следующий вопрос. Назовите кэтчера и питчера бейсбольной команды "Дети Ахилла".

-  Что такое кэтчер?

-  Игрок, который стоит позади отбивающего и ловит мяч в случае его промаха.

-  Не знаю. Может быть, Гектор?

-  Увы, нет. Попробуем социальную сферу. Как у вас обстоят дела с благотворительностью?

-  Я иногда подаю милостыню калекам. Если, конечно, они стучатся достаточно настойчиво.

-  Какова самая большая сумма, с которой вы расставались в данных обстоятельствах?

-  Не помню. Кажется, драхма или около того.

-  Вы меня разочаровываете. Видите ли, в данных обстоятельствах эта сумма должна быть намного больше. Участвовали ли вы в ежегодной раздаче голодающим бесплатного супа?

-  Нет.

-  А одежду в детдома посылали?

-  Не посылал.

-  Так, подождите. Тут прочерк, тут и тут... Слушайте, может быть, у вас хотя бы хобби есть? Резьба по дереву? Плетение корзин? Какое- нибудь увлечение?

-  Нет,  - ответил Гиркас.

-  А было когда- нибудь?

-  Не было.

-  Хорошо,  - сказал посол.  - Теперь я задам вам несколько вопросов морально- нравственного характера. Всегда ли вы поступаете в соответствии с добродетелями?

-  Нет, не всегда.

-  А почему, разрешите спросить?

-  Да так получается.

-  Это не ответ. Объясните.

-  Ох,  - вздохнул Гиркас.  - Это нелегко будет.

-  Попробуйте.

-  Что ж,  - Дун Сотелейнен почесал затылок.  - Бывает так, что тяжело соблюсти добродетели.

-  Как это?  - удивился посол.  - Добродетели - и тяжело? Быть такого не может.

-  Тяжело,  - повторил Гиркас.  - Очень. Особенно, когда хочется жить хорошо, а добродетели мешают...

-  Мешают?

-  Да, мешают.

От удивления посол даже карандаш выронил.

-  То есть, ради того, чтобы жить недурненько,  - сказал он, весь бледный,  - вы готовы изгнать из своей жизни Истину, погасить в себе божественный свет?!

Но Гиркас отверг и божественный свет.

-  Да нет, что вы,  - сказал он.  - Пока жить не мешает, пусть будет - хоть истина, хоть свет.

-  А если помешает?

-  Тогда долой её, конечно. Что толку в истине, если я помру?

-  А как же другие люди? Что скажут они?

-  А наплевать.

-  Вот тебе раз!  - удивился посол.  - На людей ему, значит, наплевать! Может, вы, Гиркас, и на истину плюёте с такой же лёгкостью? Что скажете?

-  Значит, плюю и на истину.

Посол вытер пот со лба и быстро спросил:

-  Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите?

-  Целиком и полностью.

-  То есть, вместо того, чтобы отдать жизнь за правду, вы готовы жить во лжи?

-  Конечно,  - сказал Гиркас.  - А как же иначе? Ведь если правда победит, а я в гробу лежать буду, то и радости мне с этого торжества никакой не предвидится, так ведь?

Посол побледнел, покраснел и полез в карман - за сердечными каплями.

-  Вы - низкий и безнравственный человек, Гиркас,  - сказал он, проглотив двадцать капель на чайную ложку,  - Сотни тысяч людей отдали свои жизни в борьбе за истину, а вы сидите тут, трясётесь за собственную шкуру. Где ваша сознательность? Послушайте,  - сменил посол тон,  - ну скажите хоть что- нибудь приличное - про Родину, про наши идеалы, про честь и достоинство. Я это запишу, обработаю как- нибудь и отошлю в Новую Трою. Мы же не какие- то злодеи, мы всё понимаем. Вы молодой человек, в вас кровь играет, вы многое говорите, не подумав, а сами в действительности человек достойный, положительный. Ну, скажите, что вы без ума от истины, что за правду жизнь отдать готовы - и мы вам обязательно поможем!

-  Да почему сразу жизнь- то?  - ответил Гиркас после некоторой паузы.  - Далась она вам, жизнь моя! Да и что это за истина такая, которая от своих поклонников только жизни и требует? Какая- то это неправильная истина получается. У вас другой, случаем, нет? Так, на всякий случай?

-  Другой нет,  - сухо ответил посол. Судя по всему, Гиркас окончательно перестал ему нравиться.

-  Жалко.

-  Да,  - согласился посол.  - Жалко. Жалко, что такой молодой человек, как вы, пал так низко. Я только что закончил обработку ваших данных...

-  И что же?

-  Результаты, Гиркас, для вас неутешительные. Непонятно, зачем вы вообще на свете живете.

-  Нравится,  - пожал плечами Гиркас.  - Дышать хорошо, по улице ходить хорошо, а если ещё и деньги есть, то всё просто замечательно.

-  Не разделяю вашего оптимизма,  - сказал посол.  - С таким списком личных качеств едва ли кто- нибудь в Новой Трое признает вас братом, не говоря о поддержке в столь рискованном деле.

-  Значит ли это, что Новая Троя откажет мне в помощи?

-  Я бы попросил вас, молодой человек!  - обиделся посол.  - За всю свою историю Новая Троя никому никогда не отказывала в помощи! Просто в некоторых случаях она ограничивалась добрым советом. Вот этот совет: "Ступайте и постарайтесь исправиться".

-  Куда же я пойду?  - спросил Гиркас.  - Я же сижу в камере!

-  Я не имел в виду буквально. Вы должны совершить путешествие вглубь себя, чтобы осознать необходимость положительных перемен. Иными словами, вы должны стать достойным помощи. Это будет нелегко, ведь за всю предыдущую жизнь вы не сделали ничего, чтобы заслужить любовь и признание. Вы не сделали ничего для других.

-  Я не сделал ничего и для себя.

-  Это ещё хуже. Если это правда, вас даже эгоистом нельзя назвать. Вас просто не существует - во всяком случае, для Новой Трои.

-  Но я же остаюсь человеком, так? Разве не достоин я уважения и поддержки хотя бы как человеческое существо?

-  Чисто технически, да. Чисто технически. Не забывайте: мы в Новой Трое считаем, что человек прежде всего сумма поступков. Когда умирает достойный гражданин, мы говорим: он был добр с окружающими, жертвовал деньги на строительство ратуши, участвовал в марафоне и воспитал четырёх замечательных детей. А что скажут о вас после смерти? "Он носил носки сорок пятого размера"?

-  Разве этого мало?  - попытался пошутить Гиркас.

-  Ничтожно мало! Потому Новая Троя и не сможет помочь вам - сделать так значило бы приравнять ничтожество к полноценному гражданину, смешать добродетель и бесстыдство.

-  Но разве то, что я хочу сделать - не добродетельно?

-  Чисто технически - да. Но - запомните, Гиркас - мы в Новой Трое не оказываем кредита лицам с сомнительной платёжеспособностью. Нравственность требует твёрдых гарантий, которых вы, ввиду ваших антиобщественных взглядов, предоставить не в состоянии. Поэтому я рекомендовал бы вам обратиться за поддержкой к кантонам распущенным и бессовестным.

-  К каким именно?

-  Ко всем остальным.

Так Гиркас и сделал. Один за другим он написал в двадцать крупнейших тразилланских кантонов. Ответы оттуда пришли быстро - быстрее, чем он предполагал.

"Нет",  - ответил Гиркасу кантон Гранд.

"Ещё чего!" - таким был ответ Орисса.

"Вы - жалкий червяк, и недостойны нашей поддержки",  - а это кантон Меркеле, он всегда славился своей грубостью.

Нет нужды приводить остальные ответы - в конечном счёте, Гиркасу отказали все. Ни один кантон на Тразиллане не поддержал его, как и предсказывал Крампфусс. По- видимому, Гиркас и вправду не был тем человеком, которому обществом позволено совершить нечто великое.

И вот он уже готов был ответить на предложение Крампфусса согласием, как вдруг пришло спасение. Оно приняло облик Крымова - может быть, не самый приятный облик, но уж какой есть. И не такие обличья случалось принимать вездесущему Богу- из- Машины.

Крымов ввалился к нему в камеру с толстенной книжищей подмышкой.

-  Гиркас!  - крикнул он с порога.  - Смотри, что я нашёл!

-  Что?  - мрачно отозвался Гиркас, который пил полуденный жидкий чай. Кормили его день ото дня всё хуже: сегодня на завтрак были манная каша с комочками и несколько морковных кружочков. "Чемпионский Люкс", назывался этот завтрак в меню.

-  Вот,  - Крымов свалил книгу на стол и принялся листать страницы.  - Ты, парень, весь Дипгородок на уши поставил! Только и разговоров о том, что ты Торакайскую Бойню отменить собрался. Все гадают, найдётся ли какой- нибудь кантон, что тебе поможет.

-  И как думают - найдётся?

-  Ха. Говорят, что дураков нет. Но я тут выпивал, по своему обыкновению...

-  И?

-  Не перебивай,  - Крымов продолжал листать книгу,  - Да где же оно, чёрт возьми?

-  Что?

-  Да бумажка!

-  Какая бумажка?  - Гиркас начал терять терпение.

-  Бумажка, которую я утром нашёл. Представляешь, накатил я утром - ну, водочки, родимой,  - и захотелось мне почитать. Взял первое, что под руку попалось. Читаю - чушь какая- то. Смотрю на обложку -, точно: Большая Одиссеева книга. Даже не думал, что она у меня есть...

-  Вов, давай к делу,  - перебил комиссара Гиркас.  - Ты, что, не видишь, какая у меня ситуация?

-  Я о деле и говорю. Читаю, читаю, а потом надоело - я её на пол и бросил. А как она упала, из неё листочек выпал. Маленький такой. Ну, где же он, а? Ведь я его точно сюда положил - между историей про каракатиц и Законом Божьим... Сейчас, сейчас... Вот он! Вот он, смотри!

И, сияя от радости, Крымов сунул Гиркасу четвертушку бумаги, на которой мелким почерком Джона Дж. Барсума - отца Тразиллана, спасителя человечества, et cetera, et cetera - было написано:

"На Земле всё размерено и распределено, на Тразиллане - нет. На Земле нет места, где человек может вздохнуть спокойно, Тразиллан же почти не заселён. Потому, если кто- то окажется недоволен законами кантона, в котором живёт, он вправе покинуть его и направиться в ничейную землю, дабы там, отмерив себе нужное количество земли, основать собственный кантон с теми законами, которые он сочтёт справедливыми и разумными".

-  Он самый,  - выдохнул Крымов.  - Последний закон Барсума. Нам о нём в академии рассказывали. Он его специально в Большую Одиссееву книгу спрятал, чтобы всякие дураки не нашли.

-  Но ты- то нашёл.

-  Я - другое дело. Я, Гиркас, может и дурак, но я неплохой дурак, не злой. Я, как его нашёл, сразу о тебе подумал. Ты ведь с этим законом можешь свой кантон основать, понимаешь?

-  Свой кантон?  - у Гиркаса пересохло во рту.

-  Ну да. Видишь, здесь же написано: вправе покинуть, направиться, основать и так далее.

-  Хорошо,  - сказал Гиркас.  - Но тебе- то какая выгода? Ты же военный комиссар Новой Трои, ты должен поддерживать Торакайскую Бойню, разве нет?

-  Должен,  - ответил Крымов.  - Но не хочу. Хватит с меня политических игр. Могу я хоть раз в жизни поддержать порядочного человека?

-  Порядочного? Это меня, что ли?

-  Да, тебя. Тот, кто хочет остановить войну - порядочный человек. Не герой в сверкающих доспехах, не любимец женщин, не кумир толпы - просто человек, который выступил против зла. А война - это в любом случае зло, что бы ни изобретали для её оправдания. Поэтому я к тебе и пришёл с этой бумажкой. Тебе нужна поддержка кантона - так создай свой собственный. Если сильные мира сего отказывают тебе в помощи, остаётся опереться на самого себя.

-  Спасибо, Вовка,  - тихо сказал Гиркас. В этот миг пелена, искажающая мир, оказалась сдёрнута, и сквозь слой грязи он увидел истинного Крымова: нелепого, чистого душой человека. Кто, кроме него, мог бы, рискуя собственной карьерой, прийти на помощь человеку, которого видел один- единственный раз?

Тем вечером Гиркас создал свой кантон. Закон требовал разместить его в ничейной земле, и Дун Сотелейнен, вытребовав себе глобус, нашёл такое место на Тразиллане, которое не принадлежало никому. Тразилланские тропики - туда давным- давно мечтал отправиться его отец. Истинно ничейная земля, где человеку, стеснённому законами этого мира, дышится свободно и легко.

Написав декларацию кантона, Гиркас вздохнул. Это было странное чувство: он словно очутился там, где было возможно всё. Как будто он попал в сказку Барсума о Джеке, расширявшем Землю.

-  Вот и я расширил границы цивилизации - сказал он тихо.  - Привет, Джон Дж. Не ожидал, что у тебя будет такой коллега, да?

И вправду, была в этом некая ирония судьбы. Два человека словно встретились через века. Один был миллиардер, другой - нищий, один изобретал необычные вещи, другой даже носки не мог постирать как следует, и всё же они делали одно дело.

-  Ну что?  - спросил утром Крампфусс.  - Нашёлся какой- нибудь кантон, который согласился взять вас под своё крылышко?

-  Нашёлся,  - ответил Гиркас.

-  И что же это за кантон такой?

-  Я.

В это трудно поверить, но Крампфусс - застёгнутый на все пуговицы, уверенный в себе Крампфусс - опешил.

-  Вы?!

-  Да, я. Закон Барсума.

-  Что?

-  Закон Барсума. Я основал собственный кантон. Вот его конституция.

-  Это носовой платок,  - сказал Крампфусс.  - Я должен прочесть то, что написано на грязном носовом платке?

-  Мне не хватило бумаги. Прочитайте, ознакомьтесь. Всё согласно первому и последнему закону Барсума. Можете проверить.

Крампфусс ознакомился. Лицо его, прежде надменное, исказила гримаса:

-  Вы так просто не отделаетесь!  - прошипел он.  - Я немедленно подам апелляцию в Консультативный совет Новой Трои! Мы разберёмся, что это за закон такой!

Следующие несколько дней Гиркас провёл в тревожном ожидании. Не зная ничего о том, что происходит в мире, он и понятия не имел, какую грандиозную кампанию развернули Крампфусс и Совет директоров Торакайской Бойни. Кампания проходила под лозунгом: "Не повторим ошибок прошлого". Речь шла, как можно догадаться, о законе Барсума.

-  На каком основании,  - вещал с трибуны Крампфусс,  - мы до сих пор позволяем кому попало основывать кантоны? Разве это не прерогатива людей опытных, умелых, сведущих в политике? И почему, скажите мне, мы должны принимать во внимание какой- то мифический закон Барсума? Мало ли что он писал двести пятьдесят лет назад! Как будто мы обязаны его слушать! Нет, господа, отнюдь, отнюдь! Конечно, сам Барсум не нуждается в оправданиях - тогда был романтический период нашей истории, но сейчас- то мы обязаны мыслить иначе! Нельзя допустить прецедент. Представьте себе, что каждый проходимец, пользуясь этим неразумным законом, создаст для себя кантон! Возникнет путаница, хаос, сама идея кантонов обессмыслится! И потом: для чего этому Дун Сотелейнену кантон? Что он будет с ним делать? Я отвечу. Кантон нужен ему из чистого упрямства, чтобы, потакая собственной сентиментальности, погрузить Тразиллан в пучину прозябания!

Но напрасно изливал он потоки красноречия. По- видимому, кантоны наконец- то замучила совесть, и они решили извиниться перед Барсумом, пусть и с двухвековым опозданием. Закон был одобрен, правда, с оговоркой: пользоваться им сможет только человек, прошедший специальное тестирование - высшая математика, философия, логика, абстрактное мышление... Но Гиркасу, как первопроходцу, разрешили и так. Знали бы они, что он задумал...

Вот Крампфусс знал - да, он хорошо знал. Однако, когда вновь заявился к Гиркасу в камеру, видно было, что новый кантон, пусть и приравненный решением Консультативного Совета к остальным, его не очень- то и заботит.

-  Размышляете над государственными делами?  - насмешливо спросил он, наблюдая, как Гиркас записывает основные законы своего кантона на обрывке газеты.

-  Да,  - ответил тот.  - А ещё я думаю, как назвать свой кантон. Должен же я знать название государства, которое единственное на Тразиллане вступилось за Дун Сотелейнена. Как, по- вашему, что лучше: Клаузевиц или Монако?

-  Лучше всего для вас сейчас не страдать ерундой. Вам повезло с этим законом, но неужели вы думаете, что всё будет непременно по- вашему?

-  А как же иначе?  - спросил Гиркас.  - Я ведь Дун Сотелейнен. Как я скажу, так конгары и поступят. Всегда так было.

-  Нет,  - покачал головой Крампфусс.  - Отнюдь. Видите ли, мнение Дун Сотелейнена - это только мнение. Важное, да, значительное, но мнение - не более того. Я бы не стал утверждать, что конгары немедленно бросятся соответствовать вашим словам, тем более что слова эти неразумны.

-  Почему же?

-  Увидите. Если вкратце, то сами конгары - за войну, а они никогда не делают ничего, что идёт вразрез с их желаниями. Хоть десять Дун Сотелейненов им скажи!

-  Посмотрим,  - ответил Гиркас. Основав кантон, он обрёл под ногами почву, и уже не боялся ни Крампфусса, ни грядущих трудностей. Он стоял в самом центре ничейной земли, но стоял твёрдо.  - Кстати, о названии моего кантона. Как вам нравится Рио- де- Жанейро?

-  Что?

-  Рио- де- Жанейро. Смотрите,  - и Гиркас показал Крампфуссу газету, где всю последнюю полосу занимала реклама дамских панталон одноименной фирмы.  - Неплохо звучит, да? Гиркас из Рио- де- Жанейро.

-  На мой взгляд, так себе.

-  А по мне - очень хорошо. А вот законы моего кантона - посмотрите.

Крампфусс взял обрывок газеты.

-  Справедливость для всех, уважение к личности, жизнь - наивысшая ценность... Боже мой, Гиркас, ну и вздор! Ни один кантон не сможет существовать по этим законам!

-  Мой сможет.

-  Чушь!

-  Сможет. Потому что мой кантон состоит из одного единственного человека, из меня. Действительно, ни одно государство не может в точности следовать этим принципам, но каждый отдельный человек - может. И я могу.

-  Вы просто дурак, Гиркас,  - сказал Крампфусс.

-  Нет,  - ответил Гиркас.  - Я - Дун Сотелейнен, чтобы это ни значило.

-  Это только звучит красиво, а в действительности то же самое.

-  Пусть.

Крампфусс прищурился.

-  Значит так, да?  - сказал он тихо.  - Значит, желаете упорствовать до конца? Хорошо. Я принимаю ваши правила игры. Вас поддерживает кантон, стало быть, ваши доводы весомы, и вы - человек, с которым необходимо считаться. Но есть определённые документы, которые вам необходимо подписать. Вот,  - достал он из нагрудного кармана свёрнутый вчетверо лист.  - Эту бумагу должен подписать президент кантона, предложившего вам своё покровительство.

-  Пожалуйста,  - ответил Гиркас и поставил внизу листа размашистую подпись.

-  Это ещё не все,  - сказал Крампфусс.  - Необходима также подпись канцлера.

-  Легко.

-  Потом подпись министра иностранных дел.

-  Вот она,  - подписался Гиркас в третий раз.

-  Наконец, нужна государственная печать кантона.

-  Такая сойдёт?  - сказал Гиркас и, послюнив палец, припечатал им лист.  - В моём кантоне это стандартная форма делопроизводства.

Крампфусс оглядел лист.

-  Ну, что ж,  - сказал он.  - С формальностями мы покончили, теперь осталось подождать, пока вас смешают с дерьмом. Вы даже понятия не имеете, от чего отказались, Гиркас. Будущее могло быть вашим. Деньги, женщины, уважение и почёт - всё! Но вы предпочли оставаться ничтожеством, предпочли остаться при своём мнении. Сейчас, дорогой Дун Сотелейнен, вам предстоит убедиться, что все ваши прекрасные, человеколюбивые идеалы, во имя которых вы отказались от собственного счастья - не более чем слова. Бла- бла- бла. Не какие- то незыблемые колоссы, а просто сотрясение воздуха. Можно говорить, можно не говорить - ничего не изменится. Я же не просто так сказал о конгарах, что они поддерживают войну. Это чистая правда, вы сами в этом убедитесь. Я веду к тому, что помощь ваша даже им, тем, кто действительно страдает от войны, не нужна. Даже им, понимаете?

-  Да, понимаю.

-  И всё равно скажете, что не желаете продолжения войны?

-  Всё равно скажу.

-  В таком случае,  - улыбнулся криво Крампфусс,  - я умываю руки.

Актовый зал администрации Дипгородка, где предстояло решиться судьбе Торакайской Бойни, был битком забит журналистами, сотрудниками безопасности и просто зеваками - бездельничающими представителями кантонов, шофёрами, дворниками и продавцами газировки. Из общего шума время от времени вырывались обрывки фраз:

-  ... видели бы вы его рожу! Настоящий конгар!

-  ... молодой ещё, бабы не нюхал, а туда же, войну прекращать лезет! Пусть хотя бы бороду сперва отрастит!

-  ... да всё подстроено! Не будет он ничего прекращать. Помнётся, да и согласится с Крампфуссом.

-  ... три к одному, что он на сцене заикаться будет.

-  ...помидоры принёс. Потеха будет!

В первом ряду сидели представители Совета директоров Торакайской Бойни - солидные, респектабельные, уверенные в себе люди. Элита, цвет нации, атланты, которым шар земной никогда не был в тягость. Вид у них был скучающий: спектакль обещал быть заурядным.

-  Ну что, Виктор,  - приветствовал Крампфусса Аркадий Валерьевич Рязанцев, президент консорциума "Ультрапрочные шнурки", заработавший на контракте с дзираями восемьсот миллиардов драхм,  - как твой подопечный, готов?

-  Готов,  - небрежно кивнул в ответ Крампфусс.  - Выступит, как надо. Ну- ка, Гиркас, поздоровайтесь с гостями!

Гиркас послушался: шум и теснота зала действовали на него одуряюще. Несколько вялых рукопожатий - руки у сильных мира сего были потными и холодными - и он получил возможность рассмотреть их поближе.

Крупные промышленники, бизнесмены, интеллектуалы, люди практичные и с деловой хваткой. Таким должен был стать и Гиркас, если бы не его трагическая двойственность: с конгарскими корнями, разумеется, и рассчитывать было нечего на столь головокружительную карьеру.

А на сцене зала стояли стулья, а на стульях сидели конгары, один другого отвратительнее.

-  Вот перед вами вожди самых значимых племён, участвующих в Торакайской Бойне,  - сказал Гиркасу Крамфусс.  - Знакомьтесь: Румлик, Бомлик, Конлик, Дунсен, Кирсен, Румсен, Гирвей, Конневер, Дунневрас, Конкас, Бомкас, Гирневас.

-  Это справа налево или слева направо?  - спросил Гиркас.

-  Да без разницы. Эй, вы, шатия!  - крикнул Крампфусс конгарам.  - А ну повернули ко мне головы! Всем слушать меня! Зачем вас сюда позвали, знаете?

-  Ну,  - сказал самый старый вождь, Дунсен, как понял Гиркас.

-  Не нукать!  - прикрикнул Крампфусс. Хозяин Торакайской Бойни, он мог не церемониться с конгарским отребьем.  - Для тупых объясняю ещё раз. Нравится вам жрать досыта и модные тряпки носить?

-  А кому не нравится?  - ответил Гирневас.  - Ты бы ещё спросил: а дышать вам нравится?

-  Тихо! Ещё вопрос. Понимаете ли вы, бестолочи, чему обязаны своим теперешним благосостоянием?

-  Чем- чем?  - переспросили в один голос вожди.  - Ты понятней выражайся- то!

-  Благосостоянием, идиоты! Чем вы обязаны тому, что жрёте хорошо?

-  А- а- а,  - загудели конгары,  - так бы сразу и сказал! Войне, конечно!

-  Ей, родимой,  - пробасил Конневер.

-  Так,  - сказал Крампфусс,  - уже лучше. Хоть что- то у вас в головах отложилось. Значит, война для вас - хорошо?

-  Нормально,  - пожал плечами Ромлик.

-  Ну да, ничего так,  - согласился с коллегой Гирвей.

-  Ладно,  - сдержался Крампфусс.  - Но продолжать- то вы её собираетесь?

-  Ну, а как же!

-  Ну, так!

-  Только трудненько это будет,  - сказал старый Дунсен.  - Ох, трудно.

-  Почему это?  - спросил Крампфусс.

-  Смысла нету. А нам, конгарам, без смысла никак нельзя. Это вы, земляне, можете просто так сто миллионов человек в бетон закатать, а нам резон подавай. Жратву и тряпки нам война, конечно, даёт, но идея- то её какова? Смысл какой у неё, а? Разум- то наш от всего смысла требует...

-  Ну, слава тебе, Господи, разобрались!  - вздохнул Крампфусс и вытер пот со лба. Коллеги его одобрительно посмеивались: хорошее представление, не зря пришли.  - Значит, война вам нужна, а чтобы её продолжать, необходим новый смысл?

-  Ага,  - сказал Дунсен.  - Битый час об этом толкуем, а ты только теперь допёр. Землянин, что тут скажешь.

-  Да,  - сказал Конневер,  - Новый смысл нам не помешал бы. А то непонятно, за что дерёмся. Старые- то смыслы себя исчерпали!

-  Так,  - сказал Крампфусс.  - Прекратили болтовню! Нужен смысл - вот вам смысл. Сейчас перед вами выступит Дун Сотелейнен...

-  Какой ещё Дун Сотелейнен?  - перебил Конлик.  - Наш последний Дун Сотелейнен помер давно.

-  Я его и ухайдакал,  - вступил Бомкас.

-  Врёшь, он сам помер! Поел листочков хои- хои - и привет.

-  Вру,  - согласился Бомкас.  - Но я- то не для себя стараюсь, а для истории, а зачем ты хайло разинул, мне невдомёк.

-  Дун Сотелейнен самый обычный,  - не обращая внимания на вождей, продолжил Крампфусс.  - Новотроянский. Вот он, посмотрите на него.

Тут он подтолкнул локтем Гиркаса: выйди, мол, покажись. Гиркас подошёл к краю сцены, вожди встали со стульев и принялись его разглядывать. В руках у них были какие- то цветные листочки.

-  Так что же вы думаете о последнем на Тразиллане Дун Сотелейнене?  - спросил у конгаров Крампфусс.  - Как он вам на вид? Достойный это человек или нет? Кстати,  - повернулся он к Гиркасу,  - видите, у каждого вождя в руках брошюрка? Это ваша биография - надо же им знать человека, который решает их судьбу. Ну, так что же?  - вновь спросил он у конгаров.  - Кто он, этот Дун Сотелейнен?

-  Ничтожество,  - сказал Ромлик, наглядевшись на Гиркаса вдосталь.  - Тут и без брошюрки всё понятно.

-  Прыщавый онанист,  - заметил Дункас.

-  Слабохарактерный подонок,  - сказал Конневрас.

-  Неудачник с сальными волосами.

-  Дебил.

-  Полудурок.

-  Ноль без палочки.

-  Жалкая посредственность.

-  Маленький человек.

-  Сморчок.

-  Дохлятина.

-  Похотливый вонючий козёл.

-  Дегенерат.

-  Выродок.

-  Паразит на теле общества.

-  Как собаке пятая нога.

-  Гнида.

-  Вошь.

-  Бездарность.

-  Тунеядец.

-  Бестолочь.

-  Индюк надутый.

-  Дерьмо, короче,  - подытожил Конневер.

-  Да уж!  - торжествующе сказал Крампфусс.  - Поразительное единодушие, не правда ли? Но я хочу спросить вас, господа: неужели вы действительно будете его слушать? Такое ничтожество?

Ожидал он, понятное дело, громогласного "нет", однако ответ поставил его в тупик.

-  Ну а как же?  - пожал плечами Дунневрас.  - Будем, конечно. Он же Дун Сотелейнен!

-  Да,  - согласился Гирвей.  - Мы Дун Сотелейненов завсегда слушаем.

-  Вот идиоты,  - вздохнул Крампфусс.  - Ладно, давайте послушаем. Говорите, Гиркас, только покороче.

И Гиркас поднялся на сцену, стал возле микрофона и заговорил - сперва тихо, затем громче:

-  Я п- понимаю,  - начал он ("Ага, я же говорил - заикаться будет!" - раздался голос с галёрки),  - что едва ли заслуживаю право выступать в этом высоком собрании...

-  Да ладно тебе,  - оборвал его Конлик, вождь бомиев.  - Здесь все свои, такие же дураки, как ты. Вон Дунсен мыло жрёт.

-  Ага,  - сказал Дунсен с набитым ртом.  - Земляничное. Паршивое, кстати, сэкономили на ароматизаторах.

-  Я хочу сказать,  - продолжил Гиркас, когда конгарским вождям вынесли последнее предупреждение,  - что я - человек, в общем- то, совершенно непримечательный, заурядный. Я - не смельчак, не герой, не бунтарь, да и оратором хорошим меня не назовёшь. Обычный человек - вот он я.

-  Ну и что?  - подал голос Марк Валлентайн, единоличный владелец фирмы "Сдобные крендели Матушки Бабблз".

-  Ничего,  - смутился Гиркас.  - То есть, нет, совсем не ничего. Я хочу сказать...

-  Взгляните на него,  - раздался голос из зала.  - Он хочет сказать!

Задние ряды грохнули смехом.

-  Я хочу сказать,  - Гиркас справился с волнением,  - что я совсем не тот человек, которому положено было бы остановить Торакайскую Бойню...

-  Тогда что ты тут делаешь?  - другой голос, не менее ехидный.

-  ... Я, грубо говоря, для этого лицом не вышел.

-  Это уж точно!  - сразу несколько выкриков.

-  ... По правде говоря, я думаю, что это должен был сделать кто- нибудь из вас,  - Гиркас сделал паузу и показал на первый ряд, где сидели члены Совета директоров Торакайской Бойни.

-  Что? Что? В кого это он метит?  - забурлил зал. А Гиркас продолжал:

-  Да- да, именно вы должны были остановить Торакайскую Бойню, едва она началась! Почему? Да потому, что вы, в отличие от меня, умны, опытны, харизматичны! Вашему пониманию доступны такие вещи, до которых тупица, вроде меня, вовеки не додумается! У вас есть власть и умение убеждать других в своей правоте. Захоти вы остановить Торакайскую Бойню, она бы остановилась! Но вы не хотите - вы, лучшие люди нашего времени! Самые достойные, самые сильные и разумные... Что ж, если достойные люди ничего не желают делать, придётся что- то сделать мне, недостойному - Дун Сотелейнену, фигуре, которая, как я понял, в современном мире не имеет никакого значения. Когда мистер Крампфусс, председатель Совета Директоров, потребовал от меня поддержать Торакайскую Бойню, дать ей новый смысл, я отказался. Теперь, вероятно, вы желаете услышать от меня - почему. Так ведь?

-  Ну да,  - сказал Крампфусс.  - Занятно будет послушать ваши аргументы. Мы с коллегами поспорили, что гуманизм, или человечность, вы упомянете не меньше десяти раз. Давайте, не разочаровывайте публику. А вы,  - повернулся он к залу,  - подбодрите его, что ли. Он для вас старается!

Реакция публики не заставила себя ждать. На Гиркаса обрушился шквал смеха, свиста и выкриков, а в середине этой бури родился жуткий в простоте и искренности лозунг: "Хотим войну!".

-  Ха- тим вай- ну! Ха- тим вай- ну!  - скандировал зал. Напрасно Гиркас пытался перекричать этот дружный хор: хоть перед ним и стоял микрофон, добился он только того, что сорвал голос. Наконец, публика утихла, и он хриплым шёпотом продолжил:

-  Вы хотите аргументов, господа. Понимаю: вы пришли на шоу, вам хочется посмеяться. Действительно, какие аргументы против войны я могу измыслить - я, обычный человек? Самые простые - такие, над которыми интеллектуалы могут посмеяться. Наивные, глупые, детские. На каждый такой аргумент у вас найдётся тысяча умных высоколобых слов, которых я и выговорить- то не сумею.

Это заявление потонуло в новом взрыве хохота.

-  Сам признался!  - захлёбывался от смеха Пётр Семёнович Михайлов, владелец компании "Телячьи нежности: отбивные, вырезка, копыта".  - Даже заставлять не пришлось!

-  И потому,  - продолжил Гиркас тихо- тихо,  - не стану я приводить никакие аргументы. Незачем. Просто скажу: я должен найти для войны новый смысл, но я в ней никакого смысла не нахожу!

-  Пфф,  - прокомментировал эти слова Крампфусс.

-  У- у- у...  - разочарованно загудел зал.

Но на конгаров слова Гиркаса отчего- то произвели ошеломляющее впечатление. У них буквально глаза на лоб полезли!

-  Никогда,  - сказал потрясённый Дунсен,  - никогда я не слышал, чтобы Дун Сотелейнен не находил в чем- то смысла... А ведь мне уже за сорок перевалило, теперь вовсе не помру...

-  Да- а...  - прошептал Гирвей,  - Вот ведь оно как бывает... Эй, парень,  - обратился он к Гиркасу,  - а ты ничего не перепутал? Ты ж Дун Сотелейнен, ты должен объяснять, почему и для чего нужна война, а ты говоришь - бессмысленна...

-  Да,  - прохрипел Гиркас.  - Я говорю - бессмысленна. Нет в ней смысла. И не будет.

Видя, что конгары в замешательстве, Крампфусс решил спасти положение:

-  Эй, вы!  - сказал он вождям.  - Помните, вы ведь не обязаны делать то, что он скажет! Вы мне сами об этом говорили! Дун Сотелейнена, дескать, можно слушать, а можно и начихать на него с чистой совестью!

-  Говорить- то говорили,  - задумчиво сказал старый Дунсен,  - да тут, видишь, какое дело. Ни разу такого не бывало, чтобы говорил он: нет смысла, и всё тут. Всегда что- то придумывал. Тем и жили. А тут...

-  Что "тут"?  - занервничал Крампфусс. Коллеги- магнаты, в чью сторону он то и дело бросал умоляющие взгляды, демонстративно отвернулись от него кто куда, публика молчала, и он впервые в жизни почувствовал, что почва уходит у него из- под ног - у него, Крампфусса, миллиардера, человека твёрдых убеждений, лучшего сына своего века.

-  Тут вот что,  - продолжил Дунсен.  - Если бы он нам плохой смысл предложил, мы б, конечно, плюнули да и сделали по- своему. А такого, чтобы Дун Сотелейнен никакого смысла не находил, никогда не было...

-  Да забудьте вы это "никогда"!  - взорвался Крампфусс.  - Мало ли чего у вас никогда не случалось!

-  Ты глотку- то не дери!  - посоветовал Крампфуссу Бомлик.  - Дунсен дело говорит! Если уж даже Дун Сотелейнен в войне смысла не находит, нам тем более не найти...

-  Стоп!  - крикнул Крампфусс.  - Стоп, стоп, стоп! Если вам, кретины, так нужен этот чёртов смысл, я его вам сейчас сам придумаю!

-  Не получится,  - спокойно сказал Дунсен.  - Ты же не Дун Сотелейнен.

-  Плевать!

-  Не плевать,  - сказал Гирвей.  - Нам теперь только Дун Сотелейнен смысл придумать может. А ты сядь, посиди!

-  Да вы что, с ума посходили?!  - Крампфусс был бледен, как мел.  - Какого чёрта вы привязались к этому Дун Сотелейнену? Посмотрите на него - это же ноль, полный ноль! Мальчишка прыщавый, недомерок! Ничтожество!

-  Ничтожество,  - согласился Дунсен.  - Как есть. Но смысла он в войне не нашёл, а, значит, и нам не найти. А без смысла, ты слыхал, мы не можем. Никак,  - и, обращаясь к конгарам, сказал.  - Ну что, братцы, смысла нам не будет - прекращаем войну, что ли?

-  А как же жратва?  - спросил Конлик.

-  А лекарства?  - это уже Бомкас.

-  А наряды для баб?  - Гирвей.

-  Вот именно!  - торжествующе воскликнул Крампфусс.  - Как же вы без всего этого, а? Вы ведь привыкли к цивилизации, дорогие мои, вам с крючка не соскочить! Снова траву жрать вам едва ли захочется!

Дунсен почесал в затылке.

-  Да уж,  - сказал он.  - Резонно говоришь. Подумать надо...

-  Подумайте, подумайте,  - сказал Крампфусс.  - А пока суть да дело, возвращайтесь на войну!

Конгары умолкли, и в зале повисла тишина. Казалось, ещё секунда, и вожди оправятся от потрясения, вызванного решением Гиркаса, и жизнь пойдёт своим чередом. Однако удача повернулась к Гиркасу лицом.

-  Слушайте,  - раздался протяжный, ленивый голос Кирсена, который все прения спокойно проспал, откинувшись на спинку стула,  - а мне эта война надоела!

Конгары разом повернулись к нему.

-  Как это?  - спросил Дунсен.

-  А вот так. Скучно мне. Дед воевал, батя воевал, я воюю. Сколько можно? Эй, землянин,  - крикнул он Крампфуссу,  - хватит, навоевались. Давай нам другие развлечения!

-  Какие развлечения?  - не понял Крампфусс.

-  Другие, дурья башка! Пятьдесят лет мы в вашу игру играли, надоело!

-  А ведь дело говорит!  - поддержал Кирсена Дунневрас.  - Действительно, скучная штука эта война. Сначала весело было, а теперь до того дошли, что надо смысл придумывать. Правильно Дун Сотелейнен сказал, что нет в ней смысла!

Один за другим вожди соглашались с Кирсеном.

-  Давно пора заняться чем- нибудь поинтереснее,  - говорили они,  - Мы, конгары, народ непостоянный, сколько можно: то же да одно же!

-  А жратва?  - уговаривал Крампфусс.  - А дотации на развитие? А грамота для конгарских детишек?

-  Хрен с ней, с грамотой,  - отвечал Кирсен.  - Я до буквы "П" азбуку выучил, мне больше и не надо!

-  А жратву - жратву найдём!  - сказал Дунсен.  - Всё, братцы, кончилась война, кончилась!

И прямо на сцене конгары пустились в пляс. Гиркас смотрел на них, и не знал, что думать. В сущности, что он сделал? Просто выступил против войны, не надеясь на победу. Ему элементарно повезло: Торакайскую Бойню конгары прекратили сами. Имела ли его манифестация хоть какое- то значение? Да - для него самого. Ибо даже самый заурядный человек обязан хоть раз, но сделать выбор. Сам, без подсказки.

И Гиркас свой выбор сделал.

А публика в зале потихоньку начала расходиться. Уже никого не осталось в первом ряду: все почётные гости - воротилы, магнаты, промышленники - покинули шоу, как только оно перестало быть забавным. Им, конечно, едва ли придётся думать о будущем - в отличие от огромного множества людей, которым прекращение Торакайской Бойни серьёзно ударило по карману.

Наконец, в зале, кроме Гиркаса, остались одни конгары. То, что самый масштабный конфликт за всю историю Тразиллана формально только что закончился, не сделало их приятнее. Это были те же грязные, невежественные дикари - ну, может, чуть более радостные, чем обычно. Правда, Конкас перестал душить Румлика, своего соседа - и на том спасибо.

Но вот собрались уходить и конгары.

-  Эй,  - крикнул Кирсен,  - айда другое развлечение искать! Пошли сожжём дом Гирвея!

-  Да!  - крикнул Гирвей, хозяин этого самого дома.  - Пошли сожжём!

В общем, они оставались конгарами. Правда, совесть, по- видимому, в них всё же пробудилась. Во всяком случае, когда Румсен шепнул Бомкасу: "Завтра, на том же самом месте! Приходи со своим племенем!" - его пристыдили и велели заткнуться.

Вот так Гиркас и остановил Торакайскую Бойню.

Что называется - взял и сделал.

А теперь вновь обратимся к Большой Одиссеевой книге - пусть скажут своё слово литература и история:

ДИТЯ ВОЙНЫ

Фрагменты из воспоминаний К. Энгельбрехта, председателя Союза Писателей Новой Трои (написано за несколько месяцев до войны с Землёй):

"Сейчас мне пятьдесят семь, но я так же ясно помню вкус эскимо "Маракча", любимого мной в детстве. Это была сладкая, чуть похрустывающая ледком палочка мороженого, которую сверху покрывала шоколадная глазурь - настоящее лакомство даже для привереды. Производили его на заводе в кантоне Гранд, а рекламировали конгарские вожди Дунлик и Тромлик. Помню, я вырезал с упаковки их смешные рожи и клеил на холодильник. Таким образом, у меня образовалась целая галерея, причём Дунлик, как правило, гримасничал и кривлялся, а Тромлик оставался невозмутимым.

Иногда в упаковке попадался цветной вкладыш, рассказывающий об их проделках. Как правило, это были комиксы - три картинки с уморительно нелепыми ситуациями. Одну я вижу перед собой прямо сейчас: Дунлик пытается стянуть с головы чугунный горшок, который племя подарило ему на день рождения. Картинки с Тромликом были несколько фривольнее: тот самый вкладыш, где он изображён с пятью жёнами in fragranti, мать отобрала у меня и заперла в шифоньер на ключ.

...Думаю, моя семья, как и многие другие, никогда не осознавала, насколько тесно её жизнь оказалась связана с Торакайской Бойней. Все мы - и дети и взрослые - для виду осуждали войну, однако на деле она всегда была где- то далеко, а вот следствия её - бесчисленные дешёвые товары, огромное количество рабочих мест - были вполне реальны, и отказываться от них было глупо. Мы жили за счёт войны, мы не умели иначе. Теперь нам надо учиться жить в мире. Не знаю, получится ли.

Торакайская Бойня оставила в нас огромный след. Без неё жизнь на Тразиллане стала серой и скучной. Конгары по- прежнему убивают друг друга, но нет того размаха, который заставлял бы толпы землян просиживать вечерами перед телевизором и болеть за любимых вождей. Никто уже не покупает цветной телевизор только ради того, чтобы увидеть, как Конкас из Румбы пожирает четыреста устриц зараз.

...Мои отец и мать работали на обувной фабрике, основанной в самом начале Бойни. Обувь, которую они производили, рекламировал Дунневрас, вождь племени мокиев. Это была колоритная фигура - рослый, статный, с копной волос, Дунневрас отличался добрым нравом и терпеливостью. Половина работниц фабрики была в него влюблена, и когда он погиб, на предприятии был объявлен траур.

Мои родители хорошо зарабатывали: благодаря агрессивной рекламе, которую обеспечивала Бойня, отлично расходились кроссовки и спортивные туфли. В детстве я ни в чём не нуждался. У меня была своя комната, няня и товарищ для игр - смешной конгарский пацанёнок, который знал уйму разных штук. Кажется, за каждый день, проведённый со мной, мама давала ему кулёк леденцов; конгары очень любят сладкое.

Когда я стал постарше, отец отвёл меня в фабричную школу. Надо сказать, что в те годы образование на фабриках, связанных с Торакайской Бойней, было одним из лучших. Окончив школу с золотой медалью, я без труда поступил в Новотроянскую Академию на факультет журналистики. Таким образом, мой жизненный путь прямо зависел от Торакайской Бойни: не будь у моих родителей средств, предоставляемых войной, я бы, возможно, не писал сейчас эти строки.

...Когда Бойня из- за вмешательства Дун Сотелейнена прекратилась, настали трудные времена. О себе я мог не беспокоиться: я был признанным писателем, членом Союза Писателей Новой Трои, книги мои издавались стотысячными тиражами. Тревогу вызывало состояние моих родителей. Особенно беспокоил отец. Будучи человеком честным и совестливым, он не мог не воспринимать тот фантастический поток "правды" о Торакайской Бойне, который буквально хлынул на страницы газет и журналов, заполнил собой и телевизор и радио. Кое- что там действительно было верно: конгары на этой войне взаправду гибли в больших количествах - но общий тон был необъективный, а взгляд на проблему - пристрастный. Я видел это, а мой отец - нет.

В день нашей встречи он выглядел очень усталым. Недавно он уволился с работы, которая теперь не приносила столько денег, сколько раньше, и теперь жил на небольшую пенсию.

-  Ответь мне, Карлуша,  - попросил он,  - неужели мы и вправду были такими мерзавцами, какими нас теперь рисуют? Вот посмотри,  - он протянул мне газету.  - Здесь пишут, что мы наживались на чужом горе, что использовали смерть каждого конгара как рекламу наших товаров. Неужели это так? Ведь мы с матерью просто делали обувь, потому что на неё был большой спрос. Мы же не несём ответственности за причины спроса, так ведь? Мы не циники, мы честные люди - я и твоя мать. Конечно, мы знали о войне, но мы её не видели, не участвовали в ней. Мы- то никого не убили! Мы всего лишь хотели жить хорошо. В чём нас можно обвинить?"

ТОРАКАЙСКАЯ БОЙНЯ: ИТОГИ И ПОСЛЕДСТВИЯ

(Выдержки из статьи академика А. К. Дергунова, опубликованной в журнале "История Тразиллана". Дата публикации - 14 ренеля 259  г. П. К. К. (спустя 6 месяцев после окончания войны с Землёй.  - прим. автора)

Торакайская Бойня закончилась так же внезапно, как и началась. Никто и подумать не мог, что новотроянский Дун Сотелейнен - фигура, что и говорить, символическая - сможет что- то противопоставить воле Совета Директоров самого крупного предприятия на Тразиллане. Однако он смог, пусть и не без поддержки военного комиссара Дипгородка Владимира Крымова, который поплатился за своё вмешательство исключением из рядов вооружённых сил Новой Трои.

Первой реакцией общественности на окончание войны, длившейся более пятидесяти лет, был шок. Ещё вчера люди были уверены в завтрашнем дне: война гарантировала спрос, спрос обеспечивал рабочие места. А теперь они словно оказались в вакууме, никому не нужные, растерянные и озлобленные. Как ни плоха была война, многие успели к ней привыкнуть. Для большого числа людей Торакайская Бойня была естественным фоном жизни, и окончание её они восприняли, как личную трагедию.

Доминик Альенде, 47 лет, рабочий:

(С горечью) Я просто не знаю, что мне делать. Может, вы мне скажете? Мне сорок семь лет, большую часть жизни я проработал на заводе - выпускал консервы, которые шли на корм конгарам. Они хорошие едоки, и работать приходилось много. Правда, и платили хорошо. Теперь Бойня закончилась, и завод закрыт. Куда мне податься? Я ничего больше не умею, кроме как закатывать консервные банки! Зачем он так поступил со мной, этот Дун Сотелейнен? Конечно, война - это плохое дело, но на неё, кажется, никто не жаловался. Она всех устраивала, эта война, а главное - она устраивала меня. Что? Вы удивлены? Да, меня устраивала война. Целиком и полностью. Мне не стыдно в этом признаваться. Конгары дрались бы и без нас, так ведь? Мы же просто воспользовались ситуацией - почему бы и нет? Никому от этого плохо не было, но тут пришёл этот Дун Сотелейнен со своей глупой моралью, и вот я остался безработным! Радостно ему, что ли, от того, что другим паршиво? Надеюсь, с ним тоже однажды приключится что- нибудь эдакое".

Маргарита Прохорова, 58 лет, уборщица:

Только война окончилась, и сразу стало скучно. Я как раньше делала: приду домой с работы, включу телевизор и смотрю "Торакайскую Бойню". Конкасы там всякие, Дункасы, страсти, не хуже чем в мыльных операх. А теперь что? Одна реклама! Зачем закрыли? Такое хорошее шоу было!

...и немного статистики:

...Количество безработных на Тразиллане после окончания Торакайской Бойни достигло критической отметки в 350  000 человек.

...На восьмой день после завершения Бойни в 27 кантонах прошли демонстрации, требующие осуждения Дун Сотелейнена. Лейтмотив всех требований: "Мы не знаем, как жить дальше!".

...Первый год после окончания войны отмечен необычайно большим числом самоубийств. Основная причина - отчаяние и страх перед будущим.

...По подсчётам экспертов, для того, чтобы оправиться от удара, нанесённого внезапным прекращением Торакайской Бойни, тразилланской экономике потребуется от 20 до 50 лет.

А что же было дальше?

Гиркас оставался в Дипгородке ещё несколько дней - пил с Крымовым, которого уволили за превышение полномочий, беседовал с Седьмой, не торопившейся возвращаться в Арк, и раздумывал о том, как будет объяснять свой поступок в Новой Трое - там, где количество предприятий, обслуживающих Торакайскую Бойню, было особенно велико.

Сначала он опасался мести Крампфусса, затем перестал. Высочайшая правда Тразиллана состоит в том, что на этой планете всем на всех всегда наплевать. Это не слишком хорошо, но иногда бывает полезно.

И вот настало время возвращаться. Гиркас простился с Седьмой, они обещали писать друг другу (ни он, ни она обещания не выполнили), затем он поцеловался с Крымовым и сел на поезд, идущий в Новую Трою.

Нет, не так. Перед этим он сделал ещё кое- что.

Через Дипгородок протекала речка - мелкая, мутная, отходы, а не вода. Но она впадала в море - это было важно. Гиркас встал на берегу, и, по колено в грязи, достал из нагрудного кармана носовой платок с конституцией своего кантона. Платочек был рваненький, да Гиркас и высморкался в него пару раз по невнимательности, и всё же это был символ. Символы ведь бывают разные. Есть такие, которые только выглядят внушительно, а на деле ничего не значат, и такие, которые на вид - дрянь дрянью, а значат очень много. Платочек символизировал собственный кантон Гиркаса - точку опоры в ничейной земле.

-  Забавно,  - сказал Гиркас речке, лениво текущей к морю, мусорным её берегам и равнодушному серому небу над ними.  - Не знаю, велика ли моя заслуга в том, что получилось, но я почему- то чувствую себя лучше. Я не завоевал любовь прекрасной женщины, не доказал силу своих мускулов, я просто выступил против зла и имел смелость держаться своей точки зрения до конца. Я не стал героем, зато и злодеем не сделался. А теперь мне пора домой.

И сказав так, он бросил платочек с конституцией в реку, и поплыл платочек по реке прямиком к морю, которое не принадлежит никому и никому никогда принадлежать не будет.

Эпилог

-  Вот так всё и было,  - закончил Гиркас рассказ.  - Сперва меня ненавидели за то, что я сделал, теперь - я имею в виду мой некролог - восхваляют: сдаётся мне, и то и другое немногого стоит. Но знаешь, что самое смешное? Может, я и впрямь величайший Дун Сотелейнен в истории Новой Трои, но чёрт меня возьми, если я знаю, в чём заключается моя работа!

-  Да ну?  - усомнился я,  - Быть такого не может!

-  Хочешь смейся, хочешь плачь - я и по сей день в догадках!  - засмеялся Гиркас.  - Наверное, некоторых вещей лучше просто не знать.

-  Наверное,  - согласился я. История Гиркаса подошла к концу, а я так и не извлёк из неё урока. Да и был ли в ней какой- то урок? Мы посидели за пустой бутылкой ещё немного, и Гиркас предложил мне сходить посмотреть памятник, который в его честь установили в скверике неподалёку.

Это была скромная бронзовая статуя на гранитном постаменте. Табличка на нём гласила: "Гиркас. Дун Сотелейнен". Ниже, мелкими буквами, значилось: "Пасть за Отечество - значит, обрести бессмертие".

Гиркасу памятник не нравился, о чём он уведомил меня почти сразу:

-  Чего я только не перепробовал, чтобы доказать этим олухам, что я - живой,  - сказал он.  - Но они уже закупили бронзу и оплатили работу скульптора, так что пришлось смириться.

-  И правильно,  - согласился я.  - Они всем ставят памятники. Они поставили памятник даже сэндвичу с ветчиной - вон там, видишь, возле кафе "Трудовой завтрак". Чем ты хуже?

-  По крайней мере,  - сказал Гиркас недовольно,  - они могли бы несколько облагородить мою внешность. Чего им стоило, а? Там подправить, что напутала природа, здесь проявить воображение... Дела на пять минут, а я бы не выглядел как полный идиот! Ну, посмотри, это же полная халтура! Нос почему- то картошкой. Разве у меня такой нос? И почему у меня руки в карманах? Могли же они скрестить их на груди, ведь так намного солиднее! А одежда? Я не требую парадного мундира, но неужели нельзя было подобрать что- нибудь поприличнее этого дурацкого свитера?

-  Этот свитер сейчас на тебе,  - сказал я.  - Все пять лет, что я тебя знаю, ты носил его почти каждый день.

-  И что? Мне можно, я же не памятник!

В ответ на эту реплику я промолчал, отметив про себя, что гонорар скульптор отработал сполна. Бронзовый Гиркас, изготовленный с почти фотографической точностью, выглядел наивным, недалёким и глуповатым - совсем как в жизни.

Почему- то это не показалось мне оскорбительным. В дни, когда повсюду, куда ни кинешь взгляд, скульптуры осанистых мужчин с квадратными подбородками, в пиджаках (ах, эти чудесные, самоуверенные пиджаки) или в военной форме, статуя дурака с нечёсаными вихрами и драным свитером казалась мне если не правдивой, то уж точно дерзкой, вызывающей, даже свежей. Это была одна из тех миллионов вещей, о которых когда- то говорил Барсум - вещь, усложняющая бытие и дарующая ему особую полноту, вещь, требующая познания. Для чего этот дурак? Зачем? Каково его назначение? Думаю, всякий, кто посмотрит на статую, задаст себе этот вопрос. А человек жив, пока задаёт вопросы, пока хочет знать, отчего всё да как - и пока есть у него на это силы, готов отвечать на любые вопросы, которые задаёт жизнь.

Да.

"Пасть за Отечество - значит, обрести бессмертие". Гиркас погиб (пусть и не взаправду) на войне с Землёй, но бессмертия, увы, не обрёл. Зато он узнал о себе кое- что, изменившее его жизнь - к лучшему ли, к худшему, не знаю. Расскажу об этом напоследок.

Остановив Торакайскую Бойню, Гиркас вернулся в Новую Трою. Реакция на возвращение была двоякой: с одной стороны, разъярённые новотроянцы аккурат к его приезду собрались сжечь офис Дун Сотелейнена, с другой - сделать этого им не дал дядя Гиркаса, который зашёл к племяннику занять сахара. Он же вручил Гиркасу повестку в суд; вменялось ему превышение полномочий и ещё какая- то дрянь, которая одним только сутяжникам и ведома.

И Гиркас предстал перед судом. Процесс, которому "Голос Новой Трои" заранее отвёл две полосы в воскресном номере, продолжался около получаса - ровно столько потребовалось судьям, чтобы установить одну простую вещь: никто в Новой Трое понятия не имеет о том, каковы полномочия Дун Сотелейнена, а значит, ни осудить, ни оправдать Гиркаса - невозможно.

Так он вновь завис между землёй и небом - впрочем, ему было не привыкать. Первые месяцы после окончания Бойни были самые тяжёлые: звонки, угрозы, письма людей, которым поступок Гиркаса сломал жизнь. Мусорную корзину последний на планете Дун Сотелейнен выносил трижды в день - такое количество корреспонденции ему приходило.

А потом всё странным образом вернулось на круги своя. По большому секрету редактор "Голоса Новой Трои" рассказал мне, что Торакайская Бойня прекратилась сама по себе, в силу Объективных Причин, и Гиркас тут совершенно ни при чём.

-  На самом деле он не сыграл никакой роли,  - сказал редактор.  - Надо бы, конечно, извиниться перед ним за ту грязь, которой мы его полили - вернее, ты его полил (я, если вы помните, написал про Гиркаса ряд статей),  - но лучше не стоит. Он- то это переживёт, а вот репутация наша может пострадать.

И вот Гиркас вернулся к своим старым обязанностям Дун Сотелейнена. По- прежнему на пару с Конкасом решал он мелкие конгарские проблемы, торчал целыми днями у себя в конторе, и казалось, подобная жизнь тяготит его ещё меньше, чем ранее. Однако два года спустя, когда Консультативный Совет Новой Трои объявил о начале войны с Землёй, Гиркас был первым, кто записался в ряды тразилланских вооружённых сил. Сделать это ему было проще, чем остальным, поскольку призывной пункт расположился прямо через дорогу от его офиса.

Одними конгарами с Землёй не повоюешь - это Консультативный Совет понимал хорошо. Поэтому в 258  г. П. К. К. в  Объединённую армию Тразиллана было призвано более трёхсот пятидесяти тысяч граждан из всех кантонов - в основном, в принудительном порядке. По окончании экстренного курса обучения всем им было присвоено звание рядового первого класса - всем, кроме Гиркаса. Он единственный в Новой Трое удостоился второго класса, поскольку ни стрелять, ни маршировать так и не научился. Наверное, на всём Тразиллане не было солдата более бестолкового.

И грянул бой. Несмотря на протесты, Гиркаса приписали к роте, где человеком - полноценным, цивилизованным человеком - был лишь командир, а в солдатах числились одни конгары. Это была пёстрая компания - оборванцы из разных племён, вооружённые одними копьями и луками. С винтовкой был один Гиркас, да и то, по правде сказать, держал он её неправильно. Участок, где они должны были наступать, защищала земная бронетехника - двести стальных махин, изрыгающих смерть. Чтобы поднять боевой дух подразделения, офицер решил прочесть вслух передовицу из "Голоса Новой Трои":

-  Наши конгарские братья,  - сказал он хорошо поставленным голосом,  - страшная угроза нависла над нашей мирной планетой! Высочайшие достижения цивилизации, радость и счастье нашей жизни - всё висит на волоске...

-  Короче,  - оборвал его Тромкас, самый старый конгар в роте.

-  Короче,  - ответил офицер,  - ступайте туда, засранцы,  - он показал на восток, где были позиции землян,  - и молитесь всем своим богам, чтобы не сдохнуть. А я спать буду.

И действительно - снял фуражку, подложил её под голову и захрапел. В начале битвы лейтенант, конец он встретил уже полковником с тремя орденами.

Оставшись с конгарами наедине, Гиркас занервничал:

-  Эй,  - сказал он, выставив перед собой винтовку,  - а ну, отодвинулись от меня!

-  А то что?  - спросил Тромкас.

Гиркас задумался.

-  Не знаю,  - сказал он.  - Не похоже, что эта винтовка заряжена. И дуло у неё почему- то запаяно...

-  Понятно,  - сказал Тромкас.  - Ты сам- то откуда будешь? Из какого племени?

-  Я из Новой Трои.

-  Да ну?

-  Ну, так.

-  Что- то не похож,  - вступил в разговор другой конгар, Гирвей.  - По мне так конгар конгаром.

-  А, наплевать,  - сказал Тромкас.  - Слушайте меня, парни!

Все смолкли.

-  Мне уже пятьдесят стукнуло,  - продолжил он.  - Понимаю я многое, а уж то, что этот бой - наш последний, и подавно. И вот что я вам скажу: меньше всего мне хочется сдохнуть вот так, по дурости начальства, но видно такова наша судьба - подставлять задницы под пинки вместо этих земных козлов. Я сделал всё, что мог, чтобы предотвратить это паршивое наступление, да видно, старый Тромкас лучше годится крушить черепа, чем убалтывать до смерти, и то же самое можно сказать и о вас. Что, не так? Может, среди вас есть специалисты по постмодернизму или любители изящной словесности? Нет? Вот и молчите, сукины дети. Сегодня с нами новый товарищ. Не обманывайтесь его внешним видом: может, он и похож на засранца из Новой Трои, но в душе он настоящий конгар. Так, парень?  - хлопнул он Гиркаса по плечу.

-  Я не конгар!  - пискнул Гиркас, но его никто не услышал.

-  И сегодня он, чёрт возьми, будет драться!  - крикнул Тромкас.  - И вы будете драться!

-  Да- а- а!  - грянули конгары, как один.

Вдали раздался гром - это начала смертоносную работу земная артиллерия. Повеяло запахом жжёного металла и ещё чем- то горелым, отчего у Гиркаса тоскливо засосало под ложечкой. Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, откуда к нему придёт смерть. Взгляд его скользнул по конгарам и вдруг остановился, словно Гиркас увидел нечто очень странное, то, чего никак не ожидал увидеть.

Всю жизнь он, как и всякий новотроянец, считал конгаров существами низшего сорта. Были они для него трусливыми грязными ничтожествами, раболепствующими в грязи перед хозяином жизни - человеком разумным. А тут... Тут, зная, что им не выстоять против огневой мощи землян, они, тем не менее, оставались спокойны, и собственной смерти глядели в лицо с достоинством, какого трудно ожидать от труса. Труднее всего Гиркасу далось осознание того, что эти конгары ничем не отличаются от других, что это не какие- то "особенные" конгары, а те же самые дикари, которых он презирал всей душой. Это было непривычно, это почти пугало, но невзрачные, невежественные, вооружённые копьями и луками, они были - воины. И воинский дух их был силен.

Воины. Гиркас вновь оглядел конгаров, теперь уже по- новому. Как странно, подумал он: сквозь грязь и лохмотья у этих пожирателей маракчи просвечивает какое- то величие. Они не произносили прочувствованных речей в защиту гуманизма, цивилизации и прогресса, великий нравственный закон Новой Трои был им неведом, однако, какую бы силу не двинул против них неумолимый рок, держаться они были намерены до конца.

Как мало это походило на Новую Трою! Люди там на словах души не чаяли в благородстве, отваге и чести, а на деле выходило, что и на честь им наплевать, и на благородство - лишь бы жить недурненько, в своё удовольствие. "Цвет нации, порядочные люди,  - думал Гиркас,  - чтоб вас чёрт побрал! Какая трусость, какие подлость и лицемерие прячутся за красивыми вашими словами, за вашими громкими фразами"!

А здесь, в этих конгарских неряхах, шутах гороховых - что за отвага, что за чудесное мужество! Ужасно глупо умирать из- за какой- то ерунды, и всё же Гиркас, Дун Сотелейнен, подумал, что если уж и быть ему с какими- то людьми, то именно с такими. Правда, тут были конгары, не земляне, но, рассудил Гиркас, разница между ними невелика. Рассудил - и сам удивился своей мысли: не он ли недавно стыдился своего сходства с конгарами - сходства, которое частенько наводило его на неприятные мысли.

Но дальше думать было некогда, потому что Тромсен поднялся и сказал:

-  Ну, что же, братцы - в бой? Киркас, запевай.

И Киркас, маленький конгар, с лицом, похожим на чернослив, запел. Странная это была песня - такую, верно, конгары поют, когда не рассчитывают воротиться из боя назад. Были в ней отвага, осознание того, что вот он, конец жизни, и вместе с тем какая- то надежда, потому что без надежды идти вперёд просто немыслимо.

За Киркасом подхватил песню Тромсен. Запели и остальные конгары - неслаженно, вразнобой, но песня странным образом захватила Гиркаса, сжала ему сердце. Теперь он ни за что бы не назвал конгаров грязными ничтожными дикарями; теперь он признавал их равными себе. Их решимость стала его решимостью, их отвага - его отвагой. Он и сам не заметил, как присоединил свой голос к их песне.

И вот наступление началось. Один за другим конгары выбирались из окопа и устремлялись навстречу судьбе. Дошла очередь и до Гиркаса - с помощью Тромсена он вскарабкался наверх и трусцой побежал за остальными.

Висела зловещая тишина. Они бежали по ничейной полосе - кусочку выжженной земли, отделявшему тразилланские позиции от земных - бежали, каждую секунду ожидая выстрела.

И выстрел прозвучал. Герои умирают в красивых позах, с речами на устах, но тут героев не было. Были конгары - ну и ещё Гиркас, а какой из него герой, из Дун Сотелейнена? Вот и досталась им не зрелищная смерть, а какая- то блёклая, неэстетичная, из второсортного фильма. Попросту говоря, исчезли они в одной единственной вспышке света, грянувшей откуда- то с небес. Только что были - и вот никого нет.

Так и "погиб" Гиркас. Пал смертью храбрых, воротился домой на щите или ещё что- нибудь в том же духе - много на свете красивых слов, а значат они одно. И вот, убитый, оплаканный (навряд ли, конечно, но для красного словца сгодится), похороненный и произведённый посмертно в герои, он стоял сейчас передо мной и разглядывал собственный памятник. Как ему удалось выжить - загадка, и лучше уж принять этот вывих судьбы как данность, не пытаясь понять, как так вышло. Жив - и хорошо; ведь и помереть мог бы.

Вот так. Мы вернулись в кафе, посидели ещё немного, а потом Гиркас взглянул на часы и сказал:

-  Ладно, мне пора в контору, а то Конкас там начудит.

-  По- прежнему дунсотелейничаешь?  - улыбнулся я.

-  Стараюсь. Сам- то ты что сейчас будешь делать?

-  Не знаю,  - я потянулся и зевнул.  - Наверно, посижу здесь часов до двух, а потом пойду в другое местечко. Сам знаешь, с работой у меня сейчас не очень.

-  Не хочешь возвращаться в "Голос"? Ты говорил, там тебя ждут.

-  Пусть ждут.

-  Может, оно и правильно,  - пожал плечами Гиркас.  - Хочешь, приходи ко мне работать. Я поговорю с дядей, он и тебя назначит Дун Сотелейненом.

-  В шкафу сидеть?  - улыбнулся я.  - Нет уж, спасибо.

-  А шкаф я выбросил,  - сообщил Гиркас как бы между прочим,  - Ну, я пойду. А ты, Юн, не унывай. Всё будет хорошо.

И, оставив чаевые официанту, он бодрым шагом пошёл вверх по улице. Когда он совсем исчез из виду, я откинулся на спинку стула и рассмеялся. Кому расскажешь, не поверят: Гиркас убрал шкаф! Действительно, надо заглянуть к нему, посмотреть, что теперь стоит на том месте. И с этой мыслью я вдруг почувствовал себя, что меня охватывает странное чувство - ясное, как этот погожий день. Я оглянулся вокруг. Мимо шли люди - земляне и тразилланцы, и все спешили по своим делам. От проезжающей мимо поливальной машины веяло свежестью.

А вокруг цвела весна.

НЕТ, ЭТО ЕЩЁ НЕ ВСЕ

И всё- таки, кто же такой Дун Сотелейнен?

Если вы желаете это узнать, то в глубине Большой Одиссеевой книги, куда способен заглянуть либо дурак, либо мудрец, прячется статья, которую вам полезно прочесть.

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ СМЫСЛА, ИЛИ ПРОЦЕСС ОСМЫСЛЕНИЯ ЖИЗНИ В КОНГАРСКОЙ КУЛЬТУРЕ

Как ни горько расписываться в собственном бессилии, есть вещи, о которых следует заявлять во всеуслышание, хотя бы потому, что этого требует истина. Один из камней преткновения для современной науки - вопрос трактовки такого фундаментального понятия конгарской культуры, как Дун Сотелейнен. Есть множество причин, которые делают невозможным однозначное понимание этого феномена. Во- первых, излишний энтузиазм учёных, исследующих данный вопрос - на сегодняшний день каждый молодой специалист считает своим долгом предложить собственный перевод этого понятия, зачастую в ущерб не только науке, но и здравому смыслу; во- вторых, неясное понимание термина самими конгарами, среди которых, на удивление, нет недостатка в мыслителях; в- третьих, недостаточное финансирование Института лингвистических исследований и, в частности, кафедры сравнительной семантики и генезиса языка, препятствующее проведению полномасштабных исследований. В свете вышеизложенных обстоятельств я беру на себя смелость заявить, что за двести пятьдесят лет работы мы не только не приблизились к пониманию проблемы, но и утратили все возможные ориентиры, в то время как истинное значение Дун Сотелейнена в конгарской культуре по- прежнему остаётся неизвестным. Останется оно таковым и после того, как вы прочтёте эту статью.

В своё оправдание могу заметить, что иногда полезно не придумывать новое, а вспомнить то, с чего всё начиналось, хотя бы потому, что в то время очки наши ещё не запотели от чрезмерной учёности. Кто- то, услышав подобные слова, обвинит меня в непочтительности к признанным авторитетам, и будет прав, с той разницей, что одним из авторитетов выступаю я сам. И если я питаю, подобно начинающим учёным, надежду встряхнуть современную мысль, то не для того, чтобы "задать ей перцу", как выразился, разумеется, фигурально, некий исследователь из Новой Трои, а лишь затем, чтобы посбить накопившуюся на ней копоть и шелуху, которых за истекшее время набралось более чем достаточно. Боюсь, вместе с мусором мне придётся выкинуть немало оригинального и самобытного. Ну, так что же - хирург, добираясь до больного места, вынужден резать и совершенно здоровые ткани. Итак, начнём с самого начала.

Удивительно, но дословный перевод словосочетания "Дун Сотелейнен" не пользовался популярностью даже во времена, когда альтернативы ему ещё не появилось. Буквально "Дун Сотелейнен" переводится как "человек мира" или - в некоторых редакциях - "человек сущего", в зависимости от того, насколько глобальным и всеобъемлющим подразумеваются пространства, именуемые в конгарском языке "сотелей" и "нен" (небо и земля). Здесь- то и скрывается парадокс, вынудивший первых исследователей придумывать различные заменители слову "человек". Дело в том, что "кон" и "дун", которые в конгарском языке одинаково означают "человек" (отсюда такие имена как Конкас, Коннегер, Конневар, Конлик и аналогично Дункас, Дуннегер, Дунневар, Дунлик), тем не менее, имеют значение соответственно "свой" и "чужой", и если переводить буквально, получается немыслимая ситуация, что Дун Сотелейнен - фигура для конгар если не священная, то уважаемая (хотя и не больше, чем удачливый рыбак или охотник), плоть от плоти их культуры - не кто иной, как чужак .

Между тем за двести лет пребывания на Тразиллане у нас нет ни единого доказательства, что место Дун Сотелейнена когда- нибудь занимал не- конгар . Напротив, многочисленные свидетельства подтверждают то, что, зачастую для того, чтобы стать Дун Сотелейненом, достаточно было просто- напросто быть конгаром . По- видимому, такой простой факт не укладывался в голове у первых исследователей, результатом чего стала подробная монография профессора Кинесса, анализирующая ряд Дун Сотелейненов вплоть до мельчайших подробностей, как- то: ширина переносицы и скорость роста ногтей. Исследователь добросовестно пытался выяснить, на каком основании этим конгарам - если верить профессору, отнюдь не всегда достойным - была оказана такая честь. В монографии больше двух тысяч страниц, из которых почти половина - сравнительные таблицы и диаграммы, но ответа на поставленный вопрос в ней нет.

Кто же такой Дун Сотелейнен и какое место он занимает в конгарском обществе? Если истинным считать буквальный перевод, это прежде всего человек, являющийся по внутриплеменному статусу "своим", а в действительности - "чужим", находящийся как бы вне своего народа, но составляющий важную его часть. Следует оговорить значения слов "свой" и "чужой" ("кон" и "дун")  - в контексте Дун Сотелейнена они означают не территориальную или родоплеменную принадлежность, а скорее, как можно судить по туманным ответам конгаров, принадлежность к биологическому виду вообще.

Поясню этот момент. В повседневной жизни "свой", иначе "кон" означает конгара и только конгара. "Дун" в равной степени относится ко всему живому, что не является конгаром. Мы, потомки земных колонистов, в глазах конгаров являемся "дун". К "дун" конгары относят домашнюю скотину и некоторые виды человекообразных обезьян, населяющих тропики Тразиллана. Но в отношении Дун Сотелейнена "дун" означает качественно иную чуждость . Именно это и смутило первых исследователей: о какой, собственно, чуждости идёт речь, спросили себя они? С кем отождествляется Дун Сотелейнен, если он, являясь конгаром, одновременно не является им? Масла в огонь подливает и неясность положения Дун Сотелейнена - это не божество, не правитель, не жрец, не шаман, не пророк и не судья, словом, в нашей культуре соответствия этой должности не наблюдается.

Некоторый свет проливают откровения самих конгаров. "Что такое Дун Сотелейнен?  - отвечает на вопрос один из конгарских вождей,  - Ну, это я могу сказать, чай, не дурак. Вот представь, что камень заговорил. Или вода. Или небо".

Руководствуясь этими объяснениями, я рискну предположить, что Дун Сотелейнен олицетворяет своего рода мнение о происходящих событиях, исходящее от самого мира (вот почему он находится как бы "вне" племени - такое формальное отделение от человеческого рода словно роднит его с окружающим миром - с деревьями, камнями, степью и небом).

Здесь нужно учитывать один нюанс: конгарской культуре совершенно чужда любая метафизика. Из всех возможных пластов бытия для них существует только данная реальность. Даже в конгарских легендах о сотворении мира мы не находим и следа действия божественных сил. Два брата Кон, которых конгары считают причиной своего возникновения, предстают всего лишь носителями определённых черт (к слову, не самых героических), а никак не демиургами- творцами мира. Они не создают, не поддерживают порядок, не наказывают и не награждают. Отчасти такой подход к мифологии обусловлен мышлением конгаров, в котором подавляющую роль играет практический аспект. Трава, земля, вода, небо, рождение и смерть - вот и всё, что есть у народа Кон, и немудрено, что кто- то делает из этого мрачный вывод.

Но может быть вы спросите меня, отчего конгары не придумали Бога, коль скоро тот придумывается без труда? Отвечу так: не знаю. Быть может, всему виной бедность воображения. Вполне возможно, они просто не захотели, чтобы нечто, способное объяснить им, почему всё происходит так, а не иначе, находилось где- то по ту сторону бытия - ведь для самих конгаров это означало бы молчание и неизвестность, а для этого неведомого, пусть и всемогущего существа - одиночество; а  ведь, что бы ни говорили о конгарах, они не настолько жестоки - ни к себе, ни к кому другому. Вот и пришлось им взамен приделать материи смертные несовершенные уста - Дун Сотелейнена, и пусть уста эти порой запинаются или несут чепуху - до сих пор конгаров это вполне устраивало.

Едва ли Дун Сотелейнен оказался бы востребован на Земле, где метафизика достигла поистине грандиозных высот. Терпя несчастия, христианин может утешаться тем, что такова неисповедимая воля Божья, и есть дары Его, которые мы можем принять, и дары, которые нам пока не под силу. У конгаров же Бог отсутствует, а с ним и возможность объяснить боль, голод и смерть чьим- то замыслом - это предстаёт перед ними лишь как череда случайностей, ничем не связанных то забавных, то жутких происшествий. Здесь на сцене и появляется дитя этого крайнего материализма - Дун Сотелейнен, дабы истолковать происходящее, или, если хотите, изобрести для него смысл. Смысл может быть любым - грубым, нелепым, даже непристойным и отвратительным (и часто таким и бывает, ведь создающие его Дун Сотелейнены - конгары, и, перефразируя известное выражение, ничто конгарское им не чуждо)  - это не имеет значения. Он должен быть, и всё тут. В остальном конгар разберётся сам.

Тем не менее, из всего этого не следует, что для народа Кон слова Дун Сотелейнена - какое- то руководство к действию. Нисколько. Часто ли мы прислушиваемся к тому, что говорит нам дерево или гром? Склонны ли мы разбираться в кваканье лягушки и клёкоте орла - мы, даже себе подобных слушающие редко и невнимательно? В этом отношении конгары подобны нам, и часто голос Дун Сотелейнена - лишь одинокая скрипка в пустоте. Но разве и сам мир, окружающий нас, мир бескрайний и равнодушный к радости и боли, не ставит знак равенства между словом, что было услышано, и словом, что заглохло, едва сорвавшись с уст, словом добрым и словом огульным, словом разумным и словом невежественным? Потому от Дун Сотелейнена и требуется иногда быть мудрым, иногда - глупцом, а иногда всё, что ему нужно делать - просто быть.

Итак, подытожим: загадка конгарской культуры, таинственный Дун Сотелейнен - это конгар, чьей непосредственной задачей является поиск смысла жизни и объяснение её законов. Такова моя точка зрения, и пусть в начале статьи я дал клятву не умножать сущностей сверх необходимого - честное слово, она родилась сама собой!

Конец

Дмитрий Шатилов: "Изобретатель смысла"

Дмитрий Шатилов: "Изобретатель смысла"

193

Content

Шатилов Дмитрий Олегович
Нф-100: Изобретатель смысла