Алексей Жарков, Дмитрий Костюкевич

99942 [СИ]

Хочу выразить личную благодарность Демчуку Диме, моему другу, с которым мы знакомы с давних времён, где были дворы, лавочки, песни под гитару и "бесконечная пытка взросления". Спасибо: за терпение, за консультации по специфике работы следователей, за правки и рекомендации после читки глав, за веские причины сходить на пиво. Диктофон и листы с пометками через полчаса-час прятались обратно в сумку, и мы сосредотачивались на пенном напитке. А единственным нерешённым вопросом оставался: что взять к пиву – фисташки, чипсы или анчоусы? Спасибо, друг. Без твоей помощи этот роман не имел бы требуемой глубины и достоверности… правильного горьковатого вкуса. Прозит!

Дмитрий Костюкевич.

А для меня он был просто Майор. Да, именно с большой буквы, потому что, кроме звания, я ничего о нём толком и не знаю. Это, впрочем, не помешало мне испытывать к Диме Демчуку огромное уважение и не меньшую благодарность. Конечно, после его компетентных замечаний, нам приходилось кое-что исправлять, местами даже сильно так переделывать. Кроме того, некоторые его истории стали основанием для определённых событий романа, и даже легли в основу событий, формировавших характер главного героя. Максим, он же у нас следователь. Так вот, я писал о нём, подразумевая нашего Майора, воображая его добрую ухмылку "не-е, ну так не бывает". Спасибо, товарищ Майор, все замечания учтены… и, надеюсь, такого в жизни и не будет.

Алексей Жарков.

ХИРОН

Следы многих преступлений ведут в будущее.

Станислав Ежи Лец, "Непричёсанные мысли"

1

Уставшая от пробок Москва, по-утреннему вялая, но беспокойная, как муравейник, ворочалась под пышным одеялом низких облаков. Плотные потоки машин струились по МКАДу в обоих направлениях, и водители, втиснутые в узкое горлышко очередной стройки, ёрзали из ряда в ряд, шарахаясь от чересчур наглых и проворных товарищей.

Ещё вчера на улице звенело лето, обжигало лучами поблекшие рекламные щиты, а сейчас – небо закрыла бесконечная наволочь, вытравив голубой в серый. Впрочем, такое серое небо казалось москвичам привычней.

Максим Дюзов тянулся за "Ниссаном", перебирая в памяти косточки вчерашнего вечера. Аня извелась. В подъезде забился мусоропровод, и приторно-тошный запах принялся заполнять один этаж за другим, пока не добрался до пятого, где проник в квартиру Максима.

"Сделай что-нибудь!".

"Например?"

"Позвони кому надо, ты же мент! Пусть приедут, разберутся".

"Кому надо уже сообщили, что ты бесишься?"

"Воняет, вот что!… Ах, я, значит, бешусь? А тебя, как всегда, всё устраивает, да? Всегда всё устраивает, лень пошевелиться. И пусть любимая страдает от этого кошмара? Как ты меня достал!"

"Достал? – апатично подумал Максим. – И когда успел?"

Глупо, в конце концов, считать, что если ты работаешь в Следственном комитете, то можешь всё. Во-первых, и в который раз, ты не "полицейский" и не "мент". Во-вторых, несмотря на то, что в обычной жизни корочка – довольно весомый инструмент прочистки чужих мозгов и побудитель к действию, тем не менее, она не всесильна. От удостоверения мало проку, если заболел коммунальный работник, обладающий крепким социальным иммунитетом, а заодно и единственными ключами от двери в мусороприёмный бункер, в тот, что рядом с дверью в подъезд. И не могут узбеки без ключей эту дверь открыть, не могут вывезти мусор, не могут пробить засор, не могут защитить от упрёков:

"Давай же, разберись с мусором, мужик ты или кто? Мусор – это твоя специальность, или ты даже с этим не в состоянии справиться?"

"В состоянии…"

Только эти вечные сроки, дела, планирование предстоящего дня… и забываешь о просьбах и обещаниях, теряешь их, точно крошечные несущественные детали.

Ругань по поводу забитого мусоропровода просочилась, словно последствия "обонятельной катастрофы", и в утро этого дня. Анины упрёки атаковали мысли о незаконченной на работе нудной мелочёвке, взрывали их и самоуничтожались. Максим не мог сосредоточиться: заварил кофе, забыл чашку у компьютера, заварил чай, полчаса держал оборону в ванной, после, одеваясь, обещал позвонить, ускорить копошение вокруг подъезда "с забитой кишкой", уверял, что не забудет, как вчера и позавчера, и, в конце концов, вышел из дома почти на час позже.

Дюзов скрипнул зубами и посмотрел в сторону. Справа, закрывая Ромашково, торчал двухметровый забор. Зимой Максим катался в Ромашково на лыжах. Размазанная по дорожному полотну пробка шевельнулась, машины проползли несколько метров. Максим прополз с ними, и в просвет между бетонными блоками, куда спускалась лестница, и где виднелось вспоротое экскаватором зелёное брюхо поля, хлынули воспоминания о последнем снеге.

В эту зиму снег лежал долго, сезон закрывали восьмого марта, устроили трассу на десяток километров и конкурс красоты среди лыжниц. Самую красивую из тех, кто "выжил" после тридцати четырёх километров, выбирали лыжники-мужчины, у которых забег был на пятьдесят. Трибуна, воздушные шарики, музыка из огромных динамиков, сизые лоскуты шашлычного запаха над подтаявшим снегом. И солнце, много яркого чистого солнца сквозь кристальный ветер Большой Весны. Максиму с трудом удалось вырваться из утренних планов Ани и приехать, чтобы снова встать на упругий "полупластик", взять в руки палки и, склонившись над спуском, увидеть, как бьются в слегка разъезженной водянистой колее лыжи. В эти моменты он не замечал того, что видел прежде, что колко давило в спину – белоснежные поля износились и обмякли, зима умирала, и земля уже виднелась под снегом, проступая трупными пятнами рыжей глины и плешивой щёткой прошлогодней травы…

Снова тронулись, Максим опустил стекло и выглянул. Пробка уходила вверх и теснилась красными стоп-сигналами, обтекая строящийся заезд на второй уровень. С тех пор, как московские власти решили сделать МКАД двухэтажной, та погрузилась в ещё больший транспортный хаос. Максиму это напоминало прививки: чтобы сделать лучше, тебе сначала делают хуже. Хорошо бы, если так… если будет лучше. А не как всегда.

А для Ромашково прошедшая зима была последней. И эти изменения бесили Максима. Зачем глупая неугомонность терзает этот мир руками живущих в нём людей? Неужто нельзя выстроить жилой комплекс не на месте Ромашковского леса, где проходит лыжня, а в другом? Где просто… нет ничего, к чему привыкли люди и что не хотят терять?

Максим тяжело вздохнул, его взгляд упал на телефон. Звонок начальника застал уже в дороге, подправил утренние планы, направив на место преступления, – именно поэтому Максим стоял сейчас на МКАДе, а не мчал прямиком в управление по "выносной" магистрали без светофоров. Причина случилась в Сколково, на карте – рядом, двадцать километров по кольцевой, полчаса езды, с пробками – уже полтора. Максим с тоской посмотрел на время под замершей стрелкой спидометра.

Наукоград Сколково – утроба перспективных мыслей, остриё прорывных технологий. Город в городе, со своим центром, окраинами, дорожными развязками, жилыми кварталами, торгово-развлекательными центрами, ресторанами и общежитиями. Размером с европейскую деревню, вроде Берна, только новый и просторный. А главное – офисы и лаборатории вместо заводов и фабрик. Самое необычное производство из тех, что создавалось в Москве. Научное творчество, выпускающее перспективу и мечту. Бесценную надежду на головокружительный прорыв в будущее.

Однако, в каких бы эмпиреях ни парили шары научных мыслей, их прочно удерживали нити бытовых основ человеческой жизни. И здесь, как и в любом другом человеческом муравейнике, произойти могло всякое. Правда, сколковские происшествия были весьма специфичны. Взрыв в лаборатории, устроенный невнимательными практикантами. Пропажа азиата-уборщика, крутившегося около загадочной "шайтан-машины". Отключение проводного электричества на основной подстанции, произошедшее из-за путанности и многотомности инструкций. Ну, не беда – имеется три резервных. Здесь всё серьёзно и с головой. Кругом камеры, датчики, электронные щупальца высокотехнологичного и невидимого организма, упрятанного в недра лабораторий и распределённого по секторам и отделам – под пристальным взглядом подобного существа не проскочит и мышь, а если проскочит, то её внутренности, искусственные и естественные, окажутся на ладони биодетектора, термодатчика, энергорадара и так далее.

Максим нетерпеливо вздохнул и дотронулся до мягкой кнопки на руле, включил магнитолу. В салон проникли звуки и голоса.

– Тогда вот вам первый вопрос и сразу три варианта ответа, – объявил ди-джей.

– Угу, – ответил другой голос.

– Хирон двадцать шестьдесят это… внимание! Это линия косметики для мужчин от двадцати до шестидесяти, страдающих избыточной потливостью, или… Это художественный фильм, действие которого происходит в две тысячи шестидесятом году, или… Это открытый в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году астероид, названный в честь древнегреческого бога, наполовину кентавра, наполовину человека, потому что сам наполовину комета, наполовину астероид… Итак?! Ваш ответ!

– А-а-кх… А что было первым?

– Линия косметики для потливых мужчин – первый вариант, научно-фантастический фильм – второй, и третий – то ли астероид, то ли комета, небесное тело, названное в честь какого-то там древнего бога. И пока вы думаете, напоминаю, что спонсором нашей викторины является мультиплекс "Рытвино". Двадцать различных кинозалов формата шесть-дэ под одной крышей, а также рестораны и увлекательный шопинг для всей семьи, всего в паре километров от МКАДа по Рублёвскому шоссе. Торгово-развлекательный центр "Рытвино" – приходи, не пожалеешь! Ну, готовы ответить?

– Да… я не уверен, конечно, но, кажется… я думаю, это первый вариант.

– Какой?

– Ну, там это… косметика типа…

– Вы уверены?

– Нет.

– Тогда вот вам сюрприз от торгового дома "Рытвино" – вторая попытка! Потому что первая, тым-тыры-дым-с… Мимо! Итак, это не линия косметики, тогда что? Напоминаю, что за правильный ответ мы дарим вам скидочную карточку на целых пятьдесят процентов, действующую при покупке на сумму от десяти тысяч рублей. А также бесплатный билет на премьеру новейшего блокбастера "Живая сталь два", билет на любой сеанс в любом из двадцати различных кинозалов, в том числе в новом, ультрасовременном "Хироне", в честь которого наша викторина. Так что же такое "Хирон двадцать шестьдесят"?

– Акх-м-м, ну, тогда это фильм.

– Подумайте хорошенько…

– М-м… астероид?

– Да! Вот он наш победитель, мощью собственной эрудиции доказавший, что ему по праву достаётся скидочный купон и бесплатный билет. Поздравляем, оставайтесь, пожалуйста, на линии…

– Но… я из Якутска…

– А сейчас в нашем эфире неподражаемые "А-ха" с песней "Лайфлайнз".

Динамики всплакнули звуком приземления, будто приняли удар упомянутого ведущим Хирона, который вместо того, чтобы погрузить Землю в огненный хаос, распустился аккордами и растёкся по цветущим равнинам мягким норвежским баритоном:

One time to know that it's real

One time to know how it feels

Песня нравилась Максиму, хоть познаний в английском языке и не хватало для того, чтобы понять, о чём поёт Мортен Харкет. Ему казалось, что это грустная песня о человеке, который пропустил какую-то важную, "ту самую" возможность, шанс, выпадающих раз в жизни, и теперь страшно об этом жалеет. Мысленно подпевая солисту, Максим оглядывался на собственную жизнь, и ему тоже делалось немного грустно.

What do you see?

What do you know?

What are the signs?

Впрочем, песня была о его работе.

2

Максим вывернул с развязки и увидел гигантские блоки парковок, дырявые, как швейцарский сыр Эмменталь. В отверстиях не прекращалась автомобильная суета. За парковками топорщились постройки необычных форм и расцветок, административные и лабораторные корпуса.

Сколково встретило Дюзова контрольно-пропускным пунктом с бодрым, пахнущим кофе охранником в чёрной форме, который ощупал машину матовым взглядом необычных очков, наверняка со встроенной камерой. Максим показал удостоверение и направил "Форд" прямо, через сто метров налево, в точности следуя инструкциям навигатора.

У входа перед высоким зданием уже ждала следственно-оперативная группа. При появлении Дюзова из кареты "скорой помощи" вывалился шаровидный Огрелкин, судмедэксперт, и, что-то дожевывая, принялся отряхивать руки.

Максим поздоровался и вместе со всеми двинулся к проходной.

– Что случилось? Почему не внутри?

– Спросили старшего, – пожал плечами оперативник. – Без тебя не пускают.

– Исправим.

Здесь авторитет его "корочки" был незыблем. Она напиталась силой, точно земля волшебством сказочного леса, и за проходной, в стеклянном рукаве главного входа, Максим неожиданно почувствовал себя обновлённым: прохладное утро счистило накипь бытовых неурядиц, позолотило протокольную бледность. Эскалатор с лёгкостью оторвал от земли, услужливо поднял наверх и деликатно толкнул на неподвижный пол. У дверей Максим остановился, обратил лицо к светлеющему небу, зевнул, потёр переносицу – и преобразился. Близость нового расследования зажгла его, превратила в тот самый Хирон, охваченный дуализмом собственной природы, и направила в интригу неизвестности. Максим толкнул дверь, и следственно-оперативная группа высыпалась в вестибюль исследовательского института.

Началась привычная работа.

***

Утро первого июня 2035 года омрачил труп, обнаруженный практикантом Захаркиным в коридоре напротив входа в кабинет своего руководителя, профессора Булгарина.

Сперва Захаркин испугался, что мёртвое тело принадлежит профессору – накануне вечером Низам Дмитриевич остался ночевать в кабинете. Ничего сверхъестественного: засиживаясь, профессор довольно часто пропускал последний шаттл до метро и устраивался спать на диване. Но присмотревшись, Захаркин понял, что мертвец ему не знаком: солидно одетый мужчина, около сорока лет, с выдающимся носом и стеклянными глазами. Он полулежал на полу, спиной к стене, голова на груди, ноги согнуты в коленях. Покойный выглядел каким-то нереальным, как игрушка из желтоватого пластика, и карикатурным, возможно, из-за своего носа – с таким надо иметь гасконскую гордость и имя Сирано.

В открытую кабинетную дверь тянуло горелой проводкой.

– Глебов, там кофе или что посущественней ящик даёт? – крикнул судмедэксперт вглубь коридора участковому, появившемуся с лестницы и как раз проходящему мимо торгового автомата.

Тот остановился и оценивающе глянул на подсвеченную витрину. Настроенные под размер продукта полки предлагали чипсы, шоколадки, орешки и баночную газировку. Полусфера под потолком бесшумно повернулась, сфокусировав на человеке одну из несколько камер.

– Мяса нет! – доложил участковый Огрелкину.

– Очень смешно! – рявкнул в ответ судмедэксперт и нехорошо закашлял.

– Не наешься никак? – спросил, подходя, Максим.

Огрелкин отмахнулся, прочищая горло.

Криминалист зашёл в кабинет первым, неся перед собой "спейс-регистратор" – чёрный округлый цилиндр, фиксирующий состояние объёмного пространства, своеобразный три-дэ фотоаппарат, – нёс словно римский воин императорскую чашу. Эти штуки поступили в органы совсем недавно и стоили до того страшных денег, что криминалист даже задерживал дыхание, будто ныряльщик за жемчугом. Сканер пространства считывал окружающую среду, изучая объекты сенсором глубины.

– Не надорвись там, – глядя на покрасневшие уши криминалиста, прохрипел судмедэксперт Огрелкин. Он натянул скрипучие одноразовые перчатки и склонился над телом.

– Ну, что там? – спросил Максим у практиканта.

– Пепелище, – отозвался Захаркин, которого Дюзову представили несколькими минутами ранее.

– Так ты уже заходил? – встрепенулся участковый.

– Ну… да… – Захаркин побледнел.

– Товарищ следователь, берём его? – наигранно сказал участковый и вцепился в острый локоть практиканта.

– Погоди, – сказал Максим, заглядывая в лицо Захаркина. – Что за пепелище?

– Ну, костёр, и раздрай будь здоров, а Низама Дмитрича нет, я ему звонил, не отвечает… пропал!

– А охрана внизу что? Видела, как он уходил?

– Там ночью нет никого… камеры только, роботы…

– С камер ещё не сняли, – отозвался оперативник, отрешённо наблюдающий за манипуляциями Огрелкина. Усы опера выглядели жёсткими и уставшими, как и их владелец.

– Иди сними, а я пока осмотрю, – скоординировал Максим, и усач охотно оправился вниз, похлопывая по пачке сигарет в кармане брюк.

Дюзов проводил его взглядом.

– Так, студент, не уходи никуда, тут постой, – сказал Максим практиканту, а участковому: – Проследи.

Оба кивнули.

Огрелкин, измерив температуру трупа, извлёк из печени трупа игольчатый датчик.

"Напротив входа в кабинет в общем коридоре на полу полулежит труп мужчины, ногами в сторону входа в кабинет, спина упирается в стену. Голова трупа наклонена вперёд и слегка повёрнута направо, руки отведены от туловища под острым углом. Левая рука согнута в локтевом суставе под прямым углом, пальцы кисти полусогнуты, кисть находится на передней брюшной стенке. Правая рука согнута в локтевом суставе под тупым углом, пальцы кисти полусогнуты, кисть находится на полу. Ноги согнуты в коленях, несколько разведены. На трупе надето: куртка чёрного цвета, футболка тёмно-синего цвета, джинсы тёмно-синего цвета, носки серого цвета, ботинки чёрного цвета".

Дюзов закончил писать и обратился к Огрелкину:

– Готов?

– Та-ак… – Судмедэксперт помял почти плюшевый подбородок, хлопнул себя по коленям, кивнул и принялся диктовать для протокола осмотра: – На вид, э-э…чуть больше сорока, длина тела…

Закончив с общими сведениями о трупе, Огрелкин перешёл к трупным изменениям:

– Труп холодный на ощупь, температура трупа, измеренная электротермометром в печени путем прокола мягких тканей в правом подреберье, плюс двадцать семь и две десятые градусов Цельсия, при температуре воздуха в помещении плюс… – Огрелкин сверился с термометром, – двадцать пять градусов Цельсия.

– Душно, как между сисек, – вставил участковый.

– Это писать? – отозвался, не поднимая головы, Максим. Огрелкин хмуро посмотрел на участкового, у которого тут же зачесался нос.

Судмедэксперт глянул на часы:

– Трупные явления измерялись в десять двадцать три утра, первого ноль шестого две тысячи тридцать пятого года. Трупное окоченение присутствует во всех группах мышц, кроме нижних конечностей. Трупные пятна бледно-фиолетового цвета, расположены на задней поверхности тела очагового характера, в нижерасположенных частях, при надавливании пальцами обесцвечиваются и восстанавливают свою окраску в течение тридцати восьми секунд. Кости черепа на ощупь целы. Шея без патологической подвижности и следов давления. Кости верхних и нижних конечностей на ощупь без патологической подвижности и деформации. Грудная клетка не упругая при сдавливании, проминается… странно… ну, на вскрытие, по-любому, так что… Других телесных повреждений не обнаружено. – Сидящий на корточках Огрелкин положил руки на колени и задумался. – Чипсов что ли купить. Глебов, там чипсы продают?

– Где? – отозвался участковый.

– В автомате, где-где…

– Как ты про хавку думать можешь, после… – участковый кивнул на покойного, кадык судорожно дёрнулся, – этого?

– Ты же про сиськи можешь. Чипсы были или нет?

– Оставь учёным пожрать.

– Ну тебя!

Отстранённо улыбаясь, Максим повернулся в сторону кабинета и крикнул:

– Мы идём?

– Да, уже можно, – отозвался криминалист.

– Сейчас.

Сидя на корточках и используя сумку как столешницу, Максим написал постановление о назначении СМЭ, затем набрал "103", представился и сказал:

– У нас труп, заберите.

В кабинете действительно был "раздрай", хоть в протоколе пиши, чтобы не плодить описания – а так ёмко и понятно. Раздрай. Невообразимо далеко от шаблонного "общий порядок вещей не нарушен". В самом центре, на ковре лежал огромный, старомодный системный блок, выпотрошенный и превращённый в мангал. Обгоревший, заполненный пеплом, расплавленным пластиком микросхем приваренный к почерневшему полу, проглядывавшему через прожжённую в ковре дырку.

"Опять грязь и вонища, – думал Максим, глядя на разбросанные по кабинету скомканные, рваные бумажки. – Ну хоть без воды и пены обошлось, а не то – привет туфлям и одежде. Кстати, а где МЧС?" Он поискал на потолке дымовые датчики, нашёл, но в "одёжке" – извещатели спрятали в пластиковые чехлы. Похоже, кто-то позаботился о том, чтобы огонь не оповестил внешний мир о своей вечеринке.

Максим остановился у "мангала" и попытался осмотреться.

Сосредоточиться не получалось. Тихие прерывистые шаги в коридоре воспринимались как вспышки бледно-жёлтого света. Он видел звук. Шаги ложились небрежными мазками, сразу тающими, а голоса судмедэксперта и участкового вспыхивали яркими ритмами:

Держисвоичипсы

Спасибо

ЧтосЭТИМ

Хренькакаято

Движение превратилось в звук. Струи кондиционированного воздуха звонко вибрировали под потолком. Максим слышал, как запричитала случайно откинутая ботинком бумажка. Мир в который раз обратился к нему на своём путаном языке.

Он был готов. Давно свыкся со своей "каруселью". Мозг пытался впитать новую информацию, систематизировать, сделать выводы – и захлебнулся на первых порах.

Цвета стали ощущениями. Серый пепел в "мангале" обдал жаром, потёрся о кожу. Оливковые стены набросились давлением. Мягкий свет подарил ощущение глубины.

Максим покрутил головой.

Кабинет наполняли типичные для учёного предметы, случившийся погром оставил на всём свои грязные отпечатки, вспышки света, привкус мела, боль удара. "Кто-то устроил здесь некислый спарринг", – подумал Максим, набрасывая в уме ключевые пункты протокола ("спейс-регистраторы" облегчили процедуру описания места преступления, но не избавили от бумажной волокиты), стараясь не обращать внимания на мешанину чувств. Книжный шкаф походил на кашалота, которого стошнило литературой: книги валялись на полу, белея раздавленными костями листов из-под цветастой кожи пожёванных обложек. Письменный стол напоминал подорванный диверсантами блок-пост: ящички вывернуты на пол, из прямоугольных глазниц таращится слепая пустота. Прикосновение к прохладному дереву подарило привкус горечи. Стулья разбросаны, небольшой холодильник повален, телевизор повёрнут на стенном кронштейне и разбит, ватное брюхо дивана вспорото и выпотрошено; оно кричало алым и звонким, а потом успокоилось. "Нет, пожалуй, здесь что-то искали или пытались уничтожить".

– Кажись, всё, – сообщил криминалист, пряча регистратор в чехол. – Вот та дырка задаёт больше всего вопросов.

– Какая? – спросил Максим.

"Стоп". "Карусель" остановилась.

– А вон та, – криминалист перешагнул через "мангал", приблизился к двери в кабинет, прикрыл её, и указал на углубление в стене, похожее на кратер, десяти сантиметров в диаметре, с неровными, пупырчатыми краями. Будто из пенопластовой стены выковыряли приличный кусок. Вот только стена была несущая, из бетона. Под "кратером" валялась штукатурка и вдавленные в ковёр серые крошки. Максим глянул на труп в коридоре – тот был повёрнут ногами в сторону кабинета, – и увидел на подошвах серые крупицы.

– Ну как? Сильно? – спросил криминалист.

– Да уж… – согласился Максим, – Ты снял? Что это может быть?

– Экспертиза покажет, – криминалист достал пластиковый пакетик и при помощи пинцета перенёс в него комочек бетона. – Смотри-ка, а тут арматура была… и, как корова языком, а? Даже вытянулась, прямо… карамельная такая.

Максим ухмыльнулся, направился к письменному столу и присел над бумажками. Взял одну, повертел в руках, бросил. Подошёл к телевизору, отлепил чёрную наклейку под разбитым экраном и увидел выпуклый серебристый шильдик "Sony".

– Хм, – задумался Максим и стал искать другие наклейки.

3

В четвертом классе Максим понял, что отличается от остальных детей, это случилось на уроке пения, когда на него внезапно напали звуки, – окатили всеми цветами радуги, словно кто-то плеснул в лицо краской. Из нескольких вёдер одновременно. В этом не было ничего красивого или забавного, тогда Максим едва поборол приступ тошноты. Озадаченная учительница сначала припугнула двойкой, а потом отвела в медпункт.

Это было не заболевание и даже не психическое расстройство – синестезия – способность видеть звуки, чувствовать цвета и слышать запахи. На самом деле, в школе, когда ты учишься всему и у всех, это отклонение – первый серьёзный вызов характеру.

Красный всегда красный, запах свежей краски – резкий и наглый, а несмазанная дверь скрипит. Обычно люди видят, обаяют и слышат окружающее именно так, разделяя и раскладывая по полочкам: цвета, запахи, звуки. Но с Максимом природа поступила иначе – перевернула, переплела и смешала, как на рисунках голландца Эшера. В его мире запахи порой имели цвет, оттенки иногда струились звуками, а сами звуки время от времени преображались в картинки. Ко всему прочему Максиму досталось ощущение эмоций на уровне всего спектра восприятия: он слышал медное бряцанье гордости, видел землянистый цвет ненависти и льющуюся серебром симпатию.

Он назвал это "каруселью" – видел в одном из фильмов старый аттракцион с лошадьми, мчащимися по кругу, и лица детей, и морды пластиковых животных, размытые, перепутанные, потерянные. Приступы не были длительными, они всегда уходили. "Карусель" всегда останавливалась.

Крутили у виска друзья, шушукались, спрятавшись под лестницей девчонки, секли двойками учителя. Кличка "Дюза", выданная по фамилии Дюзов, превратилась в "Шиза". Мама, уставшая от работы и женского одиночества, потаскала Максима по врачам, но ничего толкового не узнала и махнула рукой. "У иных, вон, бывает, что кривые да дурные, а этот, вроде, в порядке. Может и само пройдёт".

Само не прошло, и Максим Дюзов сдался.

Привык.

4

Через пару минут обнаружилось, что на всех предметах в профессорском кабинете отсутствуют значки производителя. На телевизоре под наклейкой спрятан логотип "Sony", на телефоне замазан чёрным фломастером значок "Panasonic", под глобусом, который единственный, кажется, остался нетронутым, до неузнаваемости зашкурена гравировка производителя на подставке. Даже надписи на пластмассовых ручках – и те вытравлены.

Максим потёр лоб, поднял с пола скомканную бумажку и крикнул:

– Студент! – В дверном проёме возник розовый, как поросёнок, Захаркин. – А чем ваш профессор занимался?

– Так это… научной деятельностью… – промямлил практикант.

– Шутишь? – прищурился Максим. – Значит, шашлык-башлык отпадает? Давай конкретней.

– Э-эм, так просто и не скажешь…

– А ты успокойся, подумай. Расскажи всё, что знаешь. Что ваш профессор делал? – Максим заметил борьбу на неспокойном лице практиканта и добавил: – Только человеческим языком, представь, что я студент первого курса.

Захаркин слабо кивнул, набрал в грудь воздух, чтобы начать, но не успел открыть рот, как у него за спиной возникла фурия – низенькая женщина с пышной фиолетовой причёской и ярко-красной помадой на неестественно-пухлых губах. Она влетела в кабинет, как самонаводящаяся ракета, и тут же взорвалась неприятным фальцетом.

– Где он, где он?! Куда вы его дели?!

– Вы кто? – раздражённо спросил Максим, внутренне ёжась от пронзительного голоса, который резонировал с костным мозгом.

– Руководитель кафедры прикладной физики, Мариута Аргентиновна Симонян. А вы?! – выпучила глаза фурия.

– Старший следователь Следственного комитета города Москвы, капитан Дюзов, – неохотно ответил Максим. – Вы были знакомы с покойным?

– Что? Как вы сказали… как с покойным?… – перешла на шёпот Мариута Аргентиновна. Похоже, ей стало трудно дышать.

– Он мёртв.

– Как?

– Раз и навсегда.

– Женщина, покиньте помещение, – глухо, будто из бочки, раздался голос участкового, держащего практиканта.

– А? Что?… – Мариута Аргентиновна глотнула воздуха, её глаза приобрели признаки базедовой болезни. А потом она поняла, что ей говорят о теле в коридоре. – А-а… Нет! Того я не знаю, не видела ни разу, носастого этого. С Низамчиком что?! Виталик, – Женщина тронула Захаркина за плечо, – что они с ним сделали? Отстаньте же вы от него. Вцепились, как клещ!

Участковый от растерянности действительно отпустил локоть практиканта.

– Низам Дмитрич исчез… – испуганно сообщил Захаркин с трещинкой в голосе, и, побледнев, посмотрел на Максима.

– Прекратить балаган! – рявкнул Максим, – Глебов! Почему посторонние в кабинете?

– Это я посторонняя?! Это я?! Я не посторонняя! – завопила женщина так звонко, что Максим зажмурился, а криминалист вздрогнул и поспешил выйти.

– Вам знаком человек в коридоре?

– Нет, не знаком, – ответила Мариута Аргентиновна. Она успокаивалась так же быстро, как и вспыхивала, словно две личности сражались за контроль над телом.

– Кем вы приходитесь Низаму Дмитриевичу?

– Я… ему… начальник кафедры, где он… работает…

– Чем занимался профессор?

– Научной деятельностью.

Максим тяжело вздохнул и сжал губы.

– Следователь имеет в виду, чем конкретно? – помог Захаркин.

– А-а, конкретно… так этим, исследованиями.

– Какими исследованиями? – теряя терпение, спросил Дюзов. – Секретными?

Захаркин и Мариута Аргентиновна переглянулись и хором ответили:

– Нет!

– Он работал над квантовым восстановлением сложных биологически активных последовательностей с высоким уровнем организации, – сказала Мариута Аргентиновна.

– А понятней? – попросил Дюзов, вертя в руках скомканную бумажку.

– Людей восстанавливал.

– В институте? – удивился Максим. – За деньги?

– Да нет же! Вы не так поняли… – улыбнулась начальник кафедры, обнажая пожелтевшие зубы. – Это научно-практические исследования, следующий шаг… наша лаборатория, вы же знаете, сейчас это передний край, квантовые восстановления…

Неожиданно глаза у практиканта вспыхнули.

– Наша лаборатория занимается квантовыми восстановлениями, – перебив Мариуту Аргентиновну, принялся выстреливать словами Захаркин, – это когда путём приложения энергии в любой точке пространства можно породить из вакуума совершенно любую элементарную частицу, причём не одну, а множество, да ещё и с заданными свойствами. Мы можем создавать совершенно любые материалы в любом количестве прямо из вакуума.

– И людей?

– Да. Разумеется. А чем люди принципиально отличаются от… от, скажем, бетона? Те же самые элементарные частицы, только расставленные в другой последовательности. Это, как конструктор – кирпичики одинаковые, а собрать можно всё, что угодно.

– Так, минуточку, – нахмурился Дюзов, – это какой-то новый способ клонирования?

Практикант открыл было рот, но передумал и закрыл, поскрёб затылок и нахмурился:

– И правда…

– Нет, – едко вклинилась в разговор начальник кафедры. – Кого вы слушаете? Всё не так. Нельзя просто взять и создать что-то на пустом месте из вакуума, можно только восстановить что-то, имея матрицу сохранённой копии.

– Объясните, – попросил Максим, косясь на погрузившегося в раздумья Захаркина. Практикант насупился, глаза задёргались, он принялся активно грызть ногти, то и дело заглядывая в коридор, где лежал труп.

– Сначала мы считываем состояние материи, то есть пространства, делаем, так сказать, снимок, а затем из него, из этого снимка, можем восстановить определённый участок. Сотворить что-то с чистого листа мы пока не можем… это очень сложно и требует решения бесконечно запутанных комбинаций многомерных пространств Калаби – Яу, которые, к сожалению…

– Извините, перебью, этого достаточно. Я, кажется, понял. Вы не знаете, могли ли в кабинете профессора храниться какие-либо важные документы… ну, может, в компьютере… которые могли бы заинтересовать конкурентов или врагов?

– Низам Дмитриевич до невозможности старомоден, он всё хранит на бумаге. Распечатывает, распихивает по папкам, а в компьютере… даже не знаю, – Мариута Аргентиновна скривила рот и брезгливо посмотрела на превращённый в мангал системный блок. – А? Вы сказали – "врагов"?

Максим перехватил её взгляд.

– Да, врагов, у него же, наверняка, были недоброжелатели? Завистники, подсиживатели. К сожалению, похоже, здесь всё уничтожено… надеюсь, вы сможете собрать все эти бумажки, – он обвёл взглядом кабинет.

– Никаких проблем! – встрепенулся Захаркин. – Кабинет профессора раз в неделю копируется.

Максим несколько раз моргнул:

– Не понял…

Начальник кафедры побагровела, сжала губы и уставилась на практиканта, который вмиг побелел. Будто фурия высосала из него остатки крови, вздувшись, как сытый комар.

– А что? – разлепив пересохшие губы, прошептал Захаркин. Трещинка в его голосе расширилась. – Это же не секретное… что вы так на меня смотрите?

– Я правильно понял, у вас есть так называемый снимок кабинета профессора Булгарина до момента его исчезновения? Без этого пепелища и с целёхоньким диваном? Так, так, так, минуточку… и, опять же, если я правильно понял, вы можете каким-то хитрым научным способом всё это восстановить?

– Д-да, – робко кивнул практикант.

– Да, – властно подтвердила Мариута Аргентиновна. – Можем мы, можем, только это весьма энергоёмкая процедура, знаете ли, необходимо разрешение профессора, а ещё… ну, как минимум Низам Дмитриевич должен одобрить.

– Профессор пропал, – Максим наклонил голову к плечу.

– Вот и ищите! – парировала начальник кафедры.

– Искать-то мы будем, но кабинет придётся восстановить. Это не вопрос торгов. А ваш отказ – препятствие следствию.

– Но это сложная процедура…

– Сегодня четверг, – сказал Дюзов, едва заметно кивая. – В понедельник… В понедельник кабинет должен быть восстановлен.

– А вам для чего?

– Чтобы выявить, кто и что здесь искал, – Максим окинул взглядом "раздрай", – или что пытался уничтожить. А пока мы объявим вашего профессора в розыск. Как главного подозреваемого.

При этих словах фурия закрыла рот руками и, пошатываясь, вышла в коридор.

5

Пятницу Максим провёл в управлении за текучкой. Скучная техническая работа, но сердце грели близость пятничного вечера и свободные от дежурств выходные.

В конце рабочего дня, направляясь к выходу, Максим встретил у комнаты выдачи оружия Игоря Пономарёва, соседа по кабинету.

– "На ремне" сегодня?

– Ага, – сказал Пономарёв, попыхивая электронной сигаретой и поглядывая в дверной проём на окошко оперативного дежурного.

– Чего в отеческий дом не заглядываешь? – Максим кивнул в конец коридора, где минуту назад запечатал замок личным чипом.

– Весёлая группа собралась. С опером из ОБЭПа всех в дурня натягиваем. Вот бы и ночью так, тихо – не дежурство, а золото будет.

– Бульбулятор свой всё мучаешь? – усмехнулся Максим.

Пономарёв открутил мундштук, продул, прикрутил, как-то нервно повертел в руке сигарету и сунул в карман рубашки. На колкость коллеги промолчал – хохмы по поводу электронного "косячка", с которым он вечно возился, разбирал, прочищал, менял воду, собирал, Пономарёв научился игнорировать.

– Что там у тебя? – заглянув в комнату выдачи оружия, спросил Максим. – На автоматы рыбнадзора глаз положил?

– Да карточку-заместитель где-то слил. По рапорту ствол получал сегодня. Твою налево… Валентинович звездюлей выпишет, ни одни погоны не выдержат.

Проблемы любили Пономарёва, любили горячо и верно. На работе они следовали за ним по пятам, одаривая частыми поцелуями и объятиями. Из-за своей безалаберности и разгильдяйства Пономарёв перебрал почти все виды взысканий, – вплоть до понижения в звании, – некоторые по несколько раз. Порой складывалось впечатление, что он плывёт против течения в грязной реке.

– А здесь чего трёшься?

– Да вот, попросил поискать… вдруг в прошлые сутки забыл забрать.

– Нет ничего! – крикнул в окошко оперативный дежурный.

Игорь Пономарёв обречённо кивнул, достал сигарету и протянул Максиму руку.

– Ладно. Пойду.

– Давай. Удачи ночью.

– Удача здесь ни при чём…

На улице Максим вдохнул рыхлый воздух. Напористое солнце прожарило асфальт, выварило утренние лужи в пыль. Душноватый запах старой резины и въевшихся в асфальт масляных пятен упрямо висел в воздухе, сопротивляясь слабому ветерку. Привычный и по-своему уютный душок.

Максим забрался в машину, пристегнулся, вытащил из кармана мобильник, бросил в ящичек под приборной панелью, вспомнил об Ане – опять начнёт паниковать и обвинять. Взял телефон и набрал номер. Недоступна. Странно. Ну и чёрт с ним, наверное, забыла зарядить. Так даже проще.

Он расстегнул рубашку, расширил воротник, вырулил с территории комитета и тут же упёрся в пробку. Привычно ругнулся и включил радио. Эфир отбивали пульсации "Вива ла вида" британской "Колдплэй". Песня взбиралась по лестнице, чеканя ступеньки рваными аккордами и словами, созвучными с настроением, но слепыми и бессмысленными для Максима.

I used to rule the world

Seas would rise when I gave the word

Now in the morning I sleep alone

Sweep the streets I used to own

Максим вернулся мыслями к делу в Сколково. Вскрытие выявило странность: в теле покойного, найденного у кабинета пропавшего профессора, полностью или частично отсутствовали некоторые жизненно важные органы, причём без всяких следов ампутации. Аорта, кусок лёгкого, часть печени, сердце… сердца не было вообще. Огрелкин составил отчёт формальным языком, но даже через эту выхолощенную сухость чувствовалось его бескрайнее удивление.

Под вопросом стоял и сам профессор – что с ним? В голове жужжали три версии, базирующиеся на том, что убитый представлял для профессора некую угрозу. Это выходило из того, что в кармане трупа был найден заряженный магазин, а на пальцах – следы порохового дыма; пулю нашли в стене за книжным шкафом. Булгарин мог расправиться с нападавшим, затем удалить сердце и скрыться. Однако, нападавших возможно было несколько, и значит профессора могли похитить. Но почему гипотетических похитителей не заметили роботы? Попробуй ускользни от этих шарообразных сторожей и многоглазых соглядатаев. Но… профессор ведь ускользнул, да и труп камеры наблюдения "проморгали", словно и не пролежало тело в коридоре полночи и всё утро. Третий вариант: профессор исчез до того, как к нему пришёл убитый, а в кабинете и коридоре "похозяйничали" неизвестные. Что же тогда случилось с записями? Почему на видео дверь кабинета даже не открывается? Это хорошая зацепка – надо выяснить, кто имел к ним доступ.

Максим немного продвинул "Форд" и заодно избавился от жужжания первой версии. Осталось две: профессор либо похищен, либо скрывается от возможных убийц. Ключом к пониманию могли бы послужить материалы, которые он (или кто-то ещё) пытался уничтожить. Перед мысленным взором всплыл "мангал" из системного блока, который, став воспоминанием, разросся до огромных размеров и занял едва ли не весь кабинет Низама Дмитриевича.

Максим облизал губы, "Колдплэй" поднялись, наконец, по лестнице и теперь заканчивали песню печальным нытьём, которое хотелось промотать.

– Хирон, чёрт бы его… хвостатая профессура.

ГОБА

Жить рядом с тобой – всё равно что стрелять по движущейся мишени.

Тед Чан, "История твоей жизни"

1

"Мне надоело.

Окончательно.

Не ищи меня".

Максим с трудом открыл глаза.

Проснувшийся город громыхал за окном, которое не имело даже занавески, чтобы отмахнуться от настырного гула. Из того положения, в котором лежал Максим, трудно было увидеть: закрыто окно или открыто? Лицо прилипло к скомканной простыне, что-то щекотало ухо, возможно, уголок подушки. Проверять не хотелось. Встать и захлопнуть створку казалось сверхзадачей, Максим не был готов к подобным геройствам. Поэтому просто открыл рот, в котором, судя по ощущениям, всю ночь готовили плов, и пригрозил зычной улице:

– Заткнись! Голова раскалывается…

Хотелось подохнуть.

Это желание возникло поодаль, словно и не его вовсе. Максим пялился в заманчивое мерцание, дивясь простоте и сложности заключённого в нём решения. А потом вернувшаяся память швырнула искрящееся облако в лицо, разбила витражи сознания, разбудила, оглушила, заставила застонать.

Аня ушла от него…

Максим лежал и смотрел на стоящую у стены фотографию. Фоторамку он пощадил – просто снял со стены. Вчера. Хорошо, не придётся возиться с осколками. На снимке – они вдвоём. Она улыбается (и как он раньше не замечал в её улыбке эту хищность?), а у него такое лицо, точно к затылку приставили ствол: "Люби её парень, люби, сколько позволит. А уйдёт – не рыпайся, забудь. Ясно?!"

Он чувствовал себя тяжело. Очень тяжело. Как рухнувший сто тысяч лет назад метеорит… "Рытвино", блин, – приходи, не пожалеешь!" Наслушался радио в пробке. Гоба – вот, в кого он превратился: в железную глыбу, лежащую в пустыне Намибии… или в пустой спальне пустой квартиры, какая, к чёрту, разница?

Никакой.

Дюзов перевернулся на спину. Мир не успел за его манёвром, окатив приступом тошноты. Между стенками черепа прострелил электрический разряд.

Максим попытался смухлевать – снова заснуть, но не мог оттолкнуть головную боль и мысли об Ане. Взбитые воспоминания обо всём подряд – и её уходе, и их знакомстве, и минутах радости, и часах беззвучных упрёков, и криках, и поцелуях. Как рассыпанные по полу и перемешанные фотографии за несколько лет. Как безумное слайд-шоу.

С таким сложно справиться.

Он и не сильно пытался. Единственное оружие неподвижного Гоба – время. Поэтому Максим встал и натянул шорты.

В выдвижном ящике шкафа-купе он нашёл аспирин, на кухне выпил две кружки воды, в третью кинул шипучую таблетку и включил чайник. В мойке стояла мутная вода, в которой, словно обломки кораблекрушения, плавала посуда. На столешнице лежала бутылка кахетинской чачи, пустая, как земля под кенотафом, как помыслы спящего. Максим сделал ставку на наличие в холодильнике пива.

Белый островок растворился в кружке. Чайник щёлкнул на пике утробного шума, стал затихать. Дверца холодильника распахнулась. Ставка сработала.

Дюзов выпил окислённую аспирином воду, затем свинтил пробку с литровой бутылки початого вчера пива, приложил к губам и сделал глубокий глоток. Обречённо-необходимый. Принял как более привычное лекарство, более вкусное.

Оторвался, когда бутылка опустела на две трети. Глянув на чайник – "пока свободен, отдыхай", – Максим потащился в спальню. В душную спальню этого дня, поздно разлепившего веки и собирающегося снова их сомкнуть. Он лёг рядом со сбившейся в мумию простынёй, на ту половину кровати, где спала Аня, поставил бутылку на пол, на расстоянии опущенной руки, и закрыл глаза.

Ему удалось заснуть.

И снилась ему пустота.

***

Максим проснулся и какое-то время смотрел в потолок, по которому ленивой водомеркой сновала лазерная проекция времени: половина третьего дня. Кузнец в голове не смолк, зато, определённо, утомился. Вторая попытка начать субботу обещала стать более успешной. Он вспомнил о пиве у кровати, но продолжал неподвижно лежать на спине. Воспоминания о событиях вчерашнего вечера напоминали гору бритвенных лезвий – взбираться не хотелось. Вот только выбора у него не было. Как и кольчужных перчаток, чтобы избежать порезов.

2

Всё началось с прихожей. С записки от Ани.

Максим заметил листок бумаги, закрывая входную дверь, впустившую в узкий коридор и пятничный вечер. Он лежал на щитке энергоприёмника рядом с пирамидкой туалетной воды, там, куда Максим первым делом клал ключи. Записку придавливала пачка сигарет. Не снимая с плеча сумку, Максим прочитал, чтобы разобраться с этим и оставить позади. Как не расслышанное замечание.

Не удалось.

Потому что в записке не нашлось упрёка в нарушенном обещании, обвинения во лжи или лекции о вреде курения.

"Мне надоело.

Окончательно.

Не ищи меня".

Дело было вовсе не в сигаретах. Сигареты – довесок. Царапина возле смертельной раны.

Больше всего Максиму не понравилось слово "окончательно". Он бы запросто обошёлся без него. Или заменил рыхлым "совсем", если не сработает простое вычёркивание.

Максим положил листок обратно на энергоприёмник, сбросил с плеча ремёшок сумки, разулся, достал телефон и набрал номер Ани. Попытка номер один. Безжалостные удары гудков, обезглавливающие змею иллюзий. Молчаливый коридор, в сумрак которого уходят трассы сигналов, ещё, и ещё, а дверь в противоположном конце остаётся закрытой. Абонент недоступен.

Попытка номер два.

Номер три…

Максим спрятал сотовый – с ритуалом покончено. А с их отношениями?

Он снова пробежал глазами по записке. Ни одной лазейки, ни одной сорванной интонации. Если над строками, оставленными на вырванной из блокнота страничке, и высились мосты из слов, то Аня перекинула их к тому же самому берегу. На котором стояла сама.

Он имел право на отчаяние и злость, но пришла пустота. Не убаюкивающая и прохладная, а давящая и душная – так угнетает вид голых стен, в которых ты провёл много лет и которые считал оплотом комфорта. А потом кто-то вынес мебель, технику и памятные побрякушки, сорвал обои, выбил стёкла… В такой пустоте слишком много острых углов, несмотря на видимость обратного, и ты понимаешь, что только взгляд другого человека делал её привлекательной. На протяжении пяти лет.

Оставалось пройти по следам, ведущим к порогу и теряющимся в темноте лестничного марша. Туда, до первой ступеньки, и обратно. Приглядываясь не к факту ухода Ани, а к причинам поступка. Она имела основания для разрыва отношений, следовало это признать. Возможно, слишком много оснований. Весомых для неё, но значение имеет лишь это, не так ли?

Аня хотела, чтобы он изменился. Изменился во многом. Чтобы не утонуть в дроблении, следовало остановиться на общем. Максим так и сделал. Незачем нырять на глубину лишь для того, чтобы пускать пузыри.

Она хотела, чтобы он изменился. Она говорила об этом. Пыталась убеждать. Скандалила. И оставалась не услышанной. Женщины не уходят по наитию. Особенно, "окончательно". Они готовятся, скрупулёзно и долго. Не пакуют месяцами чемоданы, вовсе нет. Что-то внутри них собирает капли разочарования и неудовлетворения, бросая их в чашу терпения, и когда та переворачивается – берёт дело в свои руки. И ноги, тоже в руки.

Бросить гражданского мужа, парня, как ни назови, после пятилетних отношений, – обстоятельный шаг. Шокирующий, но обстоятельный. Аня была готова к жизни без него, когда писала записку. Уже да.

Максим не замечал психологических сборов Ани, не уделял проблеме должного внимания: ну, недовольна, ну, ворчит, ну, женщина ведь. Он искал не способ изменить что-то в себе, а лазейку (ту самую лазейку, что не нашёл в прощальной записке), способную оттянуть это событие. Лазейка отыскивалась в его работе. В кабинетных вечерах, когда он не спешил променять пиво или беседу с коллегами на домашний уют, или будучи "на ремне", как называли в Комитете дежурство в следственно-оперативной группе.

Точка.

Сначала он проанализировал всё это, а потом прошёлся по квартире: снимал все фотографии Ани и ставил на пол. Если не сможет держать себя в руках – разобьёт, но после. При любом раскладе, её снимкам больше не место на стенах и мебели. Они начнут свой путь из его мира и, в конце концов, исчезнут навсегда.

Таков был план пытки.

***

Максим смотрел на руки Ани, а она пила апельсиновый сок, ела невесомое на вид пирожное и упрекала его рассказами о своих подругах, которые счастливы в браке, которые едут отдыхать в Италию, которые чуть ли не каждые выходные организуют шашлыки на даче, которые вечерами читают сыну книжки о машинках, читают, разумеется, вместе с мужем, возвращающимся с работы ещё засветло. Мир Аниных подруг лучился любовью, идиллией и незабываемым отдыхом; взбухал и пульсировал. Она спросила, когда они будут жить как настоящая семья. Он ответил: они так и живут. И хватит вырывать из контекста тепличные примеры и лепить из них новые миры. Прекращай тыкать своими подругами. Откуда ты знаешь, что творится у них в семье, когда умолкают телефоны? В Италию она захотела… а мужа, как у Оли, у "итальянки" своей, хочешь? Давай я буду по кабакам шляться, под каждой юбкой ползать? Давай? А потом в Италию свожу, и всё будет тип-топ… да и ездили мы в Грецию, и двух лет не прошло…

Максим замолчал. Разговор имел привкус дежавю. Словно они садились в одну и ту же кабинку колеса обозрения.

Принесли тосты и кашу. Возле кофейной стойки крутился щуплый подросток. Под потолком ползли кабель-каналы, к древним напольным вентиляторам (хозяин почему-то гордился этим "ноу-хау"), двухрожковым кофемашинам, сэндвич-тостерам, кофемолкам и соковыжималкам на барной стойке тянулись пуповины, по которым текло электричество.

Максим часто захаживал сюда, до встречи с Аней и после. Капучино-бар упорно не желал меняться на протяжении, как минимум, червонца лет. Даже к прорыву в области беспроводной передачи энергии заведение отнеслось с полусонной улыбкой. Пока внешний мир играл с даруемыми телеэнергией возможностями, обновлялся и трансформировался, капучино-бар проявлял стоическое спокойствие. Или редкое упрямство, граничащее с ленью. Вероятно, если где-то в недрах подсобных помещений и находился приёмник, получающий энергию через подпространство, свёрнутое измерение внутри вакуума, то распределял он её по старинке, щупальцами силовых кабелей. Показной энергетический "Wi-Fi" был чужд этому кофейному островку в холле бизнес-центра. Здесь пользовались оборудованием, в которое ещё не успели запихнуть агентов-ресиверов.

Но не всё оставалось неизменным. Увиливание от перерождения капучино-бар сделал своей изюминкой: взял новое название, выпячивающее ретро дух. "Кофепроводящая жила" – значилось над стеклянной дверью входа, конечно, из дюралайта.

Хозяин-барин. Главное, тут продолжали варить качественный кофе по итальянской технологии. Максима устраивало постоянство такого рода.

Аня с хрустом откусила уголок тоста, поднесла к бледным губам стакан. Кажется, её рука дрожала.

– Я никогда не видела у тебя желания что-то поменять… Уже наелась, понимаешь?

Он поставил на блюдце пустую чашку и кивнул.

– Я в туалет.

Сушилка для рук постоянно замолкала, обрывая на полуслове аргументы горячего воздуха. Электрический кабель чёрной варикозной веной проступал в шве между плитками, шпатлёвка лоснилась от жира, долетавшего с кухни.

Какое-то время Максим неподвижно стоял перед зеркалом: гладко выбритое, слегка подпухшее после бессонного дежурства лицо казалось незнакомым.

Когда он вернулся к Ане, официант принимал заказ на соседнем столике. Бармен за стойкой протирал какую-то бутылку с выпивкой, на мгновение Максима охватило безрассудное желание подбежать, выхватить у него бокастый сосуд и сделать жадный глоток. Вместо этого он заказал ещё кофе и спросил Аню, как прошёл вчерашний вечер. "Как всегда, – ответила она. – Ты в сутки, я у телевизора, там хоть программы можно сменить". Максим решил не отвечать на колкость.

Чем сильней доводы, тем шатче позиция. А точка зрения другого человека всегда располагает её горизонтально. Ваш голос может звучать как угодно убедительно, но и враньё тоже способно на красоту звучания. Как фарфоровый ночной горшок.

Тот визит в "Кофепроводящую жилу" состоялся примерно за две недели до того, как Ане надоело "окончательно", до записки в прихожей, прижатой пачкой сигарет, которые он прятал в ящике с инструментами, чтобы курить на балконе, когда её нет дома.

***

Она ушла.

Он горевал без слёз. Глину разлуки размочила выпивка: Максим изливал её в себя, сначала дозируя скорбь, а после просто напиваясь. Ему нравился обжигающий вкус и дружеский посвист в голове.

Он пошёл вразнос. Очень удачно подвернулись выходные, иначе пришлось бы меняться или врать начальству.

– Ты снова в игре, снова при деле!

Иногда наведывался в прихожую и чокался бутылкой чачи с зеркальными панелями шкафа-купе. В улыбке его двойника было что-то безумное.

– Как живёшь? Бодрячком? Та же история! Ушла – и ладно. Чин-чин!

По телевизору крутили нарезку международных новостей. Одни и те же картинки с перебивкой рекламы. Новость первая, новость вторая, новость третья, новость четвёртая, реклама, новость первая… Что-то говорили и про Россию. Максим глотал чачу, заедал сыром и ветчиной и пытался врубиться. С раза третьего удалось.

В Куршевеле грохнули какого-то российского чиновника. Намечалась закономерность. Похоже, открыли сезон охоты на пернатых бюрократов и диких политиков. Схожих убийств накопилось целое лукошко. Прошлись по домыслам и фактам, из которых получился такой густой замес, что одно не отделить от другого. Застреленный чиновник в последний год совсем распоясался, мелькал то там то тут в неприглядном для должности свете, бурлил и пенился. Возможно, это не понравилось чьим-то спецслужбам: пиф-паф, ой-ёй-ёй… Хотя чушь, конечно, сняли бы просто, зачем спусковым крючком решать?

Сознание Максима то включалось, то выключалось. Словно тепловая завеса, реагирующая на открытие гаражных ворот. Но, даже включаясь – поднимая тяжёлые ролеты, оно мало что впускало внутрь. Запомнилась лишь программа про метеорит Гоба и эпизод артхаусного фильма, в котором старый фермер опутал силосную башню проводами, воруя, таким образом, электроэнергию из протянутой над строением высоковольтной линии. Дармовое электричество шло на обогрев амбара с рассадой.

3

Максим откинул одеяло, поставил ноги на пол, покосился на бутылку пива, боролся с собой несколько секунд, потом свинтил пробку и выпил до капли тёплую жидкость.

С этим было покончено.

Он пошёл в кухню, включил чайник (новый, ещё чистый, с джоуль-агентом; удобно, но небезопасно, когда ты пьян), переставил его на стол, глянул на пустой фильтр и открыл кран. Холодная вода оказалась божественно вкусной – выдохшееся пиво проиграло с разгромным счётом. Он выпил три пригоршни, а четвёртой смочил лицо.

В раковине по-прежнему кисла грязная посуда. Некоторые вещи, к сожалению, остаются неизменными без нашего вмешательства.

Он заварил крепкий кофе, прислушался к себе и решил, что проснулся окончательно.

Окончательно… Чёрт.

Похоже, у него появилась аллергия на слова.

В гостиной Максим включил телевидение.

ТВ-панель светилась надписью: "НЕТ ДОСТУПА". Закончились деньги на счёте – Аня не оплатила кабельное. Не забыла – нет! – именно, не оплатила. Первый "как ты там без меня?" от бывшей девушки. И сразу – в яблочко.

Максим перерыл всю квартиру, но нашёл лишь древние карточки экспресс-оплаты. Такими, наверное, продолжали пользоваться лишь несколько людей на планете – старообрядцы виртуальных платежей.

Договора на кабельное нигде не было, точнее, скреплённые степлером бумажки хитроумно прятались, игнорируя поисковые операции Максима; вещи в квартире шли только на голос Ани, она приручила их, каждой выделила место для отдыха.

Без имени и пароля он не мог попасть на сайт – не мог выйти из минуса по кабельному. Его познаний хватило, чтобы найти утром аспирин и чистую воду, но на поиски новых носков и договора – у-уф. Без Ани он превратился в беспомощного квартиранта. Привычный ход вещей рухнул, и из-под обломков надо было как-то выбираться.

Если не хочешь задохнуться.

Он ещё не решил, чего хочет.

Максим отключил ТВ-панель и бросил пульт на диван. Тот ударился об подлокотник, подскочил и сиганул через край. Спрятался, гад.

В первую очередь следовало бы найти договор на энергоснабжение. Или можно оплатить по адресу? Максим не знал. Если умрёт энергоприёмник, квартира превратится в пещеру. В пещеру с работающим холодильником и плитой: этих бытовых монстров Максим ещё не обновлял, а кормил из розетки. Не прихоть – вопрос денег.

Интернет работал. Пока. Максим забил в поисковике "новости сегодня" и пробежал по заголовкам:

"Необычное свечение в небе над Нью-Йорком".

"Странное сияние в небе НАД пенсильванией".

"Тысячи человек увидели мистический феномен в небе над ютой".

"война Северных сияний".

"Огненный танец над США и Канадой".

И в том же духе.

– О, как, – сказал Максим. – И что мы празднуем?

Он открыл первое, что попало под курсор мышки, и стал читать.

"Ночью на протяжении нескольких часов жители более чем тридцати американских штатов наблюдали удивительное небесное шоу. Облака переливались всеми цветами радуги, они словно отражали свет, источники которого остались неясными…"

Неопрятную страничку сайта с ужасным шрифтом, об который, словно о скопление ног, спотыкался взгляд, перечеркнули рекламные спам-ленты. Максим вернулся в поисковик и открыл другую страницу.

"В атмосфере планеты бушевали трансцендентальные костры, разжигаемые заряженными частицами солнечного ветра… но это – лишь предположения, основанные на природе северных сияний. Свидетелем чего стала вчера планета? Какова истинная природа столь необычных явлений? Это было похоже на фестиваль северных сияний, подмостками которого оказались небосклоны над…"

Произошедшее действительно казалось странным. Разумеется, не настоящий резонанс, возникающий, если поразить нужного человека в нужное место в нужное время, но где-то рядом – новости о сиянии взбаламутили Интернет и, наверняка, телевидение.

Максим вспомнил фантастический роман "День Триффидов" Джона Уиндема, в котором необычный "звездопад" ослепил всех, кто смотрел в небо во время астрономического явления… бо?льшую часть людей на Земле.

Контент молчал о зрении американцев, канадцев, мексиканцев и прочих счастливчиков, коим открылась феерия красок, магнетизма и огненных колесниц. Никакого ухудшения зрения, а уж тем более слепоты, не наблюдалось. Похоже, единственный неоспоримый эффект свечения – выброс снимков, видео, текстов и сонма гипотез, одна фантастичнее другой. Эффект положительный или отрицательный, решать для себя каждому. Паук человечества на время ослеп, уставившись в одну точку, – в прошлое.

"Нынешней ночью месяц был необычно ярким, возможно, именно его свет и приняли за "северное сияние". Другая версия – серебристые облака, самые высокие облака в атмосфере нашей планеты. Серебристые облака образуются в мезосфере и становятся видны с Земли, когда их освещает Солнце из-за горизонта, а более низкие слои атмосферы скрывает земная тень. Днём серебристые облака увидеть нельзя…"

Один источник, опираясь на информационные костыли рассказов очевидцев, сообщал о необычном пятне, раскручивающемся в спираль и искривляющем свет. Другой – циркулирующем в воздушном пространстве голубом луче.

Свечение видели повсюду на той стороне земного шара.

Над каньонами, озёрами, нефтяными вышками, городами и придорожными заправками. Над бедными и богатыми, умиротворёнными и разгневанными, трезвыми и пьяными. В общем, над всеми, кто прошедшей ночью (когда в России был день) не сомкнул глаз на другой стороне земного шара. Да и над теми, кто сомкнул, но не сможет рассказать о мистическом феномене.

А рассказать было о чём. Показать – уж точно.

Максим запустил просмотр фотографий "по времени размещения в сети" и откинулся в кресле.

В небе – звёздном, бездонно-угольном, серебристо-мрачном, на любой вкус и настроение – висела золотистая пыль, осевшая на невидимую мебель небесного интерьера, покрывавшая стены и светильники. А потом кто-то дунул – и сверкающая пыльца ожила: неспешно, словно в танце, закружилась. Вспыхнула. Исчезла.

Максим подумал, что виновата сортировка "по времени", – не лучший способ установить хронологию снимков. Один заливает фотографии в режиме онлайн, другой щёлкает в архив, чтобы после обработать, обрезать, выбрать лучшие. Максим не возражал: уж больно эффектно исчезла небесная пыль, выгорела в миг, точно преданное сердце. А хронологию – оставим историкам или астрономам.

Несколько снимков-кадров небо наслаждалось одиночеством, делало вид, что ничего не произошло. А затем в его тёмные воды выплеснули живые краски. Перемешали. Оставили звучать, плыть, сиять, рождать новые оттенки. Небосвод прочертила дрожащая арка из огня, словно норвежские боги решили спуститься по мосту Биврёст на землю. Огненный мост сменили цветные полосы, пульсирующие лучи, на всём пространстве – с севера на юг или с востока на запад – вспыхнул многоцветный колыхающий занавес. Зелёные всполохи чередовались с жёлтыми, жёлтые с красными, красные с голубыми…

Несмотря на волшебную красоту, в ночном светопреставлении чувствовалась некая тревога, агонизирующая неизбежность. Столбы фиолетового, пурпурного, синего, белого, оранжевого света будто преследовали Максима с электронных слепков. Какие же чувства испытывали очевидцы? Был ли это неописуемый восторг или пугающее давление? То и другое одновременно?

Ночное небо играло переливами рубиновой бахромы. Зелёный оттенок насыщался, вспыхивал белёсыми пятнами, переходил во все цвета радуги.

Максим повернулся в направлении коридора, чтобы позвать Аню, привычно поделиться интересной новостью. Замер. Невозможность простого действия, вернее, его бессмысленность, прострелила, словно острый мышечный спазм.

Он мог позвать лишь её отражения, эхо, поселившееся в фотографиях и зеркалах. Небо над головой было красно-чёрным, безапелляционным, продавленным, с осколками закопченного стекла. Цвета расставания и потери.

– Пива. Холодного, – сказал Максим пустой комнате и решительно встал.

За пивом он спустился в небольшой магазинчик, совсем недавно открывшийся между вторым и третьим подъездом панельного великана. Выкурил у лавки сигарету, раздражённо поглядывая на пейзаж пригорода. Красногорск терпел и не такие взгляды. Справа нависала трасса "Снежком", шипение покрышек и жужжание двигателей вилось рядом, точно металлические муравьи торопились мимо мёртвого механизма по своим насекомым делам; как и Максим, мегаполис ещё не успел полностью перейти на бесшумные электромобили.

"Форд", бензиновый друг Максима (или, скорей подследственный, которому некуда деться), ютился под окнами. Цилиндр новенького энергоприёмника возвышался над остовом парковки, страдающей в родовых муках затянувшегося строительства. На уровне третьего этажа в будке-подъёмнике скучал сторож, разморённый духотой, опьянённый близостью охраняемого демона, призванного принимать и раздавать энергию "по воздуху", без проводов. Кругом – битый асфальт и пыльное ожидание, в которое каплет жар июльского неба.

В мятой футболке (белый трафарет "FBI" на чёрном фоне), в туфлях на босую ногу, стараясь не смотреть в затемнённые стёкла магазина, чтобы не сталкиваться с отражением, Максим расплатился за четыре бутылки и арахис. Из открытой прямо в лифте стекляшки пахнуло кислым холодком, и Максим тут же втянул его, а следом и пиво, которое от нетерпения зашло криво, хлынуло кашлем наружу.

Соседка по этажу – невзрачная женщина в красочном сарафане, оттеняющем её до розовых мазков кожи, – демонстративно отступила в сторону, хотя места было предостаточно – можно разъехаться хоть на мопедах. Максим поздоровался с размытым пятном лица и, отряхивая облитую футболку, двинулся к квартире.

Разбудил монитор и стал цедить пиво маленькими глотками. Подбородок, шея и грудь казались липкими и влажными, какими и были на самом деле. Он бросил футболку в корзину для грязного белья, – где искать паскудную инструкцию по стиральной машине? где Аня держала порошок, и чем он отличается от ополаскивателя? – наспех умылся холодной водой и вернулся за компьютер.

Погрузился в необъяснимое свечение.

Какой-то астроном кричал (обилие восклицательных знаков просто пугало) о секретных ракетах: "Это было как взрыв метеорита, но уж слишком долго!!!! Люминесцентное свечение!!! Это химические вещества, поглотившие энергию ракет!!! Кто может гарантировать, что это не русские?!!!!"

На этот вопрос ему отвечали в ветке обсуждения заметки. Разоблачениями и не пахло. Истеричного астронома уверяли, что это была лишь пристрелка. "Красочное зигзагообразное свечение – в задницу Америке. Наши новые ракеты летают, как хотят: зигзагами, прыжками и автостопом". Максим вволю посмеялся.

В этот момент заверещал дверной звонок.

4

В тамбуре мялся сосед сверху. Максим открыл дверь.

Перед ним предстали спортивные штаны с коленками-пузырями. Рубашка цвета подгнивающей сливы, застёгнутая на все пуговицы, даже на запасную. Кепка-восьмиклинка, атрибут уличного отребья конца прошлого века, летний вариант из "дышащей" ткани.

– Сосед, приветствую, – сипло поздоровался Егорыч из всех этих декораций. – Это самое… соли не будет?

Постоянно гонимый, нежеланный, точно июньский снег, он переминался с ноги на ногу, боясь наступить на потёртый коврик. Аня Егорыча не жаловала, но сейчас её не было, и Максим обрадовался перспективе простого общения.

– И тебе здравствуй, Егорыч. Тебе соль на закусь?

Желтоватое лицо обиделось.

– Дми-и-итрич, зачем так. Я сегодня сухой, как, этого… как Сахара…

Название пустыни Егорыч произнёс с ударением на первый слог, поэтому Максим не удержался:

– И сахара дать?

– Ладно шуткуешь, – улыбнулся Егорыч, красный, как рак на душевном безрыбье Максима. Подпухшие глаза слезились. – Сольки бы жменю…

– Я думал, за солью к соседям только в фильмах ходят? А ты ещё и к следователю нагрянул.

– Так я ж, этого, по-соседски. С душенькой голой… из уважения…

– А магазин уважить не хочешь?

– Дми-и-итрич! Тут болей традиция. А к кому мне ещё… эти, на площадке, знаешь сам, а эт-курица снизу…

– Знаю, Егорыч. Да шучу я, шучу. Будет тебе соль.

– Вот спасибо, вот это по-соседски. Моя, понимаешь, пельмяшей варить собралась… – Егорыч пригляделся, принюхался. – А сам-то отмечаешь что?

Максим не стал врать:

– Да вот, праздную. Разрыв.

– Вот те на! Сыр Адыгейский! С работы что ли, этого, турнули? – Егорыч ахнул и глянул как-то сочувственно. Максима проняло.

– Типун тебе на язык. Анька ушла.

– А-а… ну, бабы дело наживное. А вот дело любимое… – Егорыч не договорил. Поднял руки ладонями вверх, на уровень груди, будто держал два шара для боулинга. Посмотрел на одну ладонь, потом на вторую, и ничего не добавил. Невидимые шары для боулинга заметно тряслись.

Максим понял и без слов: знал, каким мастером был Егорыч раньше, и руки эти – золотые были, тандем волшебников. Если кому дёшево обувь подлатать, технику домашнюю заставить фурычить, мебель поправить – все к нему шли. По ремонту после узбеков обращались.

– А прав ты, Егорыч. Что эти бабы!… – Максим поперхнулся, кашлянул в кулак, потряс головой. – Заходи, заходи. Будет тебе и соль, и стакан будет.

– Не, Дмитрич… Моя ведь… пельмяши…

– Бабы, – напомнил следователь. – Да и какая она твоя? Не жена ведь.

К Егорычу порой наведывалась "зазноба" – накормить, обогреть, вместе выпить, не без этого.

– Не жена, но…

– Скотч пьёшь?

Егорыч нахмурился.

– Ленту, эту, липкую?

– Ленту?… А! Нет, не ленту и не липкую. Обижаешь, сосед. Это пойло шотландское.

– Адыгейский сыр! Которые, этого, в юбках гуляют?

– Они самые. В килтах. Ну, что вылупился? Юбка у них так зовётся.

– По бабьи как-то…

– Килт? – Максим пожал плечами. – Нормально вроде звучит.

– Да я не про то… в юбке ходить, и вообще…

– Сам ты, Егорыч, по-бабьи. Они чего носить-то начали? В путешествиях и боях свободней, подвижности больше. Сначала, как плед, на колени набрасывали, а потом и вовсе повязали.

– О как.

– О так.

– Причиндалы им мешали, – пробормотал Егорыч, яростно расчёсывая бедро. – Проветривали их.

– Да хорош в дверях трепаться, залетай давай.

Егорыч нерешительно ступил в квартиру, осмотрелся, словно ожидал увидеть весь Следственный комитет и парочку участковых, затаившихся в прохладе углов.

– На кухне устроимся, – Максим повёл соседа на кухню, остановился. – А иди-ка сам выбери, чем травиться.

– Так скотч…

– Хочешь скотч, хочешь конину… что я зря бар собирал? Для кого? Гостей почти не бывает, с друзьями редко, а Анька только фыркала.

Это было странно: говорить об Ане, и пытаться сделать вид, будто всё случилось давно. И её глаза, и её фырканье, по которому он уже скучал.

Они перетекли в зал, где Егорыч наконец-то стянул с головы близкого родственника крестьянского картуза. Помял кепку в руках, заложил за резинку спортивок.

Разнообразие бара повергло Егорыча в ступор. Батарея разномастных бутылок отправила разум соседа в эмоциональный нокаут.

– Ты доставай, смотри, выбирай, – подбодрил Максим.

И процесс пошёл. Егорыч достал бутылку "Метаксы". Принюхался к закрутке чешского абсента, подозрительно отметил цвет: "поди, лекарство?" Взвесил в руке литруху клюквенной "Финляндии". Распаковал ("можно?") подарочную коробку с ложементом под арманьяк "Маркиз де Лакассань". Постучал жёлтым ногтём по жёлтой же стекляшке итальянского ликёра "Лимончелло", тут же переключился, словно чувствуя географическое родство, на бренди "Веккья Романья". Извлёк на свет "Абсолют Мандарин". Вчитался, точно вгрызся, в этикетку грузинского коньяка, хотя на ней не было ни слова по-русски. Пообхаживал "кирпичик" "Балантайнса" и обласкал взглядом пятилетний "Араспел". На розовое вино, привезённое Максимом и Аней из Ниццы четыре года назад, Егорыч даже не взглянул, видимо, не признал "разбавленный" оттенок.

– Этого, выбрал, – кивнул сосед.

– Изымай!

Егорыч достал коробку с арманьяком.

– И вторую прихвати, пускай остывает.

Жребий пал на литр "Абсолюта", прозрачность которого не таила в себе никакого подвоха.

На кухне Максим достал из холодильника коробку сока, банку огурцов, кусочек полендвицы, какие-то консервы без этикетки. Задумчиво, пошарил взглядом по полкам и остановился на дверных отсеках.

– Ха! Знаешь, чем закусывать будем?

– Ну?

– Адыгейским сыром!

– Адыгейский сыр!

– Адыгейский сыр! Адыгейским сыром!

Егорыч скрипуче засмеялся. Посмотрел на выпивку, взялся за заткнутую за пояс "хулиганку", помял, отпустил, потёр пористый нос.

– Не томись. Наливай, – сказал Максим. – Рюмки слева от вытяжки.

Вдруг остро захотелось, чтобы друзья рядом, и разговоры о прошлом, и поджарка на сковородке. На первое и второе рассчитывать не приходилось, с третьим, возможно, могла помочь морозилка, но заморачиваться с готовкой было лень.

В высоких рюмках уже плескалась янтарная жидкость, несколько пролитых капель блестело на салфетке-коврике. Егорыч нерешительно поднял свою чарку. С хрустальной рюмкой он смотрелся, как постовой с виолончелью. Сравнение рассмешило Максима.

– За почин!

– За правильное соседство!

– Смачно, ах, смачно…

– Тогда повтори.

– Эт-мы незамедлительно.

Выпили по второй, закусили огурцами, Максим принялся за нарезку полендвицы. Егорыч подозрительно косился на работающий слайсер.

– Никогда ломтерезки не видел? – усмехнулся Максим.

– Дмитрич! Обижаешь. Не из леса поди, этого, вышел. В магазин захаживаю, Ниночка всегда варёночки подрежет, а иногда и балычка… – Егорыч, не таясь, облизнулся на нарезаемую полендвицу. – Значит, фурычит штука твоя в коридоре?

Максим догадался, что Егорыч говорит об энергоприёмнике.

– Джоуль-модем? А чего ему не фурычить? Свет горит, микроволновка греет, слайсер нарезает… Что тебя смущает – провод с вилкой ищешь?

– Провод, он, этого, провод и есть. Видно куда и откуда.

– А под штукатуркой?

– И под штукатуркой, когда сам штробил и разводил. Как я. – Егорыч протянул руку к тарелке, но тут же одёрнул, смущённо прижав к груди. – Адыгейский сыр! Не доверяю я, Дмитрич, всему этому, ох, не доверяю. Вот смотри, электричество сейчас по воздуху передают, летает оно тут везде…

– Не везде, а в подпространстве.

– И эти агенты, как их?… резисторы…

– Агент-ресиверы, или… они же джоуль-ресиверы, они же джоуль-агенты, – с усмешкой просветил Максим. – Тёмный ты человек, Егорыч. Ещё их джулями называют.

– Да хоть дулями, – пробубнил Егорыч. – Я не тёмный, я осторожный. В лес ходи, а жопу прикрывай. Кто его знает, чего мы ещё не видим. А? Думал об этом?

– Что тут думать. Не видим – и ладно, можем использовать – хорошо, нет – гуляй, невидимка. Ты где про жопу такую дурацкую поговорку взял?

Вопрос Егорыч проигнорировал.

– А если они нас, этого, пользовать начнут?

– Кто?

– Хто-хто. Которые в пространстве этом живут…

– В подпространстве?

– Ага. Мы по ихним дорогам электричество пустили, а они нам в ответ тоже подляну какую подкинут. Или выползут и ушатают всех.

– А по рюмке ушатаем?

Они сделали по рюмке арманьяка и вышли на балкон покурить. Максим словно протрезвел, тело скинуло оковы тяжести, а в голове заискрилась проводка сломанного радио – в эфире тихо и приятно снежили помехи. Егорыч делился новостями жёлтой прессы. Обычное дело. Этот добрый мужичок в спортивных штанах с коленками-пузырями охотно глотал всякий печатный вздор (даже не верилось, что обман существовал до изобретения Гутенберга) огромными порциями, словно доказывая выражение: "не вкусное не может приесться". А главное, в большинство из прочитанного он верил. В выброс гамма-лучей и НЛО. В заговор производителей туалетной бумаги и тщательно скрываемое падение на Землю метеорита. В евреев-киборгов и опасность беспроводной передачи энергии. В картавого призрака, восставшего из Мавзолея, и образование нового Солнца, после которого на Земле воцарится вечный день.

В ветвях липы трепыхался жёлтый пакет-майка.

– Знаешь, Дмитрич, чего Америка удумала, а?

– Ну?

– Океан, этот, мировой заграбастать хотят, куркули. – Чинарик прилип к нижней губе Егорыча и болтался, точно лоскут кожи. – И за денюжку дозволять пользоваться.

– Квоты на воду введут? И о таком пишут?

– Не пишут. Среди своих к этому пришли. Мозговым, этого, штурмом.

Максим щёлкнул пальцами правее и выше кадыка:

– Среди своих?

Егорыч не обиделся.

– Так точно.

– Понятно…

С одной стороны, Максим даже завидовал Егорычу. Ему бы с таким воображением фантастические романы писать. Ведь что есть интересное заблуждение? Творчество! Тем более заблуждение, основанное на реальном положении вещей: скрытые течения силы действительно переходили с нефти на воду, могущественные мира сего понимали, что энергии скоро потребуется намного больше, а она в воде.

– Айда накатим, – сказал Максим.

– Адыгейский сыр! Дело ладное, – поддержал красноносый Егорыч.

Бутылка арманьяка закончилась до того, как был подрезан тот самый сыр и открыты таинственные консервы. Оказалось: рыбные тефтели.

– Фу-ты ну-ты, не люблю рыбу, – сказал Егорыч и отправил в рот сразу две тефтели.

День близился к вечеру: сначала полз, а потом вскочил и наподдал во всю прыть.

– Дмитрич!

– Ну?

– А фуражка есть?

– Ну?

– Можно?

– Зачем тебе?

– Этого, примерить.

– Не положено.

– А где она?

– С какой целью?

– Чего?

– С какой целью интересуешься?

– Ни разу не надевал.

– Полстраны ни разу – и живут.

– Дмитрич, правда, уважь, а?

– Чёрт с тобой.

Максим сходил в спальню и принёс. По телу плыл липкий туман, несильно болело в затылке.

Егорыч водрузил фуражку на чело, выпятил по-бульдожьи челюсть, а лицо сделал таким, точно получил по нему огромной пятернёй. А потом он истошно закричал:

– Вы арестованы! Именем закона! Руки в брюки. Куда, суки?! На стену руки! Не на жопу – на стену! Не видите, суки, кто перед вами?! Мусора от простокваши отличить не можете?!

Максим едва не уронил стакан с соком. Егорыч словно вырос и помолодел, в глазах кто-то исправно работал огнивом, высекая искры величия. Сосед выглядел почти счастливым:

– Адыгейский сыр! А даёт ведь власть, реально власть даёт, – Егорыч поправил головной убор за козырёк. – Даже в макушке покалывает. Словно корону одел.

Максим покачал головой.

– Несёт тебя, аж заносит.

– Реально, Дмитрич!

– Снимай, царь, пока не свергли.

– А можно потом, этого, взять на денёк? Чтобы моя почуяла… хозяин кто в доме.

– Хозяин здесь я. Снимай. Ты и в своей кепчонке неплохо смотришься.

Егорыч нехотя снял. Фуражка на миг блеснула бриллиантами, а потом прекрасное видение бесследно исчезло.

– А ствол есть? Шмальнуть можно, сосед?

– Егорыч. Не перегибай.

– Разок, по пришельцам.

Максим глянул в окно.

– По опорке, что ли?

– Не-а. В н-небо… по тарелкам летающим. Думаешь, нет? Вот тебе, накоси!… – Егорыч сделал недвусмысленный жест рукой. – Гавкнутся однажды с неба, типа авария, типа помогите… типа, сука, беженцы… притрутся тут, приживутся, а потом – челяк всем! Разнесут всё к едрене фене!… И новую жизнь, этого, отгрохают: города стеклянные, автобусы летающие…

– Ларьки с пивом сверкающие.

– Ага, только не пиво, а дрянь будут продавать, что в горло не вобьёшь… им нектар, а людям отрава… унитазы прочищать…

Максим покачал головой.

– Тебе бы романы писать, Егорыч. Второсортные.

– Второй сорт – не брак. А брак – не любовь, не пожизненное. Амнистию получить сложно.

Сок закончился. В бутылке "Абсолюта" убыло на три пальца. Егорыч задрал рубашку и выковырял из пупка серый комок.

– Вот – видишь?

– Вижу что?

– Доказательство! Будущее и прошлое планеты – всё здесь, зашифровано… эт-того… закодировано…

– Тогда это бесценная улика. Положи её очень-очень осторожно в… мусорный бак.

Егорыч странно дёрнулся, посмотрел, словно впервые, на пупковый мусор, как-то осунулся, обмяк, кивнул и поплёлся искать мусорное ведро. Макса качало: внутренняя лёгкость достигла своего апогея и сделала тело слишком чувствительным к обрывкам мыслей и движений. Болел мочевой пузырь.

– А, знаешь, – сказал Максим, глядя на упавшую кепку соседа, – как твою "хулиганку" раньше называли?

– Кого?

– Кепку твою.

– Не-а. – Егорыч открывал все дверцы подряд. До поры до времени это выглядело забавно. Чем-то напоминало Максиму его самого, потерявшегося в Анином порядке.

– "Аэродром" называли, только почему не… Левее, открывал только что!

– Есть! – воскликнул Егорыч и едва не упал, бросая в ведро "будущее и прошлое планеты".

– Я в ванную. Без меня накати.

Коридорчик. Дверь. Свет. Защёлка.

Максим достал член и начал мочиться в раковину. Бледно-жёлтая, почти прозрачная струя смешивалась с льющейся из крана водой, и по мере того, как она иссякала, в Максиме росло отвращение к себе.

Предтеча этой выходки, протеста против ухода Ани, гнездилась в прошлом, пропитанном инстинктами и алкоголем.

– Что ты творишь? – спросил он у зеркала. Собственное лицо показалось ему чужим: бледное, опухшее, перекошенное. Слишком часто отражение пыталось подсунуть ему нечто другое.

Он понял, что член по-прежнему у него в руке, попытался мастурбировать, но быстро бросил эту затею.

Егорыч спал стоя на балконе, слюнявя подоконник. Максим растолкал тело.

– Про Гоба слышал?

– Чё? Кто? Дмитрич?

– Дмитрич, Дмитрич… Про астероид Гоба слышал?

– Не… а что? Упал!? Если упал, то… ик, не ас-стероид, а метеорит.

– Упал.

– Ёпт! Дмитрич! – Егорыч прижал лоб к стеклу и, помаргивая, стал сканировать сумрак на наличие горящих зданий и других отметин катастрофы. – Так, этого… не на нас? На Штаты?

– На Африку. В Намибии рухнул, – пьяно усмехнулся Максим, копаясь в пачке сигарет, раздавленной локтём Егорыча. – Давным-давно, не дёргайся. И сейчас лежит спокойно, национальный памятник, огромный кусок железа.

– А-а, – как-то разочаровано протянул Егорыч, отлипая от окна. Он напоминал недосушенного карпа.

– Работяга нашёл один с фермы одноимённой: Гоба-чего-то-там. Пахал поле, а тут, на тебе, метеорит. Лежит, отдыхает. – Максим попытался вспомнить возраст метеорита, но память о просмотренной вчера программе была скупа на цифры. По сути, он запомнил лишь одну.

– И куда его? – спросил Егорыч, протискиваясь в кухню. – На сувениры?

Цифра в голове пискнула и поспешила пригодиться:

– Ха! Такие, как ты сувенирщики, шесть тонн общипали.

– Я тут ни при чём, – на всякий случай заверил Егорыч.

– Следствие покажет, – подтрунил Максим. – Кофе будешь?

– Я бы, этого, лучше водочки.

В бутылке "Абсолюта" плескалось на дне.

– Не мешаешь? – весело сказал Максим. – Можно и водочки. Давай добьём гадину.

Он обновил рюмки, зачем-то плеснул в пустую консервную банку, потряс головой и спросил:

– Свечение видел?

Егорыч снова напрягся, его глаза слезились.

– Когда ты наливал?

– Егорыч, не тупи… я туплю, а ты не тупи. Ночью над Америкой было. По телеку, небось, только и трындят. Гастроли северного сияния.

– Группа что ль такая? Не, я попсу ни-ни…

Придонных залежей водки хватило ещё на три захода. Егорыч совсем поплыл:

– Адыгейский сыр… Я вот Атлантиду однажды покорил… на аквамобиле выехал на… на… выехал на, а приехал в… приехал я и думаю, надо искать дрова…что делать? Поспал и вроде всё нормально получилось… заработал денег на огниво, значит… а потом я натягивал резину на форель…

Максим не строил дамб на пути очередного бредопотока, исторгаемого Егорычем. Он закурил, навалился локтями на подоконник и смотрел в наползающую ночь.

"Интересно, а существуют ли антислова? – думал Максим: пьяный, зыбкий, охваченный мысленной икотой. – Может, любой бред и есть… это… анти. И что будет, если столкнуть его с логикой… со словами, наполненными смыслом? А? Рванёт!… Только чем? Буквами? Стихами?"

– Я ловил… я фолил ровель… я ловил форель на резинку… – тянул сказ Егорыч. Открыт был только левый глаз, мутный, что бутыль с самогоном. – А потом я взошёл на ось, и тут вспомнил такую песню… – Глаз моргнул, осмотрелся. – Темно что-то здесь… вечерело… короче, напёрся я на ось земную… помнишь песню?… Где-то на белом свете, где всегда мороз… Трутся об ось медведы… как дальше?… спать подо льдом стараются… спят подо льдом моря, вертится быстрей Земля-ля-ля-ля-ля-ля, вертится быстрей Земля…

Дальше говорили оба, разговор всё больше терял складность и причинно-следственную связь.

– Подлежит ликвидации! – кричал Егорыч. – Этот мир заслуживает л-ик-видации, чтобы мозги ему выбило окончательно и навсегда!

– Угомонись, мужчина.

– Я всё сказал, я тебе, ёп, говорю.

– Ты очки хочешь потерять, Егорыч?

– Нет у меня очков.

– А были? Принести?

– Захватят всех! Планета сгорит!

– Слышь ты, захватчик.

– Адыгейский сыр! Моя ушла… не дождалась.

– Придёт, куда денется.

– Вертится быстрей Земля-ля-ля-ля-ля-ля…

– Хорош вопить.

– А вдруг не придёт?! А?! Кто за мной тогда?… Она! Она ведь! Знаешь, кто она?

– Баба твоя.

– Бабы зло… от них всё там, этого… Знаешь, кто она для меня?

– Весь подъезд гадает… кто?

– Гадают они!… Вот сам… ик!… скажи – кто?!

– Ангел.

– Сука! Нет ангелов!

– А за суку, Егорыч… где моя фуражка?

– Успокойся, ты чё ёп. Слышь, слышь… без рук… ты не прав, ты не прав, понял?

– Прав тот, на чей стороне закон, – хмельно скалился Максим.

– Ушатаю его…

– Его?

– Главное, чтобы на душе было ласково… Ты с парашютом прыгал?

– Нет.

– Вот и я, этого, не прыгал. А кто-то прыгал. И что? Выёживаться будет? Пусть попробует!

– Пусть.

– А хрен ли ты, этого, не хочешь… О! Средиземное море скоро расплющит! Слыхал?

– Друзья, Егорыч, друзья… вот где обидно… Разбежались мы все как-то, отдалились… Звонить почти перестали, а когда наберут, то телефон украденный пробей, то товарищу пособи… Хрен встретишься… да и сам… сам походу виноват…

"Зачем я пью с Егорычем? Зачем говорю всё это? Чтобы на его фоне выглядеть менее мерзко?" Мысли дрожали в голове Максима натянутыми струнами и рвались.

– Пойду я уже… Дмитрич?

– А? Да, да… и я… то есть спать…

– Спасибо, этого, за… гостеприме… гостьпром…

– Ага…

Вероятно, этот день мог сложиться по-другому: в других пьяных декорациях и диалоговой начинкой. Закончиться, так уж точно. Если бы боль одиночества не звучала так сильно, не желая рваться, как струны других мыслей. Если бы на полу не стояли эти чёртовы фотографии с улыбающейся Аней. Если бы дверца бара была закрыта, а бутылка "Метаксы", красуясь в авангарде, не кричала сорокаградусной тональностью: "Максим! Давай сюда, поболтаем о былых временах. О верных друзьях, божественно вкусном пиве и понятливых подругах. О призраках забытья и демонах счастья".

А может, второй вечер и ночь без Ани не имела другого финала.

Максим взглянул на закрывшуюся за Егорычем дверь и шагнул к бару.

От первого глотка он задохнулся, словно это был первый глоток за всю субботу, и подумал: дальше будет легче, дальше всегда легче. Второй принёс приступ тошноты, краткий и трусливый, а следом организм приноровился, включил музыку и центральное отопление.

Блики на бутылках стали пыткой… холодом, ощущением колоссальных потерь и немилосердных наград.

Янтарь набросился…

Синий запел…

Тёмно-коричневый пошёл рябью и растёкся, словно потерявшее берега озеро…

Осязание сменил вкус. Стекло бутылки было солёным, пот на лице казался сладким на ощупь, пол под ногами окатывал приступами тошноты.

Максим чувствовал комнату, но ощущения фильтровались нервной системой, в которой случилось короткое замыкание.

– Опять пьёшь? – внезапно раздался за спиной голос Ани. Звук ошпарил шею.

– Не опять, а снова, – сказал Максим, не оборачиваясь. Язык сделался послушным и уже не заплетался. Слова вылетали золотыми искорками.

– Извини, что лишала тебя этой радости.

– Это неправда. Ты делала меня лучше.

– Ты не хотел быть лучше.

– Я не мог… а, может, ты и права. Изменения – кто сказал, что они ведут к лучшему? Мой отец хотел что-то изменить, для своей семьи, для меня и мамы… К чему это привело?

И вновь страх, вкус лайма, стужа пальцев и ваниль дыхания.

– Ты говоришь о работе. Ему не повезло с новой работой. Случайность. Но он хотел для вас большего, а ты для нас – нет.

– Ты ушла. К чему теперь эти разговоры?

– Ты лжёшь, Максим. Просто тебе так проще. Не надо ничего делать.

– Я делаю. Пью.

Максим больше не мог слышать её голос – он ослеплял. Бутылка по-прежнему звала голосами несделанных глотков. А Аня – пускай смотрит. Он задержал дыхание, приложил горлышко к губам, так, что клацнуло о зубы, и начал пить. Упрямо и безнадёжно, словно желая разделаться с выпивкой как можно быстрее. Это походило на неконтролируемый плач. И когда он закончился, а Максим, пошатнувшись, повернулся к дивану, Аня исчезла.

Разумеется.

5

Воскресенье началось в обед. Контрастным душем, сипящими ругательствами, аспирином, робкими попытками прибраться, бульоном из кубиков и литрами чая.

Максим ощущал себя до тошноты слабым и неуклюжим: кости – тяжёлые и вибрирующие, мышцы – вялые и ноющие. Наверное, так чувствует себя избежавшая духовки отбивная: запечь – не запекли, но отбили и замариновали на славу.

Несколько раз звонили с работы: Паша Кикоть искал с кем махнуться вторничным дежурством, начальник объявил, что через две недели организует баню – юбилей, Светка Камалина спрашивала о подарке шефу, хотя всё было куплено давным-давно. В перерывах между телефонными разговорами и приступами вязкого полусна Максим копался в выгребной яме Интернета. И недоумевал – куда всё делось? И сверкающая палитра, разлитая в ночном небе Штатов, и всеобщая эйфория, и споры по этому поводу.

Ответ нашёлся довольно быстро.

Обман. Дезинформация. Не было никакого свечения позапрошлой ночью, и уж тем более столь щедрого на спецэффекты. Никакого сияния… вернее, сияние имелось, но совсем не то и совсем не тогда.

Правда, как часто случается, лежала посредине, без надгробного камня. Но её вечный удел – всплывать, удел незавидный, хотя бы потому, что снова приходится нырять.

Вчерашние информационные утопленники оказались лже-новостями, умелой атакой на сайты сотни умельцев. Из краткосрочного сияния сварганили сетевой флешмоб.

Голубовато-белое свечение длилось над Америкой всего несколько секунд, причём, небо моргнуло не вчера, а год назад. Зачем раздувать краткосрочную вспышку в обман такого масштаба, творить фальшивое светопреставление? Отметить подобным образом годовщину? Хотя, почему нет? Раздуваем ведь ценность своих никчёмных жизней до размеров вселенной…

Грёбаный шведский стол интернетовских новостей. Как писал Станислав Ежи Лец: "Сложнее всего с правдой в те времена, когда всё может оказаться правдой".

Максим посмотрел на чёрный прямоугольник ТВ-панели (если бы не "просроченное" кабельное, возможно, он не пополнил бы списки обманутых), затем перевёл взгляд на монитор.

Интернет был пуст от фальшивого трансцендентального сияния. Опомнились – вычистили, что смогли. Остались крошки. И кипело приготовление к новой трапезе – вовсю обсуждалась годовщина необычного свечения в небе над Америкой, а также сам информационный флешмоб.

Как иначе?…

Рухнувший метеорит – даже выдуманный – поднимает в воздух кучу пыли.

ХОДЖС

Когда перемены вдруг всё-таки доходят до сознания, они всегда неожиданны.

Стивен Кинг, "Туман"

1

Лифт пришлось ждать долго. Автоматизированный мерзавец катался, как сообщали цифры на электронном табло, между первым и третьим этажом, не желая совершить небольшой рывок вверх. Видимо, кто-то солидно отоварился стройматериалами или по одному спускал деток на променад, не рискуя всем выводком сразу. Проще было плюнуть и воспользоваться услугами лестницы – благо эшеровских пространственных парадоксов за ней не замечалось, – но Максим продолжал пялиться на сменяющие друг друга числа, словно желая продемонстрировать разбитному утру понедельника свою дюжую выдержку и не менее сильную лень. Делать лишние движения не хотелось. Даже несмотря на относительную трезвость вчерашнего дня – "лечебное" пиво не в счёт.

В шахте пиликнуло, и двери медленно открылись.

– Вам вниз? – спросил мужчина в строительной робе, лицо которого шелушилось от чрезмерного загара.

– Вниз, – подтвердил Максим.

– А мне вверх.

– Ничего, проедусь за компанию.

Тронулись.

– Что, прочистили вонючку, – сказал строитель, поводя носом. – И года не прошло.

– И точно, – тоже принюхавшись, удивился Максим, все эти дни даже не вспоминающий о проблеме мусоропровода… о проблеме из прошлой жизни.

Разумеется, строителю приспичило на верхний этаж. Максим терпеливо вынес и это испытание. Спускаясь, он поставил последнюю сигарету на то, что кабина лифта сделает внеплановую остановку и пополнится обществом Егорыча, совершающего паломничество к почтовому ящику, но попутчиков не оказалось. И на том спасибо.

Он вышел из подъезда, катая между пальцами не сработавшую ставку, достал зажигалку, сунул фильтр в зубы, чертыхнулся, когда из размятой сигареты сыпанул табак, переломил тщедушное тельце и швырнул в мусорную урну. Не попал. Снова чертыхнувшись, Максим поднял мусор и направил по назначению: двухочковый бросок с зависанием над кольцом.

На другой стороне подъездной дорожки за проволочным забором холмился битый бетон. Когда-то здесь пыхтел небольшой металлообрабатывающий цех, потом квартировали продуктовые склады, затем пришло время экскаваторов и зычных команд: "Вали нахрен эту стену!… Да не эту, дебил!" Один из демонов разрушения, перекрыв гусеницами узкую траншею, спал с низко опущенной головой гидромолота, почти касаясь зубилом обломков старого фундамента. Убаюканный сытостью механический стервятник. В ста метрах левее прорастали стены будущей парковки, над которыми высились три башенных крана. Неподвижность поворотных частей жёлтых громадин будила ассоциации с провалившимся нашествием марсиан. Роман Уэллса Максим помнил лишь на уровне аннотации, а вот одна из иллюстраций врезалась в память – возвышающиеся над землёй гиганты, мёртвые, но величественные.

Человек не мог по-другому: создавал новое, не разрушив до конца старое. Делал ремонт, строил отношения, управлял страной… Старое, приговорённое к забвению, и новое, запрограммированное на будущее, но ещё не доведённое до ума, соприкасались на территории стройки, как подростки из семей с разным социальным статусом. Родители противились этой дружбе, но за пределами квартир теряли свою власть. Богача и нищего соединял мир между прошлым и будущим, мир строительной площадки.

Цилиндр энергоприёмника целился в раскалённое небо. "Огромный, собака, – в который раз подумал Максим, – похоже, накопитель и распределитель в одном флаконе, всю будущую инфраструктуру на него повесят". Джоуль-модем смонтировали первым делом, чтобы кормить агенты-ресиверы кранов, экскаваторов и прочей техники, – своеобразная полевая, а, вернее, строительная кухня.

Максим сбежал по пандусу, достал брелок и уже собирался открыть припаркованный под окном "Форд", когда увидел "декор" кузова, появившийся за запойные выходные.

– Твою мать!

От водительской двери до задней фары ползла уродливая царапина. Глубокая рана – до грунта и металла, – в сравнении с которой метка от гвоздя выглядела бы предупреждающим покраснением. Подобный след оставляет большой ключ или стамеска. Максим легко мог представить даже ублюдка, проходящего мимо автомобиля с зажатым в руке карманным плугом.

Ему послышался чей-то смех, высокий, как стрела башенного крана, и наглый, как разрушающий скрежет металла о металл. Максим обернулся, яростно глянув на окна панельной семнадцатиэтажки. Большинство окон прикрывали веки штор, жалюзи или застрявшее в стеклопакетах солнца. На лоджии третьего этажа цвела светолюбивая герань (пеларгония… Аня всегда называла растения "ботаническими", а не обиходными названиями). Палящие лучи рассеивались сквозь пыльное стекло и падали на неприхотливое растение. Рядом, устроившись в украшенном декоративной сеткой горшке, позировал каланхоэ. В соседнем окне виднелась пышная крона драцены, драконова дерева.

Максим нашёл глазами окна своей квартиры, потоптался в пустоте над невидимыми с улицы подоконниками и неожиданно для себя понял, что Аня забрала все комнатные цветы. Из гостиной и из спальни. Воздух в лёгких сделался колючим. Интересно, а кто помогал ей выносить и вывозить всю эту домашнюю "клумбу"? Да и многочисленные шмотки, шкатулки… Впервые коснувшись технической стороны ухода Ани, Максим постарался подавить мысль о таинственном грузчике, а когда не получилось, попробовал другой способ – повернулся к поцарапанной машине. Переключился с одной злости на другую.

Клин клином. Яд ядом.

Помогло.

Кто мог сделать подобное?

Да кто угодно. От вечно недовольных соседей ("Ксивой только махать мент может, да развалюху свою бензиновую кидать, где попало, что не выехать", – информировал о недовольстве подъезда остроухий Егорыч) до перманентно вандальной шпаны. Максим вспомнил, как наблюдал с балкона за девушкой соседа снизу, которая, усевшись на капоте, выводила ножом: "Чмо ненавижу!".

– Чмо… – тяжело сказал Максим, на глазные яблоки давило изнутри.

Двери "Форда" кровоточили крошками краски, сочились сукровицей шпаклёвки, призывая влагу усугубить мучения. Паста и маскирующий карандаш были здесь бессильны. Чёрт с ним, потом… всё потом…

Он открыл дверь, сел в сохранивший ночную прохладу салон и снял с лобового стекла солнцезащитную шторку. Через несколько секунд двигатель ожил и принялся сотрясать двухдневное оцепенение.

На пути к Волоколамскому шоссе, соединяющему Красногорск с Москвой, лежала насмешка над автомобильной дорогой – вертлявое недоразумение из асфальта, щебня и песка, щедро испещрённое колдобинами. У бетонного забора строительного рынка Максим сбавил скорость до черепашьей и провёл "Форд" мимо торчащей Г-образной трубы. Водопроводную закорючку воткнули в канализационную решётку на дне глубокой рытвины, которую часто заполняла вода, скрывая ловушку (если не считать всю дорогу сплошной ловушкой). Ржавую решётку расщепила пополам трещина, на трубе предупреждающе болтались голубой и розовый куски ткани, повязанные по обе сторону ржавого вентиля, точно шейные платки. Дождя давно не было, снега в обозримом будущем не предвиделось, но металлическое пугало продолжало нести вахту. Предупреждая об очевидном.

– На Москву, – по-наполеоновски сказал Максим, как делал почти каждое рабочее утро на выезде из Павшинской поймы, но шутка не показалась смешной, даже своей избитостью.

2

Дуб-долгожитель, четверть тысячелетия смотрящий на творящееся вокруг безобразие, приблизился по правой стороне, проплыл мимо и какое-то время жил в зеркале заднего вида, уменьшаясь, уменьшаясь, уменьшаясь. Максим урывками следил за размерными метаморфозами природного памятника.

В дороге его занимали далёкие от расследования или расставания с Аней мысли. Обычные путевые думы не очень свежего водителя, лейтмотивом которых было: "лишь бы никто не остановил". Понятно, что отболтается, но зачем лишний раз объяснять инспектору, что он – Дюзов – тоже сотрудник, что они коллеги, что завтра, возможно, встретятся при других обстоятельствах… Максим вспомнил старшего летёху Коляна Штульда, утренняя похмельность которого, точнее, фирменный способ её маскировки, вошёл в следственный фольклор – Штульд всегда держал наготове сигарету и как только его тормозили, принимался пыхтеть паровозом, а если не помогало, тянулся за удостоверением. Да, всё решаемо, но всегда найдётся принципиальный, честный от изгиба фуражки до кончика жезла, и тогда это исцарапанное утро испортится окончательно.

Прежде чем наведаться в ИИКМ (Исследовательский Институт Квантового Моделирования), где должны были восстановить кабинет пропавшего профессора, Максим заехал в управление: отметиться на утренней "пятиминутке" и прихватить выездную папку.

Медлительный шлагбаум и сонный кивок вахтенного пропустили на асфальтированную дорожку, ведущую прямиком к главному зданию. На парковке для личного транспорта нашлось место рядом с электромобилем заместителя начальника следственного управления. Максим пристроил ущербный в таком соседстве "Форд" справа от аквамаринового "мерса" руководителя и вышел под текущее истомой небо. Редкие облачка казались размякшими гренками, которые кто-то высыпал в огромную порцию бульона; желток солнца почти погрузился в наваристую снедь.

Перед ступеньками входа стояла бензиновая "таблетка" (автопарк Следственного комитета обновлялся не так стремительно, как модельный ряд начальствующего состава), водитель "уазика" пялился в навигатор, где ребристый Брюс Ли вешал люлей направо и налево, не смущаясь отсутствия звука. Под навигатором на клейком коврике лежала рекламная брошюра с логотипом "Р-К" ("Ретро-Классика") и пятном от одноразовой флешки – такие "пробники" недавно раздавали по всей Москве в рамках международного фестиваля ретро-кино, посвящённого картинам о боевых искусствах.

– "Пьяный мастер"? – шутливо спросил Максим.

– Почему пьяный? Кто пьяный? – искренне удивился водитель. – Это Джеки Чан пьяный, а Брюс Ли трезвый.

– Мастерство не пропьёшь.

Очередная попытка схохмить отскочила от водителя, как сухой горох.

– Всё пропьёшь, – серьёзно сказал тот и поставил фильм на паузу.

– Понял. – Максим примирительно поднял руки. – Не мешаю. – И взбежал по ступенькам.

Кабинет пустовал – все ушли на "пятиминутку". Максим глянул на часы и понял, что не успеет привести себя в соответствие с обозначенным начальством дресс-кодом. Он сунул в карман брюк галстук, схватил со стола ежедневник и припустил по коридору к "вратам в новый продуктивный рабочий день".

В кабинете Дмитрия Валентиновича, заместителя начальника Следственного управления, высился частокол спин.

– А, Макс, – кивнул сосед по кабинету Игорь Пономарёв и пропустил коллегу "в строй", с облегчением оказавшись в арьергарде следователей. Чем дальше от шефа, тем надёжней, к тому же на щуплом теле Пономарёва по какому-то недоразумению оказалась небесно-голубая жилетка, семейство которых Дмитрий Валентинович не переносил на дух. В рабочей обстановке, разумеется.

– Решил начать понедельник самоубийством? – шёпотом спросил Максим, кивая на небесно-голубое глумление над ветхозаветным дресс-кодом.

– Хоть ты не подливай, – сквозь зубы процедил Пономарёв. – От подруги, домой не успел заскочить.

Стульев не хватало, те, кто стояли, переминались с ноги на ногу, внимая ритуальным наставлениям. Утреннюю "пятиминутку" между собой окрестили "смешной": кто-то прятался за спинами коллег, кто-то откровенно дремал, кто-то, Максим в их числе, в спешке повязывал поверх рубашки галстук. Успел, подобрался, постарался дышать тихо и в сторону, когда Дмитрий Валентинович попросил план работы на неделю.

– Дюзов, когда в институт? – осведомился начальник, глядя в ежедневник Максима. – Профессора искать будем или он на атомы рассыпался?

– Будем. Сразу после и собираюсь, – заверил Максим со всей серьёзностью. – Сегодня должны подготовить копию кабинета.

– О как! Новые технологии на службе следствия. Тогда едь, разумеется, – Дмитрий Валентинович закрыл ежедневник и протянул его Максиму. – И давай-ка план на неделю в следующий раз не будем столь подробно расписывать? – Манера начальника часто переходить на "мы" располагала, и вообще Валентинович оказался нормальным мужиком, особенно в последний год, когда сошлись в рабочих вопросах. – Техническая работа, точка, – уважительно, почти увесисто, процитировал Дмитрий Валентинович запись из ежедневника Максима. – Что-то многовато запланировал, может не надо так надрываться, а то сердечко посадишь.

– Понял, – тоже улыбаясь глазами, пообещал Максим и стал пробираться к двери.

В спину ударило негодование, наигранное, но, тем не менее, опасное:

– Пономарёв! Это что за вольная пастораль? Кабинет начальника с кабаком перепутал, а, капитан?

– Крепись, – шепнул Максим, проходя мимо глупо улыбающегося Пономарёва.

– Кто впустил этого модника?! "На плечах" в кабинет зашёл?! – услышал Дюзов уже в коридоре, и кабинет начальника взорвался хохотом. Максим тоже не удержал улыбку – жаргонное "зайти на плечах" означало попасть в квартиру через знакомого наркомана или синяка, которому открыли дверь, не зная, что тот "принёс на плечах" следователя.

"Смешная пятиминутка", несмотря на вроде как фиксированный интервал времени, заканчивалась для всех по-разному, и уж точно не в пределах оговоренного в названии времени (именно поэтому её ещё называли как противотанковую пушку – "сорокапяткой"). Паша Важник, рабочее место которого вместе с Дюзовым и Пономарёвым располагалось в кабинете N22, освободился даже раньше Максима. Важник сидел за столом слева от окна, пытаясь "оседлать" новую компьютерную систему "Спейстоп", месяц назад пришедшую на смену компьютерной мыши и обрекшую всё управление на муки привыкания. Руки следователя копошились внутри прозрачного светодиодного дисплея, а губы отбивали нецензурное резюме о новых технологиях. Одно хорошо, экран пальцами не заляпает.

– Игорька сношают? – спросил Важник, не поднимая головы.

– Не без этого.

– Невротиком его шеф сделает.

– Лишь бы не невпопиком.

– Ха! – прыснул Важник, но тут же помрачнел. – Чёрт! Чего она картинку поворачивает?

– Башкой не крути, комп под тебя ракурс подстраивает. Или отключи функцию привязки.

– Умные, мать… – пробурчал Важник. Встроенная в дисплей камера, отслеживающая жесты, и трёхмерный интерфейс будто бы ставили садистский эксперимент над нервной системой следователя. Пытаясь переместить виртуальные вещдоки с полки на полку, Важник перелистывал макет комнаты; желая изменить размер картинки, закрывал программу.

– Игорёк, походу, карточку-заместитель потерял, – вспомнил Максим. – В пятницу по рапорту табельное получал.

– Нашёл он карточку, – сказал Важник.

– Ну, хоть так. Одним косяком меньше.

Максим ослабил узел галстука, упал на стул, привалился плечом к стене и нацелился на бутылку минеральной воды в углу стола. Загарпунил, подтянул, свинтил крышку и сделал жадный глоток. Газированная минералка выдохлась. Оно и лучше…

– Вот гадство! – Важник достал из монитора руку, погрозил камере кулаком и стал подкатывать рукава васильковой рубашки (летний вариант формы без рукавов в который раз отменили, разрешив, при жаре за двадцать пять по Цельсию, расстёгивать верхнюю пуговицу и закатывать рукава). – Кстати, сегодня новенького к нам перевели, на место Шмелёва.

– Нормальный? – спросил Максим без особого интереса.

– А я почём знаю. Первый день и сразу на вызов.

– Бывает.

Максим провернулся на стуле и закинул ноги на сейф. В тот же момент дверь скрипнула, и он поспешно снял ноги с угрюмой железяки, набившей пузо делами и вещдоками. В кабинет просочился Пономарёв. На вид довольно бодрый, несмотря на свёрнутую валиком жилетку, которую держал под мышкой, и шлем Дарта Вейдера, изображённый на белой футболке.

– Игорёк, ты точно самоубийца, – покачал головой Максим. – Ты бы ещё тюремную зебру напялил.

– Да-а, знатное зрелище мы пропустили, – заметил Важник.

– Нормуль всё, – отмахнулся Пономарёв. Он подошёл к своему столу, вкрутил аккумулятор электронной сигареты в зарядное устройство и включил агент-ресивер. – Поржали и будет.

– В рабочую рубашку трудно было переодеться?

– Да невезуха сплошная. На выходные рубашки забрал, простирнуть. У подруги остались валяться.

– Так, так… – Важник с нескрываемым облегчением отодвинулся от компьютера: Пономарёва подкалывать – это не со "Спейстопом" сражаться. – Если дама ещё и рубашки твои стирает, тут попахивает свадьбой. Верно говорю, Макс?

– Это попахивает стиральным порошком, – задумчиво сказал Максим. Он вспомнил вечер, когда понял, что Аня – та самая, а не просто очередная девчонка рядом. Был ливень и железнодорожные пути, через которые они бежали к ней домой, без зонта, без ненависти к заставшей врасплох стихии, и был ларёк на платформе, и промокшее насквозь дерево, которое не спасало, а лило целенаправленно и непрестанно, и поцелуи под дуршлагом ветвей, влажные и ненасытные. В квартире, которую Аня снимала, они разделись и завернулись в банные полотенца. Аня без спросу собрала его мокрые вещи – носки, нижнее бельё, джинсы и футболку – и озадачила стиральную машину. Именно эта бытовая забота, молчаливая и простая, заставила Максима посмотреть на Аню по-другому. Через два месяца он предложил ей переехать к себе.

– Тебя-то когда окольцуют? – спросил Игорь, довольный возможностью смахнуть со своей персоны перхоть внимания.

– Как только, так сразу.

Максим открыл ящик стола, порылся, достал пакет с перчатками и выездную папку с полным комплектом бланков и "печатей" (фрагментов бумаги с оттиском печати). Встал. Развивать тему женитьбы и отношений хотелось не больше, чем искать табельное оружие, упавшее в деревенский сортир. В этом мало приятного, Женька Дивин подтвердит: его "Макаров" вылавливали из дерьма всем управлением, баграми и сачками, вылавливали, вылавливали, да так и не выловили. Нет пистолета – и всё тут. Табельный тренчик висит до щиколотки, а Дивин руками жалобно разводит – забыл пристегнуть, а куда оружие делось, хоть убейте, не знаю. Может, и не в сортире сгинуло. Обыскали всё вокруг. Ничего. Дивину – строгий выговор и весь комплект проблем в плечи, а за непристёгнутый к пистолету хлястик – спрос со всех по полной программе.

– Пойду, – сказал Максим, определяя в сумку папку и перчатки.

Громкоговоритель под потолком ожил, хрипнул и снова замолчал.

– А? Куда? – как-то растерялся Пономарёв. – У меня тут…

– В Сколково. На осмотр.

– Основания? – по-деловому осведомился Важник, плохо имитируя голос начальника.

– Восстановление места преступления до момента самого преступления. Повторный осмотр, – подыграл Максим.

– А первый, значится, поверхностный? Ничего с первого раза осмотреть не можем, глаза б мои вас не видели, бездари.

– Так точно. Не увидят.

– У меня тут… – попробовал ещё раз Пономарёв и, когда Макс повернулся к нему, кивнул под свой стол. – Практикантка с самого ранья забегала…

– Под столом ждёт?

– Днюха у неё сегодня – отпросилась. И пакетик презентовала.

– Ага! – многообещающе сказал Важник и отодвинулся от компьютера ещё дальше, так, что упёрся в подоконник.

– Я пас, – опережая события, сказал Максим.

– А я гол, – передразнил Важник. – Что там, Игорёк, в пакетике волшебном?

– Блинчики с красной рыбой, нарезка мясная, помидорчики, настойка…

– Бабская?

– Сорок оборотов.

– Умница практикантка! Зачёт!

– У меня руль, мужики, – отмахнулся Максим. – Давайте завтра.

Пономарёв покачал головой, Дарт Вейдер снисходительно глянул с футболки.

– Такое богатство – и до завтра? Вечерком, после работы, и оформим.

– Как знаете.

Максим открыл дверь.

– Макс… – позвал Пономарёв.

– А?

– Я твою рубашку на сегодня возьму?

Максим улыбнулся уголками губ и кивнул.

3

Наукоград Сколково.

Очередная точка Б, в которую он должен попасть из точки А. Очередная ломаная пути, ориентир для физического перемещения тела, и идеальная среда для путешествия мысли. Даже отдавая всего себя управлению машиной, выжимая до капли сосредоточенность, человек парадоксально высвобождает внутри себя ментальную полосу, по которой мчит без оглядки разум. В конце концов, дорога из точки А в точку Б превращается не в странствие материи, и даже не в зачин школьной задачки, а в турне раздумий.

Максим думал о себе и об Ане. Не о них, а именно так – порознь, несмотря на соседство в рванине воспоминаний. Он помнил её слова: "Неужели тебе не хочется сделать шаг вперёд? Четыре года прожили без штампа и ещё сорок проживём?" – и её же молчание, пришедшее следом, и собственную немоту, и безразличие реки Баньки, притока ещё более равнодушной Москвы-реки. Кажется, это был День города. Они попытались сбежать от праздничной суеты и гомона, но не смогли сбежать от самих себя. Возможно, именно тогда она начала паковать свой "чемодан расставания". Возможно, ей просто было больно, она сомневалась, ждала доказательств. Возможно, видела в краснеющем закатном небе какой-то знак, бесконечно грустный символ. Максима же беспокоили уставшие ноги, надоедливые комары и мечты о холодном пиве. Мужчины и женщины на редкость несинхронные в чувствах создания, к тому же мужчины обладают меньшей восприимчивостью к отвлекающим факторам.

Автомобиль ехал на запад. К северу от Можайского шоссе виднелись башни грязно-розовых новостроек, обступивших громадный торговый центр. Под днищем периодически что-то будто бы постукивало, но "Форд" держал своё место в транспортном потоке понедельничного утра. Обнадёживающе собирались тучи, правда, лишь на севере, словно организуя сходку авторитетов, на юге небо было безнадёжно чистым и голубым. Максим пожалел, что не дал себе времени на чашечку кофе. Может, удастся глотнуть на территории инновационного комплекса.

Когда тебя бросает девушка (супруга, гражданская жена, подруга – нужное подчеркнуть), уйти от принятия решения не удастся. Даже если ответом станет полное бездействие. Следует понять, достаточно ли в тебе любви для схватки за возрождение отношений или нет. Готов ли ты ради её глаз на внутреннюю трансформацию или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. И так без конца.

Если проще: Ты хочешь измениться?

Это единственное решение, которое ты должен принять. После того, как этот вопрос задан, почти не остаётся укромных мест для ожидания, песок, в который так легко воткнуть голову, превращается в бетон.

Максиму захотелось спрятаться от этих мыслей, но шансы на успех были мизерны, чуть выше, чем у треснувшего яйца, скрывающегося на жаре от мух. Он всё-таки попытался, съехал с главного шоссе мыслей, свернув в квартал второстепенных размышлений.

Что делают мужики, когда их бросают? Максим располагал кое-какой статистикой. Тихое горе и телефонная агония, конечно, в протокол не просятся. А вот… "На второй линии" зрения возникло лицо старшего механика Улубиева, круглощёкого якута, страдавшего от недостаточной толерантности к спиртному. Стоило бедолаге перехватить стопарик, как его тут же развозило и затем долго мотыляло между рядами автозаков. Воображаемый Улубаев, маслянисто улыбаясь, принялся загибать пальцы.

– Одно из трёх: бьют баб, или пьют и буянят, или всё сразу – бьют, пьют и буянят. Случай один есть по этому щекотливому поводу. Про кроссовки, да ты лучше сам знаешь, начальник!

Максим знал. Парень, которого на днях бросила девушка, взял в помощь друга и – шмыг под окна возлюбленной. Начали хорошо, ныли серенады под гитарку, хлебали из фляжки, выводили краской на асфальте послания, снова хлебали… и нахлебались. Вломилимь в квартиру и давай выбивать из девушки "всю дурь". Досталось и мебели – повреждение имущества, сто шестьдесят седьмая часть первая… короче, соседи вызвали милицию, прибыл наряд. Одного сразу поймали, а второй, в последствии оказавшийся горе-влюблённым, ломанулся в лес, тайными тропами. Спортсмен, вроде как. Но опер не отставал, точно приклеился, хоть и без фонарика бежал, отловил хулигана. А тот в недоумении, как так, товарищ сержант, в лесу ночью не потеряли из виду? На что опер показал задержанному на его кроссовки, а они какие-то особенные, там при каждом шаге крохотные красные огоньки вспыхивают…

Вот так.

***

Мечты о настоящем кофе заставили Максима припарковаться в торгово-развлекательном квартале Сколково. Часть пути до института он решил пройти пешком: подышать, купить сигарет. И, разумеется, заглянуть в кофейню, которой предстояло неизбежное сравнение с "Кофепроводящей жилой". "Посмотрим, насколько хорошим кофе заряжаются жители Мозгограда".

Тротуарная плитка под липами цеплялась за подошвы ботинок, рубашка клеилась к телу, а солнце – к фасадам, машинам и велошлемам. Фотоэлементы на скатных крышах глотали из очередной банки бесплатного энергетика, системы очистки дождевых вод томились в бездействии, люди толпились у витрин и справочных терминалов. Улица пахла чем угодно, только не едой, которую предлагали интерактивные вывески.

Максим приметил кофейню – впереди, на другой стороне улицы, на первом этаже "деревенского небоскрёба", как многие называли таунхаусы. Проходя мимо пекарни, пользующейся завидной популярностью для столь раннего времени, он подумал о профессии пекаря. Насколько тяжело стать профессионалом в этой области? Да в любом ремесле? И тут же ответил словами Сальвадора Дали: "Это либо легко, либо невозможно". Гения, правда, спрашивали о живописи: "Это очень трудно – писать картины?"

"Либо легко, либо невозможно… Хм, эта сентенция вряд ли применима к работе в органах. Тут либо находишь в ней зерно значимости, либо… ты не в органах".

Максим услышал глухой хлопок, похожий на взрыв небольшой петарды, следом второй, и обернулся.

В небольшое столпотворение у пекарни словно катнули шар для боулинга. Прохожие расступались, сторонились от мнимой линии удара. Одна "кегля" осталась лежать на тротуаре.

Все смотрели на упавшего, даже затормозивший на велодорожке парень. Нет, не все… Один выпадал из общей картины – удалялся, не оборачиваясь, обтекал зевак, словно слепой упрямец, обходящий эпицентр миниатюрного ядерного взрыва. Максим приклеился взглядом к затылку беглеца, в движениях которого виделась безразличность покидающей город чумы.

Мужчина в сером полупальто – в такую-то жару! – и чёрных брюках прошёл метров пятьдесят, остановился у припаркованного напротив аптеки "Рено" и открыл переднюю пассажирскую дверь. Он снял пальто, аккуратно и неспешно, словно придерживал что-то внутри одежды, тщательно сложил, обернув получившийся свёрток рукавами, и положил на кресло. Затем обошёл машину спереди и сел за руль.

Те несколько секунд, когда Максим всматривался в далёкий быстрый профиль возможного стрелка, в его разум бросили и притоптали зёрна смутного узнавания. Где-то он уже видел это лицо…

Улица набросилась голосами, ярко-фиолетовыми и пронзительно-синими, потянула к себе, точно лицо невнимательного любовника. Максим запомнил номер "Рено" (каждая цифра и буква имела свой привкус) и рванул к лежащему на тротуаре человеку. По улице плыл пороховой дым, настырный, теснящий остальные запахи, но бессильный перед непобедимым врагом – открытым пространством, рвущим его миллионами соблазнов и направлений. Ароматное эхо выстрелов щекотало лицо Максима.

– Скорую! Вызовите скорую! – Толпа пришла в движение, но быстро убедила себя, что просьбу обязательно выполнит кто-то другой, и поэтому Максим нашёл среди лиц самое бледное и участливое и обратился конкретно к нему. – Наберите "103"! Скажите, что человек ранен! Быстрее!

Участливое лицо кивнуло, нырнуло в экран мобильного.

Максим присел на корточки. Рубашка раненого пропиталась кровью. Он принялся расстегивать её и почти сразу увидел в груди два пулевых отверстия: одна рана багрово пузырилась, всасывая в лёгкое воздух.

От обступивших место происшествия людей расходились узоры яркого света:

убилиубилиубили

ОБРЕЗунегобылподкурткойОБРЕЗ

этоЖЕВРОДЕказанцевполитик

помОгитеему

ХВАТИТСНИМАТЬ

Человек на плитке корчился от боли. Если бы чужая боль имела цвет, то наверняка – оттенок мутного льда. Дроблёные движения издавали трескучий звук – так стонет ствол дерева на крепком морозе.

Рядом присел парень, тот самый – с участливым лицом.

– Едут, – сказал он.

Максим кивнул, не обращая внимания на то, что "карусель" насытила голос парня металлическим блеском.

– Чем помочь? – спросил парень.

– Знаете, что делать?

– Не уверен… Но могу делать то, что скажете.

– Хорошо, – Максим убрал руку от шеи рослого мужчины: пульс был. – Найдите плёнку или что-нибудь ещё и закройте вот эту рану.

– Понял… пакет подойдёт?

– Да.

Кто-то передал платок, женщина с детской коляской, в которой лежали пластиковые контейнеры-сумки с едой, протянула упаковку марлевых салфеток.

Раненый захрипел. Максим, пытаясь остановить кровотечение из второго пулевого отверстия, узнал его – какой-то кутила-чиновник из телевизора, владелец спортивных клубов и компаний, вот только фамилия не всплывала, пряталась в многослойном иле памяти. Максим особо и не упорствовал. Какая к чертям разница – Чичиков или Рябцев? Несколько пуль, сыграв невидимые роли в скоротечном эпилоге под названием "Покушение", предварили тягомотину дальнейших событий. Покушения, в большинстве своём, красочны лишь в кино, реконструкциях криминальных событий и книгах. Их смакуют и выпячивают, подавая с различных ракурсов или от лица нескольких героев, нередко, самого убийцы. В реальности же для случайного свидетеля всё сводится к грохоту взрыва или хлопку выстрела, дымящейся машине на мостовой или телу на тротуаре, стонам, растекающейся крови, гомону зевак и ожиданию помощи. В большинстве случаев – именно к этому. А дальше – работа следствия: бумажная волокита, допрос свидетелей, серпантин телефонных звонков и оперативных совещаний. Поиск убийцы, которого режиссёры или писатели с радостью наделили бы сверхчеловеческой силой, напористостью и, если быть откровенным, тупостью, заставив атаковать бронированную машину жертвы на двухъярусном МКАДе. Или преследовать цель в лабиринте торгового центра, гнаться с непоколебимым лицом, в чёрных очках, в чёрном костюме, с чёрным пистолетом с глушителем, готовым легко и элегантно устранить десяток случайных свидетелей.

– Если ему станет трудно дышать, приоткройте, чтобы вышел воздух.

– Хорошо, – сказал парень с участливым лицом, прижимая к ране импровизированный тампон из марли и обрывков полиэтиленового пакета. Дыхание помощника обдавало Максима колющими прикосновениями. Нагретая плитка пахла как мятный отвар. От крови тянуло пульсацией сердца.

Раненый схватил Максима за руку, на удивление сильно и решительно для человека, в которого всадили две пули.

– Я только… хотел… только…

– Тише. Берегите силы. Не двигайтесь.

Из кармана брюк лежащего на тротуаре мужчины выпал гибкий электронный лист, сложенный вчетверо. Максим поднял его свободной рукой и на автомате сунул в свою сумку, чтобы не затоптали. Зрителей заметно поубавилось, видимо, многих спугнула перспектива быть привлечёнными в качестве понятых.

Максим обратил лицо к небу, и солнечный свет принёс привкус корицы, робкий и мимолётный. Похоже, "карусель" останавливалась. Когда он снова посмотрел на раненого – тот улыбался. Перепачканные кровью губы делали эту улыбку жуткой.

– Я лишь хотел… купить заварных… целый пакет заварных… ха, какая разница… днём раньше или днём позже… всё равно… будущего всё равно… больше нет…

От мужчины не пахло алкоголем, но зрачки были расширены – это могло объяснить его улыбку и отдающие бредом слова.

– Не говорите, – сказал Максим. – Слышите, едут.

И только тогда почуял аппетитно-пышный аромат свежего хлеба.

4

Первой приехала группа задержания из Департамента охраны, во время вызова ошивавшаяся у торгового центра в двух кварталах от места преступления, следом – машина "скорой помощи".

Врач и фельдшер – две мрачные женщины, воинственный вид которых мог спровоцировать мгновенное выздоровление или рецидив старой болячки, как повезёт, – проникли в поредевшее столпотворение, точно перекись водорода в порез. Забурлило, зашипело, вскрикнуло – и вскоре рядом с лежащим на плитке мужчиной остался лишь Максим, остальные отступили на безопасное расстояние.

– Я – следователь, – сказал Дюзов.

– А я – эскулап, – сухо парировала низкорослая валькирия, старшая в бригаде. – Попрошу.

Рука отодвинула, рука бегло осмотрела, рука вогнала обезболивающее и укол против столбняка.

– Вы расследуйте, расследуйте, – сказала фельдшер. – А мы будем спасать.

– Я здесь как свидетель.

– Тогда не мешайте.

Два полицейских из группы задержания поглядывали поверх голов суровых женщин, облачённых в красные жилеты со светоотражающими нашивками.

Аппарель кареты "скорой помощи" опустилась с немощным скрипом. Тележка-каталка стукнулась о внутренности машины, сдала назад и выкатилась-таки со второй попытки – санитар, прикусив нижнюю губу, орудовал джойстиком пульта управления. Пациента уложили на носилки, которые подняли и снова зафиксировали на алюминиевой раме. Диковатая улыбка давно слетела с бледного лица, глаза раненого были закрыты; рослый и неподвижный, он едва умещался на прорезиненном матраце. Дыхательная трубка, механическая вентиляция лёгких…

– Ранения в грудь! – почти кричала старшая. – Внутривенное! Компоненты крови! И опусти подголовник!

Санитар "припарковал" пострадавшего в салоне, где уже активировали мини-операционную.

А потом аппарель поднялась, водитель сплюнул в окошко, двери захлопнулись, проблесковый маячок взвыл и неотложка умчалась в сине-красных переливах. Какое-то время улица не знала, что ей делать дальше: в каком ритме жить, какими делами заняться.

Максим подошёл к старенькому "Форду", открыл дверь и сел на заднее сидение, поставив ноги на бордюр. Он смыл кровь на руках дезинфицирующей губкой. Повалился на спинку, потёр лицо ладонями, на секунду замер, резко встал, выбрался из салона и захлопнул дверь. Посмотрел на автомобиль с надеждой.

Царапина по всей правой стороне машины никуда не делась, напротив, словно углубилась и раздалась. Казалось, что существо из другого измерения силится разомкнуть свои пересохшие губы. Максим издал невесёлый смешок: "Улыбайся, имеешь право. Представление выдалось на славу".

***

Следственно-оперативная группа выбиралась из новенького минивэна "Хонда" неспешно и показательно, будто бы желая задержать внимание общественности на отсутствии пресловутого "уазика".

Максим с некоторым интересом следил за старшим следователем ("а вот, похоже, и новенький, замена Шмелёва"), который уже направлялся к нему. Взгляд на свою работу со стороны. "Представится или нет?" – гадал Дюзов. На месте преступления, несмотря на правила, представляться не приходилось, если только с прокурором не спутали. Следователь в погонах и при исполнении – всё понятно и без специальных званий и должностей.

Подошедший молодой майор удивил, выдав по полной программе:

– Старший следователь Следственного комитета, майор юстиции Василюк Евгений Павлович. Добрый день.

Максим не хотел сразу афишировать свою сопричастность к следствию, но обращение майора заставило поменять решение, в какой-то мере расположило и спровоцировало на ответную открытость.

– Добрый, коллега из комитета. Следователь Следственного комитета, капитан юстиции Дюзов Максим Дмитриевич.

Майор улыбнулся и протянул ладонь, на безымянном пальце блеснуло широкое обручальное кольцо.

– Можно было и не приезжать.

– Всё-таки хорошо, что приехали. Свои дела душат.

– Знакомо.

– С переводом, кстати. С корабля на бал, то есть в бой?

– Как есть. Спасибо. Ну, коллега, что тут случилось? Стреляли?

– Стреляли, – словив отсылку к старому фильму, с улыбкой кивнул Максим.

И рассказал, как всё произошло.

Место преступления неуклюже огородили. Опер опрашивал парня с участливым лицом. Участковый и эксперт играли в следователей, описывая друг другу кусок тротуара, до Максима донеслось: "тут кровь", "там кровавый тампон", "здесь голубь насрал". Гильз не нашли. Криминалист с регистратором так и не появился, видимо, возникла заминка с дорогущим устройством.

– И до Сколково докатилось, – сказал майор, помечая в планшете. – Покушение, значит.

– А пострадавший? – спросил Максим, так и не припомнивший фамилию. – Сообщили кто?

– Ага. Первым делом. Казанцев Илья Сергеевич, чиновник профильного комитета Госдумы, не больше, не меньше. Миллиардер, кстати говоря.

– Казанцев… точно, – кивнул Максим. – Такие люди и без охраны? Живёт здесь, что ли?

Следователь пожал плечами.

– Вроде как. Домик в Баковском лесопарке на нём числится, во всяком случае. Рядом с дачами первых лиц. Сколково такие ребята жалуют.

Максим понимающе усмехнулся. Майор поддержал, параллельно сообщая в управление номер машины и описание предполагаемого киллера – электронное перо порхало над экраном, пропихивая в кодированный интернет-канал данные.

– Думаешь, обрез с глушителем самопальным? – Следователь поднял взгляд на Максима.

– Скорей всего. Или дробовик под пули.

– Скоро узнаем. – Майор, прищурившись, посмотрел на витрину пекарни, затем – вглубь улицы, будто преследовал стрелка взглядом. В прошлом, глазами Максима. – Хорошая работа, коллега.

– Будет лучше, если выживет.

– Тут не поспоришь.

– Сигареты не найдётся? – чувствуя неловкость, спросил Максим: в последний раз он стрелял сигареты, наверное, в учебке. Но сегодня выдался сумасшедший денёк, точнее его начало, а он так и не добрался до кофе и курева. Да и прошлая неделька случилась паршивой.

– К сожалению, не курю, – с грустинкой в голосе сказал майор, такой весь правильный, как треугольник с равными сторонами. – То есть, к сожалению, не найдётся, а не курю я без сожаления. Хотя погоди… Слышь, Антон, угости коллегу сигареткой!

– Бросаю! – огрызнулся опер и нервным движением стряхнул вопрос: борьба с никотином была в самом разгаре, в стадии отрицания его существования во вселенной.

– Да не надо, спасибо, – сказал Максим майору. – Сам бросаю.

Бросать курить он и не думал.

Они отошли в скупую тень здания.

– В список самых странных покушений это точно не войдёт, – заметил следователь, в очередной раз оторвавшись от планшета.

– Наверняка, – согласился Дюзов. – Не полуслепая Каплан, стреляющая в Ильича отравленными пулями из толпы рабочих.

Майор задумчиво постучал по подбородку стилусом.

– Ну, с Каплан до сих пор не всё ясно. Стреляла ли вообще? Была ли эсеркой? Расстреляли её или сожгли в железной бочке?… А есть эпизодики действительно чудны?е.

– Например? – "подтолкнул" Максим, правда, не сильно желая продолжать разговор.

– Например, анальная бомба. Я не шучу! Какой-то Садам или Абдулла из аравийской Аль-Каиды… в общем, задумал с местным принцем покончить, а подобраться – проблемно, охрана, проверки, всё как обычно. Тогда этот Абдулла решает себе в задницу взрывчатку засунуть. И спрятал, и пронёс, и взорвал. Да только сам себя взорвал, на куски, а у политика – пара царапин.

– Наверное, влажность не та. В заднице-то.

– Или бомба оскорбилась.

Следователи почти прослезились от смеха.

– А вот ещё. Герой Швейцарии, не помню, как звали, но чуть ли не символ независимости. Своеобразный был дядька, врагов своих лично топором шинковал.

– Хорош герой.

– Так образ потом приукрасили, впервой что ли. Фокус не в самом покушении, – в средневековой Швейцарии мастаков убить хватало, она всей Европе наёмников поставляла, – а в том, кто зарубил нашего героя.

– И?

– Медведь.

– Да ладно…

Майор был доволен произведённым эффектом.

– Не настоящий косолапый, правда, – ряженый. Карнавал в городе шумел, герой в таверне желудок баловал, вошли люди в масках и с оружием. Среди них – медведь, топор под шкурой прячет. Ряженный протянул лапу, герой руку в ответ – и словил животом пулю. У медведя и пистолет в рукаве имелся. Ну а потом налетели скопом, порубали, хоть и отбивалась жертва канделябром. Короче, первый в истории киллер-медведь, вооружённый пистолетом и топором.

Из пекарни выплыл знакомый участковый – Глебов – и, присев на корточки, стал вгрызаться в огромный кекс, запивая его чем-то дымящимся из одноразового стаканчика. Майор посмотрел на него почти по-отцовски, несмотря на то, что сам годился участковому в сыновья, или в младшие братья, как минимум. Глебов курил, но теперь Максиму было как-то неловко щипнуть его на сигаретку.

– И третий случай, – продолжил следователь, наблюдая за стремительным развоплощением политого глазурью кекса.

"Уж не в Википедии ли ты копаешься, чтобы поумничать?"

Максим покосился на планшет в руках следователя – на экране значился бланк протокола и значок пишущего диктофона вверху.

– Занятно, – резюмировал Дюзов, когда следователь закончил рассказ об удачном покушении на Карреро Бланко. – Тут даже Федя Кастро отдыхает. Смотрел документалку "638 способов убить Кастро"?

– Конечно, – сказал-отмахнулся следователь, по его лицу скользнула тень пренебрежения, впервые за разговор, и от того броская, как напоказ. – В пятнадцать раз больше покушений пережил, чем Гитлер.

Этого из фильма Максим не помнил, только – про взрывающуюся сигару и попытки лишить кубинского лидера бороды.

Слюна во рту сделалась до неприличия густой. Как-то резко симпатия к молодому майору сменилась раздражением. Идеальная опрятность, едва уловимая терпкость одеколона, почти показательная учтивость, отполированное до блеска обручальное кольцо, как, наверняка, и семейные отношения, сверкающие пониманием и заботой, никаких эпитетов "гражданский" – настоящий крепкий брак, и эта эрудированность и тонкий юмор, и даже эти большие майорские звёзды на погонах, несмотря на возраст… От таких не уходят, оставив в прихожей записку в пару строк, такие слеплены из несохнущего пластилина, всегда готовые подстроиться под человека, ситуацию, реальность. Такие пользуются своим превосходством, точно рапирой.

– Опаздываю на осмотр, – сказал Максим немного грубовато. Глянул на часы. – Если уже не опоздал.

– Ещё несколько вопросов.

"Да чёрт с тобой! Задавай. Всё равно капитанские погоны – самые красивые. Много звёздочек против твоей одной… да что я тебе рассказываю, сам всё знаешь, коллега". Ментальный юмор помог. Немного.

– Конечно.

– Пострадавший что-нибудь говорил?

– Да. Почти бессвязное. Что-то про пирожные и гиблое будущее.

– Хм. Шок, наверное… хотя с пирожными как раз понятно. – Майор глянул на участкового. – Личные вещи?

Максим подумал об электронном листе в своей сумке, о новом отношении к коллеге-следователю, и покачал головой. Это было глупо, по-ребячески, в конце концов, непрофессионально, даже учитывая мизерную вероятность помощи в расследовании, но факт оставался фактом: он скрыл от майора улику.

5

Двери лифта открылись, как только Максим нажал кнопку вызова. Услужливо, не в пример утреннему нерасторопному родственнику. Он выбрал нужный этаж, и пока полупрозрачная кабина ползла вверх, достал из сумки укрытую от следствия электронную читалку.

Развернул, включил и стал читать проступивший на гибком экране текст.

"Метеорит Ходжс.

1954 год. Осень. Алабама. Сладкую диванную дрёму Анны Ходжс прервал… метеорит. Пробив крышу дома, огненный шар упал на ногу домохозяйки. Четырёхкилограммовый привет из космоса. В каком-то роде, даже счастливый лотерейный билет – Анна Ходжс, отделавшаяся лишь повреждениями ноги, мгновенно обрела известность. А метеорит отправился в Музей естественной истории Алабамы.

Другие случаи падения метеоритов на людей:

– Метеорит размером с горошину упал на немецкого школьника…"

Лифт замер, сообщив об остановке мелодичным переливом, Максим выключил электронный лист.

Что ж, метеорит или пуля, нога или грудь. Когда в твою жизнь врывается что-то опасное, любая статистика и вероятность события идёт к чёрту. Тебе либо везёт, либо нет. Если не считать везением каждый прожитый день. В котором, возможно, ты даёшь себе ответ на вопрос "Ты хочешь измениться?"

И этот ответ: "Нет. Я не хочу меняться".

АЛЬЕНДЕ

Я не ищу, я – нахожу.

Сальвадор Дали

1

Однажды в четвёртом или пятом классе, Макса оставили убирать классную комнату, чью роль выполнял кабинет географии. Внеплановое дежурство досталось по случаю хулиганской выходки: Дюзову и его другу Пашке хватило одного урока, чтобы заметно преобразить парту и бледно-серый линолеум на заднем ряду. Две шариковые ручки породили многочисленные машинки, вертолёты и танки; при участии десятка пешеходов всё это "искусство" вылилось в симбиоз кровавого дорожно-транспортного происшествия и небольшого вооружённого конфликта. Назвали: "Битва за Донбасс". На Тараканова, усатого географа, творчество начинающих баталистов не произвело впечатления, и он потребовал удалить художества. Отмывать линолеум от шариковой ручки – задача не из лёгких. Друзей оставили после уроков.

Вдвоём в огромном классе. Сначала они устроили гонки на стульях, затем сыграли в футбол пластиковыми заглушками от стульев, а кульминацией отрыва стал заезд на огромной тумбе под проектор. Вооружившийся указкой, Макс продирался на "квадратном коне" сквозь тесные ряды, сзади толкал Пашка, с парт сыпались стулья, звучал дружный смех. Затем они выудили из шкафа огромный, дырявый глобус, и, объявив его "Глобусом Грузии", раздербанили до совершенного непотребства.

Когда Макс снял с головы "Грузию", взору открылась печальная картина кабинетного постапокалипсиса. Мог ли Таракан представить, во что выльется их внеплановое дежурство? Могли ли друзья вернуть классу хотя бы подобие былого порядка и избежать ещё большего наказания?

Вопросы, заданные в прошлое, подразумевают не ответы, а ностальгию. И немного сослагательной фантазии. Эх, если бы…

Вот если бы у Макса тогда была возможность восстановить кабинет географии из резервной копии.

***

Дюзов встретил волны памяти доброй улыбкой, качнулся на них и с удивлением осмотрел кабинет профессора.

– Так что, располагайтесь, зовите меня, если что, я тут рядом буду, в пятьсот четвёртом. А до вас здесь ещё никого, ночью восстановили, никто не был… да и зачем… – Мариута Аргентиновна шмыгнула носом и, открыв рот, провела платочком под сливовым макияжем глаза.

– Спасибо, если понадобитесь, вызову… эм-м, найду.

– Обязательно. Всем, чем можем, так сказать. – Начальник кафедры затолкала платочек в рукав и исчезла в коридорном течении.

Максим дёрнул бровями. Если бы не табличка на входе, он бы ни за что не поверил, что находится в помещении, где пару дней назад чернел превращённый в "мангал" системный блок, а из стены, будто из творожного пирога, отщипнули кусочек бетона. Максим присел, провёл рукой по ровной поверхности и, почувствовав идущее от краски странное тепло, немного надавил. Под пальцами словно треснула скорлупа пустого яйца. На пол посыпалась бетонная крошка. Максим "вскрыл" прежнее углубление. Выемка, обнаруженная криминалистом на прошлой неделе, никуда не делась – её лишь прикрыл тонкий слой восстановленной отделки. Видимо, копирующее устройство не проникает глубоко в стены.

Дюзов начал задумчиво очищать края от облоя. Вот так и с людьми – не заживают раны, не зарастают, а только прячутся от безучастного и поверхностного взгляда окружающих. Потери, утраты остаются навсегда, даже если кажутся забытым. Выкинул из головы, избавился, забетонировал, а тронешь – болит. Внутрення пустота ноет под тонкой маской социального благополучия. И заполнить эту пустоту может лишь что-то важное, сложное, объёмное и настоящее, имеющее собственный вес, а не обман увесистости.

Вспомнилась байка про отца, заставившего сына вбивать в забор гвозди. "Это обиды, которые ты наносишь окружающим", – сказал отец. А когда сын справился с заданием, приказал выдернуть все гвозди. "Это твои извинения, попытка исправить". Извлекать гвозди из досок оказалось значительно сложнее, чем забивать. Да и дырки остались. Навсегда.

Максим покрутил в пальцах кусочек бетона и зачем-то спрятал в карман. Потом закрыл дверь, собираясь приступить к работе, но вспомнил о понятых. Точнее, об их отсутствии.

Максим прошвырнулся по коридору, но с "незаинтересованными в исходе уголовного дела лицами" возник неожиданный дефицит. Несколько институтских сотрудников поспешно отказались, сославшись на занятость, один, в мятом бледно-оранжевом халате, даже не обернулся на отклик, скатившись по лестнице, как просоленный морем матрос по трапу. Более-менее статичная фигура попалась в тупике отданного кафедре этажа, у терминала справа от двери с электронной табличкой "Склад".

– Здравствуйте, – приблизился Максим, – Следователь Дюзов Максим. У вас тут случилось по соседству на этаже, надо побыть понятым.

Фигура застыла и промямлила в ответ что-то нечленораздельное.

– Вы кем работаете?

– Лаборант второй категории, – настороженно, но не без гордости ответил парень.

– Отлично. Ну что, поможете?

– Но, я… Извините, подтвержу возврат. – Он повернулся к терминалу и быстро закончил общение с сенсорным экраном. Напоследок приложил карточку, немного поспешно, потянув сам себя за шнурок на шее.

– Спасибо, что согласились, – поблагодарил Максим и, не давая лаборанту опомниться, развернулся и зашагал в сторону кабинета профессора. – Это не долго, минут на десять. – Успокаивающая ложь, на которую приходится идти практически каждый раз. Он знал, что осмотр займёт минимум час. Издержки должности.

– Хочу предупредить, что вас может проверить процессуальный контроль, – сказал Максим уже в кабинете.

– Зачем?

– Работа у них такая. Звонят иногда понятым, просят рассказать, где были, что видели, от начала и до конца. Что было до этого. Присутствовал ли ответственный за кабинет, в нашем случае, руководитель кафедры.

Лаборант показательно осмотрел кабинет.

– И что мне отвечать?

– Что была. Открыла, впустила, присутствовала при осмотре. Просто сейчас Мариута Аргентиновна занята, сами понимаете, вы же работаете здесь… А у меня своя работа, и тоже ждать не может. Так что представим, что начальник кафедры с нами, как и второй понятой. К тому же ваша начальница не самая приятная женщина, понимаете меня?

Максим посмотрел на парня – не попался ли дотошный правдолюб? Тот кивнул. Похоже, всё в порядке: с присутствием при осмотре "ответственного за кабинет" справится воображение. На кивок лаборанта легко вешалась бирка: "Всё что угодно, только побыстрее".

"А вот этого не обещаю, – подумал Дюзов. – Уж извини".

– Вы присаживайтесь, а я приступлю.

Лаборант обречённо опустился на стоящий у стены стул и выудил из кармана смартфон, лицо озарилось глуповатой улыбкой. Максим тут же забыл про него, переключился.

Аккуратный, чистый кабинет, если не считать только что разворошенной прорехи. Как и прежде, на предметах заклеены шильдики, книжки стройными рядами застыли на полках. Порядок, не придерёшься. Максим сел за стол и пробормотал:

– Удачной охоты, Каа.

Так, для начала – ящики. Достал стопки бумаг, скреплённые зажимами и честным словом, полистал огромные неудобные блокноты, исписанные формулами и вычислениями. Похоже, профессор Булгарин был слеплен из странного теста: не доверял электронике, а компьютеров, видимо, даже побаивался. Максим отъехал на стуле и заглянул под стол: вот он, будущий "мангал", целый и дьявольски пыльный, как бутылка вина из Наполеонского погреба. Зачем было жечь, если им никто не пользовался? Или пользовался?

Максим подкатил к столу, взял клавиатуру, включил компьютер – "введите пароль"… ну конечно. Покурить электроника не предложит… Он повернул голову в сторону понятого – увлечён "карманной игрушкой" и вряд ли поможет с никотином. Да и стрелять у такого стыдно.

Нельзя думать о сигаретах. Но поздно, как не думать, когда уже озвучил в голове? Это как "садись в мешок и не думай об обезьяне" из "Ходжи Насреддина". Возникшая мысль уже упрямо ворочалась в голове – пробудившийся от спячки медведь, неугомонная обезьяна. "Может, профессор курил?" В поисках доказательств Максим двинулся к окну. Пепельница, пустая пачка, зажигалка – ничего этого не было, зато на белом пластике подоконника нашлась записка, косо обрезанная на границе восстановления. Дюзов хмыкнул: окно, значит, тоже "старое". Провёл пальцем по стеклу, понюхал: копоть.

На бумаге извивались рукописные буковки фамилий. Максим узнал почерк Булгарина, тот же, что и в тяжёлых безразмерных блокнотах.

…он Викторович

…адий Ефремович

…итрий Константинович

…ов Кир Хромович

Ни о чём не говорящие имена и отчества, часть из которых была зачёркнута.

…азанцев Илья Сергеевич

Тот ли это Казанцев, в которого стреляли сегодня утром? Имя и отчество совпадают. Фамилия? Какие ещё варианты? "Базанцев", "Вазанцев", "Газанцев", "Фазанцев"? Максим почесал подбородок. После "…азанцева" шло пять фамилий, одна из которых была зачёркнута: Зарицкий Вадим Юрьевич.

Максим нахмурился, зажмурился и вдохнул сквозь зубы. Знакомо… где он уже встречался с этой "зарицей"? Мелькала фамилия, вот, совсем недавно… Чёрт бы её, почему зачёркнута? Где же это было?

– Ладно, само всплывёт, – вздохнув, заключил Максим и спрятал записку в карман. – Хоть что-то.

– Что? – встрепенулся понятой. – Всё?

– Нет, ещё не всё. Потерпите.

Список не отпускал. Странное дело: какая могла быть связь между Булгариным и Казанцевым (если это действительно Казанцев, а не Дазанцев или Чазанцев), чиновником, получившим две пуле в грудь? Причём не где-нибудь, а здесь, недалеко от "Сколковского пикника".

Дюзов вернулся за стол, тронул мышь и бессмысленным взглядом, точно лбом в стену, упёрся в запрос пароля. Нет, порыться в компьютере стоило, может, вскроется мотив "шашлыка". Зачем кому-то жечь этот громоздкий ящик?

– Я сейчас отойду на минутку, никуда не уходите и ничего не трогайте.

– Угу, – согласился понятой и, не отрывая взгляд от экранчика, полез в карман за наушниками.

Максим вышел из кабинета, дважды измерял коридор шагами в поисках "пятьсотчетвёртого". Нашёл-таки, открыл дверь. Мариута Аргентиновна красила ногти, прижав телефон плечом к уху. Максим жестом показал, что будет ждать, она кивнула, и он вернулся в кабинет.

Роль мусорного ведра в кабинете Булгарина выполнял пустой цветочный горшок с греческим орнаментом вдоль кромки. Максим склонился над мятыми бумажками и принюхался: хотелось убедиться в отсутствии испорченных объедков или чего-то в том же духе. Поверхностный осмотр не выявил пищевых отходов, но Дюзов решил не рисковать и просто вытряхнул горшок на пол.

Скомканные бумажки оказались всевозможными чеками из аптеки и супермаркета, квитанциями, проездными билетами и так далее. Судя по датам, все они появились в горшке за один единственный день: значит, в кабинете часто убирают. "Надо допросить уборщицу", – подумал Максим. Хотя зачем? "Вы убирали мусор в кабинете Булгарина?" "Убирала". "А не находили ли вы в мусоре что-нибудь странное, что могло раскрыть причину его исчезновения?" "Конечно находила – чек за литровую бутылку текилы…". Максим усмехнулся, продолжая ворочать бумажки карандашом.

И всё же он нашёл что-то интересное. Странное – вот более правильное слово. Разорванное на куски заявление лаборанта Захаркина с просьбой предоставить место в рабочей группе проекта "Воронка". Дюзова заинтересовали сразу две вещи: знакомая фамилия практиканта и необычное название – "Воронка". Причём, о втором мог рассказать первый. Дюзов оставил расправленные клочки на столе и вернулся к мусору.

Иррациональная надежда найти недобитую сигаретную пачку таяла, но не отпускала.

Бесшумно, как кошка, возникла в двери Мариута Аргентиновна. При виде дырки в стене, разбросанных по полу бумажек и опрокинутого горшка, лицо её вытянулось.

– А что это вы тут… А это ещё кто?

Максим вздрогнул и повернулся к женщине лицом:

– А-а. Мариута Аргентиновна, это понятой, лаборант, кстати, вашей кафедры. А вы мне нужны. – Он указал на монитор. – Тут пароль спрашивает.

– Конечно, – брезгливо поджав губы, начальник кафедры перешагнула мусор, села за стол, дёрнула мышку и отстучала на клавиатуре пароль.

– Вот.

– Будьте любезны, запишите мне, чтобы каждый раз не беспокоить.

– Где?

– Да где-нибудь…

– Вот тут, на рваной, можно?

– Да, конечно.

Мариута Аргентиновна пододвинула ярко-алым ногтём клочок заявления Захаркина, написала на полях пароль, пробежала глазами по тексту, насупилась, пододвинула остальные клочки, прочитала и побледнела. Дёрнула головой и спросила резко:

– Что-то ещё?

– Нет, пожалуй, – отозвался Максим, разворачивая обёртку от батончика "Шоколеттка". – Хотя… вы случайно не слышали про проект с названием "Воронка"?

– Нет! – обрезала Мариута Аргентиновна.

– А мне почему-то кажется, что слышали, – задумчиво произнёс Максим, опуская обёртку на кучку с чеками и квитанциями. – Может, мне Захаркина вызвать?

– Не выйдет!

– Это почему? – поднял голову Максим.

– Нет Захаркина.

– И где же он?

– Уехал. Что-то ещё?

– Куда?

– Домой, в Барнаул!

– Шутите? – помрачнел Дюзов.

– Удачи! – снова отрезала начальник кафедры и вынырнула из кабинета.

– Да уж, спасибо, – процедил Максим, садясь за компьютер. – Стойте!

– Что-то ещё? – тут же заглянула женщина, словно выжидала за дверью.

– Да. У меня мобильник садится, забыл вчера… ну, вы понимаете. Могу я к вашей сетке… присосаться?

– Можете, – по-барски позволила Мариута Аргентиновна. Вид у неё при этом был такой, что у Максима возникло стойкое ощущения, будто начальник кафедры лишь усилием воли не присовокупила к этому разрешению эпитет "пиявка".

– А как?

– Сеть называется номером этажа, пароль номер кабинета. Что-то ещё?

"Не повторяйте каждый раз "что-то ещё?". Но вслух он сказал другое:

– Странно… а зачем тогда вообще пароль нужен, если?…

– Понятия не имею. Это всё?

"Вот, хоть какое-то разнообразие".

– Да, пожалуй, спасибо, вы мне очень… – Начальник кафедры исчезла за дверью, не успел Максим договорить, -…помогли.

Охватив беглым взглядом рабочий стол "Виндовс", Максим едко усмехнулся. Психологический портрет профессора начал проясняться – компьютер кишмя кишел разными мерзостями: половину экрана занимало окно, кислотным разноцветием призывавшее срочно заплатить денег за то, чтобы оно же и исчезло. Его то и дело перекрывало другое, о недоступности какого-то сетевого диска, плодившее ещё более мелкие окна. Третье, четвёртое, пятое – окна роились, мигали, переливались, громоздились друг на друга, пытаясь привлечь внимание пользователя к себе и отвлечь от конкурента. Часть из них демонстрировала порно-фото, часть требовала где-то зарегистрироваться, под чем-то подписаться, куда-то ввести пароль и на что-то получить доступ. Всё это напоминало фразу из одного британского сериала про айти-специалистов: "если бы это был человек, я бы выстрелил ему в лицо".

Да, пожалуй, "костёр справедливости" просто не мог пройти мимо подобного балагана. Но благодаря последним технологиям, он восстал из пепла, и теперь помогает следствию установить истину. Вот она – жизнь после смерти.

Закрыть все окна Максиму не удалось: они регенерировали в тройном количестве, как головы Змея Горыныча. Плюнув на затею, Максим отыскал список недавно закрытых документов и, в надежде ухватиться хоть за какую-нибудь ниточку, принялся проверять их один за другим. Постоянно мерцающий экран усложнял задачу. Проиграв очередную битву, Дюзов решил выиграть сражение: отправил найденные файлы на свой почтовый ящик. У него с компьютером всё в порядке, антивирус, файрвол, и сетевой админ третий год в сержантах, выслуживает повышение.

А изучать было что. Заявления, меморандумы, распоряжения. Всё, правда, чужое, своё Булгарин писал на бумаге. Перед глазами мелькнул файлик со знакомым названием: "Гоба". Открытие увесистого документа погрузило компьютер в такой беспробудный ступор, что даже курсор мыши застыл. Не дождавшись, Максим вернулся к мусорной куче и засопел над смятой в плотный комок бумажкой. Им оказался черновик какого-то очередного заявления на выделение для лаборатории генетики пяти литров трёхфазных ондоплазмоидов с регулярной структурой кристалической решётки экзопространственного типа. Для опытов.

– Извините, я вам ещё нужен? – очнулся понятой, нервно теребя смартфон.

– Ну, если распишитесь, то, наверное, нет… достаточно с вас, пожалуй.

– Конечно распишусь, вы бы сразу…

Максим молча достал из папки две чистейшие копии протокола осмотра и подложил на край стола под суетливый взгляд лаборанта второй категории. Подписав, парень даже не попрощался, исчез, словно и не было. Как и второго понятого.

***

Следующий час Максим провёл, исследуя содержимое шкафчиков и полочек. Одна из книг имела странное название: "No Logo. Люди против брэндов". В окружении заклеенных или вытравленных логотипов на телевизоре, кондиционере, вентиляторе, телефоне и радио название вовсе не звучало буддийским "хлопком одной ладони".

Взгляд пробежал по корешкам: "Ленинская теория империализма и современная глобализация", "Глобализация: процесс и осмысление", "Глобализация и судьба человечества", "Логика глобализма" и далее в том же духе, целая полка на тему глобализации и антиглобализма. И ещё две по теории струн, о принципах суперсимметрии, "М-теории" и о чём-то таком, что у Дюзова ассоциировалось с ядерной катастрофой и чёрно-белыми ужасами постапокалипсиса.

Выдвижные ящички и коробочки хранили статуэтки, фигурки, магнитики и кружки, совершенно новые, из разных стран и городов, некоторые с дарственными надписями, видимо, от удачно съездивших в отпуск коллег. Эти коллекции хранились в глубоких недрах шкафа, за непрозрачными дверцами, подальше от чужих глаз и рук.

Максим с интересом поразглядывал сувениры из Амстердама, напоминающие недавние баннеры на экране монитора. Эйфелевых башен он насчитал одиннадцать штук, одна другой уродливей. Взглянув на выводок символов Парижа, он достал из ящика огромный шар, к которому почему-то всё приставало, даже не металлическое, отряхнул от египетских скарабеев и греческих сов, и, повертев, стал лепить на него башенки. Получившегося эйфелевого ежа Максим поставил на стол и сфотографировал на мобильный. Заодно "воткнул" телефон в беспроводную энергосеть – пускай зарядится.

На полках в кабинете профессора хозяйничали книги и только книги, за единственным исключением – прячась под стеклом, там лежал какой-то уголёк. Максиму стало интересно: чем он выделяется среди прочих вещей, что так возвысился в глазах Булгарина, перебравшись из ящика с сувенирным хламом на книжную полку.

На стеклянной коробке, в которой хранился чёрный камушек, отливала светом узенькая медная полоска с надписью "Allende". Максим использовал небогатые познания английского языка, переведя слово как "Всему конец" – All End. Однако его смутила "е" в конце слова и перевод был отвергнут. Пришлось вернуться в поражённый мерзотами компьютер. Но тот основательно впал в спячку и на движения мыши не отзывался. Максим полез в карман за телефоном и наткнулся на электронную читалку Казанцева. Достал, развернул, и, предполагая, что она может иметь выход в Интернет, потыкал пальцем. Вместо сети получил первый в списке метеорит:

"Метеорит Альенде (Allende – исп.).

8 февраля 1969 года рядом с городом Чиуауа в Мексике упал самый крупный из ныне известных углистых метеоритов. Это случилось в час ночи, сопровождалось сильным шумом и яркой вспышкой. Общий вес метеорита оценивается в 5 тонн, но при падении он взорвался, и осколки разлетелись на десятки километров. Общий вес найденных фрагментов оценивается в 3,5 тонны. Этого оказалось достаточно, чтобы кусочки космического камня достались едва ли не каждому заинтересованному коллекционеру на планете, будь то музей или частный собиратель. Таким образом, Альенде стал не только самым крупным углистым метеоритом в истории, но и самым изученным. Согласно последним исследованиям, Альенде образовался в результате взрыва сверхновой, случившегося до возникновения Солнечной системы. Его возраст оценивается более, чем в 4,6 млрд лет. Возможно, Альенде – это кусок погибшей в огне космической катастрофы планеты, возникшей рядом со звездой первого поколения, а значит, его истинный возраст сравним с возрастом Вселенной и составляет более 10 млрд лет".

– Ничего себе… – Максим покрутил в руках прозрачную коробочку и поставил на место. – Учёные, тоже…

Он отошёл от миллиардолетнего камушка и нахмурился. Перед глазами, как сфотографированный, возник кабинет Булгарина в момент его раздрая, случившегося неделю назад. Ковёр, шкаф, полка, покосившийся телевизор. Максим провёл рукой по губам, будто утирая кровь от пропущенного удара.

Там – в растерзанном кабинете, напротив двери которого лежал труп неизвестного мужчины, – этого "сувенира" не было.

***

Закончив с протоколом осмотра, Максим задумчиво посмотрел на чистое место для подписи второго понятого, первое занимала размашистая закорючка лаборанта. "Так, так… Ну что, Диман, подсобишь?"

Дюзов вписал в протокол данные второго понятого – Дмитрия Костенко. Друг детства снова пришёл на помощь, не зная об этом, но всё-таки… Так редко теперь стали видеться, даже звонить друг другу, что знакомая фамилия инициировала приступ теплоты и грусти. Будто и в самом деле рядом сидел Диман, Димыч, Костян: разливал по охлаждённым бокалам живое пиво, просил раздербанить сушёную воблу, шутил, спрашивал, видел ли кого Макс с бывшего двора…

Теперь они чаще встречались на страницах протоколов, чем в жизни, встречались по ночам, когда на ночных выездах Максим не мог найти понятых – двери соседских квартир отвечали тишиной.

Как телефоны старых друзей.

2

В коридоре Максим столкнулся с Мариутой Аргентиновной. Та вышагивала прямо на него, но смотрела куда-то мимо. Следователь остановился перед ней и откашлялся, привлекая внимание:

– На сегодня всё. Я в управление. Кабинет опечатал…

Мариута Аргентиновна глянула из-за плеча Дюзова в направлении кабинета профессора, где на двух нитях, прикреплённых к двери и дверному косяку, висела пластмассовая плашка с пластилином в углублении; нити утопали в пластилине, на поверхности которого личная печать следователя оставила длинный номер. Собрав губы в морщинистый сноп, начальник кафедры кивнула.

– Кое-что я изъял. – Максим покрутил в руках кусочек "Альенде". – Кстати, а вот если деньги… их тоже можно восстанавливать? Ну, то есть, я ведь могу забрать их оттуда, а вы потом снова восстановите, сделаете ещё одну копию?

– Разумеется.

Максим наклонил голову и приподнял брови. Мариута Аргентиновна отвела взгляд в сторону и, вдохнув, выдала скороговоркой:

– Восстановление пространства регламентируется документами строгой отчетности, это весьма дорогостоящий процесс, потому что требует значительных затрат энергии. Квантовое клонирование денежных знаков, культурных и вещественных ценностей является незаконным действием, наказание за которое предусмотрено статьёй сто пятьдесят пятой пункт шесть параграф третий ука эрэф…

– Это я проверю, спасибо, – перебил Максим. – Значит, я так понимаю, никто этим не занимался… а мог, например ваш профессор иметь возможность… ну, скажем… – Максим задумался. "Конечно мог. Задолжал людям, а тут такой чудесный агрегат, который тебе хоть что скопирует, только принеси один раз в кабинет, да оставь на ночь, когда институт снимает резервную копию. Деньги, наверное, не очень интересно делать, их по номерам легко вычислить, а вот копию какой-нибудь дорогостоящей статуэтки, яйца Фаберже, да на худой конец редкой почтовой марки… это уж точно никто не заметит. Ну а дальше всё просто – не поделил что-то с серьёзными ребятами, прислали к нему киллера… но Булгарин оказался умнее, шлёпнул наёмника и в бега.

– Мог, – ядовито отозвалась Мариута Аргентиновна, – ещё как мог.

– Замечательно, – улыбнулся Макс.

В ответ начальник кафедры скользнула недобрым взглядом и, не говоря ни слова, двинулась дальше по коридору.

Максим запечатал Альенде в спецпакет, сунул в карман и отправился в столовую.

3

Ключи звякнули, ложась на тумбочку в прихожей, и наступила тишина. Звонкая, пустая, осторожная, совершенная. За окном проехала машина, старая, на бензине, другую бы не услышал. И снова безмолвие. Максим задержал дыхание – никого, вся квартира в его власти. Он попал в неё и приклеился к ней, как муха к сладкой ленте, движения и звуки застряли в вязком пространстве тишины. Максим кисло ухмыльнулся.

Её здесь нет – он один.

Максим будто состарился за эту секунду осознания, привычные действия превратились в неуклюжие телодвижения. Достал из сумки три банки пива и, не снимая ботинок, отнёс на кухню, сунул в пустой холодильник. Вернулся в прихожую, разулся, повесил на крючок пиджак, скрипя ламинатом, прошёл в комнату, плюхнулся на диван и глупо уставился в выключенный телевизор. Пустота окунула его в свои бесшумные воды. Чёрный экран во всю стену молчал безмятежностью и незыблемой философской глубиной квадрата Малевича.

– Нахрен, – прошептал Максим и сам удивился банальности собственной фразы. Голос показался чужим, точно звук мотора за окном. Старый, уставший бензиновый голос. "Надо было остаться на работе, с мужиками", – подумал Максим и ткнул пальцем в пульт. Кабельное он оплатил вчера через Интернет – договор нашёлся в толстом пакете с инструкциями к домашней технике. Удача определённо была на стороне Максима. Ему удалось убить двух зайцев: найти подход к строптивой стиралке и реанимировать телевидение.

На экране началась возня. Сверкающая иллюзия движения, миражи интересной жизни. Внизу горделиво моргнул логотип компании-производителя телевизора, напоминая, кому обязаны: "Sony". Макс вспомнил о наклейках профессора Булгарина. "Не так уж и глупо".

Он встал – за пивом. Принёс, открыл, поморщился, отвечая неуместной теплоте напитка, и принялся щёлкать каналы.

Новостные программы пронюхали про покушение на Казанцева: серьёзные девы, сдвигая выщипанные брови, вываливали на зрителя версию о незаконной предпринимательской деятельности, подмешивали, по модной традиции, оборот наркотиков, коррупционную составляющую и вспоминали задекларированный чиновником доход, который резко контрастировал с его покупками. Особенно в последнее время, когда Казанцев, очертя голову пустился во все тяжкие, окончательно "положив" на закон. Уже успели раскопать про "широкие" оргии, гоночные заезды на танках, непристойное поведение в колонных залах Кремля, а на закуску приберегли совсем уж дикую историю, про ночное "сафари" по Тверской, в ходе которого Казанцев, высунувшись из люка собственного "Тигра", стрелял на ходу по стоявшим вдоль дороги "ночным бабочкам". Боролся, видимо, за чистоту нравов. К счастью, стрелок был зверски пьян, девушки не пострадали, и историю удалось замять. На этом миллиардер не успокоился – всю прошлую неделю Казанцев отчаянно "сливал" деньги. И вот сегодня, наконец, кто-то решил притушить этот неожиданный костёр чиновничьей души. Правда, не совсем успешно: если верить рапорту оперативников, Казанцев лежал в "Склифе" – живой, назло всем беднякам мира, о чём журналистам предусмотрительно не сообщили, и те злорадно докладывали об очередном убийстве зарвавшегося чиновника. При этом услужливо напоминая, что не прошло и недели с тех пор, как похожим способом кто-то "примерил деревянный макинтош" другому высокопоставленному кутиле – замминистру энергетики Зарицкому. Это случилось в Куршавеле, где тот…

Максим чуть не поперхнулся. Зарицкий… Это же тот, из списка. Зачёркнутая фамилия.

Дюзов поставил банку на подлокотник, встал, полез в ящик за сигаретами. Достал одну, сжал фильтр зубами, вышел на балкон.

Какая может быть связь между подстреленным сегодня Казанцевым, убитым на прошлой неделе Зарицким и профессором Булгариным, объявленным в розыск по подозрению в убийстве? Максим крепко затянулся, выдохнул и с неким упрёком глянул на сигарету. Курево не доставляло былого удовольствия. Особенно теперь, когда никто не запрещает. Эта мысль уже наведывалась утром: курение – его "тёмная комната", куда он не пускал Аню, лишь сильнее маскируя дверь после каждой атаки. Теперь, когда никому не было до этого дела, секрет "комнаты" потерял смысл – тёмной стала вся жизнь.

С одной стороны хорошо – делай, что хочешь, с другой – "Так жизнь скучна, когда боренья нет". Мысли вернулись к работе, но тут же оборвались, точно перегруженная леска. То ли пиво, то ли простая усталость, но вдруг как отрезало – стоп, и всё.

Максим швырнул окурок вниз, проследил, как тот рассыпается по асфальту искрами и сплюнул. Аллергия на подобный микровандализм не подала голоса. В сигарете и плевке, посланных в лицо улицы, не вскрылось ничего постыдного. Всего лишь пустота, мимикрирующая под действие. Бетонная крошка.

Он вернулся к телевизору. Футбол не заинтересовал – за тайм ни одного гола. "Звёзды в Арктике" – полнейшая чушь с ведущим педиком. "Спокойной ночи малыши" – на секундочку, девушка симпатичная, а хрюша уже не тот, постарел… Остановился на заставке новостей. Потряс опустевшую банку и, вздохнув, сходил за новой.

– …посетил возведённую на острове Сибирякова первую в мире промышленную термоядерную энергостанцию. На север Красноярского края он прибыл в сопровождении главы правительства Викторова и министра энергетики Чижова. Делегации из Москвы показали завершённый десятый и одиннадцатый энергоблоки, а также провели по роботизированному центру управления предприятием. В ходе обстоятельной беседы с инженерами и строителями, президент выразил уверенность в успешном окончании строительства, а также отметил, что Сибиряковская термоядерная электростанция станет решающим звеном в построении энергетической основы для осуществления амбициозных планов по освоению космоса на ближайшие десять лет. Напомним, что после окончания строительства и запуска в строй, Сибиряковская термоядерная энергостанция станет самым мощным источником энергии из всех, что когда-либо создавало человечество. Основным назначением вырабатываемой энергии будет её использование для производства антиматерии, без которой невозможны современные полёты в космос. Вырабатываемая станцией мощность настолько велика, что если бы она снабжала обычных потребителей, то энергии, вырабатываемой здесь всего за час, хватило бы для беспрерывной работы всех электрических приборов планеты на протяжении десяти лет. Такую колоссальную производительность призваны обеспечить двенадцать энергоблоков, каждый из которых…

– Достали с этой станцией, нет, чтобы смертную казнь разрешить… антиматерия, блин.

Максим сделал глоток и переключил канал.

– …с золотой медалью оканчивает английскую спецшколу, с "красным" дипломом Московский Финансовый Институт, отделение международных экономических отношений. Ещё в институте Казанцев знакомится со многими нынешними полпредами президента и губернаторами, со временем эта дружба ему пригождается. Впрочем, окончив ВУЗ, Казанцев находит себя не сразу. Будучи студентом, он разгружает товарные вагоны, устанавливает стальные двери, подрабатывает даже сезонным шиномонтажем. Затем, объединившись с друзьями, участвует в покупке небольшого предприятия по производству нанополимерной ткани. По его словам "вполне полноценный самодостаточный бизнес". Но, окончив институт, Казанцев бросает производство и возвращается к карьере банкира. Устроившись в "Международный банк экономического сотрудничества", сразу же получает должность начальника департамента. Помогают связи. На этом посту он работает до 2016 года. За это время знакомится с Андреем Станиным, своим будущим деловым партнёром. Вдвоём они учреждают банк "ВЕСНА". Казанцев получает должность председателя правления, а затем становится президентом банка. Альянс успешен – бизнес стремительно идёт в гору. На данный момент группе компаний "ВЕСНА" принадлежит страховая компания "Верность" и контрольный пакет медиа группы "Учись!", выпускающей журнал "Характер". С 2034 года Казанцев – владелец американского хоккейного клуба "Кливленд". А до этого, в 2028 он запускает в России производство первого электромобиля с агентом-ресивером.

На экране менялись фотографии людей, домов, кабинетов и прочих скучных вещей.

– Со временем интересы Казанцева смещаются в сторону государственной деятельности. Он возглавляет партию "Вместе", но провалившись на очередных выборах, выходит из партии, и в 2032 учреждает свою, с которой проходит в Госдуму, где очень скоро получает должность первого заместителя председателя профильного комитета по энергетике. Несколько лет Казанцев занимается вопросами энергетической безопасности России. Но на этом адекватный Казанцев "заканчивается", его словно подменяют. Умный, аккуратный, вменяемый, интеллигентный человек превращается в разнузданного пьяницу и хулигана. Похождения новоиспечённого мистера Хайда начинаются с французского курорта Куршавель, где Казанцева задерживают по обвинению в наркоторговле. О том, что он устроил полномасштабную оргию, полиция и пресса умалчивает, а самого Казанцева освобождают через сутки за отсутствием состава преступления. Чиновник возвращается на родину и продолжает отрываться в своей подмосковной резиденции. Через пару дней шикарная вилла на берегу озера Сенеж сгорает дотла. Казанцев бомбит резиденцию напалмом. Очевидцы утверждают, что огромные динамики, закреплённые на одном из вертолётов, аккомпанировали буйству чиновника "Полётом Валькирии" Вагнера. К счастью, никто не пострадал, а за тысячу гектар сожжённого леса Казанцев отделался штрафом.

Когда речь зашла о напалме, экран озарился весёлыми лицами мужчин и женщин, которые фотографировались на фоне вздымавшегося над лесом огромного костра, который бесстрашно дырявили боевые "Ка-50".

– Но самым громким эпизодом Казанцевского отрыва, пожалуй, стало так называемое "Тверское сафари". Обнаглевший чиновник проехался на бронированном "Тигре" по Тверской улице. Облачённый в форму одного из спецподразделений российской армии, Казанцев открыл огонь по прохожим из полуавтоматического АК-104. Как объяснил потом сам чиновник, таким необычным способом он боролся с проституцией. Дело было ночью, и кроме женщин лёгкого поведения на Тверской, якобы, никого не находилось. Каким-то чудом, и на этот раз никто не пострадал. Казанцев, впрочем, был задержан, и… снова отпущен. И вот теперь на него самого открыли охоту.

Картинка сменилась рекламой, и Максим поплёлся на балкон курить. Когда вернулся, чёрный, во всю стену прямоугольник телевизора был заполнен лоснящейся рожей, которая бубнила про какой-то очередной конец света.

– Вот им не надоело, – посетовал Максим непослушными губами и потянулся за пультом. Однако передумал переключать, когда на экране возникло изображение летящего сквозь космическую звёздность астероида.

"Никуда от них не деться".

– Согласно теории любителей астрономии из Самары, конец света на Земле уже произошёл, а мир, в котором мы сейчас пребываем, – это всего лишь посмертный сон человечества, погибшего в огне апокалипсиса. При этом, как утверждает один из любителей, мы сейчас живём не в две тысячи тридцать пятом году, а в две тысячи семьдесят седьмом. То есть на сорок два года вперёд. Свои доказательства они строят на основе анализа движения звёзд, впервые замеченного китайскими астрономами ещё в восьмом веке нашей эры.

На экране снова возникла лоснящаяся рожа:

– Дело в том, что в настоящее время мы имеем совершенно точные сведения о том, в каком месте небесной сферы должна находиться та или иная звезда… – Максим зевнул и нащупал на пульте кнопку следующего канала. – Эти измерения были проведены двадцать лет назад спутником Гайа, а результаты занесены в таблицу с точностью до десятков микросекунд дуги. С тех пор эти измерения повторяются каждый год, чтобы мы могли знать точный показатель собственной скорости более пятидесяти миллионов звёзд. Таким образом, мы можем предсказать, где каждая из них окажется через десять, через двадцать, или даже через миллион лет.

Максим положил палец на кнопку выключения.

– Так вот, нынешнее положение говорит о том, что за последний год самые быстрые звёзды сдвинулись намного дальше, чем должны были, согласно вычисленным скоростям. Конечно, мы здесь берём в расчёт погрешность измерения, проводимого с Земли, а также суточный и годовой параллакс, который…

– Хорош, – Максим вдавил кнопку. – Сам ты параллакс.

И пришла тишина.

Он вышел на балкон и посмотрел вниз. Крепко сжал в кулаке полупустую пачку сигарет, ломая хрупкие столбики сигаретных талий, размахнулся и запустил в небо, отправил следом зажигалку и, как-то в раз обессилев, опустил руку, уткнулся лбом в подоконник:

– Су-ки…

БАЛЕРА

Всё происходящее с нами сейчас – прямой результат того,

что мы натворили в прошлом.

Харуки Мураками

1

Уведомив начальника о визите в больницу к Казанцеву, Дюзов получил что-то вроде напутствия:

– Ты хоть с президентом своего исчезнувшего профессора не увяжи, – сказал Дмитрий Валентинович, потирая уставшие глаза. И непонятно, шутит или предупреждает. С Валентиновичем часто так.

– Не моего, а нашего, – отшутился Максим, на что удостоился лишь взмаха руки.

Что ж, бывает. У начальства не очень хороший день, раз в ход пошёл язык жестов.

Максим закрыл за собой дверь.

– Пидарасы! Пидарасы! – катилось по лестнице.

Он остановился и посмотрел вверх.

Сначала появились ноги в джинсах с грязными пузырями-коленями, потом голый дряблый живот, а потом жёлтый кокон над плечами – подследственному натянули майку со спины на голову. Из кокона неслись ругательства:

– Пидарасы! Пидарасы!

Коньков подталкивал орущего в плечи, на рубашке опера блестели влажные пятна.

– Что невиновного мучаешь? – спросил Максим. – Дети тут…

На лестничном пролёте жалась в стену женщина, закрывая уши девочке двух или трёх лет.

– Да плюётся гепатитный, – Коньков раздражённо осмотрел себя, завёлся ещё больше. – Давай, пошёл, верблюд хренов!

– Пидарасы, пидарасы!

Опер поволок подследственного в коридор. Голова-кокон не умолкала.

Максим спустился по ступенькам, махнул дежурному и вынырнул в полуденный зной. Жарило так, что едва не шкварчало. Максим недовольно зажмурился и, нащупывая в кармане брелок, двинул к парковке. Внутри машины было ещё жарче – он завёл двигатель, включил на максимум кондиционер и, положив выездную папку на раскалённую крышу, стал ждать. Пропищал индикатор, Максим наклонился – бензин.

Времена менялись стремительно. Простой вопрос "где бензин дешевле?" превратился в "где заправка?" Имелась, разумеется, – одна единственная, недалеко от отделения. Максим часто видел там красный "Феррари", скорее всего, хозяина заправки. Не исключено, что именно из-за коллекционного итальянца с большим бензиновым сердцем бизнесмен терпел нервные отношения с жадными бензовозами, наглыми пожарными и принципиальными до дрожи в коленках экологами, слетавшимися на остатки некогда обширной сети АЗС с ненасытностью болотных комаров.

Когда-то все заправочные станции Москвы распределялись по сильным и гордым брендам – "Лукойл", "Татнефть", "Бипи", – отличавшихся, впрочем, только логотипами. Но с появлением беспроводной передачи энергии, джоуль-модемов и массовым переходом водителей на электрокары, колоночный бизнес выдохся. Могущественные нефтеперерабатывающие империи распались: сначала на независимые республики, затем на автономные провинции, сохранившись к просветлевшему "сейчас" лишь островками вредного в море чистого. Теперь, в чутком до искусственных примесей воздухе, они выдавали себя лишь запахом-отголоском, от которого все кругом старались избавиться. Странно, но Максу нравился этот ни на что не похожий запах – так радует попавшаяся на глаза старая безделушка, пыльная и брошенная, но родная в своём неповторимом одиночестве.

А ещё ему нравилось, что на бензиновых заправках мало людей.

Максим остановился напротив дремлющего в колонке заправочного пистолета и вышел из "Форда". Измученный взгляд заправщика в красном комбинезоне не ускользнул от его внимания.

– Девяносто восьмой, полный бак, пожалуйста.

– Супер-пупер не желаете? – переигрывая с бодростью, поинтересовался здоровяк. Тело не поспевало за любезностью голоса – мужчина лениво приближался к колонке, лицо блестело от пота.

– Что? – не понял Максим.

– Улучшенное топливо от "Самсунг", "супер-пупер" увеличивает приёмистость, снижает шумливость…

– А, нет, не надо, – отмахнулся Максим.

– Третья колонка.

– Спасибо.

Максим кивнул, прошёлся до здания заправки и, потянув дверь с надписью "на себя", вдохнул прохладный, отфильтрованный кондиционером, воздух. Бензином здесь не пахло, зато над стеллажами омываек, присадок и щёточек играл с обонянием посетителей другой сыгранный дуэт: свежая выпечка и кофе. Максим сглотнул и, подчинившись зову, взял капучино и промасленную булочку со сладкой пекановой начинкой. Сделал горький глоток, хрустнул слоёной корочкой и обратил лицо к оранжевой роже в телевизоре.

– …заметили в результате планового облёта. Энергосъёмники оказались закреплены до того аккуратно, что даже у видавших виды следователей, не сразу вызвали подозрение. Однако при повторном просмотре видео, отснятого во время облёта, были обнаружены едва заметные отклонения в скорости срывающегося вниз потока.

На экране возник водопад, без начала и без конца, один из участков которого был жирно выделен ёрзающим по изображению красным эллипсом.

– Для извлечения пиратского энергоприёмника был задействован дополнительный вертолёт МЧС. Сняли не сразу, на выручку пришла смекалка и богатый профессиональный опыт. Это не первый случай, когда энергетические пираты атакуют такие масштабные объекты, как Саяно-Шушенская ГЭС. О том, как происходит борьба с подобными нарушениями, нам рассказал председатель комитета по энергетической безопасности при Совете Федерации Виктор Корнелюков.

Максим укусил сладкое, отпил горячее, и стал умиротворённо жевать.

– На самом деле это весьма актуальная проблема, требующая немедленного решения. Установить энергосъёмник достаточно легко, и сделать это можно практически в любом месте, где происходит выработка энергии. Причём, сами устройства для съёма относительно недорогие. Но мы только недавно столкнулись с таким вот… э-мне… масштабным воровством. До недавнего времени пираты ограничивались взломом магистральных энергоретрансляторов, или воровали по мелочи, в бытовом, так сказать, смысле: вешали на общественный транспорт жучки, на поездах мы сталкивались с подобным, пока не произведён… не произведена была замена на новые… э-мне… устройства дистанционного потребления. Кроме этого пираты обирали обычных граждан, несмотря на сомнительный улов. Ну, сколько можно вытянуть энергии из устаревшего двигателя внутреннего сгорания? Копейки, ведь у него и так КПД ниже пятидесяти процентов, а тут ещё энергосъёмник в посредниках. Внимательные граждане могли сразу такое распознать. Тем не менее, воры промышляли установкой теплосъёмников на машины, бензиновые и дизельные модели… э-мне… или у кого на газу. По крохам, по крохам – себе на гавайскую рубашку, так сказать… И что же, докатились до крупных, так сказать, пакостей – осваивают новые, федерального значения объекты. Так что, вполне возможно, скоро нам придётся решать задачи обеспечения энергетической безопасности таких важных, со стратегической точки зрения объектов, как, например, объекты атомной энергетики. Военных я не беру, а вот гражданские объекты – атомные энергостанции, весьма и весьма… Мы же вот сейчас, вы знаете, правительство и президент активно работают… э-мне… скоро будет запущена в строй Сибиряковская термоядерная энергостанция, и в связи с этим, так сказать, мы решительно поддерживаем увеличение финансирования нашего комитета по энергетической безопасности, одобренное недавно Государственной Думой, в связи с чем нам необходимо принять весь спектр мер, направленных на усиление… э-мне…

Максим допил кофе и подобрал пальцами вывалившиеся из булочки пеканы. Горьковатые, в медовой плёнке. Оглянулся в поисках туалета. В этот момент в зал вошла женщина лет сорока, подтянутая и суховатая, тонкие каблуки застучали по плитке, а экстравагантная шляпа зацепила взгляд большими, как у мексиканского сомбреро, полями. Но необычности на шляпе не заканчивались. Максим на миг забылся, замерев на пороге туалета с глупым выражением на лице.

Красный. Слишком много красного. Всё на женщине, начиная с каблуков и заканчивая полупрозрачным пёрышком на шляпе, было красного цвета.

Девушка за прилавком кафе засуетилась. Макс грустно улыбнулся и, придерживая дверь рукой, шагнул в сторону окна, смотрящего на мини-парковку. Очередная загадка отгадана: четырёхколёсный зверёк из Маранелло, тот самый, единственный мужчина, которому можно верить, принадлежал женщине в красном. Хозяйке заправки или постоянному гостю.

На какую-то секунду Максиму стало жаль… сначала женщину и её дорогую игрушку – бензиновый, цвета закатной крови "Феррари". А затем почему-то себя.

***

Из-за неведомо откуда взявшейся традиции повсюду внедрять ТВ-панели, Макс расстёгивал ширинку, уперевшись взглядом в голову чиновника, продолжавшую вещать со стены над писсуаром.

– …был разработан проект постановления о создании и работе на постоянной основе оперативного штаба по дешифрованию пиратских энергоканалов, с целью перехвата передаваемой энергии и перенаправления её в общий, так сказать, центральный пул, с последующим… э-мне… использованием законопослушными гражданами и предприятиями, которые…

Макс закончил, переместился к раковине и выдавил жидкое мыло.

– …во избежание дальнейших нарушений законодательства в области энергопередачи и энергопотребления.

– Спасибо, Виктор Геннадьевич, за подробный комментарий. На очереди мнение эксперта: он ответит на вопрос о технической составляющей проблемы. Подробно расскажет, каким образом пиратам удаётся воровать энергию. Смотрите после рекламы.

Макс подставил мокрые руки под сушилку, и та старательно зашумела. Старый, облезлый агрегат, с крысиным хвостом провода, притянутым к стене противопожарными хомутиками на почерневших от влаги саморезах.

Хлопнув дверью, Дюзов снова оказался среди густых кофейных ароматов. Побледневшая девушка, напряжённо удерживая на лице тонкую, как молния, улыбку, размещала на столике перед женщиной в красном чашку с кофе и тарелочку с какой-то едва заметной бисквитной козявкой. Здоровяк в красном комбинезоне, втягивая живот, словно во время нырка в коралловый риф, мыл и без того чистые стёкла "Феррари".

"Стерва", – родилось в голове Максима объяснение.

– Это ваш фордёныш там стоит? – спросила женщина в красном.

Максим не ожидал услышать такой яркий, свежий голос. Говорят, что у женщин он почти не меняется, только к старости – под натиском дозволенной возрасту скрипучести. А до этого остаётся молодым, преданным жаркой юности, таким же, как когда-то на выпускном.

– Да, мой, – нерешительно ответил Максим.

– Менять не собираетесь? – стрельнула глазами владелица "Феррари".

– Даже не знаю, – смутился Максим.

– Ясно, – кивнула женщина и тут же потеряла к нему интерес. – Юленька, тебя кто сменяет сегодня?

– Ира, в час должна прийти.

– Передай ей, пожалуйста, что заедет курьер с новыми журналами. И чтобы в этот раз он сам расставлял – это их дело, а не ваше, пусть не увиливают, у нас договор подписан.

– Хорошо, Ольга Дмитриевна.

Максим застыл напротив хозяйки, глядя на крохотную кофейную чашку, загипнотизированный её чистым голосом и оглушённый собственной неловкостью.

– Вы что-то хотели? – холодно спросила хозяйка.

– Да пошла ты… – прошептал Максим сквозь зубы.

Каждый раз прикосновение к загадочному миру богатых, где жизнь утверждалась другими аксиомами и базировалась на непонятных обычным людям теоремах, заканчивалось для Максима болезненно. Он внутренне поёжился: на горизонте полудня маячил ещё один "экземпляр" – слетевший с катушек мажор Казанцев.

"Журналы, значит, пусть сами поправляют? Стервоза в квадрате". Путь к кассе пролегал как раз мимо анархичной пестроты многочисленных обложек. На лощёных журнальных лицах красовались истеричные заголовки: "Кризис в ЕС: кто заплатит теперь?", "Американский след на Луне: фэйк или правда?", "Сияние обмана: что видели в небе планеты?", "Мёртвые души политики: Буш третий, кто следующий?", "Проклятие метеорита-мясника: дорогая смерть Казанцева". Макс приблизился и взял со стойки последний журнал – "Men's Health". Обычно там писали обо всём, что движется, убивает или делает сильнее – о женщинах, оружии и выпивке. Максим нашёл страницу "67" и с энтузиазмом заядлого лыжника принялся чертить глазами слалом по шершавому склону журнальных строчек.

"Балера – каменный метеорит (хондрит), весом 50 кг, упавший в октябре лохматого 1972 года в Венесуэле, рядом с городом Балера, названным в честь своего основателя – Маркоса Балеры. Достоверно известно, что при падении метеорит угодил в живую корову (вот так, девочки, даже метеориты не любят коров), разрубив животное пополам, за что местные прозвали метеорит "мясником". Примечательно также то, что за всю сознательную историю человечества – это единственный случай убийства метеоритом живого существа. Вероятность такого события оценивается в запредельно малую величину…

[…]

Ещё недавно осколок "Балеры" весом 175 грамм продавался на аукционе "Бонхамс" по цене 140 долларов за грамм, что уже тогда выливалось во внушительную сумму более 24 тысяч долларов, однако на последних торгах стоимость обломка "Мясника" поднялась до невероятных трёх тысяч за грамм, сделав его поистине драгоценным. Окончательная стоимость фрагмента весом 231 грамм, формой напоминающего наконечник первобытной стрелы, составила неслыханные 707 000 долларов.

Не удивительно, что покупателем оказался российский чиновник и олигарх по совместительству – Илья Сергеевич Казанцев, занимавший на тот момент высокий пост в государственной думе.

[…]

Наиболее известным "чудачеством" миллиардера было легендарное "Тверское сафари". Правда, в этой неприятной истории больше вымыслов, чем фактов. Кое-где в Сети всё ещё можно найти компрометирующие фото или шокирующие видео, снятые во время "охоты" Казанцева.

[…]

Это не могло закончиться хорошо. История прежних обладателей обломков "Мясника" подтверждает теорию венесуэльских шаманов: на метеорите лежит смертельное проклятие, природа которого не известна ни одному из земных магов. Николас Мандурас, прежний владелец "наконечника" был растерзан безумцами, коротавшими свой век в трущобной психушке Каракаса. Что послужило поводом для столь зверской расправы до сих пор не ясно. Полиция несколько дней собирала фрагменты тела Николаса, распиханные венесуэльскими психами по закоулкам родного корпуса "Дуо", бывшего до этого одним из самых спокойных в больнице. Казанцеву "повезло чуть больше". Убит в духе девяностых – уличной пулей".

Максим брезгливо усмехнулся, положил журнал на место, расплатился с рыжей кассиршей и вышел. Вывалился на улицу, в асфальтированную духоту. Дошёл до машины и зарылся в прохладной норе.

"Казанцев, Казанцев…"

Поехала, видимо, у чиновника крыша, на астероидах и метеоритах заморочился. "А я? Одни метеориты вокруг". Ерунда, этому у Максима было объяснение. Метеориты были всегда, рядом – в словах и картинках, просто раньше не замечал, фильтровал, как косматый студент фильтрует рекламу средств от выпадения волос. Не надо, ни к чему, не нужно – а, значит, нет. В мире пышноволосых студентов нет средств от облысения, в мире пешеходов нет шипованной резины, в мире Максима, до прошлой недели, не было метеоритов. Вспомнился какой-то роман, где девушке поручили собирать статистику на лысых. До чего же она удивилась, обнаружив, что их вокруг большинство.

Максим выехал на "выносную" магистраль и уткнулся в пробку.

Но всё же, как связан Казанцев с Булгариным? Как оказался в списке профессора? Каким-то образом профессор узнал про всех этих людей? Его выследили и решили убрать, но странный учёный принял меры, опередил подосланного киллера, грохнул его чем-то странным, а сам пустился в бега? Киллером и Казанцевым займётся ФСБ, а Булгарин уже объявлен в розыск. Когда найдут – дело можно заканчивать в суде. Не найдут – "вечный пункт".

И всё-таки. Внутреннее чутьё подсказывало Дюзову, что визит к Казанцеву – это стог сена, в котором при удаче можно уколоться о потерянную иголку.

Максим включил радио, пощёлкал голосами ведущих (занудный бубнёж про электростанции, энергосъёмники и утверждение увеличения финансирований – надоел) и остановился на музыке. Мелодия пролилась из динамиков, заполняя и сглаживая велюрово-пластиковые неровности салона, Лёва из "Би-2" переходил на полушёпот:

Если кто-нибудь, сбивая шаг в строю,

видел небо, значит, был уже в раю.

Значит всё, что было, спишут,

если он уже не дышит

и не слышит, оставляя брешь в строю.

Старая песня, Макс слышал её сотню раз. Потянулся переключить, но передумал, отвёл взгляд в сторону. Белорусы продолжали, подыгрывая себе голосистыми духовыми:

И в конце, как оказалось,

всё сложилось и сломалось

заодно.

Слово "сложилось" задержалось в голове, его двусмысленность загорелась неожиданным, не понятым прежде смыслом: не сложилось, как карточный домик, а соединилось, слилось в одно, объединились разрозненные, вроде бы несвязанные друг с другом части, до этого казавшиеся несовместимыми. Во фразе "сложилось и сломалось" Максим неожиданно увидел глубокое противоречие не только текущего расследования, но всей человеческой жизни.

Дай им, Господи, отныне

два патрона в магазине,

только два!

Первый – в небо, ниже тучи,

и второй – на крайний случай,

для себя.

Музыка оборвалась имитацией шаркающих по земле пуль и странным, потусторонним басом, от которого у Максима по спине побежали мурашки. Машина перед ним приосанилась и выстрелила вперёд, будто пробка из бутылочного горлышка. Макс вдавил педаль, но столь же лихого разгона не получилось: старый двигатель загудел, одряхлевший "автомат" вздрогнул первой, второй передачей, третьей, а справа и слева "Форд" уже обтекали лоснящиеся металликом электрокары и самодовольные ухмылки водителей. "С хрена пялитесь, суки? – подумал Максим. – Сам знаю, что не "Феррари".

2

Удостоверения сотрудника хватило лишь на то, чтобы проехать на территорию "Склифа" и припарковаться в удобном месте, рядом с застеклёнными башенками центрального приёмного отделения. На этом магическое действие ксивы закончилось – здесь видели документы и посерьёзней.

Разумеется, ни о каком Казанцеве в регистратуре даже не слышали. Точнее, слышали, но о другом, с тяжёлой черепно-мозговой травмой, выписанном месяца три назад. Для всего остального мира Казанцев погиб, на всякий случай. Чтобы узнать "псевдоним", Дюзову пришлось звонить сначала Валентиновичу, затем в прокуратуру, районную, городскую, объяснять, что "уже на месте" и "нельзя терять время на рапорты и докладные". Секретное имя так и не было названо, но, в конце концов, к Максиму подошёл молчаливый медбрат и попросил "следовать". Государственная машина заботилась о безопасности своих шестерёнок, независимо от того, работали они в унисон с системой или, стерев зубья в ржавую пыль, крутились вхолостую.

Мрачный медбрат провёл его молчаливыми лестницами и мраморно-холодными галереями в недавно отремонтированный клинико-хирургический корпус. Там они поднялись на лифте на последний этаж, обозначенный почему-то не цифрой, а буквой "Т", и двинулись по длинному, безжизненному коридору, пахнущему манной кашей и хлоркой. По пути Максим заметил странность: двери не были пронумерованы.

Казанцев лежал в отдельной палате, тоже без номера, зато под присмотром трёх видеокамер и одной краснощёкой дежурной с менторской интонацией в голосе:

– Недолго только, поняли? – прогундосила она, выплывая из палаты с зажигалкой.

– Понял, – ответил Максим и приблизился к огромной кровати.

Казанцев полусидел-полулежал, грудь его перетягивали бинты, мерцавшие едва заметными, будто снежными, искорками. На животе покоился сосуд размером с пивную банку, с надписью "BioLung" на корпусе. Из лёгочного протеза тянулись вверх, скрываясь под бинтами, три толстые полупрозрачные трубки. Судя по цвету, по ним проходила кровь. Сосуд издавал слабое шипение, похожее на то, что происходит на поверхности стакана с газировкой.

Казанцев не дышал, пробитые в нескольких местах лёгкие не поднимались и не опускались. За них работал протез "BioLung". Это делало чиновника похожим на безжизненную скульптуру, забинтованное чучело человека. Его водянистые глаза дымчато рассматривали что-то на потолке. Максим задрал голову, ничего не увидел, опустил взгляд и вздрогнул от неожиданности, – чиновник смотрел на него, из глаз пропал прежний туман, зато блестели злоба и презрение.

Максим удержался от того, чтобы сделать шаг назад.

– Добрый день, Илья Сергеевич, меня зовут…

Он не договорил. Рот Казанцева открылся, и губы старательно изобразили немую фразу из трёх коротких слов. Максим прочитал по губам и, разочарованно вздохнув, потёр выбритую щёку: "Сам иди, чмо". Он развернул ближайший стул спинкой вперёд и сел.

– Вы знакомы с Булгариным? – Вопрос из второй части беседы, план которой пришлось мысленно скомкать. Вряд ли Казанцев ответит что-то осмысленное, но, чем чёрт не шутит. Восемьдесят процентов общения между людьми происходит невербально. Да и терять-то всё равно нечего.

Казанцев отвёл взгляд в сторону и снова превратился в "живую статую". Дюзов поморщился, пробуя на вкус свежеиспечённую классовую ненависть. Повторил:

– Так вы знаете профессора Булгарина? Он работает в Сколково, занимается научной деятельностью, связанной с квантовым восстановлением пространства, если я правильно понял. При обыске его кабинета, – Максим внимательно следил за каменным лицом Казанцева: предательски дёрнется веко, заёрзают желваки или дрогнет губа, всё сгодится, – мы внимательно изучили все бумаги, тетради с выкладками, записки с фамилиями…

Максим сделал паузу, почувствовал что-то едва уловимое, присмотрелся к бледному лицу полуживого чиновника – ничего.

– И установили его связь с некоторыми людьми, определённого круга, в том числе с вами…

Тишина, лишь едва уловимое шипение "BioLung". Максим закрыл рот. Что он вообще собирается получить от этого истукана? Как он может помочь и, главное, в чём? Максим с горечью осознал, что интуитивная зацепка, единственный крючок, заманчиво торчавший из стены, втягивается и исчезает в ровном, непрошибаемом бетоне. Но сдаваться так просто Максим не привык, не на работе… в личной жизни – возможно, но не на работе… С поднявшимся со дна илом памяти всплыло ещё одно слово.

– Вам известно о проекте "Воронка"?

Казанцев вскинул брови и посмотрел на следователя, как на деревенского дурачка. Во взгляде сквозило удивление. Максим заметил, как радужки Казанцева дёрнулись на дверь. Едва заметная ухмылка вспыхнула и начала тлеть в уголке рта. А потом выражение лица приобрело прежнюю надменность, смешанную словно бы с сочувствием. Казанцев поднял руку и медленно поднёс к губам указательный палец.

Максим открыл рот, чтобы спросить "почему?", но в палату влетела дежурная, вцепилась в локоть и потянула к двери с силой седельного тягача.

– Что вы себе позволяете… – начал было Максим, но тут женщина отпустила локоть и ударила его в живот, большим, натренированным на ватных подушках кулаком.

Боль вспухла в животе и поползла вверх, сковывая дыхание. Дюзов тяжело втянул воздух и, несмотря на сдавленное дыхание, тихо зарычал – от унижения в том числе.

– Покиньте, пожалуйста, помещение, – прошипела женщина.

От мрачно улыбающегося лица дежурной исходила заскорузлая сила – древняя магия непоколебимой уверенности в своих полномочиях. Она напоминала бездумного орка, за которым стоял могущественный повелитель.

Что говорить, сегодня женщины обращались с Максимом без лишних церемоний – унижая словом и делом (а если вспомнить Аню и её уход…) И он ничего не мог с этим поделать. Ничего?

"Вот уж хватит…"

Поборов зачаточное желание врезать "орку" по морде – Максим никогда не бил женщин, – он протянул руку, чтобы взять дежурную за плечо, возможно, оттолкнуть, возможно, яростно сдавить, но та вновь стиснула локоть.

Всё это время Казанцев продолжал источать беззвучное сочувствие.

Женщина сжала кисть, и Максим ойкнул.

– Не лезь, дурак! Тебе же хуже, – злобно прошептала дежурная.

Максим бросил взгляд в тёмный дверной проём, и ему показалось, что там мелькнуло чьё-то бледное лицо, будто даже знакомое.

Дюзов сдался.

– Понял… Руки… Ухожу…

– Быстро, – оскалилась дежурная, разжимая пальцы.

Максим поспешил прочь, стараясь не оборачиваться, два шага до двери, в коридор, брутальная женщина скалой напирала сзади и перед тем, как закрыть дверь, толкнула в спину.

Дверь захлопнулась. Максим в изумлении уставился в прямоугольник тёмного стекла. Он услышал страх, неконтролируемый, бездонный ужас, вырвавшийся в коридор вместе с этим хлопком.

– Что за дела, – сказал Максим в запертую дверь, согнулся, выпрямился, отдышался и оглянулся по сторонам.

Медбрата, сопроводившего его к палате Казанцева, в коридоре не оказалось. В лифтовом фойе, на фоне яркого окна переливался женский силуэт. Максим двинулся туда.

Жуткое место. Производное от жутких людей. Одни здесь случайно, другие – работают. Сиделка наверняка капитан, а медбрат с проницательным взглядом – уж никак не ниже майора. А девушка, что приближается по коридору, – кто она?

Максим шёл навстречу, стесняясь смотреть прямо в лицо, лишь краем глаза ловя черты, цвет волос. Заметил, как девушка дёрнула головой, машинально повернулся и сфотографировал взглядом: тёмные глаза, резкие черты лица, тонкий нос с горбинкой, припухлая нижняя губа. И ноль ответного внимания. "Ну и чёрт с вами всеми", – решил Максим.

Дойдя до лифтов, он заметил туалет, с усилием толкнул неподатливую дверь и заскочил внутрь. Дверь не хлопнула, как Максим ожидал. Доводчик? Он обернулся и увидел человека. Большой вытянутый нос показался знакомым, Максим постарался вспомнить, где видел этот почти карикатурный шнобель, но в этот момент раздался хлопок – дверь? но как? мужчина продолжал держать её левой рукой, а правой… – и мир вдруг начал меняться.

Куда-то делись все звуки, их точно вымело, а с ними пропала взаимосвязь и последовательность событий. Носатый незнакомец куда-то исчез, Максим шагнул в коридор, но вместо лифтов увидел перила и ступеньки.

– Пидарасы! Пидарасы! – вспарывая тишину, прокатилось по лестнице.

Он посмотрел вверх. Вниз. Никого. Вышел на улицу и остановился возле клумбы. Его окружил вялый, бесшумный мир. Монополию анютиных глазок на землю бессовестно оспаривал разный сор. Подобное нахальство Максим легко прощал лишь ромашкам. Он сорвал одну и повертел между пальцами, глядя на бело-жёлтые цветы и перистые листья. Посмотрел назад на знакомые стены, красную табличку с надписью "Следственное управление Следственного комитета по Западному административному…"

На крыльцо вышла девочка, та самая, которой утром мама закрывала уши на лестничной клетке, когда оплёванный опер Коньков вёл "гепатитного". Розовая косынка почти сползла на глаза, но ребёнка это не смущало – девочка внимательно взглянула на Максима. Словно на свидетеля во время опроса. В детских глазах было что-то от взгляда Ани, когда она смотрела на него, будто бы упрекая, злясь, но уже простив. Сравнения… Не на это ли обречены все брошенные или безответно-любящие? Искать в мире – в людях, растениях, погоде – знакомые черты? Додумывать их…

Поддавшись порыву, Максим протянул ребёнку ромашку, показав пример:

– Любит. – Он оторвал светлый лепесток. – Не любит. – Ещё один.

Девочка взяла цветок.

– Любит, любит, любит… – белые "язычки" спланировали на плитку.

– Нет… – хотел было поправить Максим, но запнулся. Вариант девочки ему нравился.

В конце концов, почему любой выбор должен иметь хороший и плохой вариант? Это вечные стороны одной медали… Почему не два добрых, чистых, радостных?

– Соня, Со… – На крыльце появилась мама девочки. – Ты зачем убежала?

– Любит, – последний лепесток упал к красным сандалиям.

Максим как-то виновато улыбнулся женщине – не то из-за сцены на лестнице, не то из-за общипанной ромашки, от которой осталась лишь жёлтая корзинка. Он встал, провожая женщину с ребёнком взглядом.

Он увидел, как за ними скатывается в рулон, будто ковровая дорожка, дорога, обнажая белую пустоту, в которой тонули зелёные прутья ограды. Как дома вокруг, большие и маленькие, далёкие и близкие, складываются и исчезают в расползающейся белизне.

"Всё сложилось и сломалось, заодно", – подсказало гаснущее сознание.

Одна из последних мыслей: "Этого дня не было". С того самого момента, как он вышел за двери родного управления, ничего не было. Ни заправки с женщиной в красном, ни её "Феррари", ни пробки со злыми ухмылками, ни вульгарной дежурной, ни высокомерного Казанцева, из-за которого его чуть не убили… Убили? Девушка с припухлой нижней губой… Мужик в туалете… "Первый в небо, ниже тучи"…

Максим поднял голову, небо таяло, на глазах перетекая из голубого в молочное ничто. Горизонт ускользал, исчезая на пустынном меловом фоне, заполнившем всё обозримое пространство.

"…видел небо, значит, был уже в раю…"

Белизна сделалась ярче, набухла светом, стала разрастаться, как перекачанный мяч, и лопнула.

ШИВА

Сны внутри снов. Они всегда самые странные.

Клайв Баркер, "Таинство"

1

Любит, не любит.

Слышит, не слышит.

Умрёт, не умрёт.

***

– Он видит сны? – спрашивает женщина у доктора, обход которого совпал с её посещением сына.

За окном висят тяжёлые облака с почерневшими брюхами, всё в палате пахнет медикаментами, даже щёки и волосы сидящей у кровати женщины. Лекарственный дух цепляется за людей и предметы, но как-то робко и тихо, словно стыдясь полноты своей власти.

С момента стрельбы в "Склифе" прошло не больше недели, изувеченное тело заживляло раны, почти дивным образом приходя в норму, словно расплющенная о стену игрушка-мялка, ме-е-едленно принимающая первоначальный вид. Правда, в норму неподвижную и обманчивую – Максим по-прежнему находился в глубокой коме.

Спал.

Дрейфовал в сновидениях.

Хотелось верить… хотя бы в это. В тёплое течение сознания под ледяной маской лица, не реагирующего на звуки и прикосновения.

Питательные вещества и препараты для восстановления активности мозга доставлялись запасным маршрутом – внутривенные посылки организму. Оплаченная сиделка раз в четыре часа переворачивала Максима, чтобы не появлялись пролежни и застои в лёгких. Обрабатывала и увлажняла полости рта и носа. Подмывала и вытирала, измеряла пульс и температуру. Проводила процедуры и контролировала регулярность естественных потребностей, с которыми справлялись катетеры и отводы. Делала за Максима всю работу, пока он был занят… чем?

"Где ты, сынок? Что делаешь?"

– Да, видит, – говорит врач. Женщину раздражает постоянно исходящий от доктора запах пота и табака, зато нравится его открытость и оптимизм. – И пытается из них выбраться. Раньше кому считали простым сном. Сном в комнате с толстыми мраморными стенами, которые не пропускают звуки снаружи. К счастью, заблуждались. Какой бы сложной ни была структура снов, больной слышит внешний мир. Стены, которые его прячут, – из рисовой бумаги. Но их много.

– Значит, он слышит… слышит, что я говорю?

– Его мозг словно спустился на последнюю ступень бдительности, – доктор цедит слова, будто проверяет каждое на вкус: как звучит, чем отзовётся, какую форму придаст фразе. – До него трудно докричаться со смотровой площадки, на которую ведёт лестница. Но он слышит и даже иногда машет нам – подаёт сигналы. Но без мозгового сканера – мы слепы. Его ответы видны лишь при фиксации волн головного мозга.

Женщина старается понять, быть предельно внимательной к словам врача, но после слов "он слышит" – остальное превращается в гул. Она цепляется за слова доктора, как за трещину в скале, предательски влажную, острую, но дарующую шанс не сорваться.

– А прикосновения?

– Как и голос. Он реагирует на тактильные и прочие раздражители, реагирует сердцебиением, дыханием, давлением. И отвечает, но нам трудно услышать эти ответы. – Доктор поднимает глаза на потолок – по штукатурке ползут тени сказанных слов. – Сканирование показало, что Максим не утратил способности думать. Мы использовали специальную технику общения, разработанную в Англии: задавали вопросы, на которые можно ответить "да" или "нет".

– И он… отвечал?

– Да. Аппарат МРТ регистрировал активность головного мозга.

Женщина, не отрываясь, смотрит на бесстрастное лицо сына.

– О чём вы его спрашивали?

– Сначала это были простые вопросы, на которые мы заранее знали ответ. Это делалось для того, чтобы истолковать импульсы, разделить их на "да" и "нет". У вашего сына хорошие результаты – его ум по-прежнему способен принимать решения.

– На последней ступени… – повторяет женщина.

– Да, – задумчиво произносит врач. – Но главное, что живо его сознание. Он помнит, кто он и где находится.

– Боже… – В голосе женщины слышится облегчение и эхо слёз.

– Чудо уже то, что он остался жив. И не потерял шансы на пробуждение. После ранения в голову.

Про чудо она слышала, и не раз. И поначалу безмерно благодарила Бога, одновременно – наполненными бессильными всхлипами ночами – проклиная за то, что создатель допустил выстрелы, едва не оборвавшие жизнь сына. Чудо… оно перестаёт работать, когда твой ребёнок общается с миром лишь невидимыми глазу волнами, поднимающимися над мозгом, словно пар над сковородой. С каждым новым днём, статичным, опоясанным отчаянием и надеждой, это чудо всё больше напоминает скрипящий на зубах песок – хочется сплюнуть.

– Мой сын в темноте, – говорит женщина. Мысли вслух. Призыв к опровержению.

– Как и мы все, – осторожно кивает доктор, разводя руками, по его лицу скользит бледно-розовый отсвет. – Эта темнота – чёрное озеро, в которое люди ныряют за воспоминаниями. Или просто дрейфуют в пустоте снов.

"Что это? Очередная философская бессмыслица? Или то, что поможет моему сыну… успокоит меня?"

– Порой он не отвечает… – Врач запинается, чешет плечо вокруг бесполезного никотинового пластыря, прячущегося под рукавом гавайской рубашки. Больничный халат накинут на плечи. В медицинской практике доктор явно не ставит на "халат и галстук", как на стимуляторы повышенного доверия пациентов. Халат, правда, приходится носить, правила есть правила, а вот галстуками пусть лечат франтоватые дилетанты. К тому же, многие пациенты вообще не видят своего благодетеля, оставаясь "на дне чёрного озера".

– Почему? – не выдерживает молчания женщина.

– Возможно, слишком глубокие воспоминания. Или слишком болезненные, возводящие новую стену между Максимом и реальным миром.

– Но он вернётся?

– Этого я гарантировать не могу. К сожалению. Он может открыть глаза прямо сейчас, может через три дня, а может… Происходящие в его голове процессы – тайна за семью печатями, если быть откровенным. Медицина смогла вскрыть лишь одну-две.

"И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями, – вспоминает женщина про себя, как стихи о несбывшейся надежде. – И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землёю, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в неё".

– То, что он слышит меня и чувствует…

– Иногда, – поправляет доктор, пряча руки в карманы.

– Да, иногда. Это помогает ему?

– У вас были нормальные отношения?

– Да, но… что вы имеете в виду? Максим стал жить самостоятельно с восемнадцати лет. Это мой единственный сын. Я растила его сама, мы созваниваемся каждую неделю…

– А его отец? Вы сказали, что сами растили сына.

– Он ушёл, когда Максиму было одиннадцать.

– Что случилось? Извините, если…

Женщина рассматривает свои руки, обветренные дыханием старости.

– Он изменился. После тюрьмы… нет-нет, он сел не за что-то ужасное, убийство или… нет, он работал судовым радистом, и однажды корабль арестовали в территориальных водах какой-то страны. Где-то в Африке, кажется. Запрещённый груз или происки конкурентов. Когда Диму освободили – домой вернулся другой человек, не тот, что пытался сделать всё ради семьи, изменить мир вокруг сына… нет, он просто сдался, а потом… ушёл.

– Сын не винил вас в уходе отца?

– Нет, я не знаю… это было давно. Я воспитывала его сама. Понимаете? Мы общались, и он всегда помогал мне. Максим любил меня! То есть любит… – Голос женщины срывается, руки соскальзывают с колен, как подтаявший снег с крыши.

Врач пытается извиниться взглядом, но глаза женщины избегают этой подачки.

– Визиты близкого человека способствуют выздоровлению, – говорит доктор. – Такие случаи известны.

На это раз женщина отзывается – взглядом и слабой улыбкой.

– Надеюсь, это именно такой случай, – улыбается в ответ мужчина в гавайской рубашке с накинутым на плечи халатом.

***

Возможно, всё было иначе. Другие слова, другие интонации, другое почти всё – кроме неподвижного тела на больничной кровати и сутулой фигуры у её изголовья. Кроме самого Максима и его матери.

Потому что эти сценки – кусочки утерянной главы – он додумал сам. Из рассказов матери. Из собственных безбрежных снов, где било в набат прошлое, шёпотом звало настоящее и пело на несуществующих языках будущее, которое есть суть всякой фантазии.

Было, не было.

2

– Ты умеешь играть в футбол?

Да.

– Ты знаешь, что в тебя стреляли, и ты сейчас в больнице?

Нет.

– После того, как я сказал, что в тебя стреляли, ты понимаешь, где находишься и что произошло?

Да.

– Ты испытываешь боль?

…

***

– Ему больно? – спрашивает женщина у кровати Максима. – Мой сын чувствует боль?

Врач на секунду сжимает губы. На этот раз белый халат застёгнут на все пуговицы, подчёркивая границы личности доктора. Бежевые мужские мокасины воротят носы от женских туфель, упакованных в рваные бахилы.

– Не буду вам врать, заверяя, что боль чувствуют лишь пациенты в минимальном состоянии, сохраняющие в коме реакции на внешние…

– Доктор?

– Да, – выдыхает врач, словно ядовитое облако. – Одна из пуль прошла через череп и мозг, другая сломала ребро, задела верхушку лёгкого и пробила лопатку. Максим страдает от болевых ощущений. Даже в вегетативном состоянии. Мы спрашивали его во время сканирования. И… да, ему больно.

– Почему вы говорите только сейчас, ведь если… нельзя же так…

– Мы даём ему обезболивающие. Пожалуйста, не волнуйтесь. Воды?

Женщина отстраняется от протянутого стакана, как от скальпеля.

– Обезболивающие, когда вы их назначили?

– Как только узнали о необходимости, после сканера. Не все пациенты в таком состоянии испытывают физическую боль, у некоторых физическая боль не активирует таламус и другие участки мозга. Установив контакт при помощи МРТ, мы спросили, чувствует ли он боль. И получили ответ: "да".

"Да", – повторяет про себя женщина. И ещё раз, и ещё, стараясь воскресить голос сына, представить, что ответ предназначается ей. Доктор продолжает говорить: о том, что сканирование мозга помогло выяснить, когда лучше мыть и кормить Максима, что… но женщина не слышит его слов.

Она слышит "Да, да, да…"

А потом – эта мысль, случайная, тёплая, вязкая: "Радость. Если есть боль, должна быть и радость". Похожая на сон, на невидимую паутину, на отсутствие боли. Физические неудобства напоминают о жизни, а радость – о детстве. "Возможно, ему снится наш дом, игрушка-карусель над кроваткой, его любимая".

Женщина берёт руку сына, шершавую после просушивания и невнимательную к материнской ласке, и говорит:

– Ты должен проснуться, сынок. Знаешь почему? Потому что мы так мало говорили за последние годы. Да, я звонила, но это не то… Как дела? Что делает Аня? На работе всё хорошо? Но я не говорила о нас, только о себе, даже спрашивая о твоей жизни… Я думала о себе, хотела узнать всё ли нормально, чтобы не переживать об этом. Волновалась лишь за свой комфорт, который поддержат простые ответы. После ухода твоего отца я так долго пыталась построить новую жизнь, что забыла о поддержании старой, с тобой… вернее только и делала, что просто поддерживала, но не развивала… Максим, я люблю тебя. Очень люблю. И если ты меня слышишь, вот сейчас… знай, когда ты проснёшься, мы поговорим. О нас. Обо всём, что произошло за эти годы. – Женщина поднялась, не замечая врача, не замечая делящих лицо слёз. – Только проснись, хорошо? Максим, слышишь? Открой глаза, и мы поговорим.

Она ждёт, будто её взгляд может вернуть его к нормальной жизни, поднять тяжёлые веки. Но они даже не колышутся, лишь простыня поднимается и опускается на волнах дыхания, а под линией роста волос, торчащих щетиной (их сбрили во время операции), ровнёхонько над переносицей краснеет шрам, похожий на ожог от рублёвой монеты.

– Я буду ждать. И я приду завтра, и послезавтра. И я очень надеюсь, что там, где ты находишься… ты не страдаешь… хоть иногда. Возвращайся, сынок, хорошо? Мне не хватает тебя.

На лице доктора проступает мрачная озабоченность.

– Я хотел бы сказать, если позволите?… – начинает он полушёпотом.

– Да?

– Я понимаю, что это ваш сын, и вы сделаете для него абсолютно всё, но… вы должны понимать…

– Я понимаю.

– Прошла неделя. И его состояние…

Слёзы уже высохли, женщина поворачивается к врачу.

– Доктор… не надо.

– Почему?

– Вы же сами сказали. Максим нас слышит.

***

Он слышал их.

Чтобы потом додумать и увидеть.

Так или иначе.

А пока он плутал из сна в сон.

Прошлое ничем не отличалось от будущего, а вымысел от реальности. Это были проплывающие перед глазами картинки. Это были бесчисленные коридоры и комнаты, иногда улицы и дворы, в которые он попадал из огромного вестибюля – главного сновидения.

Попадал, но всегда возвращался обратно. Чёрное озеро вынуждало нырять с головой, чтобы наполнить лёгкие для очередной дрёмы. Раз за разом.

И ещё…

В вестибюле и пограничных снах – там, где он временами слышал приглушённые голоса, там, где он выкрикивал ответы, – кружила боль. Чёрные и красные снежинки боли. Они попадали сюда по водостокам покалеченного тела, над которым Максим утратил контроль. Они сыпали из вентиляционных решёток незримого настоящего.

Они липли к коже.

И таяли.

Таяли…

3

Снег был сухим и рыхлым – проклятье снеговиков и любителей поиграть в снежки.

– Не лепится! – расстроилась Аня.

– Ещё бы, – ответил Максим. – Температуру видишь?

– Сколько?

– А вверх слабо посмотреть?

Аня подняла голову. Дисплей уличного термометра несколько секунд украшал фасад дома круглыми цифрами: "-20?С, 10:30", а потом кратность десяти предательски нарушила прошедшая минута: "10:31". Настоящее вечно стремится сломать прошлое.

– Мы идём?

– Погоди. Телефон. – Максим достал трезвонящий сотовый.

– Или такси вызвать? – предложила Аня, отряхивая с рукавиц непослушный снег.

Максим кивнул: "валяй".

Он не помнил, по какому поводу и к кому они собираются. На день рождения? Новоселье? Просто поболтать? К знакомым Ани? Её родителям? Его друзьям? Хотя, вряд ли… Когда в последний раз его звали в гости друзья детства? В кабак, разве что, да и то без Ани и без особых надежд, что он подтянется. "Постараюсь прийти" – не обещание, а лишь ни к чему не обязывающая вежливость. Сколько подобных приглашений он проигнорировал, прежде чем экран телефона стал забывать знакомые номера? Течение жизни обрело берега "дом – работа", в управлении появились новые приятели, знакомые, друзья… друзья?

Максим стянул зубами рукавицу, нажал "ответ", сунул сотовый под шапку и сказал:

– Привет, Диман. – Этот звонок и разговор он помнил, но сейчас у него был шанс что-то изменить, даже сказав старому другу простые слова: – Рад тебя слышать.

– Здоров, Макс. Извини, что отвлекаю. Проблема у меня, не к кому больше обратиться.

– Что случилось?

– Я в обезьяннике. Звонок вот разрешили.

Существовала ещё одна причина его отдаления от прошлого. Правда, в которой трудно признаться даже самому себе: они – друзья детства – ничем не могли быть ему полезны. Он им – да, а они ему… Паршивая правда.

Вероятность, которую можно проигнорировать.

"Не в этот раз. Не в этом сне".

– Понял. Сейчас приеду. – Максим поднял глаза на недоумевающую Аню. – Не волнуйся, друг, решим.

"Решим. Исправим. Главное – найти нужную дверь".

– Кто звонил? – насела Аня – Что ты решать поедешь?

Он не ответил. Спрятал сотовый в карман, надел рукавицу и повернулся лицом к многоэтажке. "-21?С, 10:41" – сообщал цифровой дисплей. Максим поёжился, зарылся подбородком в колючий шарф.

– …я люблю тебя очень люблю и если ты меня слышишь вот сейчас…

Голос шёл сверху, опускался вместе со снегом, слова хрустели на морозе, как хребты снежинок. Знакомый голос, но словно забытый, далёкий и нечёткий. Чья-то любовь его мало волновала, когда коченеешь – не до любви.

– …знай когда ты проснёшься мы поговорим…

"Проснусь? Где? В очередном сновидении, слепленном из воспоминаний и истлевших стремлений?… Чёрт, больно…"

Максим смахнул со лба чёрный снег, но освобождённый островок кожи сразу же заняли алые, как налитые страстью губы, снежинки – они планировали и липли, планировали и липли. Истязая, заставляя стиснуть зубы. Сросшиеся кристаллы льда жгли грудь под правой ключицей. Словно зима собиралась прогрызть в нём две дыры – в лобной кости и между ребёр. Прогрызть и поселиться внутри, точно живучее воспоминание, как один из голосов: "После того, как я сказал, что в тебя стреляли, ты понимаешь, где находишься и что произошло?"

"Да. Наверное, да".

Он понимал. Некоторые сны – как пули. Боль от нанесённых ими ран тянется далеко, очень далеко, в другие…

"Ты понимаешь, где находишься…" – этот вопрос задал человек из подобного сна-пули? "Но почему я не помню самого сна, лишь слышу отголоски его боли? О чём он был и что в нём стряслось?"

Молчание. Жаль, что ответы нельзя шепнуть на ухо самому себе.

– Максим, ты куда? Такси едет!

Он снова проигнорировал Аню, перешёл дорогу, свернул у крыльца направо и через несколько шагов сбежал вниз по лестнице, ведущей к двери теплового пункта.

– Подожди!

Не стал. Толкнул холодный металл с надписью "Теплопункт" (дужка навесного замка лопнула, корпус упал под ноги) и оказался…

***

…где угодно.

Здесь было не так холодно. И почти никакого снега.

Играла музыка.

Над зеркалом горел стилизованный под огромный апельсин светильник. Вдоль шкафа-купе стояли мужские туфли, шесть пар, на любой цвет и вкус. Некоторой обуви стоило выписать штраф за неправильную парковку. Максим снял пальто и разулся, пристроив свои зимние ботинки рядом с весенне-летней обувкой – точно угрюмый внедорожник затесался в компанию стильных кабриолетов. Грязный снег в протекторах подошвы пачкал паркет прихожей.

– Ба, какие люди! – Из кухни появился Паша Важник со шкварчащей сковородой на деревянной подставке. – У тебя, Максимыч, чуйка нереальная, аж зависть берёт. Под самый налив всегда приходишь. Чуешь, чуешь грибочки как пахнут? Лисички!… А сок где?

Максим посмотрел на свои руки. Ни пакета, ни коробки сока.

"Интересно, могу ли я сделать так, чтобы они появились? Это ведь мои сны…"

– Опять запивон забыл? – донёсся из зала голос Игорька Пономарёва.

– Хорошо, что водку не поручили! – а это Генка Шолтун.

– Паша, тряси закрома свои! Тёщин компотик с балкона направляй! – "Петрович, кому ж ещё командовать процессом?"

– Нехрен вообще запивать! – снова Пономарёв. – Врачи не рекомендуют!

– Тишина должна быть в библиотеке! – успокоил зал Важник. – Максимыч, давай за стол. После суток сегодня?

Максим рассеянно кивнул.

"Нет, мне не сюда. Надо к Диману. Надо позвонить своим, предупредить, чтобы поучастливей с другом, что не того приняли".

Вместо этого он прошёл в зал, пожал коллегам руки и сел на стул, спиной к окну. Все "свои" были здесь, в квартире Важника: сам Пашка, Петрович, Стас Улыбка, Пономарёв, Шолтун. Пригласили и "молодняк" – Белую Косточку. Шолтун, в кабинет к которому подсадили Белую Косточку, привёл новичка вливаться в коллектив.

– Где Эдик? – спросил Стас Улыбка у Важника.

– Табачит на балконе.

– Слышь, Игорёк, твою сигарету электронную скурили, – хохотнул Петрович, самый старый из следователей.

– Шутки у тебя, Петрович, из каменного века, – вернул Пономарёв. – Как и ты сам.

Появился незнакомый Максиму парень, сел на край дивана, заметил новое лицо и поздоровался кивком. Видимо, тот самый Эдик, знакомый Стаса Улыбки. Максим кивнул в ответ.

В гриве тополей за окном путалось солнце. В зале кружили чёрные и красные снежинки, но никто, кроме Максима, их не замечал.

– Какой повод? – спросил он.

– Пашка на дачу свою отправил. А мы, временно холостякующие лица, на культурную пьянку его подбили, – просветил Шолтун, глаза пьяно поблескивали – успел добежать до официального старта. – Ну и вас, неженатиков, решили подтянуть, честь оказать, – Шолтун замаркировал взглядом Максима и Пономарёва. – Со взрослыми дядьками хоть попьёте.

– Женёк, правда такая штука – красит она человека, – улыбался Пономарёв, скручивая пробку с переданной Важником литровой бутылки "Финляндии". – Сознайся, что решили рядом со свободными мужчинами посидеть. Ауру свою почистить.

– Даже Белая Косточка успел ячейку общества создать. А вы с Максом, что там доите?

– Не что, а кого.

Стараниями хозяина квартиры и Белой Косточки живенько заполнился стол. Салаты в одноразовых лотках из вспененного полистирола. Куриные крылышки и картофель фри, явно изъятые из таких же продовольственных подложек и разогретые на более привычной керамике. Жареные лисички. Буженина, салями, отварной язык, корнишоны и соус из хрена. Одна тарелка на двоих в виду минимализма стола, рюмка – каждому, святое.

– Ну, давайте, – Важник поднял чарку, взмахнул корнишоном. – За Стаса первую! Чтобы чекисты от него отлипли.

Жахнули. Пономарёв обновил рюмки. Стас Улыбка, оправдывая кличку, белозубо улыбался, но как-то потерянно и задумчиво. Максим словил его взгляд.

– Куда влез?

– Ты с отсыпным совсем от коллектива отбился, главных новостей не знаешь, – ответил Шолтун вместо Стаса. – Эсбэшники за Улыбку взялись, весь день в управлении шастали. Дела, документы, флешки, даже жёсткий диск забрали. Копают яму, волки. Стасик полдня у меня в кабинете сам не свой просидел.

– А с чего присосались?

– Жалобу хмырь один накатал.

– Ах ты ж, – посочувствовал Максим. В проверках мало приятного, а когда роют звери из "собственной безопасности" – вообще мрак. Даже Главное управление процессуального контроля за расследованием преступлений рядом не стояло, правда, и эти ребята нервы качают изрядно: "Следственные действия выполнены не в полном объёме, не своевременно, допущена волокита…" "А Иванова забыли проверить?" "А эту версию почему не отработали?" Вцепились в "полно, всесторонне, объективно, оперативно", ткнули пальцем в "отсутствие наступательности" и грозят каждый год увольнением. Хорошо хоть Валентинович вступается.

Снежинки сделались жирнее и настырнее, они больше не кружили, а сыпали. Чёрные – на лоб над переносицей, красные – на грудь под ключицей. Крошечные бомбы с болью. Осы с ледяным жалом.

"Хватит, хватит… когда вы устанете?!"

Водка не помогала. Максим распилил вилкой завёрнутую в бекон сырную палочку, но есть не стал – попросил сигарету и вышел на балкон.

В распахнутое окно тяжело, словно после пробежки, дышало лето, но его горячие порывы были бессильны над цепкими кристаллами льда. Максим курил, сбивая пепел на приспособленный под пепельницу продуктовый лоток, уже прожжённый местами до алюминиевых пятен оконного отлива.

В очередном сне по-прежнему хватало боли, чтобы превратить его в пытку. Максим слишком хорошо помнил этот вечер в квартире Важника, в который снова попал через дверь с надписью "Теплопункт". Помнил вплоть до пивной его части, когда на стол последуют сушёные осьминоги, луковые колечки в панировке, суджук, бастурма, пастрома куриная. Помнил слишком хорошо, чтобы укрыться в нём.

"Нужно найти что-то глубокое, потаённое… куда не проникнет Зима".

Ноутбук на подоконнике зала принимал музыкальные заявки подвыпивших гостей. Пономарёв и Шолтун спорили, что включать дальше – "В комнате с белым потолком…" "Наутилуса" или саундтрек к свежему фантастическому боевику "Этика Райдера".

Над столом витал шум голосов.

– Я извиняюсь, а почему Белая Косточка? – спросил у "народа" хмельной Эдик, знакомый Улыбки.

– Делать им нечего, – покачал головой Белая Косточка. – Клички только давать.

– Косточка? Ха! – оживился Важник, доедая салат с креветками и фетой. – А ты глянь на него. Аристократ! Голубая кровь! Белая кость!

– Я чего спрашиваю, – точно оправдываясь, сказал Эдик, – роман пишу, где главный герой следователь. Интересны нюансы, отношения внутри коллектива…

– Писатель, о как! – Шолтун качнулся назад и сложил на груди руки. – Роман о следователе может написать только следователь. Со стороны нашу кухню не понять.

– Как и любую работу, но ведь пишут о военных, горняках, врачах – те, кто ни разу этим не занимался. Есть такие вещи, как изучение материала, проработка героя.

– А-а, – махнул Шолтун, видимо, не верящий ни в первое, ни во второе. Только в запись в трудовой книжке.

Максим поморщился. Боль усилилась. Теперь это были не укусы или толчки, а монотонное копошение, словно в череп и грудь воткнули по металлическому пруту, и проворачивали, проворачивали, проворачивали…

Вместе с болью накатила тоска – по старым друзьям, по старому двору, по квартире Димана, где они собирались практически каждый вечер: молодые, беззаботные, с пивом и чем покрепче, с музыкой и электронной рулеткой, с подругами, в которых легко влюблялись и которых легко забывали. По всему, что ушло, что было подло заменено работой, неловкостью и камертоном скуки, звучащим в пустой комнате…

Максим резко встал. Голова кружилась.

Он смутно помнил, что должен куда-то идти, кому-то чем-то помочь… но кому? Диману? Пшику? Юрке? Ане? Маме? Себе?

В прихожей по-прежнему горел огромный апельсин-светильник. Пальто и ботинки Максима пропали.

"Плевать".

Он толкнул в сторону зеркальную дверь шкафа-купе и шагнул в полумрак уходящей вниз лестницы.

***

Боль отступила. Наконец-то. Он нашёл нужную дверь и нужный сон, он смог укрыться от чёрного и красного снега, вьющегося в главном сновидении, припорашивающего смежные грёзы.

У него получилось. Он спрятался. На время, возможно, навсегда.

Небытие затягивало всё глубже и глубже, оно было мягким и тёплым, словно одеяло, заботливо поданное в зябкую ночь. И да, красная и чёрная боль не смогла проникнуть следом. Зато прокралось нечто другое. Мокрое и бесцветное. Снег минувшего. Или мимикрирующий под прошлое вымысел.

Максим закрыл глаза в одном сновидении и открыл в другом, и ему приснилось, что он убил человека.

Но испытывает раскаяние из-за того, кто выжил.

4

В служебной "таблетке" тряслись четверо: Максим, оперуполномоченный Жмурко, эксперт Богданов и участковый Глебов. Водитель словно не замечал сюрпризов просёлочной дороги – подстраивался под рельеф, точно одна из деталей древнего "уазика". Следственно-оперативная группа боролось с последствиями вчерашнего праздника. День милиции отмечали размашисто, с фейерверками и тёплым коньяком из горла, с нырянием в оплавленный мартовский снег и ночными дискотеками, но дежурство никто не отменял – кто-то ведь должен.

– Пива надо, – вслух мечтал Глебов. – Холоднющего.

– Утром так и сделаешь, – урезонивал Богданов, потягивая из пол-литровой бутылки минералки, куда минуту назад закинул два шарика аспирина.

– Сейчас надо, – качал головой участковый.

– С дедом разберёмся и посмотрим, – сказал Максим. – Даст бог, ночка спокойно пройдёт.

– Ага. Даст, догонит и ещё раз даст, – пробурчал опер. – Вон, сельский детектив нам подкинул. Что там у деда хоть пропало? Самогонный аппарат?

– Деньги, – ответил Максим, убрал с исцарапанной поверхности столика протирку (металлическую полоску с кольцом для чистки дула пистолета), которой вывел магическое "пиво", повесил в петельки кобуры, откинулся на спинку сидения и закрыл глаза.

Вызов поступил в 17:54. Оперативный дежурный принял звонок из милиции, куда обратился потерпевший, выслушал, прочистил горло, проверил связь "Фу-фу!" (в этот момент сидящие "на ремне" сотрудники дружно начали молиться, чтобы "фу-фу" оказалось предвестником какой-нибудь мелочи, решаемой внутри здания Следственного управления) и безапелляционно заявил в микрофон: "Следственная группа на выезд!". И повторил, падла! Вздохнули, матернулись, взяли водителя и поехали в…

– …в глухомань нас везут, – зевнул Глебов, который выглядел свежее всех. Возможно, помогали мечты о холоднющем пиве. – Долго ещё?

Машина, как по приказу, остановилась.

– Вот, твоими молитвами, – сказал Максим и открыл дверь.

Падал снег – белый, привычный, отрезвляющий. Дюзов надел шапку и застегнул бушлат. Дачный посёлок встретил припорошенными скатами черепичных крыш и удушающим безмолвием, которое нарушил скрипучий голос.

– Сюда, сынки, сюда!

Старик напоминал постаревшего почтальона из вымышленного Простоквашино, его добрую версию с велосипедом. Глаза дедушки были живого василькового цвета, как полоска на фирменных тёмно-синих брюках следователя.

– Не браните старика, милчеловеки, не браните дюже, – суетился у забора потерпевший. – Виноват, ох, виноват. Попутал бес, ошибся старик. Вы заходите, заходите, сынки!

– Твою ж мать, – выдохнул Жмурко.

Следственно-оперативная группа просочилась в калитку.

– За что тебя не ругать, отец? – спросил Максим, мысленно сокрушаясь, что не оказался сегодня "невыездным": корпел бы над постановлениями, уведомлениями и карточками, максимум, допросил бы одного-двух задержанных.

Дед не ответил. "Глуховат, что ли?"

Максим присмотрелся к дому. Тканевые растяжки на столбах и зданиях он увидел ещё из машины, но потом отвлёкся на старика. "ПОМОГИТЕ! НЕЗАКОННЫЙ СНОС! нарушаются КОНСТИТУЦИОННЫЕ права граждан!" – гласила надпись, выполненная большими красными буквами на белом полотне.

Дачный посёлок плохо вписывался в будущее "Большой Москвы", его хотели снести уже который год, но жильцы упорно сопротивлялись напору столичного капитала и фантазий. Хозяин ветхой усадьбы, видимо, особо рьяно. Дом доживал свой век, вместе с деревенской тишиной, жаром бань и заснеженными яблонями.

– Воюет здесь?

– А? Что? – не понял или не расслышал старик.

– Сносить хотят?

– А-а. Хотять, гады… Но мы против! Мы не дадим! Я всю жизнь здесь, хорошо тут: огородик, вода, газ, канализация, всё есть. А дадут квартиру – гараж там будет? Фигушки! За паркинг плати!

– Ясно.

Старожил, не забывший слово "паркинг", провёл по мощёной дорожке и впустил в прелое тепло дома.

– Не браните, сынки, – по новой завёл пластинку старик. – Нашлись, нашлись рубли заветные. Думал невестка украла, эта змеюка может, поверьте, вижу, как смотрит, на дом, на машину… С сыном гостила, а как только уехала, я сразу тайничок проверил – а там шаром покати. Я и позвонил, вызвал, не браните дюже. Память совсем не та стала, дырявая, что штаны после дроби в зад… Нашлись, нашлись деньжата, я же сам и перепрятал, как раз к приезду… змеюки этой. Ужзвиняйте. Прошу!

– Это что, отец? – спросил Максим, прекрасно всё понимая.

Посреди комнаты, в которую они прошли не разуваясь, стоял накрытый стол, подбочененный лавками. Самогон-соленья, картошечка-поджарочка, хлеб-соль.

– За стол, сынки! Отблагодарствовать вам надо! Первачом! В мороз, в снег поехали, помочь хотели, да вот как вышло. Как не уважить, милчеловеков?

Повисла звенящая хрусталём пауза. Кажется, все смотрели на Максима. Дюзов же, глядя на "накрытую поляну", прислушивался к себе. Самочувствие было поганым. Бутылка мутного первача – запотевшей.

"Не пьянства ради…"

– Можно и уважить, – согласился Максим и повернулся к участковому. – Позови Викинга.

Глебов кивнул и пошёл за водителем, кадык участкового судорожно подёргивался.

***

Обратно ехали сытые и довольные. Даже "Скажи-Самогону-Нет" Богданов и Жмурко. Глебов напевал что-то из народного, невнятно, но с душой и простором. Водитель, которого за огромные усища и любовь к раннесредневековой истории скандинавских мореходов прозвали в управлении Викингом, закурил, выключил радио, вставил флешку, вывел звук на громкоговоритель (модернизация Викинга) и дал окрестностям Высоцкого: "Чуть помедленнее кони…" Трясло меньше, разговаривалось душевней. В темнеющем небе замерло сито с поздним снегом.

– Заправка скоро будет, заскочишь, – попросил Максим водителя. – Сигарет надо купить.

Викинг глянул на мятую пачку "Русского стандарта" на приборной панели и кивнул.

– Бак заодно накормим.

Приступ синестезии настиг Максима на подъезде к заправке. "Карусель" подхватила и закружила. Здесь и сейчас, в тепле старенькой "таблетки", в лёгком тумане мыслей – он не возражал. "Карусель" молчала так долго, что он почти соскучился, почти поверил, что она не вернётся. Порой синестетики навсегда "излечивались" от смешанных чувств, Максим читал об этом (автор книги бравировал термином "соощущения", точно дорогими часами). Раз – и нет, за дверь, с глаз долой, без причин и объяснений. Для таких избавлений лучше всего подходил переходный возраст. Но этот шальной период, когда нервная система перестраивается вслед за организмом, Максим давно пропустил. Месяц, прошедший без фокусов восприятия, всё чаще питал мысль: "а вдруг всё?" Оказалось – дудки. Кратковременная передышка, вызванная стрессом или чем-то ещё. "Карусель" вернулась, а лакированные загривки деревянных лошадок засверкали на солнце.

Зрение и слух сплелись косичкой. Распевы участкового текли бирюзовыми волнами, на них качались тёмно-зелёные, белые и красные кораблики. Такие Максим часто мастерил в детстве, после ухода отца. Складывал с усердием автоматизированной линии, словно хотел быстрее избавиться от пачек плотной цветной бумаги, которые зачем-то приносил один из "новых знакомых" мамы. Всего три цвета – тёмно-зелёный, белый и красный, – кораблики скользили вдоль бордюров, кружили над водосточными решётками, раскисали под дождём. Максим отпускал их раз и навсегда.

Тогда и сейчас.

Зрительные образы, вторгнувшиеся в реальность, поблекли. "Уазик" замедлился, Глебов вздохнул и замолчал, а огни заправки с шелестом поползли по стеклу.

– Там какая-то движуха нездоровая, – сказал опер с таким выражением, что из его рта вылетели искры.

– Точно, – Голос эксперта клубился дымом. – Это что у него? Пистолет?

Дюзов столь увлёкся разглядыванием голосов, что плохо понимал, о чём говорят.

– Максим… – Снова Жмурко: туман и угольки. – Дюзов!

– Что? – От собственного голоса на губах появился острый привкус.

И тут Максим увидел.

Он стоял в нескольких метрах от стеклянных дверей, плывя сквозь акварель слов, шорох огней и горечь движений. Он стоял у двери в прошлое, которое старался забыть.

В холоде мерещился вкус хурмы. Свет звезды проникал в тело дрожью.

Серебристая фигура, повёрнутая к нему спиной, находилась прямо за стеклом входа. У серебристой фигуры был пистолет, который она прижимала к медной голове другой фигуры. Цветам Максим не доверял, остальному – вполне.

Какой-то тип в здании заправки угрожал пистолетом жизни заложника.

– Еслихотьодиндёрнется! – вопила серебристая фигура. – Язастрелюегоапотомубьюостальных!

Вяжущий вкус во рту стал нестерпим. Иглы звёзд пронизывали Максима насквозь.

– Заткнисьидавайденьгиилиястреляю!

За кассой кто-то двигался, оставляя тающий синий след.

– авыкстенеВСЕКСТЕНЕ!

Люди – силуэты с двойным красным контуром – стали отходить. Человек выстрелил в потолок. Звук был ослепительно белым.

Безумная скорость "карусели" – ужасная "сенсорная перегрузка" – окатывала приступами тошноты. Если она не остановится, если серебристая фигура не заткнётся…

Максим достал пистолет, снял с предохранителя, прицелился и выстрелил два раза.

Он не увидел крови, лишь хрустящий узор на стекле – разбегающиеся от пулевых отверстий трещины. Фигура выгнулась дугой и повалилась вперёд. Серебристый оттенок исчез. Вместе с грабителем упал заложник. Максим ждал, когда тот попытается встать, но этого не произошло. Внутри здания кричала женщина: одно и то же короткое слово, похожее на имя.

Максим сделал два шага и остановился. Заложник – парень в коричневом пуховике – конвульсивно подёргивался на плитке. Женщина протягивала к нему руки и надрывалась воплем, она будто не могла преодолеть последний метр. В глазах Максима потемнело.

– Дюзов, Дюзов, смотри на меня, – говорил, тряся за плечо, Богданов. – На меня смотри, дурак пьяный. Слышишь! Там ещё двое убитых, двое, слышишь?… нет, не ты убил, а тот, кого ты завалил, так что ты – герой… Куда смотришь? На меня смотри!… Да, задел другого бедолагу, не повезло, но выживет… Не думай об этом, о себе думай… и спрячь пистолет.

Словно в тумане Максим сунул ПМ в кобуру. Эксперт толкал его к машине.

– Звони Валентиновичу, пока прокурор и наркология не прикатили… "продуют" тебя, промилле не оберёшься… жвачки на, жуй!

Шёл снег. Белый. Привычный.

Изо рта вырывался пар. Молчаливый. Безвкусный.

"Карусель" скрипнула и остановилась. Что-то неуловимое остановилось вместе с ней – сломалось.

Максим прислонился к холодному кузову "уазика", сполз на корточки и положил лицо в онемевшие ладони.

Он видел последствия этого дня, этого сна. Пулю в позвоночнике парня, которого он подстрелил вместе с грабителем. Три или четыре операции, не принесших улучшения. Инвалидное кресло, неудобные пандусы, ухабы и дорожные дыры.

Искалеченную им жизнь.

Никто из родственников не угрожал, не обвинял его впоследствии. Максим не был наказан даже этим.

Отмазали свои. Прикрыли. Очистили кровь.

"Не думай об этом…"

У него почти получилось, почти…

***

В течение нескольких месяцев после стрельбы на заправке Максим не мог найти себе места. Два выстрела имели разный вес.

Убийство сумасшедшего (грабитель оказался "со справкой"), застрелившего пару пенсионеров, потому что те задерживали очередь, и только потом позарившегося на кассу, – было практически невесомым. Максим первый раз убил человека, но абсолютно не терзался этим.

Случайная пуля, сделавшая парня (студент из Ярославля, в Москве гостил у тёти) увечным, – пудовая гиря. Максим похитил у человека ноги, перекроил судьбу. Потому что был пьян. Потому что хотел остановить "карусель". Потому что хотел спасти и, возможно, спас. Потому что у него не было другого прошлого и второго шанса.

Поначалу он звонил калеке (правда, не всегда до конца выдерживая пощёчины гудков) и говорил с ним. Рассказывал обо всём, просил прощения, слушал лишённый упрёка голос. Последнее было самым трудным. Всегда без упрёка. Купленный выстрелом приятель, которого тоже потеряешь в пучине дней, как и дворовых друзей…

А потом в его жизни появилась Аня, и многое переменилось.

5

Время. Много времени.

Мимо текли тысячелетия, он дрейфовал в их нескончаемом потоке, ожидая своего часа, совершенно не заботясь о потраченном времени. Он был посланием без срока давности, он был несущественной надеждой, он был метеоритом, который откололся от Марса миллиарды лет назад, спустя вечность оказался в космосе и, прожив другую вечность, упал на Землю.

Он был чем-то гораздо более опасным и разрушительным. Астероидом Шивой, в котором не осталось ни капли статичности и милости, как в одноимённом индуистском божестве, изначально олицетворяющем ленивое космическое сознание, неподвижное мужское начало Вселенной. Он был Шивой из более поздних мифологических мировоззрений – разрушительным началом Вселенной, членом верховной триады наряду с Вишну и Брахмой.

Он был Гангой – небесной рекой, грозившей разрушить течением Землю.

Оружием Шивы: Гадой – булавой-жезлом.

Боевым топором Парашу.

Кхатвангой – дубиной, которую венчает череп.

Железными зубьями дубины Паригха.

И он падал.

И он ударил.

В беззащитную твердь, покрытую мембраной Индийского океана. Взорвался, но продолжил жить в кипящем камне гигантского кратера, уходящего в глубину на десятки километров. В несущихся по склонам воронки водопадах, в зыбких колоннах пара. Он выплеснулся на сушу трёхсотметровыми волнами. Он стал пеплом, задёрнутыми на небе чёрными, непроницаемыми занавесками. Извержениями. Лавой. Кислотными дождями.

Он был дымящимся дулом. Палицей бога. Слепым гневом мертвеца, который Земля помнила миллионы лет.

***

Второе солнце затмило свет привычного светила. Разбрасывая в стороны комья чёрного дыма, оно стремительно прокладывало в небосводе ослепительную борону, чтобы с пушечной канонадой рухнуть за горизонт. Гигантский столб огня был виден за сотни километров, а чудовищный грохот прокатился ещё дальше, как игральные кости, брошенные по планете жутким взрывом. По планете, на которой скоро не останется игроков.

Максим видел последствия десятками глаз, с разных мест, как вездесущий оператор упавшей бездны. На нём тлела одежда, мимо летели, точно игрушечные стрелы, деревья. Он умирал за доли секунды, не успев понять, что произошло, и тут же возрождался в другой точке – в остановленном кондуктором поезде, в эпицентре безумия, где отекает металл, в…

Взрывная волна выкорчевала леса и молола в труху дома. Раскалённые осколки срезали фонарные столбы и разжигали пожарища. Землю скрутила страшная судорога, на её раны пролилась кислота, а потом наступила ночь – ледяная, долгая, страшная.

Ночь, которая тоже умерла. Под натиском нового света.

6

– Подобные случаи встречаются, но они большая редкость. Ваш друг настоящий везунчик.

– Везунчик, прикованный к кровати и барахтающийся во снах.

– Я, разумеется, не это имел в виду. Но поймите, кома – не самый плохой вариант, когда тебе пускают пулю в голову. Я не хотел никого обидеть…

– Это вы меня извините, доктор, – Диман опустился на стул рядом с кроватью Максима. – Вы говорили о других случаях…

– Да. Знаете, более характерны истории из прошлого. Вот, например, один солдат на Курской дуге схлопотал пулю в лоб. Свинец скользнул между полушариями, как и в случае с Максимом, и выскочил из затылка. Подлечили, комиссовали, получил человек образование, даже преподавать стал. Почти до ста лет дотянул. На поле боя как ещё бывало? Пуля в лоб прилетит, солдатик упал, полежал, встал, автомат поднял и в атаку.

– Да уж…

– И это при варварском оружии того времени! Помните, как у Буссенара в "Капитане Сорви-голова"? – спросил врач.

Диман покачал головой:

– Нет.

Доктор улыбнулся.

– Да я и сам не помню, дословно, то есть. Но там много сочных кусков. Про баллистику особенно. Грех не освежить… сейчас, – он подошёл к информационному терминалу, расположенному над стационарным аппаратом ЭКГ и забарабанил пальцами по экрану. – Найдём, секундочку… поиск, ага… Вот! "Современная баллистика словно глумилась над современной хирургией. Четыре дня назад один ирландский солдат во время стычки на аванпостах был поражён пулей, попавшей ему в самое темя. Пуля пронзила мозг, нёбо, язык и вышла через щёку. Положение раненого считалось безнадёжным. В той же стычке другой ирландец был ранен в левую сторону головы. Пуля прошла через мозг и также вышла с противоположной стороны. Ну, что вы на это скажете, молодые люди? – с гордостью воскликнул доктор. – В былые времена, при старинном оружии, головы этих молодцов разлетелись бы, как тыквы. А деликатная, гуманная маузеровская пулька сумела нежно проскочить сквозь кости и мозговую ткань, причинив моим раненым только одну неприятность: временно лишив их способности нести боевую службу". Конец цитаты. Как вам?

– Интересно, – тихо сказал Диман, думая, о проскочившей между полушариями пуле и о шансах владельца полушарий лично узнать об этом.

– А я бы выразился, как Сорви-голова: "изумительно"!… – Врач осёкся, возбуждение схлынуло, а лицо сделалось серьёзным, даже немного опечаленным. – Изумительно с точки зрения медицины и литературы, разумеется.

– Я понял, – кивнул друг Максима.

– И когда я говорю о везении, я говорю о ряде факторов. Всё имеет значение, и то, что пуля скользнула между полушариями. И то, что у Максима достаточно толстая лобная кость… знаете, пистолеты имеют весьма выраженный останавливающий момент, то есть энергия пули максимально передаётся мишени. При прямом попадании обычно в затылке дыра, а содержимое головы буквально выплёскивается. Понимаете? К тому же в него стреляли из чего-то современного, с небольшими пулями. Пуля проскочила. А дальше – начала работать физика жидкостей и коллоидов…

***

Этой беседы не было. Максим придумал диалог Димана и доктора, придумал во время реабилитации, после изучения информации по схожим случаям и разговоров с врачом. Повесть Луи Буссенара принёс в палату длительного ухода коллега Пономарёв; смешно, но Игорёк даже не читал "Капитана Сорви-голова", но уверял, что книга "вставит, моя выбирала, а она чтец со стажем, ничего не пропускает, даже инструкции от корки до корки вычитывает".

Да, Диман не беседовал с доктором, но он навестил Максима – и это являлось единственно важной для "истории" правдой.

***

Диман сидел у кровати. Прямая спина. Сжатые "в булаву" руки. Задумчивый взгляд. Неловкость, навеянная выветрившей слова долгой разлукой.

Что говорил его друг, какие случаи из прошлого вспоминал? Что бы вспомнил Максим на его месте?

Многое…

– А помнишь, друг, санаторий? Знатно отдохнули, верно? Лучший отдых: с утра процедуры, в обед пиво на пирсе, вечером кулинарная программа по телеку, водка, пиво на балконе. Ты читал "Так сказал Заратустра", а я – какую-то хрень. И вроде не всё гладко было, по бабам загонялись, кому-то звонили, но – душевно, на двоих. Круто было. И грустно – сейчас. Это была та точка невозврата, о которой мы будем вспоминать, присваивая ей статус идеального отдыха. Боже, какими уродливыми созданиями мы стали. Презираем друзей, ищем в них пороки, злимся на них…

– А Рыжую, помнишь? Парикмахершу… ну ты понял, ещё бы не помнил! Ты тогда только учебку закончил, кажется. А тут новая знакомая, новая хата – Людка к своей подруге нас притащила. На сколько годков Рыжая тебя старше была? А, не важно. Порядочно старше, сынуля у неё бегал уже. А мы молодые, что нам? Кухня есть, водка куплена, закусь имеется. С хаты на хату жили, пока своими не обзавелись. Добре посидели тогда, я Пшика домой волок чуть ли не на плечах, лифт, собака, изгадил и Людке платье… А тебя на улице спохватился, о-опа – нет Димана. Людка есть, а Димана нет. У Рыжей остался, красава. Как мы тебя, друг, потом подкалывали? Отчим? Тёткофил? Шутили, конечно, Рыжая – ух какая была, завидовали тебе просто…

– А как ты свои билеты в театр мне отдал? Дорогие билеты, помню, хрен достанешь. Но подарил, чуть ли не силой впихнул – "Аньку своди", сказал. Я и сводил, только встречаться мы начали. И что-то изменилось, мелочь, но… спасибо, друг.

– А помнишь, Диман…

7

В паутине сновидений гулял сквозняк. Он нёс голоса… или один голос, но всё более громкий и настойчивый. Голос-ветер. Ветер-голос.

– Максим, ты меня слышишь? Возвращайся, сынок.

Времени почти не осталось. Он лихорадочно открывал двери, бежал по коридорам, прыгал из воспоминания в вымысел, из заснеженных комнат в говорливую пустоту залов, из холода содеянного в теплоту родных рук…

***

Спустя две недели после полученных травм Максим стал выходить из комы. Перемены обнадёживали. Появилась реакция на внешние раздражители, оживились сердце и сосуды. Иногда он открывал глаза, шевелил пальцами.

– У Максима прослеживается положительная динамика, – сказал врач. – У него достаточно сил, чтобы бороться и победить.

И Максим победил. Нашёл нужную дверь.

***

– Афазии, нарушения речи, не наблюдается. Это первая хорошая новость, – сказал доктор.

– А вторая? – спросил Максим. Вчера утром он пришёл в сознание, пошевелил ногами и обвёл палату ясным взглядом. – Или их больше двух?

Под халатом врача пестрела гавайская рубашка спорной цветовой гаммы, в которой преобладал розовый – такой цвет более подходит поросятам или отравившимся угарным газом.

– Их много и все начинаются со слов "вы сможете". Например, вы сможете ходить, но на это уёдёт какое-то время.

– Сколько?

– На полную реабилитацию может понадобиться год, иногда больше. Но вы молоды и хорошо развиты, так что процесс ускорится. Здесь всё зависит от вас.

– На что это будет похоже? – спросил Максим.

– Реабилитация? Буду честным, в восстановлении мало приятного, кроме самого факта восстановления. Вам предстоит та ещё пытка, в чистилище обзавидуются.

– Вы умеете обнадёжить.

Доктор улыбнулся.

– Я пытался раскрепостить.

– Вам удалось.

Врач что-то записал в простом блокноте с перекидными страницами. Необычной была ручка, Максим видел такие раньше. Умный гаджет, синхронизирующийся со смартфоном через "bluetooth" и мгновенно оцифровывающий записи на бумаге.

– А пробелы в памяти? Они исчезнут?

– Трудно сказать.

Максим не дал доктору развернуть ответ.

– Кто-нибудь сообщил моей матери?

– Она ещё не знает. Вчера её не было, а звонить я не стал. Подумал, вы сами захотите…

– Хорошо. Спасибо. Можно вопрос?

– Конечно.

Максим улыбнулся:

– Пока я спал, врачей обязали носить "гавайки"?

***

Физиотерапией он занялся через три дня. Тело противилось нагрузкам, занятия изматывали и опустошали, после них на Максима снова планировал чёрный и красный снег. Боль нашла его во сне по имени Реальность. Доктор прописал болеутоляющие, которые вызывали эйфорию. Несколько раз он разговаривал с матерью, вальсируя в объятиях наркотика.

– В тебя стреляли, Максим. Кто это сделал?

– Понятия не имею, – отвечал Максим, ощупывая шрам на лбу. – Знаю лишь то, что он оказался недостаточно точным.

– Это не смешно…

– Извини.

Он много думал о покушении, о человеке, который стрелял в него в туалете института Склифосовского, о пропавшем Булгарине, о раненом Казанцеве, о расследовании, которое передали кому-то другому и, скорей всего, прекратили.

С каждым днём он становился всё безжалостнее – к себе, к своему ленивому телу. Ему предстояло много дел, и он торопился. Упорство было скупо на плоды, выносливость и сила возвращались очень медленно и тяжело, через стиснутые зубы и проклятия. Занятие за занятием.

Какое-то время спустя он отказался от обезболивающих и расширил список гомеопатических лекарств.

Через восемь месяцев после первого разговора с врачом Максим выписался из больницы. Случилось крошечное чудо. Слишком много маленьких чудес для липких от пота месяцев, наполненных болью и отчаянием.

***

Аня не навестила его ни разу.

ЭНСИШЕЙМ

Мужчина помнит трёх женщин: первую, последнюю и одну.

Джозеф Редьярд Кирлинг

1

– Так и будем сидеть? – спросил Егорыч, ощупывая взглядом дверцы настенных шкафов и неприлично пустую столешницу, на краю которой застыл горшок с мёртвым фикусом.

– А как хотел? – Максим сел напротив. – На полу, как йоги?

Максим понимал, на что намекает Егорыч. Проблема была в другом. Многие вещи в квартире, куда он вернулся после больницы и "продолжения реабилитации" в гостях у матери (с каждым днём ей становилось теснее на одной площади с сыном, но она делала всё возможное, чтобы это скрыть), казались чужими, а содержимое шкафов и полок – маленькими, зачастую бесполезными кладами.

– Ну, как, адыгейский сыр, того самого… – сглотнул Егорыч, – у тебя же есть.

– Сыр?!

– Не… "Ментакса" или как там, в шкафу, – Егорыч дёрнул головой и снова сглотнул. – Ну, давай, этого, за возвращение. За чудейственное исцеление!

"Чудесное", – мысленно поправил Максим и молча открыл матовую дверцу слева от мойки. Пусто, только недопитая бутылка дешёвой водки, которая больше подходила для прижигания ран. Может, в зале?

– Не там ищешь, – подсказал Егорыч. – В зале глянь.

"Ага, всё-таки в зале".

Максим пошёл на разведку, следом засеменил Егорыч.

– Ого! – вырвалось у Дюзова при виде весёлого бутылочного карнавала: от янтарной текилы и червивого мескаля до терпкой граппы и медового токая о целых пяти путонях.

– Вот те на, подарочек, забыл что ли, а, Дмитрич? – разразился добрым клокочущим смехом Егорыч. – Вон ту, пузатую выводи, сейчас мы этой барышне устроим променад.

– Эту? – уточнил Максим, приподнимая чёрную, как "кока-кола" бутылку с надписью "Old Monk XXX Rum".

Егорыч глянул на Максима с тревогой и заботой, разбавленными видом разномастного алкоголя.

– Слышь, Дмитрич, тебе, кажись, натурально память отшибло.

– Эту? – Максим вытащил другую, с выдавленной под горлышком лошадью.

– Во! Ага! Её самую, вайтхорсу. А закусь у тебя есть?

– Пошли глянем, возвращаемся на исходную.

На кухне Максим открыл холодильник и долго в него всматривался, надеясь найти в белом безмолвии холодного чрева следы оставшейся с прошлого лета закуски. "Заглянула, чтобы выкинуть испортившееся, – вспомнил он слова матери. – Вернёшься домой, сходи в магазин". Об Ане он последнее время почти не вспоминал, только в тесном соседстве с обидой.

– Ну, чегось показывают? – почесал небритый подбородок Егорыч. – Сериал начался?

– Цыц там, – Максим глянул на банку тушёнки и поморщился – тушёнки не хотелось. – Без закуси будем.

– Ну, уж нет, без закуси нельзя, не алкаши поди. – Довольно улыбаясь, Егорыч выудил откуда-то из подмышки прозрачный пакет с желтоватым рассолом, в котором, как рыбки в аквариуме, плавали морщинистые огурцы.

– Лихо, – сказал Максим. – А если протечёт?

– Не протечёт, я узлом завязал. Давай банку.

– Банку?

– Ну, тарелку… И тушёнку направляй сюда, сваграним макароны по-флотски. Есть хоть макароны?

– Надеюсь.

Максим закрыл холодильник и для начала принялся искать подходящую тарелку, а лучше салатницу. Память давала один сбой за другим. Кухня выглядела незнакомой. Почти год без хозяйской руки, но дело было даже не в этом – он просто её не помнил. В глаза бросалась небрежность ремонта: криво установленная розетка, тёмные пятна вокруг ручек, кое-где отошедшие от штукатурки обои и неровные стены. Они были такими и раньше, наверняка были, это же его квартира, его кухня и его раковина, и шкафчик над ней тоже его, только объекты лишились истории, словно и не имели – приплыли из чужой жизни, в которой чертили по памяти, как по бумаге, карандашом без стержня, не оставляя следов. Максим смотрел на чистый, но мятый лист своего прошлого и не мог прочитать собственные заметки. Не мог вспомнить. Например, как выглядит и где хранится салатница.

Он поставил перед Егорычем сковородку.

– Сюда огурцы вынимай.

– Не, жарить не надо, – испугался сосед, – они ж солёные!

– Да знаю, вынимай.

– А для макарон?

Максим снова открыл духовой шкаф, достал кастрюлю и включил воду. Так, теперь нож или открывалку для тушёнки. С этим оказалось проще. Нашлись и макароны, на полке с чаями и крупами – запасы, сформированные ещё Аней.

Егорыч бережно распутал на пакете огромный пионерский узел и опустил в рассол дрожащую пятерню. Выловил огурец, положил на сковородку и полез за вторым. По кухне пополз кислый запах тёплого маринада.

– Вилка нужна?

– Стопари давай.

Максим принялся проверять шкафчики в надежде найти рюмки или хотя бы не очень большие стаканы. И потерпел фиаско. Пришлось взять странные кофейные чашки с кривой, будто оплавленной ручкой, такой маленькой, что туда едва пролезал мизинец.

– Дизайнерские, чтоль? – хмыкнул Егорыч, брезгливо косясь на уродцев.

– Хрен его знает, других нет.

– Были же! Помню.

– А я вот не помню! – вспылил Максим.

Сосед задумчиво почесал подбородок и взялся за бутылку. Кремовая крышечка отозвалась прощальным хрустом. Егорыч аккуратно положил её на стол, чтобы не укатилась.

– Ну, Дмитрич, за память. А то, – он сделал многозначительную паузу, – глядишь и должок зажмёшь.

– Какой ещё должок? – устало спросил Максим. Он смутно вспомнил, что Егорыч везде таскался в какой-то смешной шляпе или кепке. "Где она теперь? Потерял или пропил?"

– Какой должок? – передразнил Егорыч. – Какой надо должок. Хороший должок. Должи-и-ище.

– Слышь, ты ври да не завирайся. Кто кому должен, ещё посмотреть надо. Как бы сам в должниках у меня не повис, когда голова прояснится.

Сосед поднял перед собой кофейную чашку с налитым до краёв скотчем.

– За мир во всём мире, чтобы не упало и не грохнуло, и, этого, чтобы память вернулась…

– Иди ты, Егорыч, – процедил Максим, опрокинул в рот виски и потянулся за огурцом. – Лучше новости давай, что там у тебя есть.

Егорыч понюхал огурец, кусать не стал, сразу же налил по второй, и нетерпеливо потёр ладони о трико. Глаза соседа налились влагой. Над пристроенной на электрическую конфорку кастрюлей поднимался пар.

– Ну, за здоровье нации, спортивные успехи, мать их, юниоров и чтобы срослось у сирийцев, – провозгласил Егорыч, поднимая над столом кофейную чашку. – Хлопнем.

Выпили, Максим откусил огурец, Егорыч занюхал.

– Ну, чем там мир дышит? – спросил Максим.

– В Китае одному узкоглазому прописали, этого, кислородную терапию…

– Они же все там узкоглазые.

– И чё?

– Какому-то особенному узкоглазому прописали?

– Не, обычному китайскому узкоглазому. Ты слушай, Дмитрич. Посадили его в барокамеру, куда кислород закачивают, а он такой глядь – врачи свалили, ну и курнуть решил. Ха, типа чего без дела маяться?

– И что?

– Как что! Жахнуло так, что всему отделению баста пришла.

– Егорыч, где ты всё это берёшь?

– Как где? Газеты, этого, читаю.

– Газеты читаешь?

– Читаю. А ну как про меня напишут.

– Про тебя? – удивился Дюзов. – Это с какого перепугу?

– Как с какого? – хитро прищурился Егорыч. – Писали ж раньше. Так, мол, и так, Валентин Карета, звезда российского хоккея, ты разве не слыхал?

– Да ла-адно… ты, что ли, хоккеист?

– Было дело.

– Травма? Бросил?

– А-а, – Егорыч махнул рукой и с ненавистью прищурился на бутылку, – я бросил, меня бросили… жизнь, сука.

"Я же почти ничего о нём не знаю, кроме того, что выпить любит, вроде как не работает, живёт сам, даму какую-то принимает… ничего… С другой стороны, а оно мне надо?"

– Егорыч, а семья у тебя есть? – поддавшись порыву, спросил Максим. – Дети? Братья-сёстры? Старики?

– Я сам старик, – опустил глаза Егорыч. – Умерли родители. А сёстры… уехали давным-давно, а весточки нет…

– Две сестры?

– Две, – кивнул Егорыч. – Кому я нужен? Даже родная дочь избегает… стыдится.

– В Красногорске она?

– А хрен её знает.

Егорыч налил по третьей. Опрокинули.

– Гадость, конечно, – прошипел Максим, разжёвывая кислый огурец.

Сосед помотал головой, словно стряхивая грусть, поднял вверх указательный палец и пробасил:

– Один нобелевский, этого, лауреат, из Швеции который, объявил, что все люди, то бишь и мы с тобой, дубликаты.

– Дубликаты чего? – ухмыльнулся Дюзов, припомнив какой-то стишок. – Бесценного груза?

– Не, сами себя дубликаты. Потому что Земля, как будто, давно взорвалась, а мы на запасной мыкаемся, которую сами же и состряпали.

– Слышь, Егорыч, может лучше про реактор, про любимый лунный трактор… м-м… как там дальше?

– Дмитрич, ты про что?

– Да у Высоцкого было.

– А! Щас… про реактор, про безумный лунный трактор, – Егорыч сдвинул лохматые брови и стал беззвучно перебирать губами. – Вот те на… реактор… забыл, млять.

– Бред чистой воды, – хмыкнул Максим. – Про дубли твои.

– Ага, вот и лысый по телеку сказал, что бред, – согласился сосед.

– И что теперь?

– Хрен его знает… А! Вот! Так нельзя же, год подряд, то тарелками пугают, дескать, подлые, летают, то у них собаки лают, то… м-м… руины говорят… дальше не помню.

– Фантастика, короче, – сказал Максим.

– Адыгейский сыр! – воскликнул Егорыч, закрыл один глаз и заглянул другим в кофейную чашку, точно в замочную скважину.

– Не мешкай.

– Вас понял, – Егорыч разлил скотч по чашечкам и, глядя на скрюченный огурец, сглотнул. – Ты мой бери, этого, не тушуйся.

Тяпнули. Максим заел половинкой дарёного огурца, остаток положил на сковородку. Встал, чтобы открыть банку тушёнки.

– Вот ещё, – шумно выдохнув через нос, продолжил Егорыч, – метеорит спёрли.

– Какой метеорит?

– Эншис… Энвшисейм… не, не так, Энсишейм, во! Его Максимилиан, олигарх французский, в пятнадцатом веке на цепь посадил, чтобы тот назад не отчалил…

– Максимилиан? – переспросил Максим.

– Ага. Считай тёзка твой.

– Допустим.

– Теперь его спёрли англичане, чтобы под короля класть.

– Максимилиана? – улыбнулся Дюзов.

– А? – не понял Егорыч.

– Зачем Максимилиана под короля класть?

– Не, не его класть. Он же не мадмузель, чтоб его под короля. Метеорит класть. Во время коронации в Вестенмин… вестернмен… тьфу… Вестминтверском аббатстве, под стул короля. Ну, заместо этого, скунтского камня, который шотландцы спёрли у англичан, когда независимость у них, этого, ф-фьють. А без скунтского камня английский король как бы и не король вовсе, а сыр адыгейский. А Энси… Энсившейм по весу подошёл. Ну и там, небесно-божественное, то да сё, вот и спёрли.

– Плохо это, – объявил Максим. – Неправильно.

– За правду? – схватился за бутылку Егорыч.

– За закон, – уточнил Максим. – Начисляй. – И доел половинку огурца.

– Весь-то зачем… – нахмурился Егорыч.

– Сейчас макарохи замешаем, – напомнил Максим. – Можешь ещё за корнишонами-мутантами сгонять?

– Нет у меня больше, не мои были.

– Как не твои? А чьи?

– Рамзеса из третьего.

– Кого?

– Да таджика одного, с метлой тут бродит, в третьем подъезде живёт. Этого! Если за закусью надо метнуться, так и скажи, я мигом. Одними макаронами сыт не будешь…

Максим посмотрел на наполненную чашку.

– Сам схожу. Всё равно холодильник пора затарить.

– Ну, тогда за этику межвидовых сношений, чистоту нации и чтобы всех видистов поганой метлой, как негров в семнадцатом!

Максим выпил и подумал, какая, всё же, каша варится в голове Егорыча, этого несчастного, побитого жизнью человека. Взглянул на собутыльника с неожиданным состраданием – тёмное лицо, красноречиво говорящее о проблемах с печенью, нынешних или грядущих, впалые глаза, пористо-красные нос и щёки, как вяленная на солнце цедра. Сосед заливался так, будто имел в заначке второе, здоровое тело. Или наоборот – поставил на себе крест.

Они выпили по пятой, и Максим засобирался в магазин. Подошёл к окну, посмотрел на двор. Чисто, светло и сухо. Надел форменные ботинки, достал из кошелька пару тысяч и вышел за дверь, оставив Егорыча скучать перед пустой сковородкой, под печальной закорючкой пересохшего фикуса. "Пускай лучше сидит". Максим не хотел появляться на улице в компании соседа.

***

В лифте он вспомнил про свой "Форд". Во дворе автомобиля, скорей всего, не окажется, придётся трясти администрацию "Склифа" – Максим зажмурился и закрыл глаза ладонью. Очередной геморрой. Только этой возни сейчас и не хватало. Дурацкое лето будто и не кончалось, зима просвистела мимо, пулей, пустым воспоминанием, теперь жди…

Во дворе он вдохнул густой полуденный воздух, после душного лифта показавшийся свежим. Пока Максим торчал в реабилитационном центре, снег выпал и растаял, снова выпал и снова растаял – никаких лыж, никаких спусков. Май растекался по земле огненной патокой.

Максим осмотрелся. "Возле какого подъезда магазин?" Мир, прежде понятный и цельный, состоял теперь из осколков, а сам Максим, блуждая в чёрном пространстве между ними, стал похож на лису, пересекающую бурную речку по несущимся вниз льдинам. Встать бы, замереть, приспособиться, но осколок мал и неустойчив, равновесие превращается в тяжёлую работу. Приходится искать другой, клеить к тому, что под ногами, в надежде, что льдины не разойдутся и не сбросят в смолу болезненного беспамятства.

Максим решил довериться интуиции, если угодно, инстинктам, и пошёл налево. Через несколько метров, между подъездами, показалась вывеска. Напротив был припаркован серебристый "Ниссан" с наклейкой "Усервис" на багажнике. Максим открыл дверь мини-маркета и оказался в тамбуре, где кряхтел автомат с газировкой и подмигивал экран терминала оплаты коммунальных счетов. Неожиданно кольнуло какое-то воспоминание: машина у входа… где-то он её видел… таких много, но именно эта…

Максим развернулся, чтобы выйти, но наскочил на девушку, которая зашла следом за ним.

– Извините, – тихо сказал Максим.

Девушка отошла в сторону и испугано покосилась. Максим толкнул дверь и обернулся. Особа в бежевой кофточке тоже показалась знакомой – ещё один осколок раненой памяти. Совсем мелкий, ускользающий, но почему-то очень болезненный. В тёмных глазах девушки мелькнула странная недосказанность, похожая на сочувствие или жалость.

Он отвернулся, бегло осмотрел двор, но машина его уже не волновала. Девушка – он точно видел её прежде, до покушения. Вот только где?

Зайдя в магазин, он сделал вид, что ищет моющее средство, такое экзотическое, что поиск затронул все без исключения отделы. В небольшом и достаточно тесном магазине большую часть пространства занимала выпивка и богатый ассортимент холостяцкой еды, выведенный на основе многолетнего опыта дворовой торговли: разварные макароны, супы в пол-литровых брикетах, консервированные и фасованные салаты в круглых пластиковых контейнерах и горы чипсов до потолка, по масштабу сравнимые только с заиндевевшими вершинами холодильников с пивом. Девушки нигде не было. Зато в отделе полуфабрикатов нашлась ещё одна касса и второй выход из магазина, на другую сторону дома. Он вёл к автобусной остановке.

"Ушла", – с необъяснимой грустью подумал Максим.

Он взял пакет картошки, кругляш не-адыгейского сыра, коробку с замороженными бифштексами, палку салями, ведёрко морковного салата по-корейски, пять сырных булочек, нарезанный батон, кетчуп, горчицу, карликовый тюбик столового хрена, три увесистых банки баклажанно-кабачкового лечо и полторашку пива, на утро. На выходе задержался у списка сигарет, что висел над кассой, задумчиво почесал нос, уже было потянулся за кошельком, но передумал.

***

Егорыч встретил его изрядно повеселевшим и в парадной полицейской фуражке, стального цвета с тёмно-синим околышем.

– Дми-и-итрич, принимай! – Сосед протянул гранёный стакан, наполненный до краёв чем-то чёрным.

– Ты где это взял? – спросил Максим, устраивая пакет с продуктами у стены.

– Там! – отрапортовал Егорыч, пьяно намечая направление свободной рукой – стакан дёрнулся, и тяжёлая пахучая жидкость забарабанила по ламинату.

Дюзов почувствовал раздражение.

– Что же ты, скотина, творишь. Это же индийский ром.

– Ну так, этого, налетай! А это… – Егорыч глянул на пол, проморгался, – десять процентов земле, по старой кубинской традиции.

– Егорыч, Егорыч…

Максим махнул рукой, взял стакан и отпил, чтобы не проливалось.

– Пей до дна, пей до дна, – принялся скандировать Егорыч.

– Иди ты, – огрызнулся Максим. – Бифштекс принёс, будешь?

– Буду.

– Пошли. И фуражку сними. А это что за…

Разглядывая гостиную через арку, Максим стиснул зубы от злости. Вещи лежали на полу и диване, будто в нафталиновом чреве шкафа-стенки рванула граната.

– Егорыч! Твою за ногу! Ты совсем охренел?!

Правда, граната взорвалась аккуратная – не раскидывающая, а раскладывающая. В извлечённых с полок вещах не было хаоса нетерпения, скорей, некий порядок. У компьютерного стола стояли в ряд три граныча, рядом ютились не распакованные наборы рюмок.

– Стопари искал, – пожал плечами сосед, расплываясь в щербатой улыбке и отступая вглубь коридора. – Вот, нашёл.

– Где?… – Максим поднял к лицу стакан. – Из них отец чай пил…

"Отец…"

На секунду Дюзову сделалось тошно. Захотелось выкинуть Егорыча на площадку, схватить за шкирку и выкинуть. Со всеми его закидонами и газетными, радио- и теленовостями. Он приблизился к открытому шкафу и заглянул, словно в ещё дымящуюся воронку.

– Я ж, этого, подмочь хотел, – талдычил за спиной Егорыч, словно протрезвевший от злости следователя. – Систематизировать. Вспомнить…

Шапки, продранные лыжные перчатки, системный блок от старого компьютера, квадратные плитки коробочек ди-ви-ди, белый шарф, зачем-то завязанный в огромный узел, какие-то папки, чьи-то визитки, неопрятный альбом с фотографиями, из которого вывалились снимки… знакомые лица незнакомых людей, другого Максима и другой Ани. Он глубоко вздохнул и приложился к стакану.

– Пей до дна, пей до дна, – подхватил Егорыч, как голос за кадром.

Максим выпил, кивнул на пакет с едой, а сам присел на корточки рядом с фотографиями. Взял одну, присмотрелся, постарался вспомнить, где и как это было. Не смог. Улыбающаяся девушка не всколыхнула никаких чувств, не подняла ни белую, ни даже чёрную муть со дна дырявой памяти. Максим задумался, мысленно произнося её имя, надеясь услышать отголоски, эхо, вернувшееся из мрачных лабиринтов сознания…

Он хмыкнул, швырнул альбом на пол и отвёл глаза в сторону. Взгляд наткнулся на небольшую коробку, какой-то уголёк под прозрачным пластиком, упрятанном в спецпакет для улик. Максим достал коробку, повертел и прочитал на обороте: "Allende".

Альенде.

Слово ударило молнией, он поплыл. Осколки памяти пришли в движение, стали собираться в огромное зеркало, в котором проступало его прошлое, словно чужое отражение, на которое смотришь со стороны.

Он вспомнил. Подробности ухода Ани, загадочную дыру в стене кабинета Булгарина, покушение на Казанцева, обрезанный список с зачёркнутыми фамилиями и визит в больницу. Силуэт девушки в коридоре и чужака с по-птичьи длинным носом. Вспомнил вспышку выстрела, бесшумную горячую розу, распустившуюся перед глазами, заполнившую собой весь мир, инъекцию бесконечности больничного сна и горячечных угрызений совести под хлопьями чёрного и красного снега…

Из коридора прилетели пули шкварчащего на сковороде бифштекса, звуки пронзили комнату белыми вибрирующими струнами, запахи старых вещей лизнули лицо языком сенбернара, удары пульса взмывали к потолку лампионами. Старая подруга "карусель" принесла смесь страха и подгнивших воспоминаний, вовремя не преданных забвению, верному могильщику памяти. Максим поднял стакан и наполнил рот жидкой копотью индийских дубовых бочек.

Теперь точно до дна.

2

На следующий день Максим отправился за машиной и справками в "Склиф". Его "Форд" (с ржавой царапиной по правому борту) пылился у зловонного мусорного контейнера рядом с моргом. Конечно же, двигатель не завёлся – сел аккумулятор.

Максим достал из багажника прикуриватель и принялся терпеливо носить его по территории института в поисках хотя бы одной бензиновой машины. Наконец, его заметил охранник, направил к Санджару, узбеку, который числился в штате грузчиком. У того нашлась старая, мрачная как танк "Волга". Насквозь пробитая в нескольких местах прямыми попаданиями ржавчины, рухлядь тряслась и стонала под натиском стартера, но не заводилась. Санджар проорал несколько грозных фраз на родном языке, и – о, чудо – "Волга" вздрогнула, рыкнула и загудела, распугивая низким басом побиравшихся у дворницкой воробьёв и голубей. Затем чихнула белым облаком из выхлопной трубы и замолкла окончательно. Санджар крутанул стартером ещё пару раз, махнул рукой и полез вынимать аккумулятор.

– Не нужен теперь, забирай, – печально пробасил добрый узбек и отдал аккумулятор Максиму.

"Форд" завёлся с пол-оборота.

Со справками вышло тоже "через тернии к звёздам". Пришлось побегать по этажам, прежде чем уложить в папку несколько заветных бумажек. Максим прикинул в уме размер страховой выплаты. Фокус заключался в том, что его случай (пулевое ранение в голову) тянул если не на летальный исход, то на полную потерю работоспособности, а значит "пострадавший при исполнении служебных обязанностей капитан Дюзов М. Д." мог рассчитывать на страховое возмещение, равное ста процентам страховой суммы. Впрочем, компания-страховщик апеллировала к тому, что трудоспособность капитана Дюзова была утрачена не полностью, и после восстановления он сможет работать охранником или даже машинистом электропоезда, на что друзья из "органов", немного подсуетившись, выхлопотали боевому товарищу максимальный дивиденд от полученного во время героической службы ранения. Об этом Максим узнал из копии докладной записки, прилагавшейся к больничной выписке, где чёрным по белому было сказано, что он бревном лежит в постели, ходит под себя и вообще не человек, а самый, что ни на есть, стопроцентный овощ.

Максим не увидел в этом скрытого подвоха, понимающе ухмыльнулся и решил, что накроет управлению такую поляну, что даже непьющий ни под каким предлогом Ерохин, первый заместитель Дмитрия Валентиновича, не устоит и тщательно проспиртуется до самого темечка. Потому что денег Максиму выплачивали действительно много. Поэтому он не особо переживал из-за старенького бензинового "Форда", знал, что жить тому остаётся от силы пару дней, максимум неделю.

Блуждая по коридорам "Склифа" в поисках нужной печати, которой владела одна неуловимая заведующая, Максим вспомнил день покушения, день, ведущий в лабиринты коматозных снов, день, в котором он вышел из палаты Казанцева, озадаченный странным поведением чиновника и смущённый собственной беспомощностью во время неожиданной атаки сиделки. Похожий коридор со светом в далёких окнах, туннель с многочисленными дверями без номеров. Тогда, по дороге к лифту, он встретился глазами с девушкой, сейчас будто знакомой, но в тот момент отстранённо-далёкой. Она проплыла мимо, подталкиваемая солнечным ветром, бившим ей в спину, заставляя Максима смотреть против света, всматриваться в тень, делающую её лицо безразличным и резким. А затем был он, тот, кто стрелял из небольшого, но очень современного пистолета.

Странно, что ни Важник, который звонил лежащему в реабилитационном центре Дюзову чаще остальных, ни заходивший проведать Пономарёв, ничего толком не рассказывали о том, как двигалось дело об исчезновении профессора. То отшутятся, то замнут. Поправляйся, мол, выходи, включайся в работу. Только, конечно, сперва пройди военно-врачебную комиссию, докажи, что годен к дальнейшей службе, а не превратился в безмозглый манекен, которым тебя изобразили, чтобы в карман упала большая страховка.

Комиссию – обход врачей, странные беседы с психиатром ("Если перед вами на асфальте трещинка, вы переступите её или обойдёте?") – Максим прошёл три дня назад, теперь оставалось нервно ждать результата. Обычно на это уходило день-два, но в этот раз тянули: "потребуется изучение других медицинских документов".

Впрочем, и у Максима порой возникали сомнения в собственной адекватности. Усиливался мандраж. Дождётся ли он заветного "годен"?

Всю дорогу до управления он испытывал сильные дежавю. Как с цепи сорвались, на каждом светофоре, хоть зажмуривайся, как в тот проклятый день, который он, благодаря скользнувшей между полушариями мозга пуле, прожил едва ли не дважды. Или не прожил вовсе. А сейчас будто бы вспоминает снова и снова. Не только прошлое, но и будущее.

Так, стоя на очередном светофоре, он "вспомнил", какую купит машину. Однако, этой фантазии Максим отдался с удовольствием: представил звук, с которым будет басить новёхонький двигатель, бархатное подмигивание поворотника… Но мысль свернула в другое, загаженное русло: вот, после покупки, он скособочивает неуклюжим локтём хлипкое боковое зеркальце со встроенной видеокамерой, и его начинает "пилить" бортовой компьютер, назойливо попискивая раз в пять минут, и отключить его невозможно…"

Его "Форд" летел по выносной магистрали, перестраиваясь в правый ряд и притормаживая, чтобы не пропустить поворот, за которым будет улица в четыре полосы, пара других поворотов и парковка за шлагбаумом следственного комитета.

3

Главк оказался на удивление пуст. Махнув удостоверением на проходной, Максим поднялся на второй этаж и по пустому коридору дошёл до кабинета N22. Перед закрытой дверью сердце вдруг заколотилось, Максим на секунду замер, толкнул дверь и увидел Пономарёва. Справа от стола коллеги сидел незнакомый мужчина в очках, который рассматривал на свету пластиковые полупрозрачные фотографии. Оба посмотрели на Дюзова, но если глаза Пономарёва оживились и обрадовались, то второй взгляд остался пустым и холодным, как декаданс холостяцкого холодильника.

Игорь вскочил со стула, сжал руку, затем обнял и похлопал по спине. Максима проняло.

– Это Дюзов, – сообщил Пономарёв хмурому мужику в очках и снова повернулся к Максиму. – Пойдём выйдем, не будем мешать.

– Это кто? – спросил Максим в коридоре.

– Петраковский, по особо важным.

– Важняк, – ухмыльнулся Максим: "важняками" называли следователей по особо важным делам. – Важняк в кабинете Важника сидит, умора.

– Думаешь, ты первый такой остроумный? – Пономарёв направился к окну. – Куришь? Тебе как вообще, можно?

– Нет, – ответил Максим. – В смысле бросил, не курю, а так, кажется, можно.

– Ну, как ты? – спросил Пономарёв, извлекая из пачки обычную сигарету.

Максим глянул с тенью улыбки.

– Где твоя электронная дымилка?

– А-а, надоело возиться.

– Или лёгкие обманывать?

Пономарёв пожал плечами.

– В курсе насчёт заключения? – спросил он.

– Нет, что там?

– Решили, что ты негоден.

– Ага, конечно, – ухмыльнулся Максим.

– Серьёзно. Пришло заключение ВВК, что тебя не следует допускать к оперативной работе, ввиду возможных нарушений зрительного восприятия окружающего пространства, – последние четыре слова Пономарёв воспроизвёл чуть ли не по слогам, – и чего-то там ещё… короче нарисовали тебе агнозию.

– Синестезию? Так это у меня с детства…

– Нет, Макс, агнозию, мы недавно всем управлением в словаре смотрели. Так что, считай, свободен.

Максим сжал губы и нахмурился:

– Твою же мать!

– Вот так… система.

– Что у тебя там? – Максим посмотрел на сигарету в руке Пономарёва.

– "Кент".

– Дай.

– Вот так, – сделал затяжку Пономарёв, – вот так.

Максим подкурил, молча уставившись за окно. На небо наползли тучи, парковку съела тень. Цвета машин сместились в серый спектр, выгорели и поблёкли, окно стало расширяться, наплывая будто раскрытая пасть. Максиму показалось, что он опрокидывается на улицу, но не падает, а плывёт, как облако, смотрит на мир со стороны, на декорацию города, где актёры изображают людей.

I ain't happy, I'm feeling glad

I got sunshine, in a bag

I'm useless, but not for long

The future is coming on

It's coming on, It's coming on…

– Алё, – прервал звонок мобильника Пономарёв. – Труп? А чья очередь?… А сам где?… Конечно… Да, сейчас выезжаю… А свидетели?… Понял, давай, ну да… – Игорь дал отбой и посмотрел на Максима. – Важник звонил, в Суворовском труп нашли.

– Криминальный или смерть?

– Смерть. А Пашка на выезде, – сказал Пономарёв, косясь на круглый шрам над переносицей. – Какой-то ты бледный, может, не стоило сигаретой баловаться?

– Нет, норма, в порядке я.

– Да не переживай ты, напиши заявление, так мол и так, считаю заключение комиссии несоответствующим моему физическому состоянию, прошу провести повторную экспертизу, не мне учить, сам всё прекрасно знаешь… Вон Горыныч, в аварию попал, полгода после черепно-мозговой лечился, и ничего, с третьего раза допустили. Теперь ходит, с титановыми пластинами в башке, робокоп хренов.

– Да понятно, – Максим затушил сигарету, от которой затянулся только раскуривая.

– Ну, а сам как? – выдыхая дым, спросил Пономарёв. – Со страховкой разобрался?

– Да, – кивнул Максим, – разбираюсь.

– Ну вот, – хлопнул по плечу Пономарёв. – Я б с такими бабками даже не рвался.

В голове Максима мелькнула сумасшедшая мысль: поменяться с Пономарёвым местами, отдать ему все эти деньги, ну, может не все, большую часть за вычетом новой машины, а самому встать в "строй", чтобы всё было, как прежде, знакомо и понятно. Чтобы вернулось привычное течение жизни, которое отнял у него человек, всадивший в него две пули…

Максим тяжело вздохнул и отвернулся от окна.

– Ну, а стрелка?? Поймали?

Пономарёв пустил носом дым, помолчал немного, будто примеряясь к ответу, потёр над бровью:

– Нет.

– Глухо?

– Личность установили.

– Ну… а розыск что?

– Ничего.

– Почему?

– Да, знаешь, такое дело… – Пономарёв нервно затушил сигарету. – Давай потом, а? Мне на труп пора.

– Какое дело?

– Звоночек был, – сообщил Игорь и бросил короткий взгляд в потолок, – оттуда.

– Да ладно… откуда оттуда?

– Всё, Макс, двину.

– Стой, да погоди, ну ты красавец, думаешь, я теперь успокоюсь? Сам же залезу, откопаю, ты ведь знаешь. Эта мразь меня чуть не грохнула!

– Пеликан, – бросил Пономарёв, снова глянув в окно.

– Что?

– Киллер с погонялом "Пеликан". А с делом твоим швах, причём полнейший.

– А конкретней?

Пономарёв потёр виски, точно при мигрени.

– Булгарина так и не нашли, личность убитого, правда, установили. Труп, что у кабинета валялся.

– Ну?

– Тоже Пеликан.

– Что? – мотнул головой Максим.

– Ага, вот и я такой "что?", и все такие "что?" Приехали, вот что. – Пономарёв невесело усмехнулся. – Жмур в тебя стрелял.

Максим пропустил шутку мимо ушей. Думал. В голове назойливой мухой закружила мысль, будто он знает, как такое могло произойти. Как объяснить воскрешение Пеликана. Причём, знает только он, потому что видел и слышал что-то очень важное. На периферии сознания вертелось старое воспоминание, догадка, издалека похожая на открытие.

– А Казанцев заговорил? – задумчиво спросил Максим.

– Что? – Пономарёв с удивлением посмотрел на коллегу. – А, нет, тоже… умер. В тот же день.

– Что значит "тоже"?

– Ну, то есть, не тоже, ты же вот… – поправился Пономарёв. – Короче, отпечатков там море, нашли чей-то рыжий волос, долго с ним носились, ничего, да мало ли чей. И вообще, после того звоночка… Вот так, Макс.

Пономарёв зачем-то оттопырил пиджак и проверил содержимое внутреннего кармана. Посмотрел на Максима и улыбнулся.

– Рад тебя видеть. Когда поляну накроешь?

– Дело у тебя? – сухо отозвался Максим.

– Какое?

– Пеликана.

– Макс, послушай, не лезь. Тебе оно надо? Деньги дали, живой, здоровый, не лезь.

– Дело у тебя? – настойчиво повторил Дюзов.

– Твою же мать, – сдался Пономарёв. – У меня, конечно, на днях загнали в электронку, для архива.

Максим вытащил из кармана мобильник и протянул Пономарёву. Тот молча взял и неодобрительно покачал головой.

Через минуту вынес телефон и вручил Дюзову. На плечах Пономарёва висела сумка – на выезд.

– По старой дружбе… не спали меня.

– Само собой, могила.

– Ага, могила. Бывай.

Пономарёв двинул к лестнице, снова зазвонил телефон. Выкрикивая что-то на ходу, Игорь стал спускаться.

Максим скользнул в кабинет, подошёл к своему столу и увидел, что его захватили чужие вещи. На спинке стула висела чья-то красная ветровка. Из знакомых пожитков – только часы, которые Максим как-то раз прихватил со свалки, где "всплыл" труп бездомного. В часах он признал породу, поэтому подобрал и отмыл. Сейчас на них топорщилась одноразовая дед-Морозовская шапка с пыльным пятном от шампанского на белой полоске.

Это было уже не его рабочее место. Он слегка завистливо оглянулся на Петраковского, который плавал в своих особо важных фотографиях, нырял в них, морщась и покусывая верхнюю губу, и выныривал со стайкой зацепок. Тоска защемила грудь, захотелось напиться.

4

Непослушные пальцы то и дело промахивались по нарисованным на сенсорной панели клавишам, ввести пароль удалось только с третьего раза. Затем, очнувшись от многомесячной спячки, компьютер принялся скачивать обновления, и, похмельно звеня вентилятором, будто подбитый Карлсон, дефрагментировать диски – в общем, заниматься всем, чем угодно, кроме того, что нужно хозяину.

Несколько раз Максим вставал и направлялся на балкон, где прятал от Ани сигареты, раньше, в другой жизни. Один раз даже обулся, чтобы спуститься за куревом в магазин, но за окном висела жирная чумазая туча, то и дело орошавшая улицу холодным дождём. Тяжёлые капли стучали по карнизу, как старинный метроном в музее жертв блокады Ленинграда. Туча грозила – "не выходи". Резонно.

Телеканалы отключили за неуплату, чёрный прямоугольник настенной ТВ-панели превратился в огромный рекламный плакат с вертлявым номером радиовещательной корпорации. Его крутили по всем каналам, кроме тех, что гнали исключительно рекламу.

Оплатив первым делом Интернет (пригодились древние карточки экспресс-оплаты), Максим зарылся в ожившее облако "Яндекс.Диска", куда предусмотрительно залил с телефона папку Пономарёва.

Пока он боролся за жизнь, блуждая в измерениях Прошлого, Настоящего и Будущего, следствие по делу об исчезновении профессора Булгарина и убийстве неизвестного, найденного в коридоре исследовательского института квантового моделирования, не сдвинулось дальше установления личности убитого. Им оказался некий Кулик Степан Семёнович, известный в бандитской среде под именем Стёпа Пеликан, убитый за три года до того, как его труп снова нашли у кабинета профессора. Первый раз Пеликана "убили" во время взятия лидера Зарайской преступной группировки, известного под именем "Гоша Колокольчик". В то время Пеликан работал телохранителем преступного авторитета и был, якобы, подстрелен во время штурма загородного дома Гоши в Коньково, за пару минут до того, как Колокольчик перестал звенеть в вооружённых объятиях ОМОНа. Максим сразу понял, какая потусторонняя сила воскресила Стёпу. Скорее всего, тот просто сдал своего босса, а чтобы дружки не искали, ему "изобразили смерть". А затем Пеликан засветился на видеорегистраторах института имени Склифосовского, где всадил в Дюзова две пули. В грудь и контрольный в голову.

"Чертовщина какая-то", – думал Максим, разводя на экране фотографии, чтобы видеть обе: одну с Пеликаном на полу кабинета в Сколково и другую, снимок с камеры на проходной "Склифа".

– Близнец? – Максим почесал нос и открыл файл с биографией Пеликана. Ощупав глазами несколько сухих абзацев лохматого от многочисленных запятых текста, он понял, – исключено. Это один и тот же человек.

Неожиданная догадка отозвалась покалыванием в пальцах. По спине поползло что-то болезненно-щекотное. Из тумана воспоминаний выплыл вопрос, который он задал в кабинете Булгарина, держа в руках упрятанный в прозрачную коробочку камушек "Альенде".

"…а вот если деньги… их тоже можно восстанавливать?"

Перед глазами возникло бледное напомаженное пятно:

"Он работал над квантовым восстановлением… – губы сделали "о", потом слились, и разъехались в стороны, вытягиваясь в вибрирующую полоску, – людей восстанавливал".

"Людей восстанавливал", – повторило эхо в голове Максима.

Максим поёжился и выдохнул. Встал из-за стола и направился в коридор, где висел рабочий пиджак, тот самый в котором его "застрелили". В нагрудном кармане – косо обрезанный листок. Лежал там всё это время. Список, имена людей. После записи "…азанцев Илья Сергеевич" значилось ещё пять фамилий, среди которых зачёркнутый Зарицкий. Остальные не зачёркнуты. Нетрудно было догадаться, что это значит. Впрочем, не исключено, что эти люди по-прежнему живы.

"Надо проверить". Максим открыл "Яндекс" и забегал пальцами по клавишам. Найти удалось всех, кроме одного. Все найденные – убиты. Точнее, погибли при странных обстоятельствах. Полегли кучно, плюс-минус неделя от смерти Казанцева. Один врезался в высоковольтный провод во время охоты на вертолёте, другого в сорок лет свалил инфаркт, третий найден мёртвым в бассейне, четвёртого, как и Казанцева с Зарицким, догнала пуля. Примечательно было и то, что все четверо занимали высокие должности в близких к правительству структурах. И непосредственно перед смертью вся "весёлая четвёрка" отметились необъяснимо-разгульным, даже безумным поведением. Сумасбродили по примеру Казанцева.

Единственным, про кого "Яндекс" не смог ничего рассказать, оказался Аракелов Карен Аршавирович. Точнее мог, но Каренов Аракеловых оказалось так много, что время на поиск того самого беззастенчиво заигрывало с бесконечностью. Другими словами, не редкая фамилия.

Максим потёр подбородок, откинулся в кресле и снова посмотрел на список: "Кого ещё можно выудить?"

"…ов Кир Хромович".

Если тоже публичный человек, то с таким редким именем… Максим озадачил окошко поиска. Нашёлся некий Лопухов Кир Хромович, но не шишка из правительственных сопок, а сотрудник ИИКМ, того самого, в котором работал профессор Булгарин.

"Так, так, так…"

Какова вероятность, что это он? Человек из списка.

Очень большая.

И если Лопухов всё ещё жив (а "Яндекс" ничего не знал о смерти Кира Хромовича), тогда ему либо угрожает опасность, либо он каким-то образом договорился с убийцей. Короче, связан в обоих случаях, а, значит, может поведать много интересного.

Максим нервно потёр за ухом и обратился к файлам по делу Булгарина. Открыл и принялся проверять личные дела сотрудников исследовательского института.

Это заняло какое-то время.

Из файлов, переданных Пономарёвым, он выяснил, что дело Булгарина приостановили "в связи с не установлением лица, подлежащего к привлечению в качестве обвиняемого". И верно, Булгарина не нашли, тем не менее… основной подозреваемый, Стёпа Пеликан, не был даже опрошен. Следствие, шедшее до этого момента весьма бодро, установило личность воскресшего Пеликана и его место жительства, после чего неожиданно ссохлось, оборванное на полуслове стыдливой отпиской "по данному адресу никто не проживает".

"Закопал и надпись написал".

Максим вздохнул, встал из-за стола, подошёл к окну и посмотрел вниз на дорогу. Раскидывая волны брызг, по мокрому асфальту, как по каналу, плыли разноцветные машины. За каждой оставалось два тонких следа, которые мгновенно исчезали под свежими каплями, сыпавшимися на землю из флегматичных дождевых туч.

"Значит, к Пеликану на хромой кобыле не подъедешь, непростая, очень непростая птица".

Максим вернулся взглядом к экрану, с которого смотрело бледное лицо младшего научного сотрудника ИИКМ Лопухова К.Х. Запомнил адрес. Стоило проверить.

Но сначала – машина.

***

Салон на Таганке, куда он добрался по пробкам всего за пару часов, предстал перед Максимом лакированным и безлюдным царством, где бедность однозначно выглядит пороком. Единственный в Москве салон, где продавалась машина, о которой Максим грезил с детства.

– Добрый день, чем могу вам помочь? – Из двери выплыл улыбчивый человек в светлом пиджаке поверх тёмной майки с двумя направленными на зрителя револьверами и надписью "Come back to Detroit, we missed you the first time". Синие джинсы и баскетбольные кеды. Всем своим видом юноша демонстрировал, что в мире ещё остались места, где стиль и умеренность запросто уступают стальному натиску всепожирающего снобизма.

Максим поздоровался, пряча ухмылку, и двинулся вглубь зала, к небольшому круглому пьедесталу с чёрным автомобилем.

– О! – театрально вскинул брови консультант. – Отличный выбор! Однако должен вас предупредить, что эти машины производят только в юэс. У нас прямые поставки с завода в штате Мичиган. Четырёхполюсный трёхфазный асинхронный двигатель нового поколения с амплитудно-реостатным управлением, последняя фишка двигателестроения, модель "Хеллфаер" седьмой серии, мощностью на выбор от трёхсот до восьмисот киловатт…

– А если, – немного растерявшись перебил Максим, – в лошадиных силах…

– Извините, лошадиные силы это вчерашний, даже позавчерашний день. Сейчас в автомире рулят киловатты, – с гордостью заявил консультант.

Максим приблизился к брудастому и начищенному, как сапог, автомобилю и облизал пересохшие губы.

– Это цена?

– Мы сделаем скидку, если вы оплатите наличными.

– Нет, картой.

– Может быть, вы хотите оформить кредит или приобрести в рассрочку, – поинтересовался консультант, бросая настороженные взгляды на служебные ботинки и рыхлую причёску Дюзова.

– Нет, здесь и сейчас, именно эту машину, чёрную. И плевать на киловатты.

– М-м… – замялся консультант, – что же… м-м… тогда пройдёмте в кабинет, я выпишу счёт, который вам необходимо будет оплатить в ближайшие три дня. Вы можете сделать это в любое время, любым доступным способом. Мне необходимы лишь ваши паспортные данные и – вуаля! – машина ваша. А заплатите потом.

Максим обошёл машину, остановившись напротив наглой американской морды. "Dodge Challenger", нахальный и дерзкий, один в один, как он мечтал ещё в училище: грубый, непокорный, эгоистичный, беспощадный к законам аэродинамики, точно такой, каким сам хотел быть, и на остальное ему было начхать. В том числе и на Максима, стоявшего перед ним в сдержанном изумлении от собственной смелости. "Кто я такой, чтобы ездить на такой машине?"

– Ай си, ай си… – съехидничал консультант, – вам необходимо подумать.

Максим огрызнулся косым взглядом, но промолчал. Его одолевали сомнения.

Машина для мужчины – не просто вещь, не очередной предмет в ряду бытовых слуг, вроде холодильника, пылесоса или телевизора. Машина – часть его самого, вырвавшаяся на свободу частичка первобытного эго, отражение личности и даже, если уж на то пошло, второй дом. Личное, персональное, интимное пространство. Разумеется, если автомобиль только его, а не семейный рыдван, кряхтящий под тяжестью многочисленной родни, рвущейся на выходные на дачу с рассадой за задним сиденьем. Максим подумал о своём старом "Форде", привычном и понятном, с которым уже тысячу раз сжился и в котором всё устраивает. Почти всё. Кроме бензина, который время от времени приходится подливать в бензобак. С учётом решительности прочих водителей, стремительно пересаживающихся на машины с джоуль-ресиверами, муниципальные власти, пользуясь разными, иногда несуразными предлогами, настойчиво взялись за истребление всех городских бензоколонок, даже таких, которые являлись историческими объектами. Напоить "Форд" бензином скоро станет просто негде. Не закупаться же ему, в самом деле, наперёд.

"Чёртов прогресс. Почему нельзя оставить всё как есть, ведь было вполне удобно. И люди привыкли".

Он медленно, шёпотом, обошёл вокруг "Челленджера", открыл дверь и сел за руль. Мягкое, но строгое кресло, грубая, но приятная на ощупь оплётка руля, лаконичный и понятный салон. Он осмотрелся, поправил зеркальце – всё идеально. Но сможет ли он привыкнуть к новому качеству старого себя? Не превратится ли новшество, в предательство привычного, в доминошную косточку, которая толкнёт остальные? Может, ну его? Или напротив – пора?

Глаза Максима сверкнули, и он нажал кнопку запуска двигателя. На панели загорелись индикаторы, замигало, что-то коротко пискнуло – машина включилась, но тут же вернулась совершенная тишина. Ни утробного рокота под капотом, ни даже комариного писка. Максим вздрогнул, когда в окно постучали. Опустил перед консультантом стекло.

– Вам надо выбрать звук мотора. Какой больше нравится, вариантов масса, от "Рено Логан" до "Формулы один".

– Здесь нажать?

– Нет, ниже. Да, нет… ещё ниже. Ага.

Салон наполнил трескучий бас. "Chevy Camaro" – прочитал Максим на дисплее и нажал на иконку списка. Там действительно было всё, даже истребитель "F-22 Raptor", от визгливого стрекотания которого у Максима едва не вывернулись наизнанку внутренности. Он стал листать, пока не нашёл "Ford Focus", выбрал и замер, прислушиваясь к тому, верно ли динамики изображают знакомое бормотание настоящего бензинового двигателя.

– Здорово, правда? – поинтересовался консультант.

Максим разочаровано посмотрел перед собой.

– Мы можем сделать для вас дискаунт, только сегодня, если вы купите…

– Нет, – перебил Дюзов.

– Простите?

– Фальшивит, – покачал головой Максим почти с презрением.

Затем он выбрался из машины и, не глядя на поникшего консультанта, вышел прочь из салона.

***

По адресу, указанном в личном деле Лопухова К.Х., находился огромный жилой комплекс с глухим забором по периметру и воротами, которые открывались автоматически по сигналу специального маячка на автомобиле.

Напротив ворот ютился парк с крохотной, намертво переполненной парковкой. "Парки делать научились, – подумал Максим, – а парковки – ну никак". Он запер чей-то автомобилей, положил под стекло бумажку с номером своего мобильного, перешёл улицу и встал напротив ворот, мысленно уточняя набросанный по дороге план действий.

В прорехе между лесом и особняками выл ветер. Присмотревшись, Максим увидел в воротах небольшое оконце, почти амбразуру. Канал общения смертных с охраной. Он проверил в нагрудном кармане удостоверение, пожалел об отсутствии оружия и направился обратно к машине. Решил не зайти на охраняемую территорию, а заехать, воспользовавшись служебным положением.

Вдоль дороги были припаркованы автомобили, Максим скользил по ним отрешённым взглядом, пока не заметил знакомую наклейку "Усервис". Он остановился и вернулся на несколько шагов назад. К серебристому "Ниссану", который, возможно, он видел в Красногорске, перед тем, как столкнуться в дверях с рыжеволосой девушкой.

Максим слегка присел, чтобы заглянуть в салон, и открыл от удивления рот. Она смотрела на него в зеркало заднего вида. Максим выпрямился, торопливо пригладил волосы, растерянно глянул по сторонам и направился к водительской двери. Подойдя, осторожно постучался. Боковое стекло поползло вниз.

Девушка посмотрела на Максима, вопросительно подняв брови.

– Следователь Следственного комитета, капитан юстиции Дюзов Максим Дмитриевич, – представился Максим, раскрыв и тут же закрыв удостоверение.

– А в чём, собственно, дело?

– Вы не могли бы выйти из машины?

– Может быть, лучше вы, – улыбнулась девушка, – присядете в мою?

Максим хотел настоять на своём, но передумал. Девушка была привлекательной, и даже красивой, но самое главное – в ней чувствовалась некая тайна, загадка, которую нельзя было разгадать с первого, второго и даже десятого раза. В конце концов, в машине нет ветра.

Он обошёл "Ниссан", открыл дверь и сел в салон.

АНТИХРИСТ

Такое чувство, что вы охотитесь за очень крупной дичью.

Ю Несбё, "Нетопырь"

1

Завтрак Максим готовил почти по Жванецкому: "А колбаса, колбаса уже сворачиваться пошла. А я её яйцом сверху. Ножом по скорлупе – и на колбаску. Три штуки вбил и на маленький огонёк перевёл. А в хрустальной вазе уже и салатик соком исходит под маслом, уксусом и майонезом". Вбил, правда, два яйца, да и салатик нашинковать не нашлось из чего – потому и "почти".

Подкрепился с аппетитом, что за последние полгода случалось довольно редко, под беззвучную картинку канала "Наука.2.0". В программе обсуждали какой-то живучий вирус. "Случайно, не любовь?"

Расправившись с яичницей, он залил кипятком свежую заварку, дал настояться и наполнил до краёв пол-литровую чашку (ревизия Егорыча не прошла даром) и какое-то время оставался перед телевизором. С вкусным чаем и сахарным печеньем.

"Маша… Маша… Не слишком ли быстро всё закрутилось?"

Он не хотел копаться в истоках и механизмах их романтических отношений, зародившихся после случайных (судьбоносных, если не бояться этого слова) встреч и странной беседы в её "Ниссане" – будто старые друзья встретились. По обидному недоразумению, остававшиеся до этого незнакомыми. Не желал мысленно открывать блокнот, расчерчивать таблицу "виновности/невиновности", как при беседах и допросах подозреваемых, не собирался делать отметки в той или иной графе, подмечать перемены речи, неуместные слова, обращать внимание на мимику и жесты.

Станет ли он задавать квалифицирующие вопросы сердцу вспыхнувших между ними отношений, вопросы, на которые виновный и невиновный ответили бы по-разному?

Максим улыбнулся.

Нет, он закроет глаза и поплывёт по тёплому течению. Как делал уже две недели. Две недели с ней.

Вымыв посуду, он ненадолго задержался у книжного шкафа в коридоре. Выбор был интригующе интересен. Книг, что он помнил лишь по обложкам (увиденным сначала на сайте, а потом при оплате доставленного заказа), накопилось больше десятка. С тех пор, как отпала необходимость ходить на работу, он стал чаще наведываться в интернет-магазины. Заглянет, кинет в корзину одну, две, иногда три покупки – что-то из новинок любимых авторов, что-то из упущенной классики, что-то с высоким рейтингом и лестными отзывами сайта "Книгоед". Но читал всё меньше и меньше, так сразу и не вспомнишь, что осилил последним… "Превращение" Кафки из пухлого фолианта?…

Максим достал "Из пещер и дебрей Индостана" Блаватской и "Я спускаюсь, он спустился" Кинга. Сверился с внутренним камертоном и остановился на последнем романе "Короля" – хотелось "услышать" голос отличного рассказчика, развлечься чтением. Стивен Кинг так и не дописал "Я спускаюсь, он спустился" (рабочий вариант названия: "Я спускаюсь") – вышел из машины на заправочной станции, открыл дверь в уборную и "испарился". Его мистическое исчезновение обсуждал весь мир. Когда стало ясно, что мэтр литературы ужасов не собирается возвращаться, за незаконченный роман сел другой писатель – Джо Хилл, его сын.

Максим дал себе два часа. Устроился с книгой в спальне: справа, на тумбочке, – сотовый; слева, рядом на кровати, – белоснежная плюшевая крольчиха. Неплохая компания.

Телефон мог позвонить в любой момент, разбуженный желанием Маши услышать голос Максима. И, чёрт побери, это ожидание было тягостным и приятным. Максим не звонил первым, знал про привычку Маши укоротить утро, компенсировав его бархатным отрезом позднего вечера или ночи.

Что касается ушастой игрушки, вручную изготовленной какой-то мечтательной барышней, и оттого неприлично дорогой для обычного "пылесборника", то Максим купил её вчера. Крольчиха как-то сразу попросилась с прилавка, взяла грустью и молчанием. Не самая плохая альтернатива мёртвых цветов, которые он не любил дарить. Сегодня зверёк переберётся в новый дом и, как надеялся Дюзов, надолго там обоснуется. Впрочем, решать Маше и её многочисленным домашним питомцам. Максим не рассчитывал на что-то большее, лишь на несколько улыбчивых секунд удивления и радости. Порой этого достаточно.

Из положения полулёжа он перетёк в положение лёжа и перевернул страницу. Кинг рванул с места в карьер. Главный, во всяком случае, по первым главам, герой, переживший в горах длительную гипоксию, уже взялся разыскивать лестницу в райские сады. Искал он её в самых злачных местах штата Мэн, поглубже, погрязнее, и непременно ведущую вниз, потому что в аду он уже побывал, и этот ад таился в высокогорном холоде.

Ожил сотовый.

Сердце радостно замерло, не сразу распознав ошибку – мелодия сигнала была стандартной, "для всех". А номер Маши Максим маркировал отрывком красивой песни, которую Энди Дюфрейн (герой Тима Роббинса), закрывшись в кабинете начальника тюрьмы и выбрав пластинку, подарил себе и другим заключённым в фильме "Побег из Шоушенка".

Трезвонил Паша Важник.

– Коллега? – сказал Максим, испытав лёгкую горечь разочарования, что звонит не Маша.

– Коллега, коллега. Бывших следаков не бывает, да и верим – вернёшься.

– Посмотрим… – Последние две недели Максим почти не думал о возвращении и поданном рапорте с ходатайством о проведении повторной военно-врачебной комиссии. – Ну что там у вас?

– Хреново, Максимыч, хреново. То-то и оно… Генку Шолтуна закрыли.

– Что?…

– Ушёл вчера утром на работу, а из кабинета в СИЗО попал.

– Твою! Жопа… У него же мелкие, сколько?

– Двое. Не дождались папу вечером. Тут у нас всё управление в трауре… – трубка тяжело вздохнула. – Под Улыбку два года назад эсбэшники рыли, да не нарыли, волки. А теперь Шолтун…

– Это из-за жалобы?

– Да, те же грабли. Какой-то урод подвязанный бумагу накатал… злоупотребление служебным положением… мол, подозреваемый на даче у него работал взамен прекращения дела… не по телефону, короче…

Пискнул второй входящий. Максим глянул на экран – "Маша".

– Да уж… ну вы держитесь там.

– А что нам держаться? – грустно отозвался коллега. – Шолтуну вот…

– Это да… – Максим думал, как закончить разговор. Переживать за Шолтуна он будет потом, а сейчас его ждёт голос Маши. – Паш, у меня тут…

– Лады, Максимыч, побегу, – помог Важник. – Дел невпроворот.

– Добро, – согласился Максим. – Держи в курсе.

"Сброс". "Ответить".

– До-о-олго трубку поднимаем, – с наигранным подозрением заметила Маша.

– Коллега звонил, – сказал Максим и добавил. – Бывший.

– Что-то случилось?

– Ничего хорошего. Но не у меня, к счастью.

– Ясно. Потом расскажешь. Я буду мимо проезжать около двенадцати, тебя подхватить?

– Конечно, – улыбнулся Максим. – А я пока приму ванну, наведу на голове красоту, ногти накрашу и выберу платье.

– Ха, про макияж не забудь.

– Ага.

– А я заеду за цветами и водкой, а потом заберу тебя на свидание.

– Мне "Мартини". Бианко, – попросил Максим.

– Ха-ха, конечно, я знаю.

– Это хорошо.

– Тогда я за тобой заеду, – повторила она.

– Буду ждать.

Маша прервала звонок, не прощаясь. Как всегда. Максима это устраивало. К чему могут привести долгие эстафеты "пока-пока-пока-пока"? На ум приходило только раздражение.

Максим ущипнул крольчиху за ухо и раскрыл книгу.

2

Обедали у Маши. Очередное испытание вегетарианским меню.

Маша, как понимающая женщина, предлагала купить в городе что-нибудь из мясного: "Только готовое, никакой жарки, не хочу, чтобы на кухне воняло". Максим, как понимающий мужчина, отказался: "Твой дом – твои законы. Проживу денёк без курицы или свинины".

Да будет так.

Готовили вместе. Максим, правда, больше на подхвате: подать, порезать, нашинковать, отогнать котов.

– Смотри, что Михря натворил, – сказал Максим, кивая на разделочную доску, на которой красовалась ушастая рожица, выложенная из кусочков груши и мяты.

– Хватит дурачиться! – с улыбкой предупредила Маша.

Как бы не так.

Он подтрунивал над Машей, а она смеялась и негодовала одновременно – каждый раз, снова и снова, и до того это выходило легко и забавно, на грани надоедания и блестящего повторения, что он не мог остановиться. Составлял из зелени, фруктов и овощей новые послания, и хохотал вместе с ней, заливался тем приятным смехом, что и не смех вовсе – а ты сам, звенящий, чистый, тёплый, состоящий из тысячи щекотных улыбок и бликов радости.

Четыре кота – Михря, Борис, Чарли и Клуни – и пёс Барбарис, прекратив игры, наблюдали за людьми с лёгким недоумением. Самому младшему, пепельному Клуни, удалось незаметно стащить несколько изюмин, но ожидаемой радости добыча не принесла. Усатый воришка обсосал сушёные ягоды, выплюнул в коридоре на линолеум и побрёл патрулировать пространство загородного дома.

На обед был овощной суп-пюре с кусочками соевой колбасы, "спаржа по-восточному", на эту восточность ушло полстакана грецких орехов, две головки репчатого лука, три зубчика чеснока, немного кинзы, петрушки и укропа, а ещё красный перец, соль и яблочный укус – по вкусу. Спаржа шла гарниром к бородатому грибу, покрывавшему сковороду бурым мохом. А венчал вегетарианскую трапезу салат "Вальдорф", для приготовления которого Маша выгребла из жестяной банки остатки макадамии, австралийского ореха, о существовании которого Максим даже не подозревал, взяла лохматую рукколу, кусочки груш, мяту и вездесущие грецкие орехи. Маша их явно любила.

Как и красное вино.

Максим не расспрашивал её о прошлом, не копался в сказанных словах и поступках. Одержимость деталями не приводит ни к чему хорошему. Каждый день он всё лучше узнавал её, но это был не поиск, а принятие даров. Щедрость подсказок и открытий – с обеих сторон.

Он рассказал ей о своей "карусели", синестезии. О которой Маша знала, пожалуй, не меньше его.

– А ты в курсе, что мы все, все люди – синестетики, во всяком случае, были ими? У младенцев импульсы от органов чувств разделяются лишь в полгода, а до этого они перемешаны, как и у тебя во время твоей "карусели". Но рождаются все именно синестетиками, когда ощущения свалены в кучу. Между мостами к осязанию, вкусу, слуху и зрению перекинуты другие мосты, маленькие, по которым импульсы могут носиться туда и обратно, не ступая на берег. Например, бежать к глазам, но передумать, и свернуть к ушам. Или разделиться. А потом эти мостики из нейронов отмирают. Но не у всех, у тебя они остались, видимо, неповреждёнными…

– Синаптические мосты, – кивнул Максим. Он читал об этом (как и про "перекрёстки" нейрологических путей, пассивные у обычных людей и активные у синестетиков). "Но откуда…" – Откуда ты это знаешь?

– Изучала когда-то.

"Изучала?… И что? Мало ли на какие вопросы люди ищут ответы. Не подготовилась ведь заранее. Тут мало хотеть удивить – будущее предсказывать надо. Знать, какую тему я предложу после спаржи по-восточному. Но всё-таки…"

– А с чего интерес к синестезии? Некоторые и слова-то не слышали.

– Это просто, – улыбнулась Маша. – Читала как-то роман "Тигр! Тигр!", тогда и зацепило. Уж очень необычной особенностью наделил главного героя автор… м-м… Альфред Бестер. Угадаешь с трёх раз – какой?

"Ну я и осёл… Ты глянь, засомневался…"

Вместо ответа он перегнулся через стол и поцеловал её в губы.

– Мой счастливый младенец, – снова улыбнулась она. – А какой ты видишь меня во время "карусели"?

– Её давно не было.

– Честно? – прищурилась Маша. – Или не хочешь меня расстраивать?

– Честней не бывает.

Максим не врал.

За две недели, прошедшие с момента знакомства с Машей у того жилого комплекса, где Максим надеялся распутать нить Лопухова (человека из списка), платформа "карусели" ни разу не раскручивалась. Не начинала свой фантастический танец смешений. Двигатели "аттракциона" спали.

Максим жалел об этом. Хотел узнать: какими красками, звуками и ощущениями "карусель" одарит присутствие Маши? Какими он увидит их отношения? Будут ли пахнуть жареным миндалём прикосновения её тонких пальцев к его шее? Какой оттенок у её смеха – нектариновый, карамельный, бледно-лунный? Её танец – это дрожь струны или шелест ветра в хвое? А вкус шоколада от её насмешливо-нетерпеливого "не буду ждать, когда сам захочешь поцеловать"… это ведь наверняка шоколад, а потом – горячий глоток, сам поцелуй.

Он будет ждать этих откровений. Щекотку взгляда. Аквамарин голоса. Звенящее смущение. Звонкие прикосновения.

А когда дождётся, подарит их Маше.

– А, правда, что у синестетиков отличная память? – спросила Маша, двигая по тарелке листик кисловатой рукколы.

– Ну… – Максим вспомнил недавние ментальные затмения, ощущение беспомощной отстранённости от предметов и лиц, которые должен хорошо помнить. – Никогда не жаловался, только после больницы проблемы были… – Левая рука непроизвольно потянулась к шраму над переносицей, но он перехватил её на полпути мысленным приказом и заставил взять бокал с вином.

– А расположение вещей? Можешь с одного взгляда запомнить, где что стояло? Где солонка была, когда мы начинали готовить?

Максим глянул на керамического пингвина с тремя дырочками на макушке. Нелетающая морская птица изначально скучала на открытой полке над духовым шкафом, рядом с набором зубочисток. Сто процентов, хоть для протокола.

– Не помню.

– Неправильный из тебя синестетик, – покачала головой Маша.

– Как есть. – Он не понимал, почему соврал Маше в такой мелочёвке. Хотел оставить за собой хоть какое-то преимущество? Зачем? – И с порядком у меня дела неважно обстоят, без закидонов вроде: клавиатура строго по центру стола, бумаги в идеальной стопке, канцелярия по своим местам. В общем, я – позор синестетиков.

Маша засмеялась. На ней была свободная футболка небесно-голубого оттенка с рисунком – тонкая ветка, украшенная лодочками листьев. Других преград, если не считать психологических, к её телу не существовало. Во время кулинарных хлопот Максим случайно увидел её грудь – Маша присела, чтобы собрать упавшие на пол салфетки, и он заметил тёмное пятнышко соска на молочно-белой возвышенности. Картина-воспоминание не добавляла рассудительности ("Скоро одних губ и объятий станет бесконечно мало…"), но он бережно хранил его пьянящую соблазнительность и провокацию. Это было просто.

Они не занимались любовью ("не трахались", как сказало бы циничное "Я" Максима, если бы ему дали слово; но никто не давал). Максим не спешил с этим аспектом близости, с Машей – нет, пока – нет. Чувствовал, что когда – или если – это произойдёт, то станет естественным и логичным, как роса на буйной тропической растительности. И в их "первой ночи" будет нечто большее, чем просто страсть познания. Некий секрет или даже заблуждение, каким, к примеру, обладает процесс появления утренней влаги: не все знают, что конденсатом является лишь малая часть росы, главным образом это результат самоорошения растений, защита от солнечных лучей.

Этот секрет был рядом, близкий и доступный, лишь протяни руку. Развеет ли он их заблуждение?

Кто знает? Возможно, следовало задать себе другой вопрос: зачем стремиться потерять это спасительное заблуждение, зачем искать истину?

– Ещё вина? – спросил Максим.

– Пожалуй. Только белого. Да, хочу белого!

– Даже так? Тогда придётся чуть-чуть подождать.

– Привет холодильнику.

Под пристальным взглядом Клуни, направленным поверх миски с сухим кормом, Максим открыл бутылку белого вина (ЮАР, со слоном на этикетке) и вернулся за стол. Мечтательно улыбался, когда наполнял бокал Маши, а заметив за собой это, даже успел взгрустнуть: "В какой момент желания другого человека перестают быть важными? Становятся рутиной, а не радостью?"

Себе он налил красного, хватило на целый бокал. "Красное и белое" – почти по Стендалю, или нет, без почти, но у других авторов. Максим вспомнил, что роман с таким названием (или "Белое и красное", не суть) читал на работе Пономарёв, какой-то криптоисторический хоррор про последний бой белогвардейцев и большевиков.

Он подумал о груди Маши в своей руке и сделал большой глоток.

Секс в начале отношений – не лучший зачин для длительного союза. Или две недели в современном мире – это не начало, а без малого вечность?

"Ба, Максимыч, с каких пор ты думаешь о будущем?"

Спорить с собой не было никакого желания. Естественно, он её хотел, он – мужчина. Но сначала надо стать счастливым в самих отношениях, а уж потом в постели.

"А может, ты просто не хочешь ничего менять? Привык к этому промежуточному состоянию? – подумал Максим, а потом предупредил: – Смотри, потеряешь Машку… ей мужик нужен, а ты всё в поцелуи играешь". Похожее предупреждение, облачённое в шутку, некогда сделал Диман Костенко, друг детства, когда Максим начинал встречаться с Аней, когда всё ещё было в праздничном конфетти и полном ажуре, за годы до рассинхронизации желаний и приступов нежности.

"Заткнись", – посоветовал он и себе, и призраку друга, которого однажды подвёл.

Максим сделал ещё один глоток, поменьше, и подхватил с тарелки кусочек жареного мха. На вкус как нежное креветочное мясо, только рыбой не пахнет.

– Можно спросить? – сказал он, задумчиво разжёвывая грибные волокна. Спросил, чтобы отогнать мысли и образы.

– Валяй!

– Расскажи о своей семье.

– Хм. – Маша приподняла брови и слегка склонила голову набок, наигранно оценивая опасность вопроса. – Странная тема для мужчины, открывшего вторую бутылку вина, но раз спросил…

– Буду признателен.

– Напускные манеры – за борт… Значит, про родителей. Краткость приветствуется? Хорошо. Родились, выросли, жили в Питере. Там они и сейчас обитают, мама на пенсии, а отец по-прежнему "у станка". Точнее у компьютера – архитектором работает. А мама конструктором была, в том же проектном институте. Сестричка есть…

В какой-то момент Максим соскользнул. Продолжая слушать Машу, кивать и пить вино, стал думать о другом. О разном. Будто пролистывая в голове важные записи, чтобы убедиться – всё ли на месте, не забыл ли чего.

Он вспомнил встречи с Машей, предваряющие их знакомство. Первую: краткую, безмолвную, случившуюся в тамбуре мини-маркета. Она забрела в магазин после двух часов на трассах комплекса "Снежком", купить минералки. Так она сказала. И вторую встречу: около дома Лопухова, вернее, около обнесённого стеной, точно средневековая крепость, жилого комплекса, на территории которого имел жилплощадь Лопухов. Привезла некой сердобольной женщине одного из котят, сидевших у неё на передержке. "Минералка и котёнок. Спасибо вам, ребята, за шанс увидеть, а потом и узнать Машу".

Мысль перескочила на косвенного "виновника" второй встречи – Лопухова, сотрудника ИИКМ, коллегу профессора Булгарина. "Как он оказался в списке?" и "Почему по-прежнему жив?" Максим получил ответ лишь на второй вопрос. Да и ответ ли? Скорей, версию…

– Ты меня слушаешь?

– Да.

Она встала со стула, подошла и села ему на колени.

– Какой-то ты напряжённый, где ты сейчас, а? Максим?

– Да так.

Максим обвил её руками и на секунду уткнулся лицом в тёплоё плечо.

"Нет. Не сейчас".

3

Кулинарные фазы дня венчал совместный ужин.

Котлеты из тофу с картофельным пюре. Салат из тёртой моркови с грецкими орехами и клюквой, порционно оформленный в невысоких прозрачных стаканах – ни дать ни взять, декоративные свечи.

– Неслабо вы лопаете, – заметил Максим.

– Мы?

"Травоеды". В подобных мыслях не было издёвки, лишь иронично-защитная реакция на что-то новое.

– Вегетарианцы.

– Совсем немного, – сказала Маша и подала на стол тарелку с ломтиками хлеба, намазанными оливковым маслом и посыпанными кусочками базилика – итальянский финал импровизации в стиле фьюжн.

– Капельку, – подтвердил Максим, с тенью улыбки наслаждаясь созерцанием её стройной фигуры, которую не могли скрыть ни мешковатая футболка, ни спортивные штаны.

"Что нас ждёт впереди?"

Он не хотел углубляться в подобные дилеммы, так горячо обсуждаемые психологами. Первые недели знакомства. Идеальные сроки. Проверка отношений. Примерка будущего. Не хотел, но иногда проносился над ними, задевая каблуками верхушки бесполезного чужого опыта, спрессованного в свод правил. Достаточно ли мы совместимы? Не утратят ли смысл и нежность эмоции этих дней, не превратятся ли в тупые ножи, потерянные в хаосе кухонных шкафов и ящиков? Их первый поцелуй, похожий на нежданное лунное затмение. Её первое "скучаю" в эсэмэс – банальное, но бесценное, как сувенир из страны, в которой был однажды, но никогда больше не вернёшься. Его утреннее чтение с телефоном на тумбочке, который превратился в бомбу замедленного действия – и ты ждёшь взрыва, ты мечтаешь о нём…

– Она красивая, – Маша посмотрела на подаренную крольчиху. Игрушка устроилась на подоконнике около хлебницы. – Как её зовут?

– Твоя подруга, тебе и решать.

Маша изобразила на лице театральную задумчивость.

После ужина и совместной загрузки посудомоечной машины, они перебрались в гостиную, в компанию урчащих котов и телевизора.

Маша жила в загородном посёлке недалеко от Видного. Частный домик – если угодно, небольшой коттедж, а на самом деле подвергнутая радикальной перестройке изба-трёхоконка – снимала у родственницы, и этот факт откладывал свой отпечаток. Простота и чистота комнат соседствовали с нереализованным желанием перекроить интерьеры под себя, на свой вкус и фантазию.

Максим щёлкал каналы. Беспородный Барбарис лёг на ковёр, мордой к экрану. Чарли устроился на коленях у Маши, остальные усатые-полосатые шастали по дому, перемяукиваясь о чём-то своём.

– Хочу что-нибудь весёлое, – сказала Маша. – Лёгкое и романтическое.

– Сейчас найдём тебе комедию.

Маша сморщила носик:

– Знаешь, как на русский переводится "комедия"? "Весёлая песня", представляешь… ладно… Ставлю на двадцать второй канал.

– Хм. Ставка принята. А я на тридцать пятый.

На "двадцать втором" в рамках вечернего шоу краснощёкому бизнесмену сватали белокурую дурочку с силиконовым бюстом. "Комедия в своём роде, но уж больно пошленькая…"

Максим продолжил листать каналы. По "тридцать пятому" шёл старенький фильм "Притворись моей женой" с Адамом Сэндлером и Дженнифер Энистон.

– Обожаю эту парочку! – захлопала в ладоши Маша.

– А номер канала видишь?

– О! Максим, да у тебя паранормальные способности… Ну конечно! Как я сразу не догадалась! – немного наигранно похвалила Маша. – У синестетиков такое встречается. Дар предвидения, телепатия…

– Левитация…

– Может, ты и через стены умеешь ходить?

– Не было такого желания.

– А ты знал, что женщин-синестетиков намного больше, чем мужчин?

Максим не знал.

– Что мы всё обо мне да о синестетиках. Много чести. Расскажи лучше о своей работе. Как докатилась до такой жизни?

Маша была фрилансером, вольным художником без привязки к графику и штату какой-нибудь компании с фамилией основателя в названии, наёмным рыцарем из романа "Айвенго". До того как стать редактором сайтов, она занималась написанием мелких статей для сайтов. В основном, продуктовой тематики.

– …на каких-то особенных страницах я не записывалась, "готовые" вакансии в сети не перебирала, а сразу попросилась в интересное место, где публиковали рассказы людей о полезных бытовых устройствах. Я им тоже писала, вот и обратилась. Взяли. Стала втягиваться. Одновременно предлагала статьи другим конторкам. В одну меня позвали редактором, за гроши, разумеется, но опыт есть опыт, опыт в таком деле бесценен. Плюс портфолио… вообще, хорошо устроились ребятки, чтобы мало платить. Ну да чёрт с ними. Набрала команду энтузиастов, которым и вовсе не платили, и вместе мы неплохо подняли тот сайт. Нажились на нас, конечно, не кисло – ссылки рекламные на наши тексты и прочее, зато мы репутацию заработали. А потом я стала редактором собственного сайта. Рабов искать не хотела, знаю же, каково это, пахать бесплатно ради не пойми каких "перспектив". Поэтому авторам предложила сначала небольшие, для кого-то смешные, но всё-таки деньги. Народ отозвался. Сначала в убыток работали, но зато честно. Рекламу у нас стали заказывать, и я поднимала оплату текстов. Прикармливала, чтобы не разбежались… работающие без долгосрочных обязательств они такие, вжик и нету…

– Золотой ты мой человек.

– А как иначе.

"Людей, работающих без долгосрочных обязательств"… Маша не любила слово "фрилансер", а "копирайтеров" называла "рекламными специалистами". Максим иногда видел эти осознанные замены, как всплеск воды от удара рыбьего хвоста. Не "Интернет", а "Сеть". Не "дэдлайн", а "крайний срок". Не "постер", а "плакат". Не "антология", а "сборник"…

– Знаешь, какая среди них текучка? В любой момент могут сказать "я устал, я ухожу" – и привет. Ищи свищи его потом по сети, а он, может быть, вообще откуда-нибудь с Гоа работал. Нужна замена. Вот с некоторыми и сроднились, как семья. Хотя, даже по телефону ни разу за эти годы не разговаривали… Максим? Ты где опять?

– Здесь…

– Всё-таки ты как будто не со мной. Не всецело.

– Прости, задумался…

– Хочешь использовать преимущества вольнонаёмной работы при поиске преступников?

Максим просунул руку между диваном и спиной Маши и повёл пальцами по рёбрам.

– Хочу разогнать всю твою банду-команду. Чтобы никто тебе не писал и не беспокоил.

– Сам ты банда…

– Они налоги-то платят?

– Ай, щекотно… Тогда придётся меня содержать… хватит… Максим!… Ну вот, Чарлика разбудил.

– Отоспится ещё. А ну, мохнатый, работать!

Она легонько ударила его кулаком в грудь. А потом положила голову – на то же место. И рассмеялась, Сэндлер умел смешить. Максим был не против.

***

Московские бомбилы, как "вид", полностью вымерли лет двадцать назад. В какой-то момент их вдруг не стало. Как талонов на питание или ламповых компьютеров. О тех временах до сих пор ходили легенды, нелепые, смешные, а порой даже страшные.

Таксисты сегодняшнего дня были поголовно подключены к общей сети, а их автомобили оборудованы навигаторами. И никто из них не догадывался, что две дюжины спутников "ГЛОНАСС" над их головами, оборудованые атомными часами с точностью в одну наносекунду, используют теорию относительности Эйнштейна, чтобы вычислить положение их машины плюс-минус один метр. Впрочем, навигаторы были у всех и каждого в сотовом, в машине, в велосипеде, детской коляске, не говоря уже о самолётах, кораблях и ракетах.

Максим достал телефон и в три касания вызвал ближайшую свободную машину. В следующую секунду таксист, находившийся в десяти минутах езды от дома Маши, услышал строгий голос навигатора: "координаты получены, расстояние до пункта назначения четыре километра, двигайтесь на север, через сто метров поверните налево".

– Не провожай меня, – попросил Максим.

– Хорошо, – ответила Маша.

После пьянящего поцелуя он вышел из дома. Школьный проезд приветствовал безлюдностью и мелким дождём. Тихий ночной ветерок лизнул щёки влажной прохладой. Водяная пыль липла к лицу. Максима это не волновало. Он посмотрел на ежевичное небо, глубоко вздохнул и решил пройтись до улицы посолидней. Прошло минут пять, прежде чем из-за поворота вынырнуло два жёлтых глаза такси.

В салоне бубнило радио. "Хорошо хоть не блатняк", – подумал Максим и растёкся по заднему сиденью.

– …Активные меры принимает правительство в связи с участившимися случаями энергетического пиратства, особую важность этим шагам придаёт скорый ввод в эксплуатацию Сибиряковской термоядерной энергостанции, до официального запуска которой осталось чуть менее двух недель. В преддверии этого поворотного в истории российской энергетики момента, необходимость обеспечения должного контроля за соблюдением…

– Блин, одно и тоже гундосят, – пожаловался водитель.

– А что такое? – вяло поинтересовался Максим.

– Да ну, задрали с этой станцией, лучше бы о пробках подумали, – ответил таксист.

– …станет первой в мире не только по мощности, но и по целому ряду других параметров. Так, например, полное управление станцией будет осуществляться из Москвы, а точнее из Сколково, где специалистами различных научно-исследовательских институтов был создан центр управления и мониторинга…

Максим наклонился к водительскому сиденью, чтобы лучше слышать, но таксист надавил на кнопочку переключения радиостанций, и в салон с треском и грохотом ворвалась музыка. Максим откинулся на сиденье, точно в него ударила пуля.

Таксист высадил его за квартал до оговоренного адреса. Так Максим попросил в дороге.

Подумалось о Маше. Он чувствовал себя немного пьяным, но желания самостоятельно продолжить "банкет" пивом не было. Лишь желание вспоминать, прокручивать, отматывать, замедлять, ставить на паузу. Он возвращался домой под моросью, приятной и освежающей, и думал о прошедшем дне, истекающем через край подступающей ночи.

Завтрак дома, с самим собой и "рецептом Жванецкого". Обед и ужин с Машей, со смехом и лёгкостью бесед. Два против одного. Неплохо, даже отлично. Главное, не сопротивляться переменам. Не сопротивляться, даже зная, что свежесть чувств усердно ретуширует пустоты неудобств и незаданные вопросы.

Впрочем, каков выбор? Если тебе настолько хорошо рядом с другим человеком, что ты отказываешься от отбивной или стейка в пользу грецких орехов и неведомой макадамии, – пожалуй, никакого.

4

Маша была права, когда говорила, что он не всецело с ней. Часть мыслей, и не сказать, чтобы маленькую, оттягивал на себя Пеликан. Человек с птичьим погонялом. Убийца, оставивший в память о себе две отметины: на лбу и груди у Максима.

Слежку за квартирой Пеликана (адрес, который нарыли и благополучно "забыли" в управлении) Максим чередовал со свиданиями с Машей. Убийца не появлялся, но Максим и не думал отступать. Дело чести.

Сегодня был "день Пеликана".

***

После утренней пробежки – да, теперь он был способен и на такое – Максим принял душ, позавтракал и подумал о сейфе.

Подумал – и решился. К внутреннему чутью следовало прислушиваться. Кто знает, может, Маша права и в том, что синестетики обладают паранормальными способностями. Если верить своим ощущениям без паранойи – хуже не будет.

Сейф прятался в шкафу на лоджии, среди инструментов, объедков стройматериалов, запасов картошки и продуктовых банок. От лишнего внимания его прикрывал чемоданчик с дрелью.

Максим положил перед сейфом крестообразную отвёртку и задумался. Кодом служил день их первой встречи с Аней – день, месяц, год, – но Максим не был уверен во всех цифрах. День он помнил хорошо, спасибо Аниным напоминаниям: 15-ое… но… чего? октября? ноября? Точно осенью… А год? 2030 или 2031? Чёрт, каждый раз одно и тоже.

Он взял отвёртку и несильно постучал наконечником по электронному дисплею.

– Ну-у, по старинке…

Максим нажал кнопку "*", набрал "15", секунду помедлил, затем ввёл "10", пауза, "30", снова надавил на "*" и подытожил – "Ввод". Сейф мигнул красным светодиодом и ответил однократным сигналом, насыщенным безапелляционным отказом.

"Мимо".

– Врёшь, не уйдёшь.

Он повторил попытку, набрав "11" вместо "10". После нажатия "*" раздался пятикратный сигнал зуммера. Максим не сразу понял, что железяка жалуется на падение напряжения питания. Он вдавил "Ввод", но сейф снова ответил "красным", а ручка электронного замка осталась заблокированной.

В сейфе не было агента-ресивера, даже маленького и неприхотливого, замок питали простые пальчиковые батарейки, требующие замены раз в несколько лет. И вот они выдохлись. И, конечно, у Максима не было запасных.

Зато имелось нечто другое.

Аварийный ключ нашёлся в ящике с болтами, гвоздями и прочим крепежом. Максим победно поднял его вверх. К местам память относилась бережней, чем к датам.

Максим выковырял из замка резиновую заглушку, вставил аварийный ключ и повернул до упора.

– Так бы сразу.

Он открыл дверцу, достал из металлического нутра завёрнутый в целлофановый пакет конверт, бокс с трёхзначным кодовым замком и продолговатый футляр красного бархата. Внутри лежала золотая цепочка с кулоном в виде рыб. Он повертел в руке пойманных рыбёшек – Анин знак Зодиака, – и тут его подхватила "карусель".

Сделав несколько кругов, окунула в изящную желтизну и напористый блеск украшения.

Золото звучит по-особому, цельное золото, а не дешёвка с напылением, чистое золото, тяжёлое, не испорченное ради цвета добавками, – оно звучит, как обретший голос солнечный свет. Ни у красного (добавка меди), ни у белого (добавка палладия, платины или никеля) золота нет такого голоса. "Карусель" игнорирует их оттенки, не извлекает из самозванцев звеняще-яркую струну. И только чистое золото, не осветлённое серебром до лимонного оттенка, умеет петь. Красиво. Искренне.

Цепочка с кулоном щебетали в унисон, их голоса сплетались, точно две родные души, в сочную нить света, тянулись к квадрату окна. Синестезия развлекала двойным обманом: превращала цвет в звук, а звук в свет. Звучание золота напоминало белую полосу, возникающую на дисплее фотокамеры при съёмке ярких объектов.

"Возможно, я нашёл бы себя в ювелирном деле, почему нет?"

Максим был готов спорить, что отличит чистое золота от любого другого металла или сплава жёлтого оттенка. При условии, что удастся договориться о визите с "каруселью".

Он закрыл футляр с украшением (Аня о нём не вспомнила или оставила как упрёк?), положил на плитку лоджии, извлёк из сейфа съёмную полочку, взял отвёртку и принялся за болты, шляпки которых выглядывали из задней стенки сейфа. Длинные крепёжные "ребята" выползали из стены с неохотой, точно алкоголики из утренних кроватей, цепляясь за дюбеля и скрипуче поругиваясь. Дюзов молчаливо довёл дело до конца. Потом качнул сейф, освобождённый от кирпичного плена, и вытянул его из шкафа. Опустил под подоконник.

Его интересовал не сейф – стена за ним.

Тайник за тайником.

Между шляпками дюбелей, смотрящих на Максима припудренными кирпичной пылью глазами, чернела прореха. Как разграбленная банковская ячейка, с которой к тому же сорвали дверцу. Он протянул руку – туда, где вместо вынутого кирпича лежал свёрток из тёмной ткани, – и вытащил добычу.

В свёртке хранился табельный "Макаров".

Кому добыча, кому потеря. Именно этот пистолет три года назад профукал Женька Дивин. Но не утопил в дерьме из-за не пристёгнутого тренчика, как считал сам, а посеял за деревенскими сортирами. Дюзов наткнулся на ПМ в зарослях папоротника, которые без особой надежды брезгливо прощупывал ботинком. Никого рядом не оказалось – следаки ковыряли в зловонной проруби баграми и сачками. Максим поднял пистолет, повертел в руках и сунул в сумку, лишь смутно отдавая себе отчёт в том, что делает, как и в случае с электронной читалкой Казанцева. Возможно, хотел сделать Дивину сюрприз, сначала помучить коллегу, а потом выставить на "поляну". Возможно, именно так он и собирался поступить, но потом пришла другая мысль…

Хранить потерянный коллегой "Макаров" в своей квартире было, мягко говоря, не совсем разумно, даже в столь укромном месте. Максим понимал это, но почему-то чувствовал: если пистолет понадобится – пускай будет под рукой. Не в тайнике на каком-нибудь пустыре или в лесу, а внутри "личной крепости", как последний аргумент в её защиту.

Запасных патронов к "Макарову" он натаскал с учебно-тренировочных стрельб. Накопил на несколько "магазинов".

Максим положил пистолет и пакет с патронами на плитку и вернул сейф на место, но "садить" на болты не стал.

Через полчаса, в коридоре, он вложил пистолет в подплечную кобуру, купленную в интернет-магазине, и натянул дутую ветровку – так незаметней.

5

Про дело, которое заглохло, в управлении говорили, что оно "под сейфом".

Слежка за домом, в одной из квартир которого по следственной информации проживал Пеликан, всё больше напоминала попытки лилипута приподнять тяжёлый железный ящик.

"Ну, мне хоть жилы рвать не приходится… сейф либо перевернётся сам, либо останется на месте", – подумал Максим, наблюдая за подъездом из салона "Форда".

Он припарковался у разрисованного граффити куба теплового пункта, так, чтобы контролировать все подходы к объекту и при этом не светиться самому.

Свинтил пробку с бутылки и глотнул витаминизированной воды.

– Свидание свиданию рознь, – сказал Максим и цокнул языком.

Жаль, но сегодня не "день Маши".

А "свидание" с Пеликаном, на которое тот наверняка не придёт. Проигнорирует, как и предыдущие. А Максим будет терпеливо ждать. Простой план. Другого не было.

В романтических отношениях, будь Пеликан девушкой, это бы вряд ли сработало: на столь тревожный сигнал, как избегание встреч, трудно закрывать глаза. Не говоря уже о склонности к насилию (две пули в голову и грудь Максима, убийство Казанцева и чёрт знает кого ещё) – тут ни одни "розовые" очки не помогут. На странности такой вот "Пеликанши" мог бы закрыть глаза лишь безумно влюблённый дурак.

Или человек, желающий поговорить о прошлом. Главным образов о стрельбе в "Склифе" и пропаже профессора Булгарина. О первом – с особым пристрастием.

Официальным наружным наблюдением обычно занималась специальная служба. Если следователю требовалось установить слежку за подозреваемым, он давал поручение оперативникам, а те готовили задание в службу. "Выписать ноги" – так это называлось.

Теперь "выписать ноги" Максим мог только самому себе.

Помимо пистолета, воды, печенья, мандаринов и сухофруктов он прихватил в апатичную монотонность слежки ещё одну вещь. Она была призвана, чтобы помочь настроиться на рабочий лад. Электронный лист теперь уже покойного Казанцева. Максим развернул гибкий экран читалки и стал читать, воровато, по предложению, чтобы надолго не упускать подъезд из вида.

"Антихрист (The Beast).

8 июня 2014 года рядом с Землёй прошёл крупный астероид, именованный как Антихрист. Объект не представлял опасности для планеты, но смущала вре?менная близость – астероид пролетел на расстоянии одного миллиона километров "с хвостиком" (три средних расстояния от Земли до Луны).

Но ещё больше смущало и настораживало другое. Каменное тело такого размера (для справки: челябинский астероид, взорвавшийся над городом в феврале 2013 года, был как минимум в 10 раз меньшей массы и размеров) учёные заметили лишь 23 апреля 2014 года, то есть за полтора месяца до максимального сближения. Нужны ли другие доказательства, что Земле постоянно угрожает потенциальная опасность столкновения с большим космическим телом…"

"Так и с любовью, – подумал Максим. – Не замечаешь, пока она не окажется рядом, испугает близостью и начнёт неотвратимо удаляться. Как быть со столь неожиданными сюрпризами? Радоваться или опасаться? Наверное, просто жить… В любом случае, ты бессилен".

Он посмотрел на обклеенную моргающими рекламками дверь, по правую сторону от которой громоздился мусорный контейнер, обвёл взглядом подъездную дорожку, покосился на лежащий на коленях светящийся лист.

В детстве он часто открывал книги на случайных страницах (часто книги, на минутку одолженные у магазинной полки), тыкал наугад пальцем – и пытался интерпретировать фразу, предложение. Похоже, сегодня читалка подарила ему схожую игру – попытка найти ответ в чём угодно, поиск символа, слова.

Он вернулся мыслями к небесным глыбам, зачем-то вторгшимся в его жизнь. С кем он мог поговорить о метеоритах и астероидах? С Пономарёвым, с Важником, со Стасом Улыбкой? Вряд ли… Эти стремились лишь к звёздам, которые можно было привинтить на погоны.

С Машей? Быть может. Но её больше интересовала его работа, разные забавные случаи. Он закрыл глаза и улыбнулся.

***

Окна квартиры на третьем этаже застилала металлическая пелена. Максим какое-то время сверлил жалюзи взглядом, а потом вернулся к привычной подъездной двери, в тот момент, когда она полностью закрылась милостью доводчика.

По ступенькам спускался мужчина.

Пеликан.

6

Он узнал его сразу: щёлк! Он! С виду простой мужик, вяловатый, словно только-только из баньки, и даже нос-клюв не сразу бросается в глаза, но… сомнений никаких.

Перед ним Пеликан, по паспорту Кулик Степан Семёнович. Человек, найденный мёртвым у кабинета Булгарина ("Грудная клетка не упругая при сдавливании, проминается… странно…" – слова судмедэксперта). Убийца, стрелявший в Казанцева в Сколково (теперь Максим в этом был уверен). Сволочь, всадившая в него – Максима – две пули в "Склифе"…

Сдвинувшееся с мёртвой точки расследование – даже не сдвинувшееся, а сбитое тяжёлым ударом – окутало голову Максима комой. Приблизило к ослепляющему перигелию. Вскружило и затуманило невидимым гало.

На несколько секунд. Большего расточительства он не мог себе позволить. Потому что при кажущейся медлительности Пеликан почти молниеносно перемещался из одной ключевой точки в другую, словно срезал не только острые углы, но и ненужное пространство.

Вот он сходит по лестнице, а вот уже садится в чёрный "Рено", припаркованный через несколько машин от "Форда" Максима, и следователь будит свой старенький бензиновый двигатель. А вот уже притормаживает на углу дома, пропуская велосипедистов.

Максим включил передачу и убрал ногу с тормоза. Прокатившись по подъездной дорожке вокруг жилой двадцатиэтажки, свернул за автобусной остановкой направо, проехал мимо спуска в метро, ветка которого дотянулась-таки до Солнцево, и упал Пеликану на хвост.

***

Стационарное наблюдение превратилось в мобильное.

Не упуская чёрный "Рено" из виду, Максим думал о том, что машина Пеликана лучше подходит для слежки, чем его "Форд". Никаких излишеств и украшений (игрушек, эмблем, наклеек), которые бросались бы в глаза. Не маленькая и не большая. Не идеально чистая, но и не возмутительно грязная. Без пятен шпаклёвки и больших антенн. И, разумеется, "правильного" цвета, игнорирующего моду и яркость. А что его "Форд"? Похоже, единственный бензиновый динозавр на всю улицу, забудешь не сразу.

Дюзов мысленно обругал себя за такой просчёт.

На светофоре он щёлкнул номерной знак "Рено" на сотовый.

"Куда наш птенчик собрался?"

Максим держался слева от полосы движения "Рено" Пеликана, пропустив вперёд две другие машины. Для грамотной слежки не помешал бы ещё один автомобиль, следующий по параллельным улицам и фиксирующий объект наблюдения через перекрёстки, с которым Дюзов мог бы время от времени меняться местами. Но на помощь рассчитывать не приходилось.

"Если упущу, надо будет озаботиться маячком. Адрес и машину знаю, есть с чем работать".

Теперь да. В руках Максима появилась ниточка, которая с большо?й долей вероятности распутывалась не в пустоту, как ниточка Лопухова. Дюзов догадывался, что Кир Хромович каким-то образом был причастен к работе по загадочному проекту "Воронка", в котором участвовал профессор Булгарин, и поэтому попал в "список неугодных" наряду с рехнувшимися политиками. Лопухову повезло больше остальных – он продолжал дышать, схоронившись на территории жилого комплекса, имеющего собственную мощную охрану. На работу не ходил, с коллегами не общался. Это Максим вытянул из телефонного разговора с Мариутой Аргентиновной Симонян, руководителем кафедры прикладной физики в ИИКМ. Затворнический образ жизни Кира Хромовича также косвенно подтвердили на ресепшене жилого комплекса.

Стараясь не светить слежку, Максим не ёрзал без необходимости с полосы на полосу и не высовывался из-за прикрывающих машин. Второго шанса сегодня не будет. Поменять он сможет лишь цвет куртки (вывернув её на изнанку), но никак не транспорт.

К лобовому стеклу липли капельки ленивого дождя. Потом – полило, усилилось. Мёртвые асфальтированные пейзажи напитывались влагой. По левой стороне медленно тянулся забор старого кладбища – стали в пробку. Запах свежих мандаринов в салоне окреп, словно просясь в настойку.

Через полчаса Максим свернул с главной улицы, проехал за "Рено" и притормозил у обочины напротив небольшого торгового центра "Солнечный".

Пеликан заехал под козырёк парковки, куда не добивал дождь, покопался пару секунд в салоне и вышел. Максим проводил его взглядом до автоматических стеклянных дверей.

Дождь почти закончился, а проклюнувшиеся сквозь тучи солнечные лучи падали на дверь под предательским углом – визуальный контакт через стекло отпадал.

Что ж, у него был ориентир – машина Пеликана. А сопровождать убийцу по зданию не имело смысла. Максим достал телефон и сохранил на карте новую точку. Вторую в списке закреплённых за Пеликаном.

ДОМ

МАГАЗИН 1

Он положил сотовый на пассажирское сидение, выудил из пакета половинку очищенного мандарина и кинул в рот. Радио не включал – отвлекает. Барабаня пальцами по рулю, следил за центральным входом и невзрачным "Рено" на закрытой от неба парковке.

Справа от дверей торгового центра просил милостыню парень в инвалидной коляске. Максим заметил его не сразу, тот сидел неподвижно, опустив голову, обхватив руками картонную коробку, устроившуюся на шишковатых коленях. Ноги калеки были грязными и атрофировано-худыми, ненужной вещью, от которой не можешь избавиться.

При виде оборванца на Максима накатило едкое чувство вины. Воспоминания о парне, которого он сделал увечным, приковал неточным выстрелом к металлической конструкции с колёсиками, – они напоминали попытку нашарить скрепку на дне ящика с битым стеклом.

Продолжая смотреть на попрошайку у входа, Максим взял телефон и "погулял" пальцами по карте. Какая-то женщина послала ребёнка кинуть в коробку мелочь. Калека даже не поднял голову. Допотопная коляска, похоже, не имела иного привода, кроме "ручного". А ведь с открытием телеэнергии и повсеместным её применением появились всевозможные экзоскелеты для инвалидов, коляски и протезы с джоуль-агентами… только плати.

"В этом-то вся и загвоздка… как всегда…"

Максим опустил взгляд и стал листать список контактов. Когда он в последний раз звонил тому, у кого отнял ноги и большинство из надежд? Два года назад? Три?

Нервничая, он расстегнул куртку, глянул на вертикально расположенный в кобуре пистолет (чёртова кнопка-застёжка уже умудрилась поцарапать рукоятку "Макарова"), на новенькие лямочные крепления… вспомнил, как их инструктировали в управлении: "При вкладывании оружия в кобуру убедитесь, что пистолет на предохранителе. Потому что ствол развёрнут на себя – можно прострелить плечо или грудь…"

Максим вернулся к сотовому, нашёл нужный номер, выбрал и поднёс палец к зелёному значку поднятой трубки. Попытался настроиться, продумать начало разговора, но на ум приходили одни банальности. Поэтому он нажал "вызов", пустил по невидимым каналам проснувшееся чувство вины – и поднял взгляд, словно прося у улицы помощи. И увидел.

Перед "Фордом" стоял Пеликан.

7

"Чёрт, чёрт, чёрт…"

Невзрачный мужчина с клювастым носом внимательно разглядывал Дюзова, словно прислушивался к внутренним ощущениям. Возможно, именно так Максим рассматривал дизайнерскую крольчиху на прилавке сувенирной лавки.

А потом Пеликан расстегнул молнию мешковатой куртки и засунул под неё руку. Вряд ли в поиске сигарет…

"Чёрт!"

В трубке ожил далёкий голос.

Макс выронил телефон и завёл двигатель. Машина тревожно встрепенулась.

Мужчина достал какую-то маленькую книжку. "Удостоверение", – понял Максим. Разобрать что либо на таком расстоянии было невозможно. Но Пеликан раскрыл "корочку" и пригласительно кивнул – выходи.

Дюзов завёл двигатель.

Тогда Пеликан открыл рот и сказал два слова. Максим прочитал по губам, хорошо понял "пантомиму": "Зря влез".

Рука убийцы снова скользнула под куртку.

Бросив рефлекторный взгляд в зеркало заднего вида, Максим дёрнул рукоятку переключения передачи на себя, до упора в "заднюю", и толкнул ногой "газ". Перед ним стоял огромный квадратный джип, а сзади никого, только въезд во дворы и на парковку торгового центра, минимальное пространство для манёвра. "Форд" сипло заревел задней передачей и рванулся с места. Максим продолжал пялиться сквозь лобовое стекло на Пеликана, словно загипнотизированный компьютерной игрой, вымышленным миром и его главным антагонистом, с которым ему предстояла решающая схватка. За спиной раздался истеричный визг покрышек и долгий, как будто бесконечный гудок. "Форд" едва не налетел на решившую повернуть во дворы машину. Максим перебросил ногу на тормоз и вдавил что было сил. В багажнике что-то грохнулось, с таким звуком, будто кто-то уронил бетонную плиту на раскиданные по асфальту детские игрушки, пластиковые и металлические. "Аккумулятор", – мелькнуло в голове. Ругательства подрезанного водителя Максим воспринял как что-то далёкое, недостойное внимания.

В руке стоящего на краю проезжей части Пеликана появился пистолет – Максим по-прежнему не прерывал зрительный контакт с убийцей. Чёрный пистолет со слишком длинным стволом… нет, не стволом – глушителем.

– Твою же, сука, мать! – Подрезанный водитель гулко хлопнул дверью.

"Макаров" оставался в кобуре под мышкой, кожаные лямки слегка давили на рёбра, но Максим не стал доставать его. Не потому что стрельба в городе из потерянного коллегой табельного оружия могла поставить крест на его карьере и свободе. Нет. Вариант с ПМ просто не пришёл ему в голову – Максим не рассчитывал на пистолет. Реальность, источенная пристальным взором Пеликана, его движениями, в которых сквозила пугающая расслабленность наряду с автоматизмом, оставила слишком мало протоков для мыслей.

Мужчина в серой куртке и чёрных брюках направил пистолет на "Форд", он не вытягивал руку, а целился, прижимая рукоятку к груди и накрыв оружие свободной кистью, словно пряча от призрачного дождя.

Максим переключил передачу, вжался в руль и наступил на педаль газа. Думал, что застрянет, услышит бессильный рёв крутящихся в воздухе колёс, но машина рванула вперёд и, оставив позади ещё один надрывный гудок, понеслась навстречу охранявшему пешеходный переход спидбрейкеру.

Одновременно с этим пистолет Пеликана плюнул огнём. Максим увидел возникшее в левом боковом стекле отверстие и вихрь горячего воздуха, взвившийся вокруг магистрали движения пули. Боковое стекло со стороны пассажира тоже прожёг прозрачный паук, пустивший во все стороны невидимые лапки трещин.

А потом антагонист выпал из интерфейса. Будто потусторонний геймер резко крутанул джойстик, бросая героя наутёк.

Улица приблизилась быстро, подвеска с честью вынесла протест "лежачих полицейских", а коридор из чёрных деревьев с неподвижной листвой буквально подтолкнул к выходу. Максим резко повернул руль, сбросил газ и тут же вывернул руль в сторону заноса, прибавил оборотов. "Форд" стало разворачивать вокруг вертикальной оси, но Максим поймал его рулём и газом, выдерживая нужный угол скольжения. Главное – не сильно потерять в скорости. Пулевые отверстия в окнах – лучший стимул.

Выйдя из поворота, он выпрямил траекторию, ослабил газ и пустил машину по единственной полосе следом за автобусом. Кто-то просигналил сзади. Максим заглянул в зеркало и увидел улыбающегося водителя и поднятый вверх большой палец – "круто заложил!"

Он сконцентрировался на дороге. Спина и шея выпрямлены – так лучше координировать движения, руки несколько согнуты в локтях, руль в "без пятнадцати три" – правая рука на часовой стрелке, левая – на минутной. Впереди зажёгся красный.

В боковом зеркале показался чёрный "Рено", торопливо обходящий протянувшийся до светофора хвост по встречной. Лицо Пеликана маячило безликим пятном.

– Вот сука…

Максим понял, что потерял преимущество, превратился из преследователя в преследуемого. Из охотника в мышь. И с таким "бессмертным" профессионалом, как Пеликан, шанс на обратную рокировку очень мал. Не сейчас. Не с пулевыми отверстиями в боковых стёклах и хладнокровно-расчётливым убийцей в зеркальце заднего вида.

Дюзов тоже вырулил на встречную и пришпорил двигатель. Ползущий навстречу автобус, моргая и сигналя, начал жаться к обочине. Левое зеркало заднего вида чихнуло битым стекло и замотыляло на силовых жилах, царапая водительскую дверь "Форда". Максим рванул на красный, повернул налево и помчался на МКАД. Машина Пеликана не отставала, она прошла автобус без потерь, и теперь держалась следом так близко, что едва не касалась бампером. "Надо было давить его, когда гад стоял перед капотом и пялился совиным взглядом… не факт, что удалось бы… но попытаться стоило…"

Почему он сдал назад? Почему сбежал? Боялся использовать незаконное оружие? Запаниковал?

Копаться в мотивации прошлого, сидя за рулём, было не самой удачной идеей. Требовались другие мысли – о будущем. Где он получит преимущество над Пеликаном? Что делать: отрываться или попытаться заманить в ловушку?

И всё-таки, почему он не попытался вступить с Пеликаном в схватку?

"Да, я струсил! Струсил! Заткнись и не мешай!"

Зря влез… слова Пеликана, мнение падающей гильотины.

Максим дотянул до съезда на Кутузовский и свернул направо. Главное, не угодить в пробку, а в четырёхрядном потоке у Пеликана не будет шансов на обгон. На магистрали тот успокоился, немного отступил, но продолжил преследование.

***

Когда "Форд" приблизился к управлению Следственного комитета, Пеликан отстал – "спрыгнул", как надеялся Максим. Он заехал на служебную стоянку, заглушил двигатель и какое-то время сидел неподвижно, словно потерянный в абсолютной пустоте, где любое движение – миф.

А потом пришли эмоции – как прилив, как запоздалое раскаянье.

Максим ощутил острую потребность жить – целовать Машу, делать приятные безумства, – граничащую с физической болью. Будто пуля, проделавшая туннель в воздухе салона, всё-таки задела его.

На крыльцо главного здания вывалился Петрович. Над сигаретой в руке следователя вилась струйка сизого дыма – подкурил ещё на проходной, под возмущения дежурного; старый пёс со старыми привычками, что тут ещё скажешь. Петрович обвёл сонным взглядом территорию и наткнулся на "Форд" Максима. Лицо оживилось, следователь замысловато махнул рукой – одновременно "привет" и "давай сюда".

Максим засуетился. Только сейчас он осознал, что желая заманить Пеликана в ловушку или хотя бы отпугнуть (что получилось, если "птица" не затаилась где-то поблизости, выжидая), он поставил себя в щекотливое положение. Нежиться под проклюнувшимся солнышком на стоянке управления в машине, боковые стёкла которой украшают пулевые отверстия… с потерянным пистолетом Дивина под левой рукой (по номеру последний "собственник" оружия найдётся быстро)… если Петрович подойдёт ближе…

– Твою мать, – процедил Дюзов, лихорадочно соображая.

"Так, пора сваливать".

Он махнул Петровичу, потом похлопал по запястью левой руки ладонью, мол, нет времени, развёл руки, снова махнул, уже прощаясь, и вывел машину на выездную дорожку.

Вахтенный "на шлагбауме" лишь вздёрнул голову, выпустил "Форд" и снова уткнулся в журнал.

8

На Москву наседало тёмное небо, к круглым замочным скважинам с обратной стороны которого уже прилипли белёсые глаза без зрачков.

Пропетляв по окраине и убедившись в отсутствии слежки, Максим пристроил машину на парковке небольшого сквера. Надо было подумать, прикинуть варианты. А главное, решить, куда примкнуть на ночлег?

Возвращаться в окружённый лесами Красногорск было опасно. Теперь Пеликан знал, что он жив. Впрочем, наверняка знал и прежде, просто не считал опасным. Что ж… теперь считает и захочет довести дело до конца. Исправить прошлогодний промах. А найти домашний адрес Дюзова – не проблема, особенно, для птицы такого полёта. Кто знает, может, Пеликан уже караулит под окнами его дома?

Стало неправдоподобно светло, словно на площадь слетелись все фонари района. Максим открыл водительскую дверь, выбрался из машины и задрал голову.

Высоко над деревьями на чёрном полотне полыхало "северное сияние". Над сквером текла огненная река Ружа, разделяющая, как верят финны, царство живых и мёртвых. Игривые эскимосские духи пинали по ночному небу череп моржа. Шаманы северных племён ловко перебирали разноцветные комья пламени.

Красочное свечение не желало оставаться лишь переливом оттенков и форм, оно взывало к мифам и сказкам. К призракам мёртвых врагов, драконам и свету фонарей в руках не вернувшихся домой охотников.

Максим потрогал пальцем дыру в стекле, обошёл "Форд" сзади, покачал головой, глядя на лопнувший в двух местах бампер, потом миновал красный внедорожник, пробрался под ветками старых сосен и вынырнул у фонтана, окружённого однотипными лавками. Сквер занимал всю площадь, разместившись перед каким-то административным зданием с декоративными колоннами и скрытой подсветкой. По фасаду администрации ползли фиолетовые тени, вызывающие ассоциации с трупными пятнами.

Стиснутая цветниками дорожка вывела к квадратной площадке, в центре которой собралась небольшая толпа. Из людского скопления тянулись вверх едва заметные нити света: красные, зелёные, синие, жёлтые, белые, они двигались, словно ленты, удерживающие от бегства накачанные гелием шары, на ветру. Со всех сторон наплывали новые зрители.

Максим протиснулся к эпицентру всеобщего внимания и увидел четыре больших куба, установленных на плитке и смотрящих в небо широко распахнутыми глазами. Лазерные проекторы или что-то в этом роде.

"Сколько энергии сейчас тянут из воздуха эти монстры?"

Максима подмывало подойти поближе, найти на проекторах бирку с маркировкой мощности, силы тока и напряжения агент-ресивера.

Кусочек московского неба переливался золотой пыльцой, серебряными всполохами, эйфорией живых оттенков.

– Годовщина, – сказал парень слева, поясняя что-то своей подруге.

– На этот раз решили без сетевой лапши, – сказал кто-то сзади. – А чё, богато так сделали!

"Ах, вот оно что…"

Светопреставление по мотивам интернет-обмана – сетевого флешмоба, случившегося ровно двенадцать месяцев назад, третьего июня 2035-го, когда на годовщину непродолжительного сияния над Штатами организовали грандиозную мистификацию. Тогда – в прошлом июне – Интернет заполонили видео и снимки необычного сияния.

Сегодняшняя пляска света была реальной, но не менее фальшивой в своей мистической загадочности. Ничего таинственного сияние не таило, разве что, принцип работы мощных проекторов, который интересовал лишь фанатов программы "Как это устроено?"

Многие снимали на телефоны. Максим просто смотрел, выстраивая мысленную цепочку: блеклая правда (необъяснимое голубовато-белое свечение в небе Америки, длившееся несколько секунд) – яркая ложь (калейдоскоп сияний, сфальсифицированных сетевыми умельцами) – усреднённая реальность (ночное шоу, в память о запомнившемся обмане). Наслоение нового обмана на старый, формирование выдуманной истории и очередного лжекультурного слоя.

Края иллюминаций или невидимых облаков переливались зеленовато-белым светом. На небосводе извивались бензиновые змеи.

Максим опустил взгляд и стал выбираться из людского кольца. Его толкнули справа, кобура с пистолетом вдавилась в рёбра, но он никак не отреагировал.

Доставал сотовый, чтобы извлечь из него "симку".

***

В принятом на площади решении он видел безответственность риска, выходящего за пределы его персоны. Осознавал опасность, но…

Прятаться лучше в тепле и любви – эгоизм, который заглушаешь обещанием:

"Я защищу нас обоих".

Если бы данные себе обещания были всесильны…

Максим ехал к Маше.

ALH 84001

Жизнь всё время отвлекает наше внимание; и мы даже не успеваем заметить, от чего именно.

Франц Кафка

1

Однажды, когда Максиму было десять лет, он потерял ключи от дома. Выронил связку в раздевалке или по дороге, а, может, слямзил кто-то из старшеклассников. Домой он вернулся к половине второго, и до семи куковал у закрытой двери, гадая, кто из родителей вернётся первым. Старый телефонный аккумулятор выдохся во время звонка, изошёл на гудки, проглотил короткое "я ключи потерял, кажется…" – мама успела только вздохнуть в ответ.

Посиделки под дверью на учебнике литературы с потрёпанной "Историей" на коленях быстро надоели. Он встал, прошёлся по коридору, вызвал лифт… за следующие пять с половиной часов он успел двухзначное число раз обойти вокруг дома, разозлиться на всех по очереди: на себя, что потерял ключи, на родителей, что так долго не едут, на ненадёжный сотовый и даже на время, уныло ползущее, тягучее, из которого отфильтровали любые события.

Сейчас, у запертых ворот Машиного гаража, Максим оказался в схожей ситуации. Развалившись на заднем сиденье "Форда" и закрыв глаза, он вслушивался в шелест огромной берёзы, что нависала над забором. Не хотел звонить в дверь среди ночи, будить своими проблемами, причинять неудобства. Ждал, когда Маша проснётся.

За остаток ночи мимо проехало всего две или три машины. Каждый раз он дёргался, всматривался, пытаясь разглядеть характерный для "Рено" разрез фар. Ближе к утру Максима поглотила тестообразная дрёма, а когда рассветное зарево приобрело яркий апельсиновый оттенок, он заснул окончательно.

***

Гулкий стук по стеклу.

– Эй, капитан, убирай корыто, выезд загородил.

Это была Маша. Максим вылез из машины, к её улыбке.

Странно, но разбитое зеркальце и два пулевых отверстия не вызвали у неё должного удивления.

– Что это у тебя с машиной? – спросила Маша.

– Да вот, – неопределённо сказал Максим.

Маша приподняла разбитое боковое зеркало, и, повертев вправо-влево, осторожно опустила:

– Страховка есть?

– Есть, – ответил Максим, – была где-то.

– Ну, раз была, значит хорошо. Давно ждёшь? Чего не позвонил? Я бы раньше встала.

Максим вспомнил про вынутую из телефона "симку" и мёртвый, как тогда в детстве, телефон. Только на этот раз он прибил его сам, умышленно.

– Не мог, трубка села, – выходя из сонного оцепенения, ответил Максим.

– Что значит села? – сказал Маша. – Может, сам посадил? А?

Максим посмотрел на Машу. В её глазах ему на мгновение почудилась притаившаяся тревога, старательно загнанная в угол. Действительно, в телефоне не было ни батареи, ни аккумулятора, был лишь агент-ресивер, надрессированный вытягивать энергию из невидимых измерений пространства.

– В переплёт небольшой угодил, – сказал Максим, касаясь пулевого отверстия в стекле водительской двери.

– Я заметила, – покачала головой Маша. – Разобрался с этим?

– Пока не знаю.

– Останешься?

– Если можно…

Сердце Максима неожиданно встрепенулось, заколотилось, точно на первом в жизни свидании. Он стоял перед красивой девушкой, лучшей из всех, а она смотрела на него внимательно-карими глазами, искрящимися долгожданным предчувствием. Он представил теплоту нежных рук, жар поцелуев и приятную слабость неловких объятий. Он напрочь забыл о Пеликане и проколотой выстрелом машине.

Уже после, мысленно возвращаясь к этому солнечному утру у высокого забора, под пышной берёзовой кроной, к этому разговору, снова и снова прокручивая его в голове, Максим найдёт в нём ещё одно подтверждение. Ещё одно доказательство того, что его визит не стал для Маши сюрпризом.

Она приняла его, и они провели день вместе. Пекли гриб шиитаке, рубили овощи на салат, делали лимонад. Маша сказала, что "самый правильный, самый вкусный и самый здоровый газированный напиток" делается именно так: они выдавили из тяжёлого лимона весь сок, в стакане холодной воды растворили две столовые ложки сахара и половину чайной ложки соды, перелили в графин с лимонным соком. К горьковатому запаху размятой пальцами цедры добавился аромат шипучей лимонной кислятины.

– Магия! – прошептала Маша, гордо поднимая пенящийся и шкварчащий, как сковородка, графин.

– Я попробую? – спросил Максим, с удивлением разглядывая невесть откуда взявшиеся в графине пузырьки.

– Валяй!

Вечером, расправившись с похожим на отбивную грибом, они устроились на диване перед телевизором. Смотрели скучновато-неторопливый фильм о семейной паре, жизнь которой портила неправдоподобно вредная соседка. За окнами потемнело, зажглись соседские фонари.

– Дурачки, – сказала Маша про героев фильма и, положив голову Максиму на живот, принялась возиться с пуговицей его брюк. Та сопротивлялась.

Максим возненавидел эту пуговицу. А потом и вторую, такую же упрямую. И третью, которая оказалась покладистей, смирилась с поражением, но всё-таки была.

А потом, когда пали все преграды, и ещё немного времени спустя – простил их всех.

***

Целую неделю он жил так, словно остановилось время. Песок вечности забил механизмы, умертвил стрелки, даровал безвременье. Позабытое, обновлённое чувство вернулось к Максиму, прихватив с собой друзей: невиданные цвета, запахи и ощущения. Будто и не было ничего до, только – сейчас. Возможно, всегда.

Неделя. Лучшая в его жизни. Маша не задавала неудобных вопросов, не спрашивала ни про работу, ни про семью, ни про машину. Просто жила рядом. Спокойная и жизнерадостная, иногда немного грустная. Её не интересовали его планы. Впрочем, как и собственные. Иногда это казалось странным, едва ли не болезненным.

Однажды, прижимая телефон плечом к уху, Маша договаривалась о встрече. Звонивший собирался забрать котёнка не раньше следующей недели. Маша бросила взгляд на календарь – он висел на стене и помимо даты показывал детальный прогноз погоды на ближайшие семь дней – и сказала, что готова доплатить, если кота заберут до шестнадцатого июня.

"А лучше всего сегодня".

Шестнадцатое июня имело для Маши какое-то особенное значение. Её планы упирались в эту дату, как кучевые облака в область пониженного давления, выше их просто не могло существовать, и Маша мгновенно теряла интерес к событиям, теоретически возможным после экватора первого летнего месяца.

Тринадцатого июня Максим обнаружил, что Маша ездит на зимней шипованной резине, а в салоне "Ниссана" устало пульсируют датчики смены масла, износа рекуператоров и батарей резервного питания. Визит в сервис был вопросом нескольких часов, но нет – она словно и не собиралась. Расхлябанность Максим отмёл сразу – в доме всегда был порядок, а аккуратность и собранность укоренились в Маше на уровне рефлексов.

На этом странности не заканчивались. Всё это время, пока Максим жил в её доме – прятался от Пеликана – она стремительно избавлялась от домашних животных. За неделю до загадочной даты ей удалось найти новых хозяев всем котам и даже пристроить собаку – кобель Барбарис перебрался в какой-то хозяйственный магазин. "Ещё бы не взяли, с таким-то приданым". Новое место для пса обошлось в приличную сумму, и заставило Максима в очередной раз задуматься о загадочной женской логике.

Момент для решения загадки таинственного шестнадцатого июня был выбран, как считал Максим, идеально: утром, в кровати, где они наслаждались тишиной и свободой.

Он подготовил аккуратный вопрос, но не успел…

– Максим! Расскажи что-нибудь. Не делай вид, что ты скучный.

Скучный? Вопрос подождёт, меньше всего ему хотелось быть скучным. Не с ней. Скука после утреннего секса – приговор отношениям.

– Был случай. С кулинарным уклоном. Пришли хозяева квартиры домой, а там что-то не так. Все вещи на месте, вроде ничего не пропало, но… И тут до хозяйки доходит. Она снова в холодильник, глянь – кастрюля с борщом пустая. А ведь наварила утром, ещё не ел никто. Позвонили в милицию. Приехала группа, стала осматривать. По-прежнему вроде как всё на месте. Только борща нет, вылакал кто-то. Откатали с кастрюли отпечатки, пробили по базе и в тот же день взяли "голодного" вора. Тут и другая пропажа обнаружилась – украшения товарищ подбрил, просто это не сразу заметили. А уходить голодным не захотел, решил подкрепиться…

– Забавно.

– Не забавно, а чёткая и слаженная работа следственных органов, – с наигранной серьёзностью сказал он.

Она рассмеялась и попросила ещё.

– Есть и ещё. Долгоиграющий случай. Свидетелем у меня как-то проходил чёрт один. Телефон не брал, тогда я поехал к нему. Издалека вижу, водку с компанией пьёт во дворе. В лицо я его знал, а он меня нет. Подхожу, по форме, разумеется, представляюсь, а чёрт этот как припустит – догоняй. А у меня туфли новые, замшевые, только купил. Думаю, на кой фиг за этой козлиной в новых туфлях по грязи и пылюге бегать? Плюнул, даже не пытался догнать.

Улыбнулась, глазами.

– Это не профессионально…

– Это нормально. Суровые будни и новые туфли. Так вот… Я потом месяц на заднице наручники таскал, чуйка была, так обычно не беру. Даже ржавчиной штаны испачкал. И вот как-то пошёл на обеде в магазин, глядь, свидетель мой, с пакетом сосисок стоит. Подошёл к нему сзади и клац наручниками: Ну что, Безгубенко, добегался?

– Безгубенко?

– Ага. Реальная фамилия. Чего ты бегал, говорю, ты же свидетель у меня, помнишь? Дурочка твоя телефон ворованный продавала? А он глаза таращит: Только поэтому ищешь? Я его в управление, к вешалке наручниками пристегнул и розыску передал. Оказалось, что на Безгубенко этом куча краж висит. Оперативники сразу аж расцвели – спасибо, говорят, забираем!

– Весело там у вас.

– Не то слово, – Максим поёрзал и поправил одеяло. – Кстати, а что у тебя шестнадцатого?

– А? – повернулась Маша.

– Ну, – Максим дёрнул бровями, – послезавтра.

– Ничего, – ответила Маша после паузы, – а почему спрашиваешь?

– Да так, интересно…

– Много будешь знать, скоро состаришься, – попыталась пошутить Маша, но Максим не мог не заметить, как она внутренне напряглась.

Маша отбросила одеяло в сторону и встала:

– Ты на сегодня в сервис записан, помнишь?

– Да? – искренне удивился Максим. – Чёрт, и правда, ты смотри…

2

Механик в синем заляпанном комбинезоне открыл капот и замер, как мышь перед удавом.

– Слышь, Болотин, ты глянь чего тут есть!

К нему подошёл другой, помоложе, и тоже застыл, вытянув лицо в театральном удивлении.

– Глянь, это всё движок, вот отсюда и досюда – всё-ё-ё это движок, прикинь?

– Да-а-а… – протянул Болотин, недоверчиво задирая брови.

– А это, – механик в синем комбинезоне постучал отвёрткой по грязному пластику, – это трамблер, а это (цок-цок по металлу) – генератор, ремень ГРМ, туда коробка передач уходит, редуктор, а здесь у нас свечи…

– Гы, свечи! Чё, реально так и называется? Свечи?

– Ну!

– Прико-о-ол… А это чё?

– Это? – синий комбинезон злорадно усмехнулся, – это инжектор, словами не передать до чего глючная хреновина.

"Не инжектор, а впрыскиватель", – мысленно поправил Максим, вспоминая тягу Маши подбирать замену иностранным словам.

– Мужики, – прервал он механиков, – хорош, а? Устроили тут смотрины, кончай под капотом шарить.

– Ладно, закрывай, – толкнул старого механика Болотин. – Инжектор-хренектор… хрен мне инжектор, ты мне декодер на "Тесле" когда разлочишь?

– А?

– Бэ, Тесла вон, ё, – Болотин махнул рукой в сторону небольшой синей машины, сиротливо вжавшейся в угол бокса.

– Э! Так это не ко мне… к Жиге. – Механик в синем комбинезоне снова повернулся к Максиму. – Слышь, хозяин, не продашь колымагу?

– Тебе? – сказал Максим, начиная раздражаться исходящим от механика запахом – смесью пота, одеколона и сигарет.

– Не мне, контора тут есть, гонки на выживание.

– Пускай сами выживают, – посоветовал Максим. – Она же не битая, на ходу, работает, как часики.

Он попытался вспомнить, когда последний раз чувствовал запах сигарет: неделю, две недели назад?

– Угу, – мотнул головой механик, – как часики… а то смотри, визитку могу дать.

Максиму почему-то захотелось сказать что-то грубое, но он сдержался, неожиданно осознал, как сильно изменилась его жизнь за последние дни. И он изменился, стал другим. Он словно взглянул на себя со стороны.

Вот он: в автосервисе, посреди рабочего дня, спешить некуда, не надо корпеть над рапортом или обзванивать свидетелей. Он живёт с девушкой, которую… Нахлынули мысли, воспоминания. Десять дней как он не прикладывал ключ к замку домофона, не входил в сыроватый подъезд, не поднимался в душном лифте, не проникал в пустую квартиру, не смотрел на двор с высоты девятого этажа. Десять дней он просыпался под звуки лета – шум деревьев, шелест листьев, щурился от прикосновения солнечных лучей, мягких и добрых, от прикосновений Маши. Живя на земле, он стал ближе к небу, гораздо ближе, чем в городе, на дырявом пьедестале бетонных этажей.

Максим взял телефон и повертел в руках – выключен, мёртв со дня бегства от Пеликана. Сим-карта? Он не мог вспомнить, куда её положил или спрятал. Может, выкинул?… Память будто снова разгладилась, очистилась от листвы, сброшенной на обочины дороги, ровной, уходящей за горизонт, чистой и свободной, лежащей у самых его ног. Один шаг, первый, затем второй, третий, ему надо снова привыкнуть к движению и идти. Вперёд.

Его охватила лёгкая мелодичная эйфория. Он понял, что улыбается.

– Это займёт час или два, – сообщил механик, рассматривая инструкцию к новому зеркалу. – Вы это, наверху подождите, там кофе есть, телевизор.

Максим посмотрел на засаленное окошко небольшой комнаты, где по замыслу владельцев автосервиса должны были коротать время клиенты, и снова задумался. В голове толпились свежие идеи. А что если отправиться с Машей в кругосветное путешествие, на корабле, на огромном белом океанском лайнере, с заходом в разные города, рассыпанные по берегам далёких морей и континентов? Или арендовать домик где-нибудь на берегу тёплого моря, в Таиланде или в Гоа (она же любит природу, если что – будет работать оттуда)? А если сдать квартиру в Красногорске, ей и работать не придётся. Значит, не обязательно Гоа, любое место на Земле подойдёт, так даже лучше. Зачем привязывать себя к одному месту, мир такой огромный и неодинаковый. Максим вспомнил коллекцию сувениров из кабинета Булгарина: дюжину Эйфелевых башенок размером с указательный палец, которыми он облепил странный шар.

Как же тогда быть с Пеликаном и всем этим делом?

– Я на улице подожду, – сказал Максим.

С другой стороны, кому будет плохо от того, что он внутренне согласится с приостановлением следствия? Ну да, предположим, орешек оказался ему не по зубам. Зачем лезть на рожон и снова испытывать судьбу, если ему и без того хорошо? У него есть всё, что нужно. Всё, к чему стремятся люди. В конце концов, работа – это не цель, а всего лишь средство её достижения, а цель… цель у него, на самом деле, другая.

Максим вышел из душного помещения и увидел небольшой аккуратный прудик, а вокруг него скамейки. Собирался сесть, но передумал. Проверил в кармане кошелёк и направился на поиски цветочной лавки.

Для задуманного ему понадобятся цветы. Букет свежих и самых красивых лилий. Как любит Маша.

***

Вернувшись в автосервис, Максим долго болтался по боксу, не зная, чем ещё здесь заняться. Выцветшие и заляпанные маслом фотографии полуголых див, деливших стену с фотографиями мотоциклов и уродливых южнокорейских родстеров, висели над узкими, заваленными разнообразным инструментом металлическими столами. Ключи, провода, колодки, диски, суппорта, втулки, пыльники и сальники, новые и старые, большие и маленькие, длинные и короткие, матовые и хромированные детали теснились вокруг, как проросшие из стен металлические джунгли планеты "Железяка". Присесть человеку здесь было некуда, и Максим отправился в комнатушку с агрегатом, исполнявшим "за недорого" кофейные мечты посетителей автосервиса. Внутри было прокурено, сквозь вытоптанное на ковре пятно просвечивал грязный линолеум. Небольшой, покрытый чёрной металлизированной пылью телевизор бубнил что-то про марсиан. Максим поискал взглядом пульт.

"…оглушительную значимость сделанного достижения, необходимо на время окунуться в историю. Метеорит а-эл-ха восемь-четыре-ноль-ноль-один, как следует из названия, был найден более пятидесяти лет назад в горах Алан-Хилз в Антарктиде. В результате внимательного анализа космического камня, учёными были найдены весьма необычные для метеоритов микроскопические структуры. Через несколько лет специалисты выдвинули фантастическую гипотезу – это следы марсианских бактерий, а сам астероид – отколовшийся в результате неизвестной катастрофы кусок Марса.

– Вот здесь мы видим совершенно явно кристаллы минерала магнетита, которые могут быть продуктами жизнедеятельности магнитотактических бактерий…"

Максим нашёл засаленный пульт и брезгливо выключил телевизор. И без говорящей головы понятно, что вокруг полным-полно всевозможных бактерий, при этом значительно больше, чем хотелось бы, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Он опустился на продавленный диван, выудил из журнальной кучи прошлогодний выпуск "Вокруг Света" и открыл посередине, как надвое расколол. Там было про Черногорию.

Механик провозился не час и не два, а все четыре. Половину этого времени он потратил на обед и глумление над устаревшими агрегатами бензинового двигателя, которые охотно демонстрировал коллегам.

Наконец, он подозвал Максима и, ткнув пальцем на какой-то комок грязи, будто бы присохший к крышке двигателя, спросил:

– Твой?

– Не понял, – удивился Максим.

– Вот этот, джуль-трансмиттер, твой?

– Какой ещё трансмиттер?

– Понятно… – хмыкнул механик, – "хак", значит. Могу ещё колёса посмотреть, может, и там чего-нибудь нашурупим…

– Ты о чём, какой хак?

Механик нахмурился, внимательно посмотрел на Максима, поскрёб подбородок и произнёс с нескрываемым злорадством:

– Этот "хак" преобразует тепловую энергию в первичную, кодирует и засылает в подпространство или как его там. У кого есть ключ, тот эту энергию может использовать. Чей-то чайник от этой хрени, может быть, работает, или сотовый, у кого джоуль-ресивер на этот ключ настроен, тот и пользуется. Или в накопитель стекает, курочка по зёрнышку, знаешь, себе на Мерседес. Может, у него таких штуковин по всей Москве, так и машину хватит запитать, или продать… Энергетические пираты, они такие, знаешь… воруют. – Механик ехидно цокнул языком. – Ну вот, а я подумал, может, это твой, хотя… вот так под грязь маскировать… ну чё, снимаем?

Максим кивнул и склонился вместе с механиком над капотом.

– Нужен? – механик протянул Максиму снятое с двигателя устройство.

– Зачем?

– Не знаю, разлочишь, сменишь ключ и снова прилепишь. Двигатель этот вон как греется, тут джоулей то, небось, будь здоров, сколько в трубу улетает. Мы такие раньше на заказ ставили, чтобы телефоны заряжать…

Максим мотнул головой – "нет" – и глубоко вздохнул:

– Закончили?

– Ага, зеркало, стёкла, всё, вроде? Хакерскую проверку делать?

– Не, в другой раз.

– Тогда закрывай наряд и в кассу.

3

Гигантский букет издавал яркий и мощный запах, немного смущавший Максима. Огромные розовые лилии, вальяжно раскинув лепестки, лежали на подушке из альстромерий и хризантем. Пышный, розовый цвет композиции оттенялся по краям букета листиками салала и серебристым бантом с завитушками, завязанным у основания.

Припарковав "Форд" рядом с Машиным "Ниссаном", Максим осторожно извлёк из салона букет, толкнул дверь и, пискнув сигнализацией, направился в дом. Сердце колотилось, как у подростка, пришлось остановиться, подождать, когда успокоится дыхание.

Она сидела за столом, перед ноутбуком и вдумчиво "настукивала" что-то на клавиатуре. Не настукивала, конечно, потому что клавиатура была проекцией на столе, а звук клавиш симулировала программа. Макс стал в двери, сбоку от Маши. Она обернулась.

Сбивчиво, но искренне Максим рассказал о том, как сильно изменилась его жизнь за последнее время, как он рад, что, наконец, встретил ту самую девушку, с которой готов разделить свою жизнь, о том, что он хочет отправиться с ней в путешествие, объехать весь мир, что деньги не проблема, что главное – она. В конце концов, к своему собственному удивлению, он сказал, что будет счастлив, если она согласится выйти за него замуж. Это было похоже на диковинную дешифровку желаний, которые доходили до адресата без искажений. Ему почему-то вспомнилось, с какой жадностью он набросился на пахучий армянский шашлык, который варганили в пристройке у автосервиса, и то странное чувство предательства, возникшее сразу после того, как живот оказался набит жареным мясом. Из-за непрошенного воспоминания финал признаний вышел несколько смазанным. Его глаза, до этого старательно избегающие любого контакта с Машей, столкнулись с неожиданной влагой. Вместо ответа, она зажала рот рукой и заплакала.

Максим ожидал чего угодно: ледяного безразличия, огненной ненависти, ядовитой насмешки, но никак не слёз и приглушённого рыданья. Он глянул на букет и как-то по-детски протянул его Маше, выставил перед собой, словно парламентёра.

– Это тебе, – сказал он тихо.

Она взяла букет и, продолжая плакать, ушла на кухню, наверное, за вазой. Максим проводил её взглядом и беспомощно уставился на экран. Тот ещё не успел "заснуть". Маша набирала какое-то письмо. Он приблизился, присмотрелся и не поверил своим глазам.

В этот момент экран почернел от "скринсейвера", Максим толкнул мышь, но вместо письма увидел приглашение ввести пароль. Во рту пересохло, он облизал губы, с силой провёл рукой по лицу и направился на кухню.

Она встретила его в дверном проёме, обняла, стиснула и начала исступлённо целовать. Странные, солёные поцелуи сквозь слёзы. Затем она прижалась к нему ещё сильней, словно хотела погрузиться, раствориться в нём:

– Где же ты был раньше? – спросила она шёпотом. – Уже так поздно…

Максим хотел спросить о письме, но вместо этого сжал зубы. Нельзя. Не сейчас. Он уставился в стену – на календарь. Шестнадцатое было обведено жирной красной линией, а сегодня было четырнадцатое, плюс восемнадцать градусов Цельсия за окном, ясное небо и хмурая дождливая тучка в прогнозе на вечер.

– Водку будешь? – спросила Маша.

– Угу, – кивнул Максим.

Пакет с вином, лучшим, что было в винной лавке, а если точно, то просто самым дорогим, остался в машине.

– Сейчас вино принесу, – сказал Максим, и Маша выпустила его.

Вытирая слёзы салфеткой, она села за ноутбук. Максим проводил её взглядом, теребя в кармане брелок от машины. Маша дёрнула мышь и пробежала пальцами по нарисованной клавиатуре. Он внимательно проследил за их движением, повторил в голове и вышел.

***

Дорогое вино оказалось сладковатым и выдержанным, чем-то напоминающим портвейн. Наверное, такое же хмельное – бутылка ещё не кончилась, а они уже валялись на диване, прижавшись друг к другу. Всматриваясь в мельтешащую на экране комедию, пытались рассмотреть что-то внутри себя, найти ответы.

Максим пропускал шутки мимо ушей, не замечая, что Маша тоже не смеётся. Мысленно, он то и дело возвращался к письму, увиденному на экране ноутбука, а, точнее, к его адресату. Это могла быть ошибка, в Максиме клубилось сомнение, единственное, что сдерживало желание устроить допрос с пристрастием.

Когда в ход пошла вторая бутылка, Маша достала разноцветные свечи и зажгла с десяток крохотных огоньков, распределив их по столу, подоконнику и полкам.

Максим глубоко вдохнул и спросил:

– Я вот подумал, что совершенно ничего о тебе не знаю.

– Правильно, в женщине должна оставаться загадка, – с грустью в голосе парировала Маша.

– Да, но всё же… – Максим провёл рукой по лицу Маши, отодвигая в сторону выпавшие из причёски локоны, и внимательно посмотрел ей в глаза. – Расскажи про себя.

– Что именно тебе интересно?

– Всё.

– Вот прям и всё? – спросила Маша, её губы сжались в полоску.

– Совершенно верно, – сказал Максим серьёзно, – причём с самого начала. Я же следователь, помнишь?… Так что, чистосердечное признание облегчит…

– Так уж и облегчит? – Маша тоже пристально изучала его лицо.

– Ещё как, – кивнул Максим. – Для начала, откуда у тебя кирка?

– Какая ещё кирка? А… это не кирка, – нервно ухмыльнулась Маша, – это ледоруб.

– Хорошо, – спокойно согласился Максим. – Откуда у тебя ледоруб и почему он висит на стене, как ружьё?

– Ну ты скажешь, ружьё… просто повесила на стену, чтобы не потерялся. Это подарок.

– И кто же делает столь необычные подарки?

Маша замолчала на секунду, опустив взгляд:

– Да был один товарищ… глупая история…

Максим решил не мешать. Маша встала, подошла к окну и, глядя в ночной мрак, начала рассказывать. Он видел её отражение – полупрозрачное лицо и грустный взгляд, устремлённый куда-то прочь.

Несколько лет подряд Маша ходила по океанам на судне со странным названием "Rainbow Warrior". Корабль принадлежал организации "Гринпис" и выполнял множество миссий по защите природы, живой или неживой, боролся с вредоносной хозяйственной активностью больших компаний и глобальных корпораций, вроде "Шелла", "Газпрома" и прочих. Уникальный корабль, созданный по специальному заказу "Гринпис" – небольшой плавучий город, с автономным электропитанием, системой очистки сточных вод и собственными лабораториями. Судно было оснащено огромными белыми парусами на двух пятидесятиметровых мачтах. Маша сказала, что они ходили под этими парусами, когда был подходящий ветер, и она, даже будучи занятой на кухне, часто выбиралась на палубу полюбоваться видом летящего по воде корабля, движение которого происходило в совершенной тишине. Лишь иногда над головой шлёпал кливер и доносился нечаянный всплеск рассекаемой форштевнем воды.

Маша протянула вперёд опустевший бокал, и Максим подлил вина, по правилам, до самого широкого места. Правда, играть по правилам уже не очень-то хотелось.

Команда корабля боролась против бурения новых скважин, прокладки ненадёжных трубопроводов. Не единожды ходили на абордаж, крупные и сильные ребята высаживались на китобойное судно и сворачивали всё навигационное оборудование, ломали гарпуны, так что японский корабль, промышлявший до этого убийством полосатиков, превращался в дрейфующий кусок металла, огромный неуправляемый плот, без связи и координат.

– Киты – уникальные животные, их осталось совсем немного и у них кроме человека полно врагов и опасностей в жизни, – говорила Маша, – не хватало ещё кормить ими жирных японских школьников. Пусть найдут себе другую еду, станут, наконец, вегетарианцами, хватит убивать животных. Ведь это же дикость, пережиток голодного средневековья…

Они, бывало, ходили по морю очень долго, не заглядывая в порт неделями, а то и месяцами. Многие из их команды уставали от бесконечного однообразия, но не Маша – она радовалась каждому дню, каждому часу, каждой минуте, проведённой на корабле, и парусам, будто наполненным не ветром, а их важной миссией. А ещё ей очень нравился капитан…

Маша пригубила вино, ненадолго задумалась, но затем продолжила. Максима кольнула игла ревности. Ревновать к прошлому было глупо, но откуда черпать здравомыслие?

Однажды, они пытались предотвратить расправу над дельфинами, которую раз в год учиняли ненормальные японцы в бухте Тайдци – загоняли десятки, а бывало, что и сотни дельфинов на мелководье, накрывали брезентом, чтобы скрыть от репортёров и, используя гарпуны, ножи и крюки, жестоко убивали. Когда "Rainbow Warrior" прибыл на место, бойня была в самом разгаре, помешать не удалось, как они ни старались. Маша испытала настоящий шок… эти японцы… эти дикие свирепые лица или, наоборот, спокойные… и эти жуткие розовые волны прибоя, с белыми тушами в багровой пене на берегу…

С похожей картиной они столкнулись на другом краю света, у Фарерских островов, находящихся в юрисдикции вроде бы цивилизованной Дании. Начиная с десятого века здесь практиковалась охота на небольших китов – гринд. Только и эта охота больше походила на бойню. Тем более, еды острову хватало и без неё. Гринд также загоняли на мелководье, в особую бухту с ровным, плавно уходящим на глубину дном, закрывали выход сетью, которую затем метр за метром подтягивали к берегу. Постепенно гринды оказывались на мелководье, где их мог зарезать даже ребёнок. Помимо этого, охотники плавали среди гринд в заливе и тоже резали их, стоя в лодке. Обычно, после такой бойни, вода в заливе оставалась красной целую неделю.

На этот раз "Rainbow Warrior" успел вовремя. Они прибыли к входу в бухту острова Твёройри и, встав на пути загонщиков, принялись распугивать гринд, чтобы те не шли в смертельную ловушку фьорда. Фарерцы остановились и отправили парламентёра, который принялся орать с лодки, чтобы они убирались, что это вековая традиция, что у них есть право, разрешение властей и всё такое… Разумеется, капитан послал его куда подальше. Тогда фарерцы принялись подбираться к паруснику со всех сторон, как идущие на абордаж пираты. Умелые манёвры мешали планам фарерских загонщиков, а заодно отпугивали гринд от залива. Но фарерских лодок было слишком много, и тогда капитан поднял в воздух небольшой вертолёт и приказал спустить на воду надувные лодки. Маша была в одной из них. Лодки отпугивали китов опущенным в воду сонаром, издававшим специальный сигнал китовой тревоги. Фарерцы смекнули, в чём дело, и переключились на "дутики", выловили одну лодку, вторую, добрались до той, в которой была Маша и Питт, радист из Австралии.

Их догнала пара фарерцев, толстяк и тинэйджер с длинным бледным лицом. Завязалась потасовка, Питта сильно приложил толстяк, а Маша в пылу драки ударила тинэйджера по голове попавшейся под руку железкой. Проломила ему череп, как оказалось впоследствии. Парень остался калекой, растением… на шее не очень богатых родителей.

Маша сжала губы, глубоко вздохнула и сделала глоток вина.

Гринд они тогда выручили, но было следствие и суд. Все свидетели обвинения оказались родственниками парня. Жителями большой общины, одной деревни, а раз так, лицами заинтересованными, к тому же Маша оборонялась и до последнего избегала столкновения – не она же первая набросилась на парня… списали на превышение допустимой самообороны, команда её "отмазала", помогла всем, чем могла, подключился центральный штаб "Гринпис", оплатил хорошего адвоката, но по возвращению в Европу её списали на берег.

Во французском Дюнкерке, откуда она добиралась домой автостопом.

Маша покачала головой и снова отпила из бокала.

– Мне тогда было очень тяжело, я будто всех их подвела, подставила… а особенно капитана. Его звали Джереми, он подошёл ко мне последним, когда я стояла на пирсе, проверяла рюкзак, подошёл и сказал, что даже в своих грехах люди – это в первую очередь люди, и жестокость недопустима и к ним тоже. И дал мне…

– Ледоруб? – осторожно спросил Максим.

– Да, в лодках мы использовали его как якорь и как крючок.

– Зачем же его на стену? Это же давит…

– Да, именно поэтому.

Максим задумался.

– Был у меня похожий случай, – начал Максим, – тоже висит, тоже давит…

И он рассказал о парне, которого ранил на заправочной станции. О своём ледорубе.

***

Утром его разбудил звонок Машиного мобильного. На пороге пробуждения Максим видел сон: они с Машей сидят в вагончике американских горок, который забирается наверх. Стрекочет цепь, вагончик дёргается, взбирается на металлический холм и когда, наконец, справляется, тут же срывается вниз, в какую-то сизую бездну, с которой видно всю Землю – океаны и материки.

Маша протянула из-под одеяла руку и, приоткрыв один глаз, провела по экрану пальцем:

– Да, слушаю… угу… так же нельзя… а вы?… да, конечно… извините, может, вы ещё один денёк хотя бы… вот как… тогда конечно, через час…

– Что такое? – спросил Максим, когда Маша положила трубку и села на кровать, расправляя волосы.

– Да у тётки одной муж вернулся и грозится выкинуть Борисика в окно.

– Кого?

– Бориса… рыжего…

– А, – понял, наконец, Максим, – кота, что ли?

– Вот незадачка, – вздохнула Маша, – и чего бы ему завтра не приехать…

– А что будет завтра? – прикидываясь сонным и наивным, спросил Максим.

Маша хмуро посмотрела на него:

– Скоро узнаешь.

– Хорошо, – отозвался Максим, – с тобой прокатиться?

Маша встала с кровати и ушла в ванную. Ответила оттуда:

– Не надо.

– Хорошо, – сказал Максим, отмечая взглядом, что ноутбук на журнальном столике, убран в чехольчик, отдыхает рядом с пультом от телевизора.

Провожая Машу, он спросил, когда её ждать, и она ответила, что справится за пару часов, если не будет пробок. Спросила о его планах на сегодня. Максим сказал, что подумывает купить новую машину, но не знает какую, нравится одна, даже "щупал" её, но стоит дороговато, и если всё-таки брать, почти не останется денег на кругосветное путешествие, которое он запланировал. Маша внимательно выслушала.

– Не будет никакого путешествия, – сказала она серьёзно, – лучше купи машину, самую дорогую, самую классную, какую всегда хотел.

Максим не понимал. А потом увидел зреющие слёзы, и в груди защемило. Она развернулась и ушла. Он провожал её взглядом и чувствовал, что это уже было, и её уход, и его непонимание, и что самое страшное впереди. Ноющее болезненное дежавю. Загадочный, неосознанный страх. Словно через миг расставания проходила красная линия выбора, отделяющая хорошее воспоминание от плохого. Максим мотнул головой – вздор.

Через несколько минут он включил Машин ноутбук и со второго раза подобрал пароль. Его встретил рабочий стол с тремя значками: "Компьютер", "Почта", "Интернет". Первое и последнее Максима не интересовало, он открыл почту. Забрался в "Отправленные", писем оказалось немного.

Он нашёл вчерашнее письмо, адресованное "Низаму Булгарину". Открыл. Стал читать, вновь ощущая волны холода, лентами разворачивающиеся в желудке. Это было похоже на чтение некролога, в котором сплошь знакомые, дорогие сердцу фамилии.

Отчёт или, скорее, рапорт Маши о том, где находился и что делал Максим в течение последних суток. "Прошлым вечером был дома, утром, в 11:35 отправился в автосервис".

– Твою мать, – Максим до боли в зубах сжал рукой подбородок.

Столько. Всего. Сразу. Он попытался посмотреть на информацию глазами следователя.

Во-первых, Булгарин жив.

Во-вторых, Маша с ним знакома.

В-третьих, какого-то чёрта она отправляет ему письма?! "Она следит за мной? Зачем? Почему?"

Это совершенно не укладывалось в голове: Булгарин и Маша казались настолько далёкими друг от друга, будто людьми из разных миров, из разных времён.

Максим ткнул пальцем во "Входящие". Здесь было значительно больше писем, но все от неизвестных ему людей. Он проверил первые двадцать, ничего интересного не нашёл, и принялся отматывать длиннющий список вниз, в надежде, что снова встретит "Низама Булгарина". Но нет – пусто.

Максим открыл список папок и выбрал "Архив". Здесь было всего два письма и оба от Булгарина. Он открыл первое, в нём обнаружилась долгая переписка, которая заканчивалась словами профессора: "Запись со спутника, о котором я говорил. Наше единственное доказательство. Обошлась дорого". К письму прилагалось два файла: "video-file-1" и "video-file-2". Максим ткнул первый и стал смотреть.

Экран померк и разделился на три неравные части. В первой, она занимала две трети по ширине, было изображение Земли, скорее всего, настоящее: не графика, а съёмка из космоса. В верхней половине оставшейся трети на чёрном фоне мерцала яркая точка, внизу значилось: "99942 Apophis". В нижней половине висело изображение спутника, поверх которого в трёх строках менялись какие-то цифры. В первой, как понял Максим, отражалось время, отсчёт вёлся с какой-то немыслимой точностью до миллионных долей секунды 17-го июня 2036 года. Цифра во второй строке содержала шесть знаков до и после запятой и оканчивалась буквами "km", она уменьшалась с безумной скоростью. В третьей строке был записан какой-то шифр – набор букв и цифр.

"Послезавтра…"

Максим проверил, сколько длится видео. Всего 57 секунд.

Постепенно и без того яркая точка становилась всё ярче, а счёт километров пошёл на сотни тысяч, десятки тысяч, тысячи; во втором окне что-то вспыхнуло, на мгновение закрыв обзор, а в Землю ударил астероид. Максим понял это сразу, будто ждал или уже видел…

…как на небе рождается новый свет и умирает ночь.

На планете медленно вспучился и неторопливо погас огромный огненный шар. Он оставил после себя белёсую кляксу и расходящуюся во все стороны волну. Словно смотришь в замедленной съёмке на воздушный шарик, пробитый пулей. Затем картинка моргнула, заснежила, и все три экрана слились в белом шуме.

Максим отмотал назад, сделал паузу и завороженно уставился на Землю. Планета была повёрнута Африкой. Очертания сизого континента на фоне глубокой синевы прибрежных океанов. Белые пятна облаков сверху и снизу.

Максим хотел скопировать видео, но мобильный был выключен. Даже без "симки" он мог выдать положение владельца активированным агент-ресивером. Теоретически, конечно, но проверять не хотелось. Максим решил сохранить видео в "облаке". Открыл "Интернет", но вспомнил, что все его действия отразятся в "истории" браузера, или где-нибудь ещё, в компьютерных делах он был несилён. Он встал из-за стола и принялся шарить по шкафчикам и полочкам в поиске ручки, карандаша или чего-нибудь, чем можно было бы записать цифры. Возможно, этот код поможет что-нибудь раскопать в Интернете. Ничего похожего на карандаш не попадалось. Тут он вспомнил об электронной читалке Казанцева, порылся в кармане пиджака, что висел в прихожей и, потыкав, нашёл там блокнот. Точнее, записную книжку с тактильным вводом. Максим вернулся к ноутбуку, разложил на столе лист и принялся выводить пальцем значащиеся на экране цифры: 99942…

В этот момент за окном послышался металлической удар. Кто-то зашёл на участок.

АПОФИС

Ты узнаешь правду, и правда сведёт тебя с ума.

Олдос Леонард Хаксли

1

"… сегодня пятнадцатое июня тридцать шестого года, в Москве полдень, погода замечательная, наш эфир продолжают новости, сразу после которых…"

Максим сменил частоту. Салон "Форда" наполнила капель клавишных, перевязанная едва заметной лентой ударного аккомпанемента.

I'll worship like a dog at the shrine of your lies.

I'll tell you my sins so you can sharpen your knife.

Offer me my deathless death.

Good God, let me give you my life.

Максим прислушался к грусти, тянувшейся за голосом исполнителя, и ему показалось, что и с ним тоже произошло что-то неприятное. Он остановился на светофоре, посмотрел на остановку, где стояла девушка в светлом платье, и вспомнил Машу.

Она едва не взяла его с поличным во время "ревизии" её ноутбука. Переписав с экрана цифры, Максим спрятал "читалку" в карман, свернул видео и вернул ноутбук на журнальный столик. Дверной скрип застал его с чайником в руке по пути на кухню.

– Ноут забыла, – сообщила Маша и нырнула на веранду.

– Чаю не хочешь? – спросил Максим.

– Нет, опаздываю… а ты куда чайник потащил?

"Накладочка вышла, это беспроводное электричество вечно меня подставляет, – задним числом подумал Максим, рассматривая стоящую на остановке девушку, – чайник-то с ресивером, никуда носить не надо…"

– Ну-ка верни чайник на место, – улыбаясь, пригрозила Маша. – Что с тобой?

– Ничего.

"Ничего, – мысленно повторил Максим, – ни-че-го".

– Тогда не чуди. Всё, ушла. Съезди за машиной, двадцать первый век на дворе, а он всё на бензине катается… позорище.

Машины тронулись, он продвинулся на сотню метров и снова встал. По левому "борту" оказался вход в продуктовый магазин. Перед стеклянными дверями, обклеенными логотипами платёжных систем, расхаживал фурри – человек в костюме синего кота-гидроцефала. Огромная голова клонилась вперёд и слегка набок, отчего вся фигура приобретала грустный и одновременно наглый вид. Синий кот держал в вытянутой руке какой-то яркий листочек.

"Давненько я домой не наведывался. В холодильнике, наверное, газовая камера". Максим и сейчас бы не ехал домой, не потребуй продавец документ, подтверждающий, что деньги, которыми Максим собирается оплатить машину, достались ему честным способом.

"Дурь какая-то, – размышлял Максим, – а если бы я банковским переводом платил, а не в офисе? Как бы они проверили? Чёрт за язык дёрнул: я сразу всё заплачу!".

Снова тронулись. Песня закончилась, уступив эфир глумлению рекламы. Максим переключил.

"…отложенный на три дня в связи с выявленными неисправностями алгоритма шифрования управляющего канала запуск Сибиряковской термоядерной энергостанции произойдёт сегодня вечером. Учёные из института квантового моделирования уверяют, что на этот раз пуск состоится вовремя. Завтра утром журналистов соберут на итоговую пресс-конференцию, где ожидается доклад Кира Хромовича Лопухова, старшего руководителя центром управления и контроля за пусковыми работами. В Африке продолжается борьба с эпидемией…"

Максим присвистнул.

Неужто тот самый Лопухов из "расстрельного" списка? Которого никто не видел… Вот как, значит… За нос его, Максима, водили? Мариута Аргентиновна, консьержи жилого комплекса, охрана НИИ… все в сговоре? Или их попросили "прикрыть" Лопухова от следователя, которому вздумалось что-то "разнюхать"? Ведь если взять в расчёт свободно разгуливающего на свободе Пеликана, подобные фокусы "этим ребятам" даются легче лёгкого: всё схвачено.

Максим задумался.

Вырисовывалось противоречие: если всех из списка, в котором был и Лопухов, ликвидировали, то почему не тронули самого Кира? Напротив – "выгораживают", считай, скрывают. При этом сам Лопухов – личность, судя по всему, видная. Или столь завуалированным способом до Максима пытались донести одно единственное сообщение: "Не влезай, убьёт!"?

Тронулись. Перед самым поворотом снова загорелся красный. Максим опустил ногу на педаль тормоза, выключил радио и вернулся к размышлениям, к делу, ниточки которого неожиданно спутались и требовали терпеливого освобождения.

"Итак, каков расклад? Пропавший профессор Булгарин, который отправил на тот свет Пеликана. С помощью профессора (или без неё) кому-то удалось сделать копию Пеликана, которая занималась устранением людей из списка. Почему их убили? Какое опасное знание похоронили вместе с ними? Эх, хорошо бы поговорить об этом с закованным в наручники Пеликаном…

Ладно. Теперь связь Маши с Булгариным…"

Этот вопрос вводил Дюзова в ступор. Он не мог придумать ничего правдоподобнее личного знакомства: были соседями, дальними родственниками, родители Маши водили с профессором дружбу… Стоп. Это никак не объясняло тот факт, что Маша докладывала Булгарину о передвижениях Максима, следила…

Максим поморщился.

Теперь – видео. Если предположить, что не подделка и не монтаж… тогда… это совершенно не укладывается в голове. Во-первых, если верить дате, астероид врежется в Землю послезавтра. Значит, это моделирование. Предположим, с планетой должен столкнуться астероид. Учёные, зная точное время удара, заказывают на какой-нибудь студии виртуальную "реконструкцию". И совершенно логично, если в ней должна фигурировать дата и время ожидаемого события. И если это так, то через два дня с Землёй может столкнуться огромный космический камень…

Будь это правдой, страшно представить какая паника охватила бы всех. Радио- и телеистерика. Строительство убежищ. Агитация делать запасы самого необходимого. Навязчивые уличные указатели, ведущие к ближайшему бомбоубежищу.

Реально ли скрыть угрозу подобного масштаба? Но ведь не трезвонят! Боятся паники? Высчитали, что Россия будет вне зоны поражения и ей ничто не угрожает… А как поступит толпа с такой новостью? Пустится во все тяжкие, а кто побогаче – так вообще устроит настоящий "день греха".

Максима кольнула странная догадка.

Зарицкий, Казанцев и прочие из списка… могли они знать про "Апофис"? Если да, то их безумное поведение легко объясняется "последним отрывом": терять нечего, скоро случится большой "ба-бах!".

Интересно, как бы он сам себя повёл, достоверно зная, что 17-го июня уже не будет ничего. Ушёл бы в загул, обнулил бы счета и совесть?… Или, как Маша, раздал бы весь домашний зверинец? Шестнадцатое… Маша… Зачем она это сделала? Странное поведение, хотя как понять чужих "тараканов", когда и свои-то не всегда на виду? "Не будет никакого путешествия…" Только вот… это обведённое число на календаре – 16-ое. Последний день – почему не 17-ое? Обычно люди обводят день события, а не последний день перед событием. Почему 16-ое? Разница во времени?

Максим прикинул в голове карту часовых поясов: большая часть Африки находилась в тех же часовых поясах, что и Европа, а значит разница с Москвой – два, три часа максимум. На видео континент был освещён, значит, там день. Не сходится. На таких мелочах обычно и "валятся" подозреваемые. То, что у физиков и математиков именуется погрешностью и при необходимости отбрасывается, у следователей называется зацепкой.

Одно ясно – некоторые люди, и в том числе Маша, уверены, что в Землю со дня на день врежется крупный космический камень, и тогда мало не покажется. Хорошо, если останутся те, кто сможет ужаснуться причинённому планете ущербу.

Размышления украли дорогу – Максим незаметно добрался до Красногорска и оказался во дворе своего дома. Будний день – паркуйся, где хочешь. Оставив "Форд" прямо напротив подъезда, он проник за железную дверь, нырнул в знакомые запахи и звуки, от которых прятался почти две недели. Будто вернулся в старый родительский дом.

Ожидание неторопливого лифта пробудило воспоминания о работе. Воскресило в памяти времена, в которых было много важного, срочного, и, как казалось, настоящего. Требующие терпения и хватки дела, допросы подозреваемых, опросы свидетелей, сутки "на ремне", выезды, протоколы, текучка… времена, когда он был занят необходимой, сложной, порой нервной, но всё равно любимой работой. На одно мгновение, струной пронзившей лифтовую шахту, ему захотелось вернуться в прошлое… домой… в прежний дом, где его ждала Аня. С теплом, с раздражением, с нежностью, со всеми своими претензиями и желаниями…

Затем мысль перескочила на Егорыча, Максим улыбнулся: интересно, что скажет сосед, услышав рассказ про астероид? Лифт остановился. Максим вышел из кабины и поднялся по лестнице на этаж выше.

Старая, обшарпанная дверь, заляпанная снизу засохшей грязью. Максим поднял руку, чтобы позвонить, но на месте кнопки было светлое пятно, над которым, словно два спасающихся от дождя червяка, торчали изолированные синей лентой провода. Максим постучал – тишина, машинально надавил на ручку и с удивлением обнаружил, что дверь поддалась. Со скрипом открылась.

– Егорыч, – громко позвал Максим, входя в квартиру. – Совсем бесстрашным стал, даже не запираешь?

Никто не ответил. В воздухе плавал густой душок перегара. Максим сделал два шага по заваленному стопками пожелтевших газет коридору и оказался в комнате. Егорыч жил в небольшой "однушке", которая, несмотря на алкоголизм хозяина, оказалась в почти идеальном порядке. Максим ни разу здесь не был, в мыслях рисуя совсем другие декорации: эдакий неухоженный призрак жилплощади, покосившиеся карнизы, отслаивающиеся, точно корка от зажившей раны, прокуренные обои, липкий, грязный пол. Реальность приятно обманула: хоть и безвкусные, но совершенно целые обои на стенах, чистые ручки дверей, опрятные занавески, журналы и газеты, много газет и журналов, собранных в стопки с правильностью и гармонией новой экосистемы.

На кровати лежало огромное тело – не Егорыч.

Максим подошёл и тронул за плечо:

– Где Егорыч? Эй, где Егорыч?

Тело всхрапнуло и повернулось на другой бок, Максим увидел припухшее, бледное лицо с фиолетовыми губами. Такой тип алкашей Стас Улыбка называл "опарышами". Бровь на отёчном лице дёрнулась, в тонкой щёлочке между веками сверкнул глаз.

– Отвали, – прохрипел "опарыш". – Помер он.

– Что?

– Что слышал, отвали.

– Помер?

– Отвали, козлина, а то ментов вызову, отвали, кому говорят.

Суда по интонации, это была женщина. Максим отступил от кровати, как-то потерянно осмотрелся и прошёл на кухню.

В середине стола, в окружении разнокалиберных стопарей, стояла большая с чёрной ленточкой в правом нижнем углу фотография, с которой, сияя улыбкой, смотрел молодой мужчина. Хоккейная форма, клюшка, отличные зубы, здоровая кожа и задорно-нагловатая искорка в глазах. Максим узнал соседа по этому взгляду. Остальное тот пропил.

К горлу подступил комок. Вспомнилось, защемило… Егорыч вернулся к Максиму в своей кепке-восьмиклинке, спортивных штанах с коленками-пузырями, робким началом застолья и не всегда уместным "адыгейским сыром". Вернулся не для того, чтобы попросить сахара или рассказать последние новости, а чтобы попрощаться. Прощание, как и всё, что Егорыч делал в последние годы, вышло немного неуклюжим, до грусти смешным, но искренним. Сосед стянул кепку, прижал к груди, кивнул, словно всё объясняя за двоих, и ушёл, притворив дверь воспоминаний.

"И это всё? – подумал Максим. – Это всё? Граныч, фотокарточка и пародия на женщину в соседней комнате? Это всё, что останется после Егорыча?"

Он понял, что больше не сможет махнуть рукой в сторону своего бара, доверив Егорычу ответственный выбор, не сможет…

Максим обвёл взглядом кухню, глаза щипало, пнул пустую бутылку из-под портвейна и вышел в коридор. Стену по правую сторону, напротив дверей в совмещённый санузел, покрывали вырезки из газет, трогательно закреплённые серебристыми кнопками. Взгляд скользнул по названиям: "Инопланетяне высаживаются в Сибири", "Кот-людоед поработил школу", "Метеорит уничтожил Землю несколько лет назад", "Енот предсказатель научился летать", "Президентом США стал зомби"…

– Бире пюри, – сказал хмельной Егорыч из топи воспоминаний, кивая на плиту.

– Чего?

– Би-ре… а, твою! Бери пюре.

Максим тяжело вздохнул, выскользнул из квартиры, прикрыл дверь и на миг остановился перед ней, закрытой и траурной. Зря он зашёл… некоторые вещи не стоит узнавать. Если бы ни этот спонтанный визит – Егорыч был бы жив.

С мыслями о сигарете Максим стал спускаться по лестнице.

2

Яндекс, "99942 Апофис", поиск.

"(99942) Апофис (лат. Apophis) – астероид, сближающийся с Землёй, открытый в 2004 году в обсерватории Китт-Пик (Аризона, США). Предварительное название 2004 MN4, имя собственное получил 19 июля 2005 года. После январского прохождения астероида мимо Земли в 2013 году специалисты лаборатории реактивного движения NASA заявили, что возможность столкновения с Землёй в 2029 году исключена, а в 2036 году – чрезвычайно маловероятна. Однако, в 2029 году после сближения астероида с Землёй, новые расчёты показали, что математическая вероятность будущего столкновения намного выше.

В результате этого, в большинстве развитых стран были развёрнуты различные научно-технические исследования, направленные на поиск возможностей по предотвращению вероятного столкновения. В 2034 году к астероиду был запущен международный космический зонд "Ра", который уничтожил астероид мощнейшим термоядерным взрывом, превратив его в облако газа и пыли".

Максим вдумчиво прочитал текст из "Википедии". Затем открыл вторую статью из поиска, третью, четвёртую – всё одно и тоже или бесполезные ответвления от темы, например, обзор компьютерной игры, по сценарию которой "Апофис" врезался в Землю, уничтожив за первые сутки пять миллиардов человек.

Он пролистал огромный список до самого подвала, до кнопки "Ещё результаты", и прямо над ней увидел заголовок "Большая тайна Апофиса: метеорит, которого не было". Открыл.

Статья начиналась с уже знакомых цитат из "Вики". Максим пробежал глазами по абзацам, рассказывающим о богах древнего Египта, и остановился на миссии "Ра". Автор статьи заявлял, что любителями астрономии по всему миру было доказано, что космическому зонду не удалось уничтожить "Апофис". Термоядерный взрыв был, но астероид продолжил движение без смены траектории. Всё это, разумеется, замяли, объявив миссию успешной, а угрозу ликвидированной. Однако, вскоре был запущен некий проект "Воронка", про который известно только то, что им руководил какой-то "болгарин", и ничего больше. "Этим занималась Россия, а у русских лучше всяких других получается сохранять государственные секреты".

Итогом реализации проекта стало неожиданное исчезновение астероида. "Невероятно, – восклицал автор, – но если сейчас обратить свой взор к небу и попытаться найти "Апофис" (координаты астероида не являются секретом и доступны в большинстве астрономических справочников, так что любой, даже начинающий любитель запросто может это сделать), то никакого астероида в этом месте космоса нет".

Максим насупился и поскрёб подбородок. Если бы не упоминание проекта "Воронка", о существовании которого он впервые узнал из разорванного заявления лаборанта Захаркина, просящего профессора Булгарина включить его в рабочую группу проекта, Максим счёл бы статью полной выдумкой. С другой стороны, упоминание настоящих имён и названий могло быть очередным примером умелой манипуляции фактами. Такого в Интернете ешь-не-хочу.

Что если проверить шифр спутника? Поглядывая в электронную читалку, Максим ввёл цифры и буквы в поисковую строку.

Нашёлся всего один сайт с полным соответствием и около сотни с неполными, большей частью компьютерные комплектующие, в артикулах которых значились похожие цифры. Максим открыл первую ссылку и стал читать. Оказалось, что введённая им комбинация знаков – это технический индекс одного из искусственных спутников Земли, запущенных на высокую орбиту с целью мониторинга околоземного космического пространства, связь с которым была потеряна в начале мая 2034 года. Изучив несколько версий произошедшего, исследователи сошлись на том, что спутник был разрушен при столкновении с массивным фрагментом космического мусора.

Однако, энтузиасты космонавтики и любители астрономии пришли к другому выводу: "потерянный" спутник функционирует в так называемом "пассивном" режиме – транслирует сигнал только в ответ на шифрованный запрос с Земли, а в остальное время "молчит". Это было сделано, чтобы скрыть данные о столкновении Земли с астероидом "Апофис", случившемся 17.06.2036 года.

Максим сопоставил цифры. Что за ерунда? Зачем писать о будущем, как о свершившемся событии? Но дальше было ещё удивительней.

К словам "случившемся 17.06.2036 года" крепилась ссылка, по которой Максим попал на другую статью. В глаза бросилось знакомое название – "Воронка". Неизвестный автор упрямо гнул свою совсем уж фантастическую линию.

По его мнению, астероид "Апофис" не был уничтожен ни "Ра", ни загадочной "Воронкой", которая оставалась тайной за семью печатями, а всё-таки врезался в Землю. Впрочем, планета не пострадала – астероид состоял из некоей "временной" субстанции или, другими словами, был массивным сгустком времени, что полностью объясняет результаты недавних астрономических наблюдений, а так же идеально соотносится со сдвигом всего календаря астрономических событий (затмения, покрытия, прохождения и прочее) на несколько лет.

"Оно и понятно, "время", упавшее на Землю в таком количестве, не произвело никаких видимых разрушений, но забросило планету в будущее. Подсчитать количество "перепрыгнутых" лет достаточно легко. Для этого было бы достаточно одного только календаря лунных и солнечных затмений, однако эти календари постоянно обновляются, власти почему-то стараются скрыть от людей правду. Но они могут сколько угодно сдвигать даты затмений, но вот с чем совершенно никак не поспоришь, так это с собственным движением звёзд.

Дело в том, что все видимые с Земли звёзды постоянно движутся. Летят в космосе каждая в своём направлении и со своей скоростью. При этом в зависимости от направления движения звезды, летит она от Солнца, к Солнцу или "мимо" Солнца, мы можем измерить это видимое перемещение ближайших к нам звёзд относительно других, более далёких. Такое движение звёзд в астрономии называется "собственным". При его вычислении, разумеется, не учитывается параллакс (видимое перемещение звёзд на небе, связанное с вращением Земли вокруг Солнца").

Так вот, люди научились высчитывать скорость собственного движения звёзд ещё в 19 веке, а к 1995 году было известно не менее 50 000 собственных движений звёзд от самых ярких до 9-й звёздной величины.

Используя эти данные, любители астрономии могут точно определить, где именно на небе окажется та или иная звезда через сто, через двести и даже через миллион лет. В то же время, вычисления могут быть обращены и в обратную сторону – по положению звёзд, или даже по положению всего одной звезды, можно достаточно точно определить год, когда производятся наблюдения. Проще всего это сделать по звезде Барнарда, расположенной к нам почти так же близко, как знаменитая "Альфа Центавра". При этом, звезда Барнарда движется по отношению к нам почти перпендикулярно, что с учётом расстояния даёт феноменальную угловую скорость в 10,358 секунды в год. Чтобы было понятно – всего за 176 лет звезда переместится по небу на расстояние, равное видимым угловым размерам Солнца или Луны. И по её положению мы можем очень точно определить, какой сейчас год.

Да, уважаемые читатели, сейчас вовсе не 2035 год, как мы думали…"

Максим дочитал до конца, глянул на дату статьи (15.01.2035) года, и, глубоко вздохнув, откинулся на стуле, затем встал и подошёл к окну. Звёзды прятались за серым, тяжёлым покрывалом. В голове вился дым сумбурных мыслей и обрывков информации, и попробуй разбери – где правда, а где ложь. Великий обманщик Интернет в этом плохой помощник.

Когда ничего не стыкуется, следует отодвинуть всё непонятное в сторону и начать разбор завала с самого главного. Максим так и поступил. Самое важное, сейчас, для него – связь Маши с Булгариным. Беглый профессор числился в розыске по подозрению в убийстве. А Маша была чуть ли не единственной ниточкой, за которую следовало тянуть.

"С этого и начнём, – решил Дюзов, – а там, если выйду на профессора, глядишь, прояснится. И про чёртову "Воронку", и про астероиды с метеоритами…"

Максим немного успокоился, развернулся к компьютеру и увидел Машу. Она стояла в дверях. Синие джинсы, светлая блузка, собранные в пучок волосы, а в руке…

"Привет", – мысленно сказал Максим, глядя на крохотный белый двуствольный пистолет.

3

– Хочешь узнать, что было дальше? – спросила Маша.

– Дальше? – спросил Максим.

– На втором видео.

– Что?

Маша дёрнула свободной рукой, и в Дюзова полетела флешка. Он поймал и положил на стол. Компьютер "увидел" новое периферийное устройство, но доступ к содержимому преградило приглашение ввести пароль. Максим вопросительно посмотрел на Машу.

– Тот же, что и на моём ноуте, – колко отозвалась Маша.

Максим невесело ухмыльнулся. "Ты смотри, проницательная. Знает и про ноутбук, и про файл. Ей бы следаком работать… Или программа специальная комп мониторит?"

Флешка хранила два файла: "Апофис" и "Восстановление".

– Ствол опусти, – попросил Макс, не оборачиваясь к Маше, и запустил "Восстановление", – нервирует.

Экран почернел, дробясь на три части. Запись с уже знакомого Максиму спутника. Дата – 03.06.2037, он бросил недоверчивый взгляд на Машу.

– Ты смотри, смотри, там немного.

– Смотрю, смотрю…

Земля на первом экране имела непривычный вид: тяжёлая буро-жёлтая облачность скрывала очертания континентов.

– Это ядерная зима, – сказала Маша. – Она наступила после того, как метеорит поднял в атмосферу огромное количество пыли. А красные пятна – это извержения вулканов, сера делает атмосферу такой жёлтой. На видео – Килиманджаро.

Максим присмотрелся. Действительно, в некоторых местах облачный покров переливался ядовитыми красными вспышками.

– Это ведь модель…

– Нет, это реальность. Будущее, которое мы исправили.

Максим покачал головой.

– Что за бред…

– Смотри дальше.

Он повернулся к экрану. Секунда, и небо сделалось белым, засветилось так ярко, что изображение слилось в одно белое пятно. Когда свечение ослабло, и стало видно планету, Максим увидел знакомые очертания континентов и океанов, над которым плыли облака. Спутник смотрел на Африку, на спящий Килиманджаро.

– Что это? – спросил Максим.

– Восстановление из резервной копии, – ответила Маша.

В этом ответе было что-то простое, понятное и очень знакомое. В горле у Максима неожиданно пересохло. Перед глазами возникла Мариута Аргентиновна, беззвучно перебирающая губами, как рыба. За спиной начальника кафедры стоял бледный практикант, худой, как жердь. "Наша лаборатория занимается квантовыми восстановлениями", – сказал Захаркин. "Кстати, а вот если деньги… их тоже можно восстанавливать?" – спросил Дюзов. "Разумеется, – ответила Мариута Аргентиновна, – он работал над квантовым восстановлением".

– Булгарин? – спросил Максим.

Маша сжала губы и кивнула.

– Он что… восстановил Землю? – произнёс Максим медленно.

– Да, проект назывался "Воронка".

Максим кивнул, глядя куда-то в стену, сквозь неё.

– Я знаю, в это трудно поверить, – сказала Маша.

– А вот здесь ты чертовски права, – Максим сжал переносицу, опустил веки. – А зачем тогда… зачем он убил Пеликана?

– Ну, – голос Маши словно проникал через бесшумный водопад: делался тише, а не заглушался, – ты вот не убил, и что получилось?

Не открывая глаз, Максим дотронулся до шрама на лбу. Все эти "метеориты", "ядерная зима", "восстановление" упорно не хотели укладываться в голове, словно громоздкие детали пытались уместить в маленьких ящиках. Мысль старательно цеплялась за понятные вещи, за материалы дела.

– Как профессор узнал, что за ним придёт Пеликан? Как смог его устранить?

– Булгарин кое-что исправил в оцифрованной копии Пеликана, перед тем, как сделать дубликат.

– Что?

– Пеликан – это, если сильно упростить, набор данных, цифры, как файл. Если в него внести изменения, то после восстановления Пеликан будет немного другой. Как-то так.

Максим буравил Машу взглядом.

– Разумеется, это всё объясняет.

Он встал со стула, и Маша резко подняла руку с миниатюрным пистолетом.

– Не вставай… Максим, сядь на место…

– Иначе что? Выстрелишь?

– Сядь. Я не могу позволить тебе уйти, ты не должен добраться до Низама Дмитриевича.

– Именно это я должен был сделать с самого начала. – Максим покачал головой. – Маша, скажи… ты как со всем этим связана?

– Я… я следила за тобой.

– Скажи мне что-нибудь новое. Как давно? Зачем? Только ради безопасности Булгарина? – Он посмотрел на неё так, словно хотел ударить взглядом. – И все эти случайные встречи… не такие уж и случайные, верно? В магазине, у дома Лопухова… а когда я сам, сам приехал к тебе домой, чем не подарок, да? Объект под рукой, под полным контролем?

В глазах Маши блестели слёзы. Правую щеку разделила полоска влаги.

– Я не думала, честно, не думала, что так получится… не хочу больше ничего, не хочу…

Максим приблизился.

– Отдай пистолет, давай просто поговорим.

– Я не думала, что так выйдет… он убил тебя, но ты… ты… не умер… сначала лежал, как тот парень в лодке… а потом… ты проснулся, словно очень хотел жить, словно… я так больше не могу…

– Я не особо хотел жить, скорей, не хотел страдать – во снах было много боли, – сказал Максим, вынимая из ослабшей руки Маши миниатюрное оружие. – Какой парень в лодке? Тот, которого ты киркой?

– Ледорубом… я соврала… он умер…

Он положил пистолет в карман брюк.

– Да, ледорубом, успокойся, не реви. Хочешь, воды принесу?

***

Через пару минут Маша сидела на диване, сжимая в руках стакан с водой. Красные глаза, припухшие веки, опущенные плечи.

– Всё равно ты уже не успеешь…

– Что не успею? – спросил Максим.

Маша задумчиво посмотрела на него, но промолчала.

Максим сел рядом:

– Кстати, какой, по-твоему, сегодня год?

– Две тысячи тридцать девятый, – сказала Маша, покусывая губу.

– Как?

– Считай сам: в тридцать четвёртом, третьего июня они сняли с Земли копию, затем, через два года, в тридцать шестом, в Землю ударил "Апофис", ты видел… Ещё через год, в тридцать седьмом – Землю восстановили. Низам Дмитриевич сказал, что раньше это сделать не могли, надо было дождаться, когда Земля будет в той же точке на орбите вокруг Солнца, что и на момент снятия резервной копии… С тех пор прошло два года. Тридцать семь плюс два будет тридцать девять… А мы, резервные копии тридцать четвёртого, материализованные в тридцать седьмом, продолжали думать, что это тридцать четвёртый, жили дальше, и не знали о случившемся.

– А ты уверена, что именно тридцать девятый?

– Да…

– И всё же?

– Ну, а какой?

– Не знаю… в Инете писали, что это легко проверить…

– В Инете… угу… – Маша уткнулась носом в стакан.

– Я вот чего не пойму, – сказал Максим, – бог с ним с метеоритом, с восстановлением… если честно, особо в это не верится, должно быть другое объяснение. Мне вот что непонятно. Зачем убивать всех этих богатых чинуш, что были в списке… я у твоего Низама целый список нашёл, по всем фамилиям смерть прошлась, почти по всем… Их-то зачем?

– Тут просто. Эти знали, что прилетит астероид и знали про "Воронку", но не смогли поверить, что живут в восстановленной копии, в которой нет "Апофиса"…

– А-ага, – Максим мелко покивал, – кажется, понимаю… Интересно получается, кроме них никто не знал, верно?

– Думаю, многие знали. Булгарин точно знал. Руководство знало…

– Да, да, да… интересное, наверное, время было, а?

– Да уж…

– А сейчас что?

– В смысле?

– Зачем тогда шестнадцатое июня обвела? Что случится завтра?

Маша побледнела, не ответила.

– Да ладно, опять молчанка? Не наигралась? – Максим посмотрел на часы. – Почти семь уже, через пять часов наступит завтра.

– Наступит, тогда и узнаешь…

– Вот упёртая, – неожиданно для себя улыбнулся Максим. – А где Булгарин прячется, тоже не скажешь?

– Нет.

– Ох, сдать тебя, что ли Важнику? За покушение на убийство…

– Валяй! Мне уже без разницы…

– Да что же случится в этот долбаный вторник?! – заорал Максим. – Ты в меня только что целилась, дура, а сейчас без разницы?! Я что-то нихрена не одуплюсь, что ты там о себе думаешь? Ты! Слышишь?! Я к тебе с цветами, с предложением, весь, целиком, а ты отчёты старому козлу!… Дура-ак, во дура-ак…

Маша закрыла лицо ладонями и заплакала. И сквозь слёзы и пальцы, едва слышно:

– Я люблю тебя, Макс…

4

Они ехали по МКАДу в сторону "Видного" по платному второму этажу магистрали. Никаких светофоров, трасса свободная и ровная, блестящая от недавно прошедшего дождя. Солнце устало клонилось к закату. За рулём "Ниссана" сидел Максим. Не спускаясь ниже полутора сотен, летел над городом по крайней левой полосе. Когда на указателе появилось "Бутово", начал аккуратно перестраиваться вправо.

Сидящая рядом Маша обнимала огромного игрушечного медведя, который обычно катался на заднем сиденье.

– Непривычно…

– Что?

– Быть пассажиром в собственной машине.

– Наслаждайся, – угрюмо отозвался Максим.

– Всё злишься?

– Догадайся с трёх раз.

Маша вздохнула.

– Поехали куда-нибудь в тихое уютное место, а? Ты ни разу не приглашал меня в ресторан.

– Аппетит нагуляла?

– Хочу побыть с тобой.

– Ты и сейчас со мной.

– Не так…

Максим напряжённо смотрел на дорогу.

– Хочешь ресторан, будет тебе ресторан. Но при одном условии.

– Каком?

– Что произойдёт во вторник?

Маша посмотрела на часы:

– Ладно… – сдалась она, – по рукам. Булгарин задумал новое восстановление. Он хочет использовать энергию термоядерного реактора, чтобы ещё раз восстановить Землю.

– Нахрена?

– Чтобы сделать мир лучше.

Максим искоса бросил на неё недоверчивый взгляд. Маша отложила на заднее сиденье мишку и достала из бардачка косметичку.

– Такой объём информации, как копия планеты, требует очень большого хранилища. Например, чтобы сохранить параметры одного протона, нужен другой, точно такой же протон. Понимаешь? Другими словами, чтобы сохранить информацию о каждой элементарной частице на Земле, нужна точно такая же планета. А Земля у нас всего одна…

– Верно подмечено. Тут не поспоришь.

– …и они придумали архиватор. Специальную программу, которая выделяет похожие фрагменты… я сама толком не знаю, что и как, но у них там есть базовая модель человека, из которой, путём модификации, можно получить всех прочих людей.

– Жуть какая-то.

– …так вот, если в ней кое-что поменять, то все люди на планете, после её восстановления, будут другими…

– Это наш поворот?

– А?… Да, сворачивай.

– И как это сделает мир лучше?

– Изменит природу человека. Для этого много разных способов есть, так Булгарин говорит, я ему верю… это очень хороший человек.

– Определённо, – едко сказал Максим.

– Честно.

– Всё равно не понятно… Он что, просто возьмёт и налепит поверх нашего мира новый? С какими-то улучшенными людьми?

– Ну да. Из той копии, что сняли в 2034 году.

– Вернёт нас на два года назад?

– На три… восстановление произойдёт не сразу, через год, я же говорю, нужно то же самое положение Земли на орбите…

– Вот так просто?! Никого не спросив?

– Как ты себе это представляешь, социальный опрос? И совсем не просто. Нужно очень много энергии. В первый раз для восстановления использовали энергию метеорита, энергию столкновения с ним. Тот самый проект "Воронка". Её затянули, как бы, спрятали в подпространстве… понимаешь?

– Допустим, хотя я не про это… ну, а сейчас как?

– А сейчас они для этого используют термоядерный взрыв.

– Бомбу взорвут?

– Нет, обычной, даже очень мощной бомбы не хватило бы… – Маша заглянула в лицо Максима. – Ты прямо как с Луны, новости что ли, вообще, мимо проходят?

– Какие новости?

– Про термоядерную станцию в Сибири, неужели ничего не слышал?

– Слышал… – Максим похолодел от ужаса. События и факты вдруг выстроились в шеренгу, в строгую, ровную линию, как корабли на рейде, изумительные, белые, такие, что ни одна ложь не смогла бы выстроиться ровнее. Он вдруг понял, что всё, что говорит ему Маша, от начала и до конца – совершенная правда.

– Тебе не страшно?

– Почему?

– Они же взорвут эту станцию или… или я не правильно понял?

– Правильно, взорвут. У них везде свои люди, и всё готово. Ночью, в одиннадцать сорок пять…

– Это неправильно, это дико… Кто вам дал право решать за других, каким должен быть человек? Это, вообще, не ваше, да и не наше дело.

– Не стоило мне рассказывать.

– Да ты сама подумай! – закричал Максим. – Миллиарды людей погибнут! Миллиарды!

– Их восстановят…

– Да, но сначала они погибнут!

– И что?… Ты вот уже погиб однажды… под кислотным дождём, или от голода в подвале, или под обломками дома… когда метеорит упал, все погибли… и что? Что ты помнишь об этом?

– Не в этом дело. Тогда вы сделали, может быть…

– К тому восстановлению я не причастна…

– Хорошо, они… они вернули людям мир, пусть другим, пусть такой ценой, но они спасли нашу цивилизацию… а вы?! Вы же собираетесь над ней надругаться… Никто вас не просит менять людей. Что если людям нравится быть такими, какие они есть, какими они привыкли быть? Что если им не хочется ничего вокруг себя менять?… И что… после восстановления мы все будем, как Булгарин, отдирать шильдики от бытовой техники и заклеивать логотипы на телефонах?

– Да нет же…

– А как?

– Нечего будет заклеивать, логотипов не будет.

– Знаешь что – это бред. Паранойя.

– Это не бред, это эволюция.

– Вы собираетесь изменить людей. Да люди вообще не любят меняться! Им нравится стабильность, нравится, когда всё понятно и привычно…

– А ты по себе о других не суди. Если ненавидишь всё новое, это не значит, что остальные тоже!

– Причём здесь я! Да и что плохого в том, что я люблю постоянство, когда не происходит ничего, что переворачивает жизнь вверх тормашками?

– Изменения приносят и радость!

– Например, увольнения, эпидемии, аварии, да?

– Если бы в тебя не стрелял Пеликан, – закричала Маша, – то ты не познакомился бы со мной!

Она уже второй раз упомянула о том, что в него стрелял Пеликан. Только сейчас Максим понял, что никогда ей об этом не рассказывал.

– Откуда ты знаешь, что в меня стрелял Пеликан?

– Видела, как он заходил за тобой в туалет, рванула следом, но… – она сжала губы.

– Так ты была в Склифе?

– Да, прошла мимо тебя по коридору, ты, наверное, не помнишь…

– Ну как же, – задумался Максим, – помню… значит, ты вела меня уже тогда?

– Извини…

– Твою мать! – Он ударил рукой по рулю, ещё раз, ещё. – Твою мать! Твою мать!

Маша вжалась в сиденье.

– Твою… может и этот говнюк тоже ваш? – Максим смотрел в зеркальце заднего вида.

– Ты о чём?

– О хвосте. Тащится за нами с самого Красногорска. Не оборачивайся.

– Нет… не знаю… вроде только я… да и там вообще некому, программисты одни…

– Сучья контора, – процедил сквозь зубы Максим. – Что-то мне не хочется умирать, даже на пять часов раньше остальных, а тебе?

– Нет, – ответила Маша испуганно.

– Тогда давай так. Высажу тебя вон там, у остановки…

– Нет, я останусь с тобой.

– …ты сядешь в автобус и поедешь к какой-нибудь подружке, понятно? Это не обсуждается! Вот, твой пугач, забери… мало ли, – он вынул из кармана белый двуствольный пистолет и положил Маше на колени. – Я позвоню, когда оторвусь.

– У тебя телефона нет…

– Включу. Если ты не врёшь, то уже без разницы.

– Макс…

– Выходи!

Он затормозил перед остановкой и, когда Маша захлопнула дверь с той стороны, нажал на газ, пуская машину по старому Симферопольскому шоссе.

***

"Почему так? Люблю тебя. Люблю твою непоседливость, твою мягкость, твою наглость. Люблю за то, что ты именно такая, какой должна быть, что у тебя внутри живой огонёк, я привык к нему, не могу без него, не могу без тебя. Без твоих глаз, без запаха твоих волос, без твоих прикосновений – не могу. Без тебя – пусто и зябко, без тебя – меня нет.

Но и ты… Прими меня таким, какой есть.

Да, я не люблю перемен, не хочу, чтобы рушился привычный для меня распорядок. Я не буду покупать новый холодильник, чайник, стиралку, телевизор, только для того, чтобы избавиться от проводов, вилок и розеток. Меня не напрягают уложенные в плинтусах кабели, я привык к этим вещам. Они отлично справляются, так же как и моя машина, она жужжит, она жрёт бензин, она тяжело разгоняется и расходует энергию торможения не на подзарядку батареи, а на скрежет тормозных колодок. Летучие джоули уходят прочь в атмосферу, но мне плевать, я сроднился с этой расточительностью, в ней есть нечто человеческое, и ничего, совершенно ничего не хочу улучшать. Я не хочу превратиться в человека, который не может жить без постоянного апгрейда компьютера, ежемесячной смены мобильного телефона или свежей коллекции одежды. Нет…

Но главное, я никогда не желал меняться сам. Я никогда не шёл против течения, не пытался вернуться назад по настойчивой воде. Меня несло вперёд, и все перемены обуславливались самой рекой, её температурой, скоростью, редкими подводными камнями, они были незначительны и мало зависели от плывущего – меня это устраивало. Работа, отношения, привычные мелочи – они попадались на пути, цепляли речным мусором и становились частью меня. Лишь иногда, когда течение ослабевало или русло перегораживал поваленный ствол, приходилось действовать, но лишь для того, чтобы продолжить движение, плыть дальше… так было до встречи с тобой, и ещё недавно это казалось безумно важным. Оставаться собой, прежним.

Одна незначительная мелочь, из прошлого. Вспоминать о ней – как вдавить палец в режущую кромку кухонного ножа и вести от кончика до рукояти…

Однажды мой друг Диман Костенко попал в "обезьянник". С самого детства рядом, в одном дворе выросли, почти братья. Потом как-то потерялись… моя вина, нечем крыть, моя. И вот он позвонил мне – стычка неприятная у бара, какую-то мразь урезонивал, на Димыча похоже – всегда не любил понтов, ну и сам пьяный был, не без этого. Наряд приехал, забрали только его, второй как-то незаметно испарился. Определили в "обезьянник", в холодную комнатушку с парашей в углу. Как простого алкаша, таких обычно держат недолго: проспится, да и гуляй.

Он позвонил и попросил о помощи. Я тогда с Аней… с девушкой гулял, к кому-то в гости собирались. Я сказал Диману, что сейчас приеду… нет, должен был так сказать, но не сказал. Невнятно пообещал помочь, попробовать решить, но никому звонить не стал. В тот вечер я тоже напился… только мой друг ночевал на жёсткой скамейке, а я дома, в тёплой кровати. Я позволил событиям течь в изначальном русле. А мог всё изменить – один звонок дежурному, и Димыча отпустили бы. Он не провёл бы ночь в "опорке", в компании кашляющего наркомана и озонирующего бомжа. Не заразился бы туберкулёзом. Нет, всего этого просто не было бы. Но я выбрал бездействие – решил ничего не менять, не ввязываться. Возможно, преподать Диману урок – стоит надеяться только на самого себя. Меня всё устраивало. Тогда.

Не устраивает теперь.

Иногда, лишь иногда, чтобы оставить всё прежним, надо что-то изменить. Вмешаться. Сделать то-то и то-то. Наплевав на принципы, внутреннее сопротивление и боль.

Моему другу не повезло. Долгое лечение, химиотерапия, тяжёлые последствия. Я мог всё это отменить, сделать так, чтобы Диман никогда не узнал о трудной борьбе с тубиком, о предательстве, выраженном в пассивности… Это давит на меня.

Понимаешь, Маша, давит.

Потому что я мог изменить что-то, но не стал".

ЗЕМЛЯ

Безумие – это точное повторение одного и того же действия. Раз за разом, в надежде на изменение. Это есть безумие.

Альберт Эйнштейн

1

Высадив Машу на остановке, Максим заехал на заправку, старую, потрёпанную бензиновую заправку. Преследователь не воспользовался шансом уйти с миром – вкатил следом. "Вот и договорились, – подумал Максим, на скорости огибая колонку, – пора с этим что-то решать. Терять-то, по большому счёту, нечего".

Игры в кошки-мышки закончились. Погоня напоминала сцену из киношного боевика: нервные обгоны, опасные прыжки из ряда в ряд под испуганный визг резины и клаксонную ругань автомобилей-статистов, торможения в пол, презрение к знакам и светофору, отливавшему кровью непослушных… Когда "Субару" поравнялся с "Ниссаном", Максиму удалось рассмотреть водителя.

Пеликан.

В свободной руке старого знакомого был пистолет, чёрная ручная кобра, заряженная свинцовым ядом. Максим ударил по тормозам. Пеликан, скрещивая траектории, пролетел перед "Ниссаном". Максим снова ускорился и нырнул вправо, за грузовик, затем за крохотную полупрозрачную "Микру", обошёл автобус и увидел указатель – наполовину отслоившаяся наклейка поверх рекламы какого-то торгового центра. "Стройка то что надо" – мелькнуло в голове речитативом. Он выскочил перед автобусом и стал шарить по зеркалам в поисках "Субару". Пеликан не отставал.

Максим перестроился в крайний левый ряд, притормозил, чтобы длинный двухэтажный автобус закрыл нужный выход с трассы, и рванул руль вправо. Водитель автобуса дал по тормозам. Проскочив две полосы, "Ниссан" юркнул под неприметный указатель. Тяжёлая туша заслонила "Субару", до этого момента дышавшую в спину "Ниссану". Дерзкий манёвр удался. Поток машин застонал тормозными дисками и сжался пружиной, фиксируя Пеликана в своих объятиях. Неприметный "Субару", такой дикий и резвый на старте, но как все тяжёлый при торможении, подчинился дорожной воле.

Максим надеялся, что следующая развязка, где Пеликан сможет развернуться, находится достаточно далеко. Время, снова время, выигранное, украденное – на этот раз его должно было хватить на подготовку смертельной засады.

***

Редкие строительные фонари горели по периметру торгового центра, а уложенная в прозрачный файл бумажка на двери сообщала: "ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР НА РЕКОНСТРУКЦИИ". Максим присмотрелся к фасаду: центр, похоже, являлся идейным собратом капучино-бара "Кофепроводящая жила" с лозунгом "Никакого беспроводного электричества!". Скорее всего, именно это и было причиной реконструкции – несоответствие свежим нормативам пожарной безопасности, да и, пожалуй, духу времени. Здание выглядело странно. По стеклянному фасаду ползли жёлтые, синие и зелёные трубы: электропроводка, вентиляция, водопровод. Красные лифтовые кабины замерли на уровне третьего этажа.

Максим дёрнул дверь – заперто. Он наклонился к стеклу и сложил руки домиком, чтобы не мешала засветка.

– Эй, куда?! Эй!

К нему спешил пожилой мужчина – практически бежал от временной сторожки, занимающей три парковочных места. Это была передвижная бытовка, блок-контейнер, установленный на металлическую раму с шасси. Такими часто пользуются ремонтные бригады или сервисные мастерские. К одинокому окошку изнутри лип жёлтый свет. Распахнутая дверь вихляла на петлях, словно решая сложную задачу – закрыться или открыться, был виден стол и исходящий паром чайник.

"Прибуксировали ящик и поселили дедушку, живи-поживай, зевак отгоняй".

Максим достал просроченную ксиву и протянул её навстречу сторожу, на всякий случай, закрыв пальцем дату напротив графы "Удостоверение действительно до". "Корочку" он должен был сдать после заключения военно-врачебной комиссии, но как сдать то, что "потерял, после больницы везде обыскался"?

Выражение лица сторожа изменилось:

– Извините, я не знал… Тут всё закрыто, уже как месяц судятся, решают…

– В курсе, – сказал Дюзов. – Мне надо срочно попасть внутрь.

Сторож со страдальческим усердием потёр морщинистое лицо.

– Но я не знаю… могу ли…

– Можете, – уверенно кивнул Максим, краем глаза наблюдая за шоссе. – Должны.

Остальные подъезды к торговому центру перекрывал забор из сетки Рабица. Если до разворота пара километров, значит, у него в запасе минимум десять минут, не перепрыгнет же "Субару" через бетонный разделитель.

– Этого… я буду вынужден…

– Разумеется, вы можете позвонить в полицию.

– Но что я им скажу?

– Всё, что считаете нужным. Но сначала откройте дверь и покажите, где включить свет.

Сторож хотел что-то ещё сказать, но в итоге лишь обречённо кивнул.

– Идите за мной.

Они прошли к двери с надписью "Служебный вход", расположенной слева от главного входа, пенсионер достал связку пронумерованных чипов и отпер её. Максим помог толкнуть, справиться со своенравным доводчиком, и первым ступил в полумрак лестничной площадки. Рядом со следователем зажёгся ручной фонарик, в бледно-жёлтом луче плавала пыль.

– Сюда.

Сторож прошёл под лестницу и открыл другую дверь. Под потолком электрощитовой автоматически вспыхнули лампы. Дюзов остановился в дверном проёме, глядя, как сторож возится с навесным металлическим щитком, который открывался обычным ключом, не электронным.

– Аварийного освещения хватит?

– Вполне, – кинул Максим, хотя пенсионер на него не смотрел – искал нужные выключатели. – Только без воя сигнализации.

– Да, да, разумеется… ага, нашёл.

– А-а… если мне понадобится включить свет в конкретном павильоне, как это сделать?

Сторож колебался. Он и так зашёл далеко – впустил постороннего, пусть и с удостоверением, во вверенное ему "хозяйство", поэтому оставалось либо пойти на попятный и позвонить работодателю (ночью, из электрощитовой, в которой стоял следователь), либо…

– На стене, слева.

Максим повернул голову и увидел пульт дистанционного управления, похожий на старый радиотелефон с настенной базой.

– Там просто всё, – сказал сторож, – набираете номер магазина, циферками вот, и включается свет, ещё раз – выключается. Аккумуляторы вроде как новые были.

"Аккумуляторы", – повторил про себя Дюзов. Он проникся к пластиковому прямоугольнику уважением.

Максим взял пульт и положил в карман куртки, к мобильному.

Они вышли из комнатушки, и сторож закрыл дверь.

– Потом вернёте… ах ты ж! Бытовку ведь не закрыл, – опомнился пенсионер, – вдруг кто…

– Дальше я сам, спасибо! – крикнул Максим, надеясь, что сторож не вернётся. Для его же безопасности. – И ещё! Если подъедет другая машина – не выходите ни в коем случае. Это преступник.

– А?! – обернулся сторож. – Преступник? Так у нас есть чем встретить…

– Не советую. Опасная гнида, и вооружён.

– Та и мы ж не с голым задом… – бросил пенсионер и поспешил прочь.

Максим поднялся на второй этаж и из кольцевого вестибюля попал в длинный коридор, напоминающий бесконечный вагон, в котором поработал маньяк. Тела убрали, а стены, пол и потолок отмыть не успели. Резервное освещение пятнало поверхности насыщенным красным колером, который эмоционально встряхивал, взывал к генам: кровь – опасность, кровь – опасность…

Лампы взвыли, на секунду оглушили, а потом стихли до монотонного носового "у-у-у". Внизу послышалась возня и выстрел. Затем второй, звонче. "Старик", – вспухло в голове болью… И проснулась "карусель".

Мимо проплывали магазины косметики, аксессуаров, брендов, продовольственных товаров. Проход свернул налево, расширился, наполнился столиками, стойками закусочных и потерянными запахами пищи – назойливыми прикосновениями. Максим миновал зону фудкорта, затем череду игровых комнат, двери которых охраняли пластиковые индейцы. Шаги сочились сквозь этажи, словно вода в щели.

Максим ощущал торговый центр короткозамкнутой, искажённой, спутанной нервной системой. К звуку собственных шагов примешался другой – поднимающийся дым чужой поступи. Максим вытащил пистолет из кобуры и, шагая по вновь сузившемуся коридору, взвёл затвор и спустил предохранитель. Шестиуровневое строение ответило усмешкой. Засады не получилось, не успел… кто теперь "охотник"?

Пискнули, открываясь, электронные замки всех павильонов и магазинов. Все сразу. Словно сотня шутников за сотней синтезаторов одновременно нажали одну и ту же клавишу. Звук имел неприятный болотный оттенок, он скатился со всех сторон, налип на барабанные перепонки.

"Гость прибыл… только он не хочет, чтобы я чувствовал себя хозяином".

Оставалось надеяться, что Пеликан не тронул сторожа, только припугнул. Впрочем, если завтра вред причинят всей Земле, то какая разница?… Максим чувствовал – она есть. И…

"Чёрта с два я позволю взорвать планету ещё раз!"

Подкреплённая лишь злостью бравада немного взбодрила, заставила крепче сжать рукоятку "Макарова".

Он не любил торговые комплексы, часто задыхался в них – столько людей, столько настойчивых желаний и разнокалиберных настроений, – но сейчас пустующий законсервированный монстр внушал странное облегчение. Даже не глядя на слабость в ногах и породивший её страх, Максим знал: скоро всё кончится. Так или иначе. Закат уносил секрет уходящего в историю дня, который уже не возвратить… или?… Если Булгарин уничтожит и восстановит Землю, окажется ли он – Максим – здесь снова? Будет ли у него второй шанс? Или фантомы случайностей переиграют всю партию по-новому? Пуля пройдёт на миллиметр выше, и он умрёт на кафельном полу сортира клинико-хирургического корпуса "Склифа"… Аня не уйдёт от него, а он не влюбится в Машу… Булгарин не справится с Пеликаном…

"Может ли копия разрушить таинство рождения и смерти?"

В кармане беззвучно вибрировал (колыхал воздух фиолетовой рябью) телефон, который Максим включил, как и обещал Маше. Звонила она. Он спрятал мобильный обратно и наткнулся на пульт. Достал, набрал на экране номер павильона, возле которого остановился, и за матовыми стёклами вспыхнул сочный, голосящий свет. Максим прищурился – рыболовные снасти и походные принадлежности. "Символично – приманка для Пеликана, ловля на живца".

Гасить светильники не стал, оставил: здесь Пеликан будет лёгкой добычей.

Шаги переместились: дым чужого присутствия теперь стелился по окрашенному в красное потолку. Преследователь поднялся на третий или выше.

Максим перешагнул через пустые картонные коробки и стал подниматься по лестнице, держа "Макаров" у правого бедра, а пульт – прижатым к груди. Он старался ступать как можно тише. Это было трудно, звуки терялись в акустических "подарках" синестезии. Оставалось надеяться, что "карусель" станет не только мешать, но и поможет – предупредит об опасности.

Третий ярус.

Проходя мимо стеклянных стен, Максим выборочно будил потолочные лампы: в большом павильоне, в котором дремали куклы с человеческий рост, в торговом зале элитных спиртных напитков, в магазине сантехники. Бытовая техника, игрушки, посуда, прилавки с аксессуарами и вешалки с одеждой – вещи выплывали из мрака, вглядывались в красное свечение, через которое медленно двигался одинокий посетитель.

Максим старался идти по левой стороне, в пунцовой тени, надеясь, что освещённые павильоны на время отвлекут гостя, если тот появится из-за угла. Палец на спусковом крючке стал липким от пота. Максим чувствовал вязкий запах ожидания.

Мысль о том, чтобы спрятаться, затаиться, казалась почти кощунственной, неправильной. Смысл имело лишь движение, граничащее с опасной спешкой, и утекающее время, такое же неспокойное, как и вызванные аварийными лампами призраки. Остановишься – и центр не отпустит, заразит статичностью нераспроданных товаров.

Через десяток шагов коридор поворачивал налево, заходя на очередной виток торговой предсказуемости. Красный свет резервного освещения превращал проход во чрево огромной подводной лодки, которая раскрыла своё присутствие и уже ощутила на своей титановой шкуре торпедный гнев врага, – так представлялось Максиму. Помимо стекающего со стен рдяного мерцания и выборочного освещения павильонов, светили – ярко шептали – сами предметы.

"Карусель" превратила торговый центр в жаркую топку оттенков. Композитная плитка под ногами переливалась холодными голубоватыми волнами, в которых жило шелестящее эхо прибоя. Болезненно-ярко светились контуры стеклянных дверей, словно в зазор между ними и витринами залили раскалённый металл. Цвета накапливались, некоторые не желали уходить, тянулись за Максимом, напоминали о себе. Например, голос аптечной вывески: изумрудный крест, словно встретившийся с преградой луч мощного прожектора, полз по полу, на шаг впереди Максима. Сопровождал малахитовым пятном и монотонным гулом. Или украденная синестезией настойчивая желтизна, которая протянулась от павильона с ростовыми куклами мелодичной струной… двумя сплетёнными в косичку струнами…

Максим остановился и повернул голову, чтобы посмотреть на пройденный участок торговой галереи. Он сосредоточил внимание на прямоугольниках белого света – а потом направился к одному из них.

***

Оказавшись в нескольких метрах от павильона, он прислонился к прохладному стеклу и поднял пистолет. Он попытался контролировать "карусель", обратить её внимание на один единственный цвет-звук. Напряжение прервала непрошеная мысль, мысль о Маше:

"Так вот откуда ты столько знаешь о синестезии… Дело не в романе "Тигр! Тигр!". Ты просто собрала на меня досье… или собрали другие, а ты кропотливо изучила…"

Помимо несвоевременности мысль была запоздалой.

"Мы это уже проходили… она предала тебя".

Сердце надсадно стучало, торопило. Он отлип от перегородки, приблизился к двери, распахнул её и шагнул внутрь магазина.

Сборище кукол-костюмов: равнодушных и уставших. Что ж. Таким будет легче его простить.

Максим дважды выстрелил в улыбающегося Микки Мауса, что стоял в трёх шагах и немного правее от двери. Дёрнул пистолет в сторону, прицелился и выстрелил сквозь прозрачную перегородку в бородавчатую Бабу-Ягу. Направил ствол на Губку Боба Квадратные Штаны и нажал на спуск. Следующая пуля впилась в грудь и шею Чебурашке, ещё две – с пяти метров ударили в живот Олимпийскому мишке. И тут же Максим выстрели вверх, туда, где на перекладине устроился прячущийся за маской Бетмэн. Куклу сбросило с турника, но она повисла на левой руке, раскачиваясь и тлея в районе солнечного сплетения.

Кажется, он промазал лишь раз…

Остальные костюмы – птицы, звери, герои мультфильмов, сказок и рекламы, и даже один гамбургер – лежали на полках или висели на крючках. Без манекенов они выглядели всего лишь нарядами и масками из ткани и поролона. Туловища и головы, куклы-упаковки и куклы-перчатки.

Максим присел на корточки, достал из кармана пухлый пакетик, положил на пол и выгреб из целлофана жменю прохладных патронов. В десятисекундный норматив он немного не уложился, но остался доволен проворностью пальцев, помнили, ребята, помнили: положить, нажать, заправить. Восемь новых патронов зашли легко, обнадёжив своей поддержкой. Максим загнал магазин в рукоятку пистолета до щелчка и прицелился в Микки Мауса. Кукла сползла на пол, возле квадратной колонны, вытянув ноги и уткнув подбородок в грудь.

Несколько долгих мгновений Максим думал, что ошибся, а потом большая мышь закашляла и подняла голову. Руки в белых перчатках стянули ушастую мягкую маску, и Дюзов увидел бледное лицо.

Лицо Пеликана.

Костюм Микки был явно маловат убийце: чёрные рукава и белые перчатки не сходились, демонстрируя светло-серые манжеты с запонками, – деталь, выбивающаяся из образа антропоморфного мышонка.

Удары двух сердец воспламеняли помещение. Никель отбрасывал тёмно-синие блики, лакированные столешницы светились изнутри, хром отливал серебром, медь фальшиво золотилась.

"Спасибо", – сказал Максим "карусели", наверное, впервые не проклиная, как в детстве, когда над ним смеялись одноклассники, и не призывая, как после знакомства с Машей, а благодаря синестезию.

Белая рубашка под жёлтым бантом напитывалась кровью. Рядом с рукой Пеликана лежал нож с круглой металлической рукояткой и винтовым лезвием. Пеликан не пытался его поднять. Максим пнул необычное оружие ногой, и оно отлетело к корзине с накладными носами и клоунскими колпаками.

Скрывавшийся под личиной Микки Мауса Пеликан облизал губы. Не моргая, он смотрел на Максима, его взгляд выражал нечто похожее на уважительное удивление или удивлённое уважение.

Ещё несколько секунд Максим целился Пеликану в широкий, покрытый испариной лоб, а потом опустил пистолет. Он чувствовал, как его покидают силы, словно пули проделали две дыры в нём, а не в Пеликане. Это была исступлённая слабость, которая не оставляла место ничему другому – ни страху, ни облегчению. В нём клубилось истоптанное безразличие дороги. Напомнить себе о том, что ничего ещё не закончилось, стоило титанических усилий.

– Чем… чем я… себя выдал? – проговорил Пеликан, задыхаясь. Голос "Микки Мауса" звучал спокойно.

– Ничем, – устало сказал Максим.

– Тогда… как?

Максим чуть пожал плечами, лоб прорезали вертикальные морщины, руки начали дрожать, словно после многодневного запоя; та, что с пистолетом, правда, дрожала меньше. Он снова глянул на диковинный нож Пеликана. Убийца понял смысл молчаливого вопроса.

– Почему нож?… Я подумал… пули тебя не берут… вот и решил…

Пеликан попытался улыбнуться. В его замутнённом взгляде, направленном прямо на Максима, мелькнуло одобрение. Максим уселся рядом, спиной к древнему музыкальному автомату, от которого тянулся толстый жёлтый кабель, положил "Макаров" между ног, расстегнул две верхние пуговицы рубашки, достал телефон, впихнул в него "симку", которая нашлась на дне того же кармана, набрал номер "скорой помощи", передумал и сбросил звонок. Раненный в грудь наёмный убийца часто моргал, из щели рта при выдохе рвался сип.

По кукольной комнате кружился пороховой дым и пыль. Максим опустил глаза на большие жёлтые ботинки, в которые были небрежно заправлены красные штаны, перевёл взгляд на левое запястье Пеликана. На манжете, выбившейся из-под рукава пиджака Микки Мауса, сверкнул золотой глаз, звонко протянул в воздух канареечные струны – как и получасом раньше, когда Максим шагал по длинному коридору. А потом "карусель" остановилась.

– Хотя, если подумать… – произнёс Максим. – Золотые запонки – слишком большая роскошь для куклы. Даже для любимца Уолта Диснея. Ты знаешь, как звучит золото?

2

Максим многое бы отдал – перед потенциальным концом света это не трудно – за то, чтобы услышать привычный шёпот кондиционеров, но в павильоне не было того, кто мог предложить подобную сделку. Только умирающий Пеликан в костюме Микки Мауса и потревоженные стрельбой ростовые куклы.

Максиму вспомнился кот-гидроцефал, в поролоновые внутренности которого запихнули какого-то бедолагу. Хвостатый раздавал рекламки у продуктового магазина. "Интересно, уж не отсюда ли попала на улицу та синяя кукла? Хотя, вру… Не интересно. Плевать".

Мысли снова путались.

Пеликан сидел у колонны и, казалось, не дышал. Из-под красных штанов начинала расползаться лужица крови. Убийца часто закрывал и открывал глаза, с каждым разом всё дольше оставаясь в темноте за опущенными веками.

– Не спеши, – сказал Дюзов, глядя в почти бесцветные глаза Пеликана. Он не чувствовал ни злости, ни азарта следователя, подступившего к разгадке. Только усталость. – Успеешь отоспаться. У меня к тебе парочка вопросов.

Пеликан едва заметно кивнул.

– Я хочу знать, – проговорил Максим. – Почему ты хотел меня убить?

– Мне… поручили, – задыхаясь, ответил Пеликан. – Ты… мешал.

– Кому?

– Проекту…

– Профессору Булгарину?

– Да…

Это не походило на привычный допрос, когда беседа с подозреваемым превращается в состязание, столкновение двух интеллектов. Когда между следователем и допрашиваемым находится небольшой стол с папками уголовного дела, из стены пристально наблюдает скрытая видеокамера, а в тишине почти ощутимо вибрируют прямо противоположные цели: один пытается скрыть информацию, другой – её выудить.

– Это Булгарин приказал устранить меня?

– Да…

– А когда ты стрелял в меня у торгового центра?

– Я полагался… на начальные инструкции… твоё появление… оно снова… угрожало проекту…

Пеликан дёрнулся, словно от резкой желудочной боли. Его рот широко раскрылся, обнажая испачканные кровью зубы.

– Маша… Мария Измайлова, что ты знаешь о ней? – спросил Максим.

Пеликан подумал.

– Ничего…

– На кого ты работаешь?

– На деньги…

Беседа с умирающим, который сыграл в твоей жизни ключевую роль, и к которому накопилось много вопросов, – вот что напоминал этот разговор.

– Кто отдавал тебе приказы?

– Сверху… силовая структура… каждый раз… новый человек…

– Как они связаны с Булгариным? Они в одной упряжке?

– Не связаны… нет…

– Эта структура хотела устранить Булгарина?

– Не знаю… такого задания… не получал…

Никакого сопротивления. Никаких увиливаний. Это было странным. Пеликан словно признал в нём достойного противника, победившего в честной схватке. Вкладывал в руки Максима трофей, своё оружие – информацию.

– Ты помнишь, что случилось в кабинете профессора третьего июня прошлого года?

Пеликан долго смотрел на Максима, прежде чем ответить.

– Нет… меня там… не было… тогда.

– Откуда уверенность?

– Я был у него… в этом НИИ… только раз… в апреле… и всё.

"Что таится за этой открытостью? Только близость смерти? Или нечто другое?"

Максим задумался: если Пеликан не врёт и действительно побывал в кабинете профессора лишь однажды, за два месяца до "своей смерти", мог ли тогда Булгарин снять с него "копию"? Допустим, мог и снял. А потом, убив настоящего Пеликана, восстановил другого, ещё не получившего приказ на его ликвидацию. Значит, этот Пеликан – копия… вот и ведёт себя странно, выкладывает всё начистоту, точно грехи перед смертью отмаливает…

– Что ты знаешь о, – Максим глянул на часы, – взрыве энергостанции?

Рот Пеликана был по-прежнему открыт, из него вырвался клокочущий хрип. Максим наклонился к убийце, вслушиваясь.

– О чём… ты… говоришь?…

– Ты знал, что профессор собирается взорвать термоядерную станцию, а вместе с ней и всю Землю?

– Нет… – Пеликан задыхался, но говорил спокойным голосом.

"Не врёт, – подумал Максим. – Соврал ли он хоть раз?" Нет – подсказывало чутьё.

– А астероид? Ты слышал об астероиде, что врезался в Землю три года назад?

В глазах Пеликана было искреннее удивление. По массивному носу мужчины скатилась капля пота. Неожиданно Пеликан рассмеялся – шумный, болезненный смех, от которого тряслись плечи.

– Засада не удалась… мне следовало выстрелить… как только ты… включил свет… прошёл мимо… когда водишь смерть за нос… она…

Проснулся телефон. Возможно, давно. На какое-то время Максим словно отключился, убаюканный тяжёлым дыханием умирающего Пеликана. По-прежнему сидя, привалившись спиной к музыкальному автомату, Дюзов достал вибрирующий мобильный и нажал "ответ".

– Дюза, привет! Как ты, друг?

"Диман. Диман…"

– Бывало и лучше. Ты как?

– Норма, – бодро сказал друг детства, которого он однажды предал. – Мы тут с Пшиком чего подумали: а давай баньку организуем, а? Как в старые добрые времена: пиво, рыбка, водка, чугунок, венички, бассейн.

Максим посмотрел на пропитанную кровью рубашку "Микки Мауса", потом на бледное лицо – словно спрашивал одобрения у отца. Глаза убийцы были невозмутимы.

– Было бы здорово. Только, Диман… Хотя… Давай, конечно.

– Принято. Буду бронировать на пятницу. Или на субботу?

– Как тебе удобней.

– Добро. Тогда на пятницу.

Друзья попрощались.

Да, мир менялся, вынужден был меняться, чтобы его скрипучая начинка не остановилась окончательно, но хорошо, что некоторые вещи оставались неизменными. Например, желание друзей встретиться.

Максим понял, что усталость копится в нём, как мелочь в керамической свинке. Духота изводила. Он тоже вытянул ноги и положил между ними "Макаров". Пеликан следил за его движениями, за пистолетом.

– Хороший… ствол… – сказал он. – Если бы я тебя… из такого… тогда… в больнице…

– Если бы да кабы, – тихо произнёс Дюзов, снова наклоняясь к умирающему. – Почему ты устранял людей из списка?

– Какого… списка?…

– Казанцева? Зарицкого? Ты ведь их убил?

– Я… был приказ… слишком много шума… очень не вовремя…

"Не вовремя… время… время…"

Максим поднял пистолет и резко встал.

– Ладно, закругляться пора. Где прячется Булгарин? Где мне его найти? Прямо сейчас.

Он был уверен, что Пеликан не ответит, соврёт или промолчит, но…

– Профессор… на съёмной квартире… одной их трёх…

– Адреса?

Пеликан закрыл глаза и закашлял кровью, его грудь будто не опадала и вздымалась – а продавливалась и распрямлялась от ударов.

А потом он начал говорить:

– Улица Каховка…

***

Максим спустился вниз – два лестничных пролёта, погружённых в красный пульс, и бесконечно длинный коридор, словно отдаляющий от того, что он должен был увидеть на улице. Что не хотел видеть.

Строительные фонари бессильно толкали сгущавшиеся с каждой минутой сумерки, к дороге, к другой темноте, словно младший брат, отпихивающий старшего от любимой игрушки.

Дверь бытовки шаталась на ветру, билась о стоптанный ботинок. Сторож лежал лицом вверх, под свисающей с потолка лампочкой; белый свет наполнял морщины неспокойным воском. В правой щеке чернело пулевое отверстие со спёкшимися краями, кровь впиталась в заплесневелые доски пола, ушла в щели.

Максим поставил ногу на первую ступеньку, но так и не сделал шаг. Развернулся и тяжело опустился на ржавый металл, привалился головой к двери, которую до этого удерживал рукой. Затем покосился на ботинок убитого Пеликаном пенсионера, заметил за ним что-то ещё, повернул голову – это был обрез охотничьего ружья…

"Не послушал, отец… встретил гостя… прости, моя вина".

Он протянул руку и коснулся пыльного мыса ботинка. Вдохнул крепкий чай воздуха: запах ночи и чужой смерти.

"Прости, отец".

Максим достал телефон и набрал номер Следственного управления. "Кто сегодня на ремне? Важник? Пономарёв?" Дежурный был из новеньких: молодой, ленивый голос, ничего не говорящая Дюзову фамилия. Максим заявил о двух трупах, сообщил адрес и дал отбой.

И только потом понял, что звонил со своего мобильного. Утром это станет известно принявшему дело следователю.

"Плевать… будет ли оно, утро?"

По-прежнему сидя на узкой ступеньке, Максим бросил последний взгляд на мёртвого сторожа. На третье "прости" просто не было сил, не хватало смелости: он нуждался в нём больше, чем старик, а, значит, не имел права.

Максим встал и пошёл к машине.

Горели фонари. Вихляла дверь бытовки.

3

Прохлада вечернего города казалась благословением. Максим опустил стёкла всех дверей и жадно глотал свежий воздух.

На гугл-карте в мобильном горела жирная точка – первый адрес из "списка Пеликана". Он снова за рулём Машиного "Ниссана". Мчится на поиски Булгарина.

Первая квартира, на которой, возможно, скрывался Булгарин, ютилась в Черёмушках. Вторая и третья – внутри третьего транспортного кольца, относительно недалеко друг от друга. Логика подсказывала (чуйка молчала), что профессор скрывается на одной из "соседских хат", но сначала следовало проверить ближайший к торговому центру адрес, всё равно по пути.

В телефоне накопилась уйма непринятых вызовов от Маши.

Мимо проехал внедорожник, овчарка, устроившаяся на заднем сидении, проводила Дюзова задумчивым взглядом. Память подкинула один случай, кажется, Важник рассказывал… Про чудика в "охранке", который поехал на вызов – обокрали какие-то дачи. Примчал, значит, овчарку к ручке двери привязал, а сам пошёл разбираться. Разобрался, вернулся, сел в машину и поехал. И только в дороге, услышав скуление пса "за бортом", понял, что забыл отвязать…

Во дворах кипела жизнь, люди возвращались с работы, на площадках резвились дети, вокруг домов акулами рыскали машины, выискивая место для парковки. Дома встречали оконным светом, словно знали лучше людей: эта ночь последняя. Дальше – только темнота, и совсем другая жизнь.

На лавке у подъезда, в обнимку с закупоренной бутылкой вина, сидел полусонный мужик, лицом к клумбе. Максим поднялся под козырёк и начал обзванивать квартиры. На номере "5" динамик домофона рыкнул со злостью:

– Кто?!

– Я в шестую, там домофон не работает, откройте, пожалуйста.

– Им и звони!

Мужик положил бутылку на землю и пнул ногой, та покатилась в поросль анютиных глазок. Максим осмотрелся: может, кто идёт к подъезду, откроет дверь?

За номером "12" прятался дрожащий старческий голос, бабушка говорила неразборчиво, словно не спрашивала, а бессильно жаловалась. А потом панель пискнула, и щёлкнул замок.

– Спасибо, – сказал Максим, хотя связь прервалась с открытием двери, и потянул за ручку.

В подъезде пахло вином и сырой штукатуркой. Он поднялся пешком на пятый этаж и замер у деревянной двери с номером "18", без смотрового глазка. Стал прислушиваться. Где-то внизу скрипнули петли, и старушечий голос позвал в пустоту.

Максим вдавил кнопку звонка. Через две минуты позвонил снова. Никто не открыл. Ни звука.

Он колебался.

Потом спустился вниз, вытащил их почтовых ящиков несколько бесплатных газет, торчащих в прорезях, словно фитили, скрутил их в рулон и, открыв подъездную дверь, заблокировал её рекламной прессой. Вышел на дорогу и поднял голову.

Сквозь жалюзи квартиры "18", предположительно кухни, просачивались полосы света.

"Так… хорошо…"

Он снова проник в подъезд, поднялся к молчаливой квартире и извлёк из кобуры пистолет. Сомнения не покидали его. Он словно разломился на двух полулюдей: один хотел развернуться и уйти, другой – выбить дверь и вышибить из "постояльцев" всё дерьмо.

Победил второй, более злой, более уставший.

Максим встал так, чтобы не задело рикошетом, поднял пистолет и всадил в замок две пули. Тут же отошёл и саданул в дверь ногой, навалился следом.

И повалился в коридор, в дальнем конце которого стоял парень со строительным пистолетом. Растрёпанные волосы, очки, перепачканное испугом лицо.

Громкий хлопок, казалось, удивил парня больше, чем Максима. Большой гвоздь впился в стену над плечом Дюзова.

Максим инстинктивно вскинул "Макаров" и нажал на спусковой крючок. Пуля отбросила парня на дверной косяк. Словно в тумане, Максим двинулся по направлению к упавшему, к проснувшемуся многоголосью. Коридор был завален какими-то коробками, по полу тянулись толстые кабели, стены и потолок покрывали звукоизоляционные панели.

"Совсем мальчишка… программист или копирайтер… Эти, похоже, в ответе за невидимое исчезновение профессора из НИИ – подтёрли записи с видеокамер. Хакеры, блин".

Парень не двигался. Максим старался не смотреть на тело.

Из комнаты выскочил другой – светловолосый, бледный, – он схватил Максима за правое запястье, и они упали на паркет. Голова Дюзова ударилась о резиновую змею, внутренности содрогнулись.

– Сука! Ты его убил! – рычал светловолосый, пытаясь впиться зубами в сжимающую пистолет кисть Максима. Одновременно он лупил его кулаком под груди – больше отчаянно, чем больно.

Максим ударил лбом в переносицу парня. Зычно хрустнуло, по перекошенным губам потекла кровь. "Макаров" выстрелил, оглушив. Ухо светловолосого взорвалось красным облаком. Тот истошно закричал и стал отползать.

Поднявшись на колено, Максим прицелился и снова нажал на спусковой крючок. Из парня, который несколько мгновений назад лишился уха, вместе с дыханием выбило крик, выбило жизнь. На лицо Дюзова полетели брызги крови.

Он уже почти не думал. Он чувствовал себя приближающимся к Земле астероидом, у которого не было цели, лишь направление. Внутри прокатился вал холода… или жара… не разобрать…

Максим бросился в комнату и едва успел увернуться от небольшого светящегося шара. На мгновение показалось, что сфера двигалась, летела на него, но та просто висела в воздухе. Пока Максим лихорадочно соображал, шар внезапно потух и наполнился пылью, а затем исчез. Максим укрылся за стеной.

"Что за херня", – подумал он и увидел, как сияющая сфера, как две капли воды похожая на первую, возникла в стене рядом с его локтём, и тут же погасла, оставив в бетоне ровное отверстие. Максим сунул в дыру пистолет и выстрелил три раза, на удачу, после чего ринулся в дверной проём и, увидев Булгарина, рефлекторно нажал на спуск.

Профессор дёрнул головой, будто хотел отвернуться, – пуля попала прямо в висок. По черепной коробке словно ударили битой, на стол и мониторы брызнула кровь. Из руки Булгарина выпал какой-то предмет, похожий на фонарик или лазерную указку.

Максим рванул в другую комнату – чисто. Безлюдно. "И это всё? Два студента и профессор? В этой лачуге решалась судьба Земли?"

Он вернулся в комнату с застреленным профессором, подобрал с пола "фонарик" (плоская линза, одна-единственная кнопка и разъём для зарядки) и осмотрелся. Словно окунулся в прошлое. Помещение представляло собой точную копию кабинета Булгарина в Сколково, перевёрнутого вверх дном и восстановленного. На открытой полке шкафа в прозрачной коробочке лежал уголёк "Альенде", точно такой Максим прихватил из восстановленного кабинета исследовательского института. Компьютер, телевизор, проектор, глобус с затёртой подставкой, чтобы скрыть "бренд". Только на этот раз в кабинете находился хозяин – профессор. Лежал на полу.

Максим тяжело вздохнул и покачал головой: "что теперь?"

Хороший вопрос…

В кармане задрожал телефон. Маша.

– Максим, Максим, слышишь? Похоже, ты был прав, я посмотрела в Сети, это какая-то ошибка… мы должны рассказать Низаму Дмитриевичу, чтобы он всё исправил, я должна рассказать…

– Маша…

– …я еду к нему, уже у подъезда… ты тоже приезжай…

– Маш, он мёртв… профессор мёртв.

– Как?!

– Мне пришлось… либо я, либо он.

Трубка замолчала. Максим выглянул в окно – внизу ползали машины, но такси, на котором могла бы приехать Маша, не было. Максим вернулся к шкафу и задумался, глядя на осколок метеорита "Альенде".

Точно такой лежал у него дома.

Он выхватил из кармана телефон, выронил, вовремя подставил туфлю, пополз за отскочившим мобильным…

– Маша, ты где? Какой адрес?

– Дурак! Ты думаешь, это смешно?

– Что смешно?

– Сам знаешь… – Маша перешла на шёпот. – Я уже у Низама Дмитриевича… давай потом… сейчас неудобно и времени мало.

– Подожди, не клади трубку! Я только что его застрелил! Он здесь, мёртвый, с дырявой башкой, а его кабинет…

– Я не понимаю…

– Маш, где ты находишься? Район, быстро!

– О боже… Лефортово… ты приедешь?… улица…

Максим нажал отбой и посмотрел на часы: "21:13". Время есть, но безумно мало. Среди адресов, выданных ему Пеликаном, он нашёл тот, что находился в Лефортово, и ввёл его в навигатор – "25 минут с учётом трафика".

***

Когда весь город ехал из центра, возвращаясь в спальные районы после работы, Максим мчал в противоположную сторону. Такое движение москвичи называют "противофазой". Машины на встречной обречённо толпились в пробках, а Максим рвал от светофора к светофору, молясь, чтобы везение не закончилось по вине какого-нибудь ДТП.

– Ты уже едешь?

– Да.

– Откуда у тебя адрес?

– Долго рассказывать.

– Ладно… когда тебя ждать?

– Пять минут, уже паркуюсь.

– Отлично, мы тебя ждём.

4

Максим позвонил в домофон, ему открыли, он поднялся на седьмой этаж и увидел в дверях светловолосого парня, которого каких-то полчаса назад убил, сначала отстрелив ухо. "Третий адрес… неужели там то же самое? Молодые программисты и Булгарин?"

На лице Маши горел болезненный румянец, в глазах тревожно тлело беспокойство, она говорила коротко, колко, недружелюбно.

– Это Максим… – она представила Дюзова профессору и отошла в сторону.

Максим всмотрелся в лицо Булгарина. Профессор выглядел моложе, чем на фотографии в досье, ближе к пятидесяти, чем к шестидесяти, седые, редкие волосы пятились от морщинистого лба, обнажая полированное темя. Глаза в хитроватых складках век, тонкие, напряжённые губы и массивный, гладко выбритый подбородок.

Изучая Максима в ответ, Булгарин сунул правую руку в карман пиджака.

– Не советую, – сказал Максим, наставляя на Булгарина "Макаров". – Руки! Чтобы я видел!

Булгарин ухмыльнулся, но выполнил требование. Дюзов приблизился к профессору и вытащил из его кармана "фонарик", положил его на стол, так, чтобы при случае дотянуться первым. Рядом он положил второй, тот, что выронил Булгарин "номер один".

– Что это? – спросила Маша.

– У вас ничего не выйдет, – сказал Булгарин и добавил язвительно, – товарищ капитан. Бывший, если я не ошибаюсь?

– Не твоего ума забота, – ответил Максим. – Поганцев своих успокойте, особенно того, с монтажным пистолетом, а то застрелю… ещё разок.

– А! – ухмыльнулся Булгарин. – Даже так?

– Даже так, – отозвался Максим.

– Что же… – Показательно держа руки на виду, приподнятые на уровне впалой груди, Булгарин опустился в кресло. – Как говорится, всех не перебьёте.

– А вы разве знакомы? – удивилась Маша.

– Встречались, – ответил Максим. – Профессор, давайте начистоту, зачем вам это… всё это?…

Маша осторожно посмотрела на Максима, тот, держа Булгарина на прицеле, закрыл дверь в кабинет.

– Вы опоздали, уже ничего не остановить, – сказал профессор. – И можете не направлять на меня своё примитивное оружие, я не боюсь. – Он посмотрел на часы. – Примерно через четверть часа мы с вами всё равно умрём. Так что…

– Как через четверть? – удивилась Маша. – Ещё только десять.

– Планы изменились, – сказал Булгарин, – да и какая по сути разница?

– Такая, что я сейчас прострелю тебе голову, – сказал Максим.

– Враньё, снова враньё, как же я устал от вранья… – вздохнул Булгарин. – Вы хотите узнать, зачем я всё это затеял. Вас распирает любопытство, превосходное, кстати сказать, качество человека, его мы оставим…

– Что? – выронила Маша.

– То самое, – повысил голос Булгарин, – хотите узнать – слушайте и не перебивайте. Всё это из-за вранья – люди обманывают друг друга и сами себя, всё кругом пропитано ложью настолько, что мы перестаём её замечать!

Максим покосился на заклеенный логотип под телевизором, Булгарин поймал его взгляд, немой вопрос:

– Причём здесь логотип? Это символ вранья, его сыворотка, концентрат лжи, застывший в физической форме. Вы думаете, что к машине, к телевизору, к одежде или к чему-либо ещё имеет хоть какое-то отношение то, ради чего они создавались? Имеет, конечно, ведь всё это создавалось для обмана, для имитации честности, имитации верного друга, которому можно довериться. Ведь у нас самих друзей нет, мы им врём, они врут нам, какая тут дружба? А вот тебе "Сони" – старый, проверенный товарищ. Благородный японец. Только его собирают вьетнамцы или китайцы на засекреченной фабрике. Засекреченной, потому что им тоже врут, чтобы не платить больше. Им врут, они врут, и нам врут – всё кругом основано на лжи, которую никто не может победить, потому что стоит кому-нибудь стать абсолютно честным – его либо убивают, либо он сам добровольно отказывается от жизни. Нельзя идти в одиночку против целой армии… армии тупых, безмозглых врунов, которые считают тебя сумасшедшим, нельзя. Честными должны быть все!

"Стоит ли новая жизнь миллиардов людей их же собственной смерти? – думал Максим, рассматривая лицо профессора. – Стоит ли любая радость любого страдания?" Мысли напоминали вечный спор, вечный выбор и его оправданность, о которых когда-то писала Урсула ле Гуин в своём рассказе: можно ли оправдать счастьем тысячи горожан страдания одного ребёнка? "Власть портит людей, а новые возможности марают ещё сильней". Имея в руках такой мощный инструмент, становится слишком заманчиво: перезапускать бытие в случае просчётов или неудач. Заманчиво настолько, что, в конце концов, ты захочешь подкорректировать даже собственное желание сделать мир лучше, сочтя его порочной зависимостью.

– Вы посмотрите, – продолжал Булгарин, – как неэффективно мы расходуем ресурсы – в космос отправляется спутник, на нём установлен процессор. Половина сил этой железки уходит на то, чтобы как следует зашифровать собственный сигнал и расшифровать чужой. Почему? Потому что кругом хакеры, потому что спутник, по старой человеческой привычке боится, что его обманут, всех и вся боится. Шифруется. Иначе его взорвут, сожрут или используют в своих интересах, очень сильно отличных от цели его миссии. А сама миссия? Зачем она? Чтобы проверить теорию, ну конечно, проверить… обязательно надо проверить, мы так привыкли, что базовое, исходное состояние окружающего нас мира – подделка, что, не имея убедительных доказательств, априори принимаем все прочие за враньё.

Исследования, находки, открытия, опыты – всё подвергается многократным проверкам. А что если автор публикации лжёт, чтобы повысить свой статус, заработать новый грант, утвердить и упрочить собственное положение на какой-нибудь кафедре. А что если врёт тот, кто уже проверил его теорию. Повторил эксперимент и получил похожие результаты, а что если они в сговоре, а что если лгут остальные? И пока вся эта толпа интеллектуалов не удостоверится, не убедит саму себя в том, что они все или почти все говорят правду – дальше мы не двинемся. Мы теряем силы, время, упускаем момент… И так во всём! Враньё тормозит решительно всё, какой аспект нашей жизни ни возьми – любой: от взаимных отношений, поражённых ревностью, до управления государством с его коррупцией и казнокрадством – всему виной ложь, растворившееся в крови враньё, которое мы не можем победить, как не можем научиться дышать в воде или в безвоздушном пространстве. Логотипы, шильдики… это только вершина айсберга!

Экономика, финансы, политика, наука, культура – всё сочится человеческим обманом, ложью и, заодно, желанием этот обман превозмочь, побороть. И без этой борьбы мы уже не видим смысла жизни. Мы постоянно кому-то что-то пытаемся доказать. Почему? Потому он нам не верят, думают, что мы непременно врём. Внешняя политика – идеальный пример, настоящее царство обмана, заросшее густыми и топкими джунглями многослойной лжи, пестуемой годами, веками, даже тысячелетиями… О! В Африке нашли гайку в кембрийских пластах – нет, это даже не стоит проверять, ведь всем и так ясно – враньё. Или нет, может и не враньё, но оно не укладывается в другое, уже существующее враньё, всем известное и тщательно проверенное, а значит это всё – враньё в квадрате.

А мы сами… мы не замечаем, физически не можем заметить, как врём. А эта "Воронка" – вообще самое большое враньё в истории человечества. Три года жизни всей планеты, как корова языком, и что? Астероид, свечение, пошумели и забыли. Астрономы заметили, но их никто не слушает, не слышит, им не верят. Подумаешь, затмение не состоялось в правильное время… да кому какое дело? Состоялось же!

Вот ты, капитан, для чего ты здесь? Чтобы не дать миру погибнуть? Враньё! Плевал ты на мир, тебе он не нужен, и если бы я сказал, что погибнет одна только Австралия, ты бы даже не шелохнулся… – профессор посмотрел на Машу. – Ты говорила, что тебе жаль миллиарды жизней? Враньё! Враньё, совершенное враньё. Ты, как и все, думаешь только о себе, да и то…

– Псих, – прошептал Максим, но Булгарин будто не заметил этого замечания.

– Честные люди, они всегда честные. А когда ими управляют мерзавцы, всё идёт кувырком. Надо избавиться от вранья на корню – вот в чём замысел! Вот что мы выкорчуем!

– Значит так, – сказал Максим, – отмените взрыв, иначе…

– Что? Иначе что? Пустишь мне пулю в лоб? Ну, давай… только ничего ты этим не исправишь, поверь, я первый и последний человек в твоей жизни, который говорит тебе правду. К тому же, всё происходит автоматически, я ведь не могу доверять людям, люди врут, – Булгарин снова посмотреть на Машу. – Взять хотя бы её, сколько времени она тебя обманывала, а? В сравнении с этим её обещание не показывать никому те видео, что прислал я, выглядит просто ошибкой. Так она и скажет, и снова соврёт – ведь я же понимаю, её так и подмывало с кем-нибудь поделиться… да и я, я обманул себя сам, когда поверил ей.

– Бред, – покачал головой Максим, заметил краем глаза, как побледнела от слов профессора Маша.

– О нет, капитан, не бред. Мир станет другим, я уверен. Я и мои помощники исправили модель человека, и теперь он не будет врать! Вообще! Совсем!

– Как Пеликан?

– Какой Пеликан?

– Ваш убийца, наёмник…

– А! Степан. Да. Именно так…

– Но он убивал людей… и ты, сволочь, занимаешься тем же, – бросил Максим.

– Нельзя остаться чистым в болоте, которое тебя засасывает. Чтобы мой план сработал – чистыми должны быть все, и у нас, наконец, появилась возможность исправить всех людей сразу. Уникальная возможность, от которой нельзя было отказаться.

Максим думал. Лихорадка мыслей.

Если всем управляет автоматика и ничего нельзя исправить, тогда зачем Булгарину потребовалось создавать три копии своего кабинета с помощниками и собой любимым? Значит ли это, что в одном из кабинетов находится "рубильник", способный прервать контроль над станцией?

Максим глянул на часы – прошло двадцать минут. "Врёт!" Стоило ему об этом подумать, как в воздухе рядом с ним что-то хлопнуло, вспыхнуло, а во лбу Булгарина загорелась алая точка, прямо над переносицей.

– Врёт! – металлическим голосом произнесла Маша, в руке у неё был маленький белый пистолет. Два дула, две чёрные радужки без зрачка, смотрели в лицо Максиму.

– Ты что? Маша, что с тобой? Ты же его…

– Да, – сказала Маша, борясь с подступающей истерикой, – я узнала какой… какой сейчас год…

– Семьдесят восьмой… – закончил за неё Максим, – и что же… иди ко мне, опусти пистолет, иди сюда…

Она подошла, он обнял её, накрыв руку с пистолетом своей.

– Я пришла сказать… думала он… думала… это же четырнадцать… ты понимаешь… четырнадцать восстановлений… а он сказал вру… вру!… а сам… сорок два года…

– Всё хорошо, Маш, всё будет хорошо, успокойся.

– Так нельзя… ты прав… так нельзя…

– Отсюда двадцать минут до третьей квартиры, нам надо…

– Нет, – сказала Маша, показывая на окно, – нет…

Максим отпустил её, перешагнул через мёртвого профессора и оказался у окна, за которым висела огромная и сытая луна, розоватая от догоравшего закатного костра. Горизонт под ней превратился в воспалённый шрам, налился красным – и лопнул ослепительной вспышкой.

"Вот и всё", – подумал Максим, прежде чем его тело превратилось в пепел.

ЛУНА

Всё должно измениться, чтобы всё осталось по-старому.

Дзузеппе Томази ди Лампедуза

And suddenly it's day again

The sun is in the east

Even though the day is done

Two suns in the sunset

Мягкий и тёплый, словно поющий колыбельную, голос Роджера Вотерса неожиданно сорвался на крик: "You stretch the frozen moments with your fear", снова затих, ещё раз громыхнул и сошёл на полушёпот:

Foe and friend

We were all equal in the end

Максим выключил радио, вытащил ключ зажигания, открыл водительскую дверцу и опустил ноги на асфальт. Минуту или две он сидел неподвижно, чувствуя как через тонкие подошвы мокасин в ступни впитывается тепло, отданное за день солнцем. А потом он хлопнул ладонями по коленям, будто решившись, встал, запер верный старенький "Форд" и пошёл к подъезду.

***

Записка лежала в прихожей на полочке, забронированной под Анины помады, духи и расчёски. На полочке ныне пустой (если не считать листка бумаги), как глаза покойника, и от того несколько жуткой.

Максим закрыл входную дверь, сбросил с плеча сумку, разулся, взял записку и прочитал несколько раз.

"Мне надоело.

Совсем.

Не ищи меня".

Максиму не понравилось слово "совсем", но могло быть хуже – в нём не было окончательности, а некая рыхлость и неуверенность.

Он достал сотовый, несколько секунд смотрел на экран, на который вывел номер Ани, а затем положил мобильный на щиток энергоприёмника рядом с пирамидкой туалетной воды. Там же оставил ключи.

По телевизору шли новости. Репортаж о завтрашней годовщине странного свечения в ночном небе северной Америки и интервью с перепуганным астрономом, который что-то лепетал о красноречии звёзд и потерянных сорока пяти годах. Максим смотрел сквозь телевизор, дальше, за стенку, через весь дом, а слова горохом катились по полу, под диван, в темноту и пыль. Наконец, он переключил канал и услышал слово "перемены", а ещё слово "надежда" – так закончилась новая экранизация повести "Туман" Стивена Кинга.

Он открыл дверцу бара, долго смотрел на тесное соседство разнообразных бутылок, которым, после продолжительных сомнений, вернул привычную темноту уединения. На кухне он щедро насыпал в чашку зелёного листового чая, щёлкнул кнопкой чайника, осмотрелся. На полке над микроволновой печью нашлась початая коробка шоколадных конфет и пачка печенья.

Украдкой пришла ночь, непрошенная и сытая мраком. По небу шаталась одинокая луна. Какое-то время Максим следовал за ней, оттаивая в себе нестройные мечты и неисполнимые обещания, а потом достал электронную телефонную книгу, нашёл номер Аниных родителей и внёс его в память сотового. А следом – номер курьерской доставки цветов.

Утром, всё будет утром.

А. Жарков, Д. Костюкевич.

Москва, Брест, июнь 2013 – март 2015.

Content

Алексей Жарков, Дмитрий Костюкевич
99942

1

2

3

5

1

2

3

4

5

1

2

3

4

5

2

3

1

2

1

2

3

4

5

6

7

1

2

3

4

1

2

3

4

5

6

7

8

ALH 84001

2

3

1

2

3

4

1

2

3

4