Джидду Кришнамурти

Открой свой разум любви

Кришнамурти Джидду

Открой свой разум любви

Annotation

Человек велик в своем потенциале, но так мало его использует. Увлекшись разумом, мы почти отказались от глубин и вершин собственного Духа.

Мы захлебываемся, бродя по колено в море информации, и отчаянно боимся упасть, если только поднимаем глаза к небу. Но тот же разум требует расширить взаимодействие с миром, смотреть и видеть, прикасаться и чувствовать, ощущать и переживать его во всей полноте.

ЭЗО-terra — территория тех, кто уже вдохнул воздух свободы и попытался рассказать об этом остальным. Это мир глазами видящих, зов в слове услышавших, воплощение Духа в сосудах человеческой смелости, безрассудства и мудрости.

ЭЗО-terra — взгляд на нашу жизнь со следующей ступени бытия, набор инструментов для будущего, оставленный нам Мастерами.

Пришло время действия со знанием!

Джидду Кришнамурти — рожденный Звездой Востока, облаченный именем Майтерйи, воплощения Будды, перешагнувший границу, отделяющую бога от человека и оставшийся свободным навсегда. Кто он? Что он? О чем он говорит?

Его судьба похожа на танец огня. То вспыхивая и освещая, то разбрасывая жгучие искры, он горел своей верой, своим сознанием свидетельствуя потенциал человеческого духа. Вплотную подойдя к истине, не пал ослепленной жертвой, а остался жить, неся в себе радость и боль собственного прозрения. Его слова — это речь свидетеля, который своей верой в человека открывал путь свободной истины каждому, никого не исключая и никому не закрывая путь.

Кто он, оставивший божественные доспехи на алтаре своей веры?

От Бога к Богу

Джидду Кришнамурти — вдохновенный поэт истины, воплощение веры, человек для многих открывший тайны постижения. Откровения, приходившие через него в мир, создали вокруг этого имени ореол мистики. Его называли Мессией, воплощением Будды. Много имен для человека, сама жизнь которого стала откровением. А тексты — свидетельством воплощения Духа.

Еще до появления на свет своего восьмого ребенка — Джидду — родители слышали многочисленные предсказания астрологов и ясновидящих о рождении мессии. Мать Саньевамма была уверена, что ее сын станет великим человеком. Известно, что она сама настояла, чтобы малыш рождался в комнате для молитв — самом священном месте дома, посещать которое можно только после ритуального омовения, в чистой одежде и с ясным духом. Исповедуя религию Шри Кришны, Саньевамма назвала его именем и сына, тем самым как будто окончательно предопределяя его путь.

Так восьмой сын служащего департамента налогов и сборов Британской администрации в городе Маданапалли вблизи священной Долины Риши с первой минуты своей жизни принял на себя бремя мессианства. А уже на следующий день после его рождения известный астролог сделал предсказание о его великой судьбе.

Детство Кришнамурти описывают то как время созревания великого медитативного дара, то как время сомнений. Джидду рос болезненным, рассеянным ребенком, и особых талантов в учении не проявлял. Некоторые преподаватели, пытавшиеся донести до мальчика свет науки, даже высказывали сомнения в его умственных способностях. А ребенок рассеянно улыбался, уходил от их упреков и стараний в свой мир размышлений и покоя.

При этом во многих источниках есть свидетельства, что когда маленький Кришнамурти сосредотачивался на внешнем мире, он проявлял незаурядную наблюдательность. То он часами наблюдает за деревьями, цветами, жизнью насекомых, пристально следит за движением облаков, застывая неподвижно в самых неподходящих для этого местах. Или, наоборот, с увлечением экспериментирует с механизмами, разбирая и собирая их. Каждому своему интересу необычный ребенок отдается полностью: увлекаясь чем-то, порой отказывается есть и разговаривать, пока не находит логического завершения своего дела.

Мир юного Кришнамурти наполнен красками и образами. Мать приобщает его к текстам «Махабхараты», а после смерти старшей сестры у Джидду впервые проявляется дар ясновидения. Он встречает умершую девушку в саду и даже общается с ней, как с живой. Видимо, глубокая вера матери в его избранность и общий настрой окружения влияли на него, пробуждая необычные желания и способности.

Предсказания о новом мессии привели в индийский дом одного из лидеров Теософского общества Ч. Ледбитера. По его словам, он был поражен чистотой и светом этого ребенка, яркостью его ауры. Ледбитер сыграет в жизни Кришнамурти важную роль. Именное его деятельность годами направляет жизнь мальчика, а потом юноши, от простой необычности до признания в нем воплощенного божества. Люди верили в божественные озарения мальчика, называли новым Учителем мира, живым Майтрейей, предыдущим воплощением которого был Иисус Христос.

Так, пока Джидду разговаривает с феями, открывая для себя удивительные стороны этого мира, работа по его официальному возведению в мессии ведется неуклонно. Хорошо это или не очень судить, конечно, не нам. Но, кажется, мир сам искал нового проводника истины и сам творил его для себя. В попытке воспитать и обучить нового мессию Ледбитер и глава Теософского общества Анни Безант призвали Общество признать Кришнамурти своим главой. Согласие Общества было получено. Уже в декабре 1909 года четырнадцатилетний Джидду был принят в эзотерическую секцию общества для развития своих способностей.

Это было время странных событий, необычных проверок, чудесных трансформаций и открытий. Летом Ледбитер посылает астральные тела Кришнамурти и его младшего брата в духовный дом Учителя Кут Хуми. За первым путешествием последовали другие, в течении пяти месяцев дух юного Джидду то и дело покидал материальный мир. Вспоминая полученные откровения, Кришнамурти напишет свою первую книгу «У ног учителя». Он рассказывал, что обычно урок продолжался минут пятнадцать, но по возвращении в тело в памяти ученика оставались лишь избранные фразы учителя. Утром юноша записывал все, что мог найти в своей памяти, по капле собирая для себя океан мудрости.

За год главы Теософского общества Ледбитер и Безант подготовили дух Кришнамурти к посвящению. 11 января 1910 года экстатическое переживание и выход из тела продолжались около полутора суток. Столь сильное погружение произвело на Джидду эффект запечатления. Потом в своей книге (книге Алциона) «У ног Учителя» Кришна описывал это в ярких картинах посещения дома Господа Майтрейи и принятия в великое Белое Братство.

Что чувствует пятнадцатилетний юноша, вокруг которого все сгущается ореол божественности? Есть ли у него сомнения? Принимает ли он на себя роль воплощения Будды? В своей книге Кришнамурти очень ярко описывает посещения дома Господа Майтрейи и принятия в великое Белое Братство. За словами слышится уверенность и радость. Видимо, в те годы он был уверен в своей избранности и принимал на себя бремя божественности без сомнений. Давайте и мы прикоснемся к миру чудесного, который открылся юному Кришнамурти. После посвящения он был перенесен к Господину Мира, и, пожалуй, это описание может поразить любого, как был поражен и сам Кришнамурти, когда увидел Владыку Мира «подростком… необыкновенной красоты». Он был «весь сияющий и восхитительный, с улыбкой, подобной солнечному свету. Он сильный, словно море, ничто не устоит перед Ним, и тем не менее Он — воплощение Любви, поэтому я совсем не боялся его».

Итак, Джидду делает стремительную «карьеру» как духовный лидер. При безусловной поддержке главы Теософского общества Анни Безант он завоевывает все большую популярность, легко заставляя людей поверить в откровения, приходящие к нему свыше. В 1911 году Безант основывает Орден Звезды Востока. Орден под руководством Кришнамурти должен был стать основой нового миропорядка, мира, построенного на новых истинах. Джидду поклоняются, орден быстро растет, все новые и новые его члены впитывают знания, которые приходят через юного мессию. Анни постоянно поддерживает свою Звезду Востока. Слава его растет, растет и обожание. Надо сказать, что во всех испытаниях, выпавших на долю Кришнамурти, Безант останется верна ему непреложно. С самой первой встречи и до последних дней.

Однако мессия или не мессия, а Джидду должен был получить какое-то образование. Духовные наставники рекомендуют европейское. Обучение в Европе строится на усвоении информации и не затрагивает глубинных духовных сфер. Таким образом, Кришнамурти мог безопасно для своего духовного развития окунуться в пласт современной культуры и знаний. И он отправляется в Англию. Однако ни Кембридж, ни Оксфорд, ни другие учебные заведения не спешат распахнуть свои двери столь выдающейся личности. Зато светская жизнь европейских столиц захватывает. Лондон, Париж, художественная богема и артистическая среда. Множество впечатлений и огромный успех… Кажется, Европа нашла себе новую игрушку — инкарнацию божества. А Джидду, наоборот, наслаждается тем, что может быть просто молодым человеком, наслаждающимся всеми прелестями жизни. Кришнамурти покоряет свет, а орден Звезд Востока все расширяет свое влияние. И это параллельное движение продолжается десять лет.

В 1921 году Кришнамурти наконец возвращается на родину. Что точно произошло в его жизни и в нем самом в этот краткий визит в Индию точно неизвестно. Но после Джидду резко меняется.

Он выбирает уединенную жизнь в небольшом имении в Калифорнии и здесь, в Оджаи, отдается на волю духовных изменений и тяжелых физических трансформаций. Он, как будто простившись с образом легкомысленного юноши, всерьез принимает на себя роль Мирового Учителя. Кришнамурти то уединяется в имении, то совершает вояжи в разные страны мира. Наставляет, восхищает, поражает духовными прозрениями и, кажется, сам верит в свою способность сделать счастливыми всех и каждого, изменить мир. Образ божества в человеческом теле живет среди людей. Адепты Ордена Звезды Востока испытывают настоящий экстаз, наблюдая за своим главой. Апогеем этого феерического шествия по миру является заявление Анни Безант для «Ассошиэйтед-Пресс»: «Учитель мира здесь…»

Но пока люди наслаждаются под лучами света нового Майтрейи сам Кришнамурти ведет напряженнейшую внутреннюю работу. В его словах уже звучат новые идеи о том, что нет на земле ордена или учителя, который мог бы привести человека к истине. Джидду начинает говорить так, как потом будет записано в его текстах. Никого нельзя просветлить, ничего и никого нельзя спасти, к истине и свету каждый приходит сам, своим путем, через свое сердце.

Люди ждут от него новых откровений, а он уже страстно желает, чтобы каждый человек стал откровением для самого себя. А он — Джидду Кришнамурти — может только показать, что свет есть, и истина освещает дорогу всем, и некоторое время «подержать фонарь. «Все церемонии ничего не дают для духовного роста», — говорит он, но, кажется, его очень плохо слышат.

Он повторяет новые для себя идеи, но люди слышат только голос чудесного человека, нового Будды. И тогда Кришнамурти совершает отчаянный по своему социальному резонансу шаг. Он распускает Орден Звезды Востока. Организации, ведущей людей к просветлению, больше не существует. Истине не нужен социальный институт. Для веры и откровения не нужен мессия, нужно лишь обратиться к своей душе. Правила, секты, общества, догмы и церемонии — ничто из этого не поможет ни человеку, ни миру стать лучше. «Вы можете образовать новые организации и ждать кого-то еще, — говорит он, — меня это не волнует — ни создание новых клеток, ни украшения к ним. Единственное, что довлеет надо мной, — освободить людей полностью и безусловно».

По сути он лишает своих адептов точки опоры, сдергивает покрывала иллюзий, оставляет учеников и учителей наедине с собственной душой. Это очень болезненный период. Многие, разочаровавшись, отрекаются. Мистическая притягательность жить рядом с Буддой и идти за ним след в след прерывается самим Буддой. Кришнамурти приобретает множество недоброжелателей и противников. Он распускает орден. Он отказывается переустраивать мир. Планы, жизни, начинания, надежды людей, обращенные к нему как к мессии и отвергнутые им, превращаются в отказ от веры. Кришнамурти становится иным.

До 1947 года Кришнамурти тихо живет в Калифорнии. Теперь его не приветствуют толпы, но он по-прежнему вызывает жгучий интерес ищущих людей, среди которых множество тех, кого мы называем знаменитостями: Чаплин, Хаксли, Гарбо… Кришнамурти не умолкает, он еще несколько раз возвращается на родину, желая рассказать людям о том, что и как он видит, открыть им двери их собственных сердец, где живут свобода, любовь и истина. В 1939 году он выступает в Индии, но его идеи не достигают душ соотечественников. В следующий раз Кришнамурти приезжает в родную страну только в 1947-м. Вторая мировая война, независимость, ощущение нового времени изменяют индийцев, и только теперь они слышат и видят того, кто готов отдать им, каждому, неисчерпаемую силу своего сердца, глубину сострадания и нестерпимый свет прозрений.

Так и продолжается путь человека, признанного богом и отказавшегося от этого, чтобы быть самим собой и возвращать свободу быть собой другим. Он не перестает общаться с людьми. Порой его истины остры до жестокости, но аура любви, окружающая этого человека, помогает людям принимать его слова, впитывать их энергию, отправляться на поиски собственной веры. «Чтобы понимать страдание и беспорядок, которые существуют в нас, а поэтому и в мире, мы должны сначала найти ясность в себе, а эта ясность приходит через правильное мышление. Правильное мышление — это не результат просто развития интеллекта. Правильное мышление приходит с самопознанием. Без понимания себя то, что вы думаете, не истинно».

Бог не только во мне, Бог в каждом — за всеми его проповедями звучат эти слова. Нельзя научить человека быть праведным, нельзя вложить ему в руки навык истины, можно только повернуть его лицом к самому себе. Неважно какую религию он исповедует, неважно в какой стране живет, если человек ищет в себе бога, он на дороге к богу. «Страной дорог» назвал Джидду Кришнамурти истину: «Я ничему не учу вас, я только держу фонарь, чтобы вам было лучше видно, а захотите ли вы увидеть — ваше дело…» Так несколько десятилетий он пытается донести свои прозрения до многотысячных аудиторий в Индии, Швейцарии, Америке и других странах. Он говорит от своего имени, оставив божественные доспехи на алтаре собственной веры.

17 февраля 1986 года сердце Джидду Кришнамурти перестало биться. Мало кто сможет написать, что он умер, и при этом не смутиться. Он просто ушел, оставив за собой свободу поиска. А нам остались его книги: «У ног Учителя», «Свобода от известного», «О самом важном», «Бомбейские беседы», «Книга жизни», «Начало познания».

Часть первая

В содружестве с жизнью…

Поверьте мне, я вглядываюсь только лишь в разрозненные осколки Бесконечного. Бесконечное есть столь невероятное и непостижимое явление, что никто и никогда не сможет прозреть его совершенство.

Немотивированная страсть к пониманию

Мне всегда было крайне интересно, почему люди так упрямо и упорно лишают себя подлинной страсти? Им так необходимы власть, общественный вес и влияние, развлечения, секс и религия. И только очень немногие из людей наделены истинной страстностью, которой дано понять все процессы бытия в целом и которая не позволяет растрачивать энергию на фрагментарную деятельность. Где же она, великая страсть, способная понять жизнь?

Чтобы понять жизнь, любовь и смерть, нужен не только интеллект. Для этого нужно нечто гораздо большее: Энергия.

Ведь что значит жить? Что такое любовь? И что означает умирание? Где скрываются ответы на все эти вопросы? В каких потаенных, недоступных человеку закоулках ума и души они прячутся?

Мы так ничего и не поймем, если будем беспрерывно заниматься разделением этих вопросов. Жизнь, любовь и смерть — это единый поток. И нам не обойтись без Энергии, не только интеллектуальной, но и Энергии сильного чувства, той немотивированной страстности, что вечно пылает огнем в душе каждого человека.

Легко увидеть в самом себе активность поверхностного ума, с его заботами о хлебе насущном. Знание такого ума — это знание технологическое, научное, стяжательское. Но в наших сердцах есть заветные, потаенные уголки Неведомого, тайные пещеры Истинной Страсти. В этих тайниках до поры до времени скрывается все минувшее. Кажущаяся случайность человеческих мнений исходит от этих прошлых накоплений. По существу, они базируются на старом знании и опыте прошлого, на разнообразных формах былых умозаключений и мнений. Может ли ум наблюдать и понимать все это? Может ли ум подняться над этим и выйти за его пределы так, чтобы никакого разделения вообще не было бы?

Мы все страшно, просто катастрофически обусловлены. Более того, мы непростительно фрагментарны и на жизнь взираем фрагментарным, затуманенным взором. Мы остаемся и индивидуалистами, и коллективистами одновременно. Мы — эгоисты, стремящиеся слиться с чем-то большим в единое целое, оставаясь при этом Отдельными. Мы все разделяем на части: жизнь и смерть, любовь и ненависть, прошлое и будущее, настоящее и прошлое.

Если бы мы взглянули на себя критически, со стороны, то увидели бы, что все наши действия основаны на Прошлом: прежних выводах, устаревших стереотипах и идеалах далекого прошлого. Ум и сердце наши страшно перегружены воспоминаниями, мешающими жизни быть цельной и восхитительной.

Наблюдать — это значит быть критичным. Но быть критичным не в смысле использования критики, основанной на оценках и мнениях, а быть критично-бдительным. Если же эта критичность является личной, отягощенной страхом или предубеждениями, она перестает быть подлинно критичной, а становится просто фрагментацией.

Что же понимается нами под реальностью? Существует ли вообще хоть какая-нибудь реальность, безмерность, Вечность, в конце концов?

Мы привыкли считать жизнь положительным актом: делать и думать, хлопотать и конфликтовать, бояться, печалиться, грешить и чувствовать себя виноватыми, строить честолюбивые планы, бороться и конкурировать, жаждать удовольствий и успеха. Именно все это мы называем жизнью. Конечно, это и есть наша жизнь. Жизнь со всеми ее краткими мгновениями радости и безмерной щедрости, которая не ставит никаких условий. Никому. Еще более мгновенны и преходящи минуты сладчайшего экстаза и блаженства, у которых нет ни прошлого, ни будущего. Увы, нашей жизнью стало хождение на службу, раздражение и ненависть, презрение и неприязнь к себе подобным. Так неужели все это нам нравится?

Подлинно положительное — это отрицание «положительного». Следует отвергнуть эту так называемую жизнь со всем ее уродством и страхом, одиночеством, жестокостью и насилием. Понимаем ли мы друг друга? Все то, что кажется нам моральным, на самом деле — оголтелая конкуренция друг с другом, алчность и черная зависть к успехам ближних. Отвергнуть все это и есть высшая форма морали.

Великое дело — отвергнуть мораль общественную. Но еще более величественен отказ от того, как мы живем — мелочно, пусто и поверхностно. Видеть ложное ложным — это видение и есть истина.

А ведь остается еще и вопрос смерти, старательно отодвигаемый нами подальше. Для нас он связан с чем-то, что должно произойти в будущем, лет через пятьдесят или завтра. Мы боимся прихода конца, физического завершения, отнимающего у нас все: накопления, заработанное, пережитое, жену, мужа, дом, мебель, садик, книги, стихи, уже написанные нами или те, что мы надеемся написать. Мы боимся позволить всему этому уйти, потому что мы сами и есть эта мебель, эти картины — все, чем мы обладаем. Если у нас есть способность играть на скрипке, то мы еще и скрипка. Именно из-за нашего самоотождествления с этими вещами мы превращаемся в них и ни во что иное, кроме них. Смотрели ли вы на это под таким углом? Ведь вы и есть дом с его ставнями, спальней, мебелью, за которой вы годами ухаживали, — вы есть все это. Если убрать все это, то вы — ничто.

И это то, чего вы боитесь больше всего: быть ничем. Разве не странно, что вы сорок лет жизни ежедневно ходите на службу, а когда прекращаете, у вас начинает болеть сердце и вы умираете? Мы превратились в работу со всеми ее папками, клерками и менеджерами. Мы засорили свои головы идеями о Боге, истине и добродетели. Грустно. Мы видим все это и не осознаем трагичности. Ибо мы медленно умираем.

Да, конечно, смерть всегда неотвратима, все когда-нибудь кончается. А мы так боимся похоронить прошлое. Мы сами превратились в прошлое, в прошедшее время со всеми его печалями. Вот почему весь Восток свято и неотвратимо верит в реинкарнацию, в перевоплощение душ. Ибо мы все вновь и вновь мечтаем родиться хаосом и смятением. И именно те из нас, кто так горячо верит в перевоплощение, не знают, как себя вести. Если бы они заботились о поведении, то не были бы озабочены тем, что будет, ибо добродетель — это внимание к настоящему.

А ведь смерть есть жизнь! Без умирания нет любви истинной. Жить, любить и умирать — одно и то же, это жизнь целостная и полная, жизнь в настоящем. Свободном от прошлого.

Когда же мы наконец поймем, что наше прошлое подобно тайной пещере? К тому же опасной пещере? Когда мы поймем, что наше одиночество мгновенно и преходяще? Только осознав все это, мы обретем истинную свободу. Свободу от памяти. Свободу для наблюдения за настоящим. Для безмолвного созерцания настоящего.

Ибо, чтобы смотреть, мы должны быть безмолвны. Если мы влачим за собой все знания мира, мы найдем только то, что уже знаем. Известное должно спать в покое — только тогда можно открыть что-то новое. И чтобы увидеть свою жену, своего мужа, дерево, своего ближнего, весь беспорядочный общественный строй, мы должны так же в безмолвии найти новый способ смотреть, а значит, и новый способ жить и действовать.

И это есть любовь и смерть для всего прошлого.

А мы все продолжаем жить по старым рецептам, и откуда только силы на такую жизнь берутся?.. Мы и любим, и умираем тоже по устаревшим, обветшавшим рецептам. И несть конца нашим печалям.

Время и разрушение…

Я не знаю, молчали ли вы когда-нибудь душой. Когда вы бродите по улицам, дух ваш абсолютно тих, он наблюдает и прислушивается, бессмысленно. Когда вы едете в машине, вы смотрите на дороги земные, на деревья, на обгоняющие вас автомобили — вы воспринимаете все, не запоминая, не включаясь в механизм работы мысли. Чем больше работает механизм мысли, тем больше изнашивает свои силы душа. Он не оставляет свободного пространства для невинности, а только невинный дух может прозреть истину.

Я все думаю о том, что такое время для людей? Движение прошлого через настоящее к будущему? Или время есть конец, смерть? Или это память о приятном или неприятном? Или же время есть необходимость забывания? Да, время — не просто понятие.

Для меня существует не только физическое время, которое показывают часы, но и психологическое, внутреннее время. Время на часах довольно понятно — полет на Луну требует расчета времени по часам. Но существует ли какое-нибудь другое время?

Да, я знаю, что физическое время существует реально. Даже если я перестану думать о завтрашнем дне, он все равно наступит. Но почему я уверен в том, что будет какой-то завтрашний день, независимо от хронологического времени?

Это вполне понятно. Вечером я пойду гулять, между настоящим временем и прогулкой — интервал в десять часов. Я представляю собой нечто и хочу быть кем-то другим. Это также подразумевает время. Я задаю себе вопрос: существует ли время вообще? А если я не думаю о прогулке или о том, что стану кем-то другим, существует ли тогда время?

Мне, в общем-то, не нужно говорить, что я стану кем-то, осуществлю нечто или достигну своего идеала. Все это подразумевает время. А если такие мысли не посещают мое сознание, где тогда время? Время имеется лишь в том случае, если я хочу переделать «это» в «то». А у меня нет такого желания.

Я знаю только физическое время, никакое другое время мне не известно. Почему же у вас есть какое-то другое время, кроме хронологического? Зачем оно?

Мне кажется, что мысль — это и есть время. Та мысль, которая говорит: я был, и я стану. Если бы мысль проявляла себя только в движении физической сферы, существовало ли бы тогда какое-то другое время? Если нет психологического бытия, психологического завершения, есть ли тогда время? Мы связываем физическое время с психологическим и потому говорим: я буду. Для меня глагол «быть» — вот что значит время.

Мы принимаем факт существования психологического бытия, не требуя никаких точных доказательств. Но существует ли оно? Я, например, нуждаюсь только в физической сохранности, то есть в пище, одежде, жилище. Физическая сохранность абсолютно необходима. Так почему должна существовать защита от чего-то, что, возможно, вообще не существует? Как вы сможете защитить меня психологически? Но именно это мы и делаем. Мы делаем нечто, чтобы защитить себя от существующего, и поэтому придумываем время.

Итак, психологически никакого «завтра» не существует. Однако «завтра» существует, потому что мне нужна пища.

А еще мы все живем в тесном промежутке между жалостью и надеждой.

А может быть, время есть высота, которую необходимо покорять и измерять? И еще: почему мы упрямо придаем времени такое огромное, просто колоссальное значение?

Может, потому, что время — это синоним возраста, распада и разрушения? Я вижу, как стареет, а затем и умирает тело, когда-то бывшее молодым и здоровым, — и все. Остановился механизм. Больше я ничего не знаю и поэтому говорю: «Мне необходима следующая жизнь».

Умирать и жить!.

Вы боитесь отпустить все вещи. Вы боитесь отпустить Абсолютное, глубину бытия и остаться с Неизвестным, которое называется Смертью. Можете ли вы, дополнение Известного, вступить в Неведомое, что есть смерть? В то время как жизнь вступает в чертоги смерти, она постигает, что это единственное решение. Можем ли мы постигнуть неизмеримое, опыт редчайших моментов? Можем ли мы понять, что, ведя богатую, наполненную событиями жизнь, мы влачим мученическое, нищее бытие? Может ли умирать душа Опыта?

Но должен же быть какой-то способ научиться умирать! Для каждого из нас чрезвычайно важно знать, как следует умирать.

Традиционно жизнь человеческая делится на несколько стадий. Есть стадия воздержания, когда ученик проходит обучение у гуру. На второй стадии он создает семью, копит богатства земные, помогает обществу и так далее. На третьей стадии человек покидает поток стремящихся к суетным земным вещам. Можно сказать, начинается его подготовка к конечной стадии — уходу.

Утверждается, что в момент смерти все прошлое человека фокусируется в одной точке. Если его карма была хорошей, тогда последняя мысль, остающаяся с ним в момент смерти, продолжает существовать и переносится в следующую жизнь. Говорят и о том, что в момент смерти уму необходимо быть спокойным, чтобы угасить карму и в минуту кончины полностью пробудиться.

И все же, как человеку научиться умирать?

Возьмите лист древесный весной: он такой нежный, но все же наделен необыкновенной силой — такой слабый, он противостоит мощным порывам ветра. В летнюю пору достигает листок зрелости, а по осени — умирает. Все это есть движение уязвимой и нежной красоты. Мы видим постоянное движение от красоты к красоте.

Тогда что мешает человеку так же жить и так же умирать? От красоты к красоте. Нет, нас вечно что-то разрушает изнутри. В тринадцать лет человек весь струится и переливается радостью. А в сорок с небольшим становится неприкрыто жестким, символом упрямства.

Как человеку научиться жить и умирать, а не только умирать? Как ему научиться такой жизни, частью которой является смерть? Такой жизни, для которой конец, умирание, является неотъемлемой частью?

Мы вечно изгоняем смерть за порог жизни. Нам все время кажется, что смерти следует избегать всеми силами, от нее нужно спасаться, о ней ни в коем случае нельзя думать.

Вопрос в том, что такое жизнь и что такое смерть. Обе они должны идти вместе, а не отдельно. Почему же мы отделили их друг от друга?

Да потому, что человек не знает смерти. Мы внушили себе, что смерть подразумевает превращение «я» в «ничто» и окончательное его исчезновение.

Но познали ли мы при этом радость и наслаждение жизни? И разве то, что мы называем жизнью, есть жизнь истинная? Для меня так это всего-навсего чередование печали, удовольствия и отчаяния!

Может быть, существует иная жизнь?

Жизнь — это осуществление и разочарование, и она продолжает свое движение. Я вижу красоту, вижу небо, вижу милого ребенка. Но я вижу также конфликт с моим ребенком или с соседями. Жизнь есть движение в конфликте и в удовольствии.

И при этом я прекрасно знаю, что в жизни — даже самой светлой — случаются кризисы. Я родился, и я умру. Больше сказать нечего.

Если я учусь тому, как жить, я учусь и тому, как умирать. Я хочу научиться тому, как жить: изучить печаль, удовольствие, страдание, красоту. Я учусь. И в учении жизни я изучаю смерть. Для меня такое ученье есть очищение. Мы относимся к жизни со знанием о жизни — со знанием причин, следствий, со знанием кармы. Ох уж эти вечные «я знаю», эти выводы и формулы!

Но о смерти я все равно ничего не знаю. Поэтому я хочу узнать о ней нечто. Однако я не могу этого сделать; только тогда, когда я войду в состояние ученья, я пойму смерть. Потому что смерть — это опустошение ума, опустошение его от знаний, которые я накопил.

Но как быть со страхом, с безымянным страхом Небытия? Ведь я не знаю смерти, а потому боюсь. Только если знаю — страха не будет.

Изучение смерти — я действительно не знаю, что это такое. Не существует никакой теории, никаких суждений, которые меня удовлетворят. Я собираюсь найти, и поэтому я собираюсь учиться. В этом нет никакой теории, никакого заключения, никакой надежды, никаких суждений, есть только сам акт ученья, а поэтому нет страха смерти.

Учитесь же, чтобы выяснить, что значит умирать.

Но и к жизни следует относиться со свежим умом, свободным от бремени лишних знаний. Когда ум вполне свободен от известного — верований, опыта, выводов, знаний, высказываний, которые я считаю верными, и так далее, — тогда смерти нет и уже никогда не будет.

Да, мы соткали из жизни изумительный по красоте узор. Да, чтобы достичь Бога, «я обязан соблюдать безбрачие», «помогать бедным», «самому принять обет нищеты» и так далее, так далее…

Смерть же говорит: «Вы не в состоянии даже прикоснуться ко мне». А я хочу прикоснуться к смерти. Я хочу придать ей форму в соответствии со своим образцом.

Смерть говорит: «Вы не можете коснуться меня, вы не можете играть со мной». Ум привык к игре, к плетению узоров из материала, собранного опытом.

Смерть говорит: «Вы не в состоянии пережить меня».

Смерть есть первичное переживание того состояния, которого я не знаю. Я могу придумывать формулы смерти или последней мысли, в которой заключено то, что затем проявится, — но все это чужие мысли. Я действительно не знаю. Поэтому я испытываю страх. Могу ли я узнать что-то о жизни и, следовательно, о смерти?

Так отбросьте знание — и посмотрите, что произойдет. В этом — истинная красота, подлинная любовь; в этом проявляется нечто настоящее.

Трансцендентальное

…

Я одеваюсь в слова, которые вы, может быть, чувствуете в те редкие мгновения, когда сыты всеми своими делами — церквями, политикой, банками, ничтожеством домашней жизни, скукой работы, всеми глупостями жизни, оскорбительными для человеческого достоинства. Если вы двадцать лет потратили на то, что день изо дня ходили на службу или готовили еду и одного за другим производили на свет детей; если вы познали такие удовольствия, как скука, ничтожество и безнадежность всего сущего, вы должны иногда задаваться вопросом: есть ли возможность внезапно, нежданно обрести изначальный источник, собственную суть вещей, чтобы жить, действовать, раскрываться духовно, читать себя как книгу, изучать себя как философскую дисциплину, как картину. Мечта каждого — одеться в слова, оказаться в Центре, Источнике всех деяний, любви, любого поступка.

Проникнуть в реальность? Традиция медитации. Реальность и безмолвный ум.

На протяжении всей своей истории человек, сознавая краткость своей жизни, полной тревоги и печали, и неизбежность смерти, всегда формулировал идею, именуемую Богом. Человек знал, что жизнь быстротечна, и его непрерывно тянуло к чему-то Великому, Высшему. Человеку хотелось обрести Великий Опыт Мира, который бы полностью отличался от человеческого мира: превосходил бы его и лежал бы выше его убожества и страдания. Человек надеялся найти этот трансцендентальный, неясный мир через поиск — он надеялся разыскать его. Но можем ли мы постичь эту тайну?

Да, чем умнее человек, тем сложнее и значительнее будет придуманная им цель. Человек видит, что абсурдно, нечестно и бессмысленно выдумывать идеологию или формулу жизни либо доказывать, что Бог есть или его нет, в то время когда жизнь не имеет никакого смысла. Это верно для той жизни, которую мы ведем, — в ней нет смысла. Так что давайте не выдумывать этот смысл зря.

Что касается теологии, то человек, несомненно, должен отказаться от всех теологических систем — от всех религиозных верований. Если он действительно отбрасывает веру в любой форме, никакого страха больше нет.

На Востоке есть много школ, систем и методов медитации — включая дзен и йогу, — которые оказались перенесены на Запад. Но абсурдно все: и то, что занесло ветром любопытства с Востока, и то, что придумано здесь. Тупой, невосприимчивый ум, не обладающий значительной разумностью и понятливостью, может практиковать любой из методов бесконечно, становясь все более и более тупым, более и более глупым. Он обретет свой собственный «опыт» в границах собственной обусловленности.

Возможно, некоторые из вас побывали на Востоке и изучали там медитацию. Существует целая традиция, стоящая за ней. В древности эта традиция распространялась в Индии и по всей Азии. Даже сейчас она все еще владеет умами, о ней пишут бесчисленное множество книг. Но любая форма традиции — этого пережитка прошлого, используемая для выяснения существования великой реальности, очевидным образом бесполезна. Ум должен быть свободным от любой формы духовной традиции, от ее одобрения и поддержки. В противном случае человек полностью лишается высшей формы разумности.

Чтобы медитировать, в самом глубоком смысле слова, человек должен быть добродетельным и моральным. Но это не мораль следования образцу или шаблону, соответствующая обычаю или общественному порядку и требующая упражнения. Это мораль, которая приходит естественно, неотвратимо и сладостно, когда вы начинаете понимать себя, когда осознаете свои мысли и чувства, свои действия, свои склонности и амбиции — осознаете без всякого выбора, просто наблюдая. Из такого наблюдения следует правильное действие. Оно ничего общего не имеет ни с подчинением, ни с действием в соответствии с идеалом. Когда это живет глубоко внутри нас, во всей своей красоте и простоте, без тени грубости — ведь грубость существует только рядом с усилием; когда мы объективно, без симпатий и антипатий, рассмотрели все системы, методы и обещания — только тогда мы способны отбросить все это. Отбросить так, что ум наш будет свободен от прошлого. И тогда мы сможем продолжить выяснять, что такое медитация.

А ведь медитация — это еще и тишина, абсолютное безмолвие души и сердца.

Так под силу ли абсолютное безмолвие человеческому уму?

Возможна ли для мозга совершенная тишина? Это часть медитации — выяснить, возможно ли это, — а не просто сказать, как это сделать; никто не может сказать вам, как этого добиться. Ваш мозг, столь сильно обусловленный культурой, каждым своим опытом, мозг как результат длительной эволюции, может ли он быть совершенно тихим? А ведь без этой тишины все, что он увидит или испытает, будет искажено, истолковано им в рамках своей обусловленности.

Существует поведение, закладывающее фундамент, действие в котором — любовь. Существует отказ от всех традиций, так, чтобы ум был полностью свободен, а мозг — совершенно спокоен и тих. Если вы глубоко вникнете в это, то увидите, что мозг может быть тихим — не благодаря каким-то трюкам и не от приема наркотика, а благодаря активному и пассивному осознанию в течение всего дня. И если в конце дня внимательно просматриваетесь все случившееся, тем самым наводя порядок в случившемся, то во время сна мозг безмолвен в познании иного движения.

Итак, все тело, мозг, — абсолютно все безмолвно и не искажено. Только тогда, когда какая-нибудь реальность существует, ум может воспринимать ее. Ее, эту безмерность, приглашать бесполезно. Но если эта безмерность существует, если существует то, чему нет имени, то, что запредельно, тогда ложность или истинность этой реальности могут быть восприняты лишь безмолвным умом.

Задумайтесь, какая энергия нужна для того, чтобы изменить что-то в своей душе, свершить духовную революцию? Мы растрачиваем нашу энергию на борьбу и конкуренцию друг с другом, на разрешение «неразрешимых» конфликтов, на борьбу с нашими противоречивыми желаниями. Если бы мы внимательнее всмотрелись в нашу жизнь, мы бы несказанно ужаснулись: жизнь наша есть противоречие. Мы хотим быть миролюбивыми и добросердечными — и люто ненавидим друг друга. Мы хотим быть бескорыстными — и задыхаемся от собственной неконтролируемой алчности.

Нам говорят: чтобы накопить запасы чистой энергии, следует избегать секса и всего мирского; необходимо уйти из этого мира и избегать явных искушений. Но ведь человек при любых обстоятельствах все равно остается человеком! Так пусть он постигнет красоту, единую царицу мира!

Красота — это страсть. Чтобы увидеть красоту облака или красоту света на дереве, необходима страсть, необходима интенсивность. В этой интенсивности, в этой страсти нет никакой сентиментальности, чувства симпатии или антипатии. Экстаз не является личным — он не ваш и не мой, как и любовь не ваша и не моя. Когда есть удовольствие, оно ваше или мое. Когда есть медитативный ум, он обладает своим собственным экстазом, — однако описать его невозможно, для его описания нет слов.

Бог

…

Если желаешь познать истину, любовь или Бога, не нужны догматы веры, не нужно общественное мнение или знание теорий. Отложите в сторону все книги, жизнеописания, сказания и авторитеты и отдайтесь пути самопостижения. Любите, а не тоните во мнениях и идеях по поводу того, что должно и что не должно быть любовью, истиной или Богом. Когда вы действительно любите, вас окружает Иное. Любовь руководит вашими деяниями. Любите, и вас коснется благословение любви. Ни один авторитет не знает, что такое любовь, истина или Бог. А тот, кто это знает, не сможет описать словами.

Говорят, что мое учение материалистично, потому что оно не признает ничего, что не обладает явной, прозрачной причиной. Но я до сих пор не знаю, что остальные люди понимают под словами «материалистический» и «Бог».

Моя мысль вполне способна изобрести Бога. Она знает о своей ограниченности и поэтому пытается изобрести бесконечное, которое и называет Богом. Она просто осознает некое существование вне своих пределов. Для выхода за эти пределы необходимо, чтобы мысль добралась до конца, до логического завершения. Но видеть ограниченность мысли вовсе не означает познание мысли.

Именно поэтому мы должны попытаться постичь мысль, а не Бога.

Понимает ли ее мыслитель, который сам является продуктом мысли? Ведь именно мысль есть Творец мыслителя. Без нее никакого мыслителя не было бы.

Мысль — это память, мысль — это ответ знания. Мысль породила так называемого мыслителя. Затем мыслитель отделяется от мысли или, по крайней мере, считает себя отделенным от нее. Мыслитель смотрит на рассудок, на интеллект, на способность к умозаключению — и видит, что все это очень и очень ограниченно. Поэтому мыслитель осуждает интеллект: он говорит, что мысль очень ограниченна, и осуждает ее. Затем он говорит, что должно существовать нечто большее, чем мысль, нечто, находящееся за пределами этого ограниченного поля.

Итак, мысль и только она предшествует мыслителю. Существует множество мыслей, и мыслитель — одна из них. Для меня мысль прежде всего есть ответ знания. Мысль еще не уяснила, что она ограниченна. Именно поэтому мыслитель неизбежно говорит, что мы должны выйти за пределы мысли. Именно поэтому он задает вопрос: «Можно ли убить ум? Существует ли Бог?»

Мыслитель видоизменяет и прибавляет. Мыслитель, как и мысль, не является постоянной сущностью. Однако он упорядочивает и видоизменяет.

Конечно, я могу ошибаться. Но несмотря на это, я не хочу вводить в мое учение слово «Бог». И отказываюсь считать это парадоксом.

К этой точке зрения пришли многие интеллектуалы на Западе и на Востоке. Но они всегда остаются привязанными к чему-либо. Находясь на привязи, они распространяют свое понимание вширь, оставаясь при этом прикованными к некой оси — к своему опыту, к своей вере.

Я же никогда не придумываю Бога.

Да, мы пытаемся исследовать Бога, истину. Но когда мысль закончилась, то нет никакой точки, куда можно было бы двигаться.

Необходимо медленное, поступательное движение. Движение вперед всегда подразумевает мысль и время. И это — все, к чему я хотел бы прийти.

Любое движение, пока речь идет о мозге, совершается в поле времени, будь оно внешним или внутренним. Я вижу это. Мозг понимает, что, хотя он и способен вообразить свое расширение до бесконечности, он по-прежнему очень невелик.

Так существует ли движение, никак не связанное с мыслью? Этот вопрос задан мозгом, а не каким-то высшим существом. Мозг понимает, что любое движение во времени — это печаль. Поэтому он естественно воздерживается от всякого движения. Затем он задает себе вопрос: существует ли какое-то иное движение, которого он не знает, которого никогда не пробовал?

Это значит, что нам необходимо вернуться к вопросу об энергии. Существует энергия человека и космическая энергия. Мы разделили энергию на человеческую и космическую. Я всегда смотрел на человеческую энергию как на отдельную, оторванную, неполную в своем ограниченном поле. И вот теперь битва окончена. Вы понимаете, что я имею в виду? Понимаете ли вы это? Я всегда рассматривал движение энергии как происходящее внутри ограниченного поля, и отделял его от космической, универсальной энергии. А сейчас мысль осознала свои ограничения, и поэтому энергия человека стала чем-то совершенно иным.

Разделение на космическое и человеческое создано мыслью. Это разделение отменяется, и в действие вступает другой фактор. Для ума, который не сосредоточен в самом себе, разделения не существует. Что же тогда подлежит исследованию и что будет инструментом исследования? Исследование действительно имеет место. Но это не то исследование, к которому я привык, — не использование интеллекта, рассудка и тому подобное. Это исследование — не интуиция. И вот мозг постигает, что в нем самом нет никакого разделения. Поэтому мозг не разделен на космический, сексуальный, научный или деловой. Энергия нераздельна.

Что же тогда происходит? Мы начали с вопроса о том, является ли мысль материальной. Мысль материальна, потому что мозг — это материя, мысль есть результат материального. Мысль может быть абстрактной, но она является результатом материального. Это так. Лишь немногие вышли за ее пределы.

Остановка в духовном пути происходит только тогда, когда мысль начинает осознавать собственную ограниченность. На самом-то деле мысль не имеет никакого значения.

Когда мы говорим, что мысль кончается, мы включаем в нее все: смысл, сознание и его содержание, отчаяние, неудачи и успехи. Все это находится внутри данного поля. Когда оно приходит к концу, что тогда происходит? Мозг существует; существует запись, регистрирующая часть. Продолжается регистрация — она должна продолжаться, иначе мозг станет безумным, — но существует некая целостность, и она совершенно спокойна. Здесь нет больше мысли; она не входит в это поле. Мысль входит лишь в очень небольшое поле мозга.

Старый мозг очень ограничен. А мозг в целом — это всегда неиспользуемое новое. Целостность мозга есть новое; мысль, которая ограниченна, действует в ограниченном поле. Старый мозг бездействует, потому что ограниченность прекратилась.

А потому, идите дальше! Всегда идите дальше! Пусть ваша мысль станет и болью, и отчаянием, и успехом!

Когда болтовня мысли приходит к концу, тогда возникает чувство безмолвия. Но это не само безмолвие. Безмолвие наступает тогда, когда ум в целом, весь мозг совершенно спокоен, хотя и производит регистрацию, ибо энергия пребывает в покое. Она может взорваться, но ее основа спокойна.

Так и страсть существует только тогда, когда печаль не совершает никакого движения. Вы поняли, что я сказал? Печаль есть энергия. Когда существует печаль, тогда возникает движение от нее путем понимания или подавления. Когда же в печали нет движения, тогда происходит ее взрыв и переход в страсть. То же самое происходит, когда нет никакого движения — ни внешнего, ни внутреннего; когда нет движения безмолвия, которое ограниченное «я» создало для себя с целью достичь чего-то большего. Когда существует абсолютное, тотальное безмолвие (поскольку отсутствует движение любого рода), когда мозг совершенно спокоен, тогда происходит взрыв иного рода, и это…

И это — Бог.

Знайте, что это состояние — вовсе не выдумка. Не создавало его хитроумие, ибо мысль была абсолютно неподвижна.

Часть вторая. О любви

…

Если у вас нет любви, вы можете делать все, что хотите: молиться всем богам этого мира, бросаться с головой в работу, бороться с нищетой, идти в политику, писать книги и сочинять стихи — вы все равно мертвы. Без любви все ваши проблемы только удвоятся, превращаясь в бесконечность.

Однако благодаря любви вы можете делать все, что вам угодно, ибо нет тогда никакой опасности, нет конфликта. Тогда существование становится добродетелью.

Дух, живущий не в состоянии Любви, вообще не может быть Духом. Только та душа свободна от проблем, что знает красоту и истину любви.

Любовь

Стремление к полной надежности неизбежно порождает печаль и страх. Эта жажда надежности создает неуверенность. Обретали ли вы когда-нибудь полную надежность в каких бы то ни было отношениях? Случалось ли это? Большинство из нас жаждет надежности в любви, стремится любить и быть любимым. Но есть ли любовь там, где каждый из нас ищет собственную надежность, свой особый путь? Нас не любят, потому что мы не знаем, как любить.

Что такое любовь? Слово так избито, так извращено, что мне не хочется им пользоваться. Все говорят о любви, каждый журнал, каждая газета и каждый миссионер без умолку говорят о любви. Я люблю мою страну, люблю моего короля, я люблю какую-то книгу, я люблю эту гору, я люблю удовольствие, я люблю мою жену, я люблю Бога. Является ли любовь идеей? Если это так, то ее можно культивировать, лелеять, всюду рекламировать и искажать каким угодно способом. Когда вы говорите, что любите Бога, что это означает? Это означает, что вы любите проекцию вашего собственного воображения или проекцию вас самих, облаченную в известные формы респектабельности в соответствии с тем, что вы считаете благородным и священным. Таким образом, говорить: «Я люблю Бога» — это полнейший абсурд. Когда вы поклоняетесь Богу, вы поклоняетесь самим себе, а это не является любовью.

Поскольку мы не в состоянии разрешить это явление человеческой жизни, именуемое Любовью, мы уходим в абстракцию. Любовь может быть окончательным разрешением всех человеческих трудностей, проблем и забот. Но как нам выяснить, что такое любовь, просто давая ей определения? Церковь определяет ее одним образом, а общество другим. А еще существуют все виды отклонений и извращений: обожание кого-то, физические отношения с кем-то, отношения эмоциональные, отношения товарищеские — не это ли мы разумеем под любовью? Это стало нормой, шаблоном, стало таким ужасающе личным, чувственным, ограниченным, что религии заявили: «Любовь — это гораздо большее». В том, что называется человеческой любовью, они видят наслаждение, соперничество и ревность, желание обладать и удерживать, контролировать и вмешиваться в мышление другого. Сознавая сложность всего этого, религии говорят, что должна существовать другая любовь: Божественная, возвышенная, нетленная.

Повсюду в мире так называемые святые люди утверждают, что смотреть на женщин — это что-то абсолютно дурное. Они говорят, что нельзя приблизиться к Богу, если вы потакаете сексу. Поэтому они отвергают его, хотя сами испытывают сильное искушение. Но, отрицая секс, они лишают себя глаз и языка, потому что отвергают всю красоту земли. Они истощают свои сердца и умы, иссушают свои тела; они изгоняют красоту, потому что красота связана с женщиной.

Может ли любовь быть подразделена на святую и мирскую, человеческую и Божественную или существует только одна любовь? Есть ли разница между любовью к одному и ко многим? Если я говорю: «Я люблю тебя», исключает ли это любовь к другим? Это любовь личная или безличная? Является ли любовь личной или безличной, моральной или аморальной, к семье или не к семье? Если вы любите все человечество, можете ли вы любить отдельного человека? Является ли любовь чувством? Является ли она эмоцией? Является ли любовь наслаждением или желанием? Все эти вопросы говорят только о том, что у вас имеются идеи о любви, о том, какой она должна или не должна быть, определенный шаблон или код, выработанный культурой, в которой мы живем.

Следовательно, чтобы углубиться в вопрос, что такое любовь, мы сначала должны освободить ее от вековых наслоений идеалов и идеологий, представлений о том, чем она должна или не должна быть. Разделять что бы то ни было на то, что должно быть, и то, что есть, — это путь наибольшего заблуждения, когда мы имеем дело с жизнью.

Как мне выяснить, что представляет собой это пламя, которое мы называем любовью? Не как выразить это другому, но выяснить, что значит оно само по себе? Сначала я отброшу все, что сказали об этом церковь, общество, мои родители, друзья, любой человек и любая книга, потому что я сам хочу выяснить для себя, что оно значит. Это громадная проблема, которая охватывает все человечество, и существует тысяча путей ее определения. Я и сам нахожусь в плену того или иного шаблона в зависимости от того, что мне нравится или радует меня в данную минуту. Так не следует ли мне, чтобы понять любовь, прежде всего, освободиться самому от моих личных склонностей и предубеждений? Я нахожусь в смятении, меня тянут в разные стороны мои собственные желания. И поэтому я говорю себе: «Сначала разберись в своем собственном смятении, быть может, ты раскроешь, что такое любовь, выяснив, чем она не является». Правительство говорит: «Иди, убивай ради любви к своей стране», — но разве это любовь? Религия говорит: «Откажись от секса ради любви к Богу», — но разве это любовь? Является ли любовь желанием? Не говорите «нет», для большинства из нас любовь — это желание с чувственным наслаждением, в основе которого сексуальная привязанность и удовлетворение. Я не противник секса, но посмотрите, что он в себя включает. Секс дает вам на мгновение полное забвение себя, а затем вы снова возвращаетесь к вашему смятению. Поэтому вы испытываете необходимость повторения, хотите снова и снова вернуть это состояние, в котором нет терзаний, нет проблем, нет себя.

Вы говорите, что любите вашу жену. Эта любовь включает в себя сексуальное наслаждение, также вам приятно, что в доме есть кто-то, кто заботится о ваших детях и готовит вам еду. Вы зависите от нее, она отдала вам свое тепло и свои чувства, она поддерживает вас, создает определенное ощущение надежности и благополучия. Но вот она отворачивается от вас: вы ей надоели или она уходит к другому, — и все ваше эмоциональное равновесие нарушено. Это нарушение, которое вам неприятно, называется ревностью. Здесь присутствует боль, тревога, ненависть и неистовство. Вы говорите: «Пока ты принадлежишь мне, я тебя люблю, но как только ты отворачиваешься, я начинаю тебя ненавидеть. Пока я могу быть уверен, что ты будешь удовлетворять меня, мои требования — сексуальные и другие, — я тебя люблю, но как только ты перестаешь удовлетворять мои желания, я перестаю тебя любить». Итак, между вами возникает вражда, и вы расходитесь. А когда вы не вместе, любви нет. Но если вы сможете жить с вашей женой без мысленного создания всех этих противоречивых состояний, без этих нескончаемых раздоров, тогда, возможно, — возможно, — вы узнаете, что такое любовь. Тогда вы будете полностью свободны, и она также. В то же время, если вы зависите от нее во всех ваших удовольствиях, вы ее раб. Поэтому, когда любишь, ты должен быть свободен не только от другого, но и от самого себя.

Когда принадлежишь другому, когда другой психологически тебя поддерживает, когда зависишь от другого, это неизбежно приносит тревогу, страх, ревность и чувство вины. А пока существует страх, любви нет. Ум, угнетаемый страданием, никогда не узнает, что такое любовь. Сентиментальность и эмоциональность не имеют ничего общего с любовью. Итак, любовь не имеет ничего общего с наслаждением и желанием.

Любовь не есть продукт мысли, вызываемой прошлым. Мысль не способна культивировать любовь. Любовь нельзя связать, ее нельзя удержать ревностью, потому что ревность — это прошлое. Любовь — всегда активное настоящее. Это не «я полюблю» или «я полюбил». Если вы познали любовь, вы ни за кем не будете следовать. Любовь не подчиняется. Когда вы любите, нет таких категорий, как уважение или неуважение.

Знаете ли вы, что значит любить кого-то? Любить без ненависти, без ревности, без раздражения, без желания вмешиваться в то, что другой делает или думает, без осуждения, без сравнения? Знаете ли вы, что это значит? Когда есть любовь, можем ли мы сравнивать? Если вы любите кого-то всем вашим сердцем, всем умом, всем телом, всем вашим существом, будете ли вы сравнивать? Когда вы полностью отдаете себя этой любви, ничего другого не существует.

Включает ли в себя любовь ответственность и долг, нуждается ли она вообще в этих словах? Когда человек нарушает долг, есть ли тогда любовь? В долге любви нет. Структура долга, в плену которой человек находится, губит его. Пока вы вынуждены делать что-то, потому что так велит вам долг, вы не любите то, что вы делаете. Когда есть любовь, нет ни долга, ни ответственности.

К сожалению, большинство родителей считает, что они несут ответственность за своих детей. И чувство ответственности заставляет их говорить детям, что им следует и чего не следует делать, кем они должны и кем не должны быть. Родители хотят, чтобы у детей было прочное положение в обществе. То, что они называют ответственностью, является частью респектабельности, которой они поклоняются. А мне представляется, что там, где есть респектабельность, нет порядка. Они стремятся лишь к тому, чтобы стать истинными буржуа. Готовя своих детей войти в нынешнее общество, приспособиться к нему, они тем самым содействуют тому, что в обществе не прекращается война, конфликт и жестокость. Назовете ли вы это заботой и любовью?

Действительно заботиться — это заботиться так, как вы заботились бы о деревце или о растении: поливая их, изучая, что им требуется, почва для них самая лучшая, ухаживая за ними с добротой и нежностью. Но когда вы стараетесь приспособить своих детей к обществу, вы готовите их к тому, чтобы они были убиты. Если бы вы любили своих детей, у вас не было бы войн.

Когда вы теряете того, кого любите, относятся ли ваши слезы к вам самим или к тому, кто умер? Плачете ли вы о себе или о ком-то другом? Плакали ли вы когда-нибудь о другом? Плакали ли вы о вашем сыне, которого убили на войне? Если плакали, то плакали из жалости к себе или потому, что был убит человек? Если вы плачете из жалости к себе, ваши слезы не имеют никакого значения, ибо вы озабочены только собой. Если вы плачете о брате, который умирает, плачьте о нем. Очень легко плакать о себе из-за того, что он умер. Видимо, вы плачете оттого, что тронуто ваше сердце, но это происходит не из-за него. Ваше волнение происходит из жалости к себе, а такая жалость делает вас жестоким, замыкает в себе, делает вас тупым и глупым.

Если вы плачете о себе, плачете оттого, что вы одиноки и покинуты, что утратили ощущение власти, жалуетесь на свою судьбу, на окружающие условия, если ваши слезы о вас самих, то любовь ли это? Если вы поймете, что означает прикоснуться ко всему этому непосредственно, как вы прикасались бы к дереву, к столбу или руке, то вы увидите, что эта печаль создана вами. Она создана мыслью, что печаль — производная времени. У меня был брат три года тому назад, теперь он умер, теперь я одинок, страдаю, нет того, у кого я мог бы найти утешение и дружеское сочувствие, и это вызывает слезы в моих глазах.

Вы можете увидеть все это в самих себе. Если вы будете наблюдать, вы сможете это увидеть полностью, целиком, единым взглядом, не включая сюда время на анализ. Вы можете мгновенно увидеть всю структуру и природу убогого мелкого нечто, называемого «я»: «мои слезы, моя семья, моя вера, моя нация, моя религия» — все то уродливое, что есть внутри вас. Когда вы увидите все это вашим сердцем, а не умом, когда увидите всей глубиной вашего сердца, тогда у вас будет ключ к тому, чтобы положить конец печали.

Печаль и любовь не могут идти вместе. Христианский мир идеализировал страдание, поместив его на кресте и поклоняясь ему, выражая этим, что вы никогда не сможете спастись от страдания иначе, чем через одну определенную дверь. Такова вся структура общества, основанного на эксплуатации религиозных чувств.

Таким образом, когда вы спрашиваете, что такое любовь, очень возможно, что вы боитесь получить ответ. Он может произвести в вас полный переворот. Он может разрушить вашу семью, ведь вы можете обнаружить, что не любите свою жену, мужа или детей. Любите ли вы их? Вам, может быть, придется в щепки разрушить дом, который вы построили. Может случиться так, что вы никогда уже больше не войдете в храм.

Но если вы все же хотите это выяснить, то вы увидите, что страх — это не любовь; зависимость — не любовь; ревность — не любовь; обладание, господство — не любовь; ответственность и долг — не любовь; жалость к себе — не любовь; и отчаяние от того, что вас не любят, — также не любовь. Любовь не есть противоположность ненависти, так же как скромность не есть противоположность тщеславию. Итак, если вы можете устранить все это, не прибегая к усилию, просто смыв все это, как дождь смывает с листьев пыль многих дней, тогда, быть может, вам случайно встретится этот необыкновенный цветок, который всегда искал человек.

Если вы не обрели любовь, причем не малыми каплями, а во всем ее изобилии, если вы не полны ею, то миру грозит гибель. Умом вы знаете, что единение человечества жизненно важно и что любовь — единственный путь к этому. Но кто научит вас любить? Сможет ли какой-либо авторитет, какой-либо метод, какая-либо система сказать вам, как любить? Если кто-то вам скажет, то это не будет любовью. Можете ли вы сказать: «Я буду практиковать любовь. Я буду сидеть день за днем и думать о любви. Я буду практиковать доброту и кротость и заставлю себя быть внимательным к другим»? Так что вы имеете в виду, когда говорите, что будете дисциплинировать себя и тренировать волю, чтобы любить? Когда вы применяете дисциплину и волю, чтобы любить, любовь улетучивается в окно. Практикуя какой-либо метод или систему для того, чтобы любить, вы можете стать чрезвычайно умным, более добрым, прийти к состоянию ненасилия, но все это не имеет ничего общего с любовью.

В этом превращенном в пустыню мире нет любви, потому что в нем первостепенную роль играют удовольствие и желание. Однако без любви ваша повседневная жизнь не имеет значения. И не может быть любви, если нет красоты. Красота не есть что-то, что вы можете наблюдать. Это не прекрасное дерево, прекрасная картина, прекрасное здание или прекрасная женщина. Красота существует только тогда, когда ваше сердце и ум знают, что такое любовь. Без любви и чувства красоты не существует добродетели. Вы отлично знаете — что бы вы ни предпринимали, улучшая общество, обеспечивая пищей бедных, вы создадите только еще большее зло, так как без любви ваше сердце и ум уродливы и убоги. Но когда есть любовь и красота, все, что бы вы ни делали, — правильно, все, что бы вы ни делали, есть порядок. Если вы знаете, как любить, то можете делать все, что хотите, потому что любовь разрешит все проблемы.

Итак, мы подошли к главному пункту: может ли ум прийти к любви без дисциплины, без мысли, без принуждения, без какой бы то ни было книги, без какого бы то ни было учителя или руководителя — прийти к ней, как он приходит к прекрасному закату солнца?

Мне кажется, для этого абсолютно необходима всего одна вещь — страсть. Страсть без мотива, страсть, не являющаяся результатом какого-либо обязательства или привязанности, не являющаяся вожделением. Человек, не знающий страсти, никогда не познает любви, потому что любовь может прийти только тогда, когда существует абсолютное самозабвение. Ум, который ищет, не является страстным умом. Единственный путь обрести любовь — это прийти к ней без искания, ненамеренно и не в результате какого-либо усилия или опыта. Та любовь, которую вы обретете, — не от времени. Она одновременно вечная и безличная, она одновременно к одному и ко многим. Она как цветок, аромат которого вы можете вдыхать, но можете и не заметить, пройти мимо. Этот цветок существует для всех, но также и для того, кто возьмет на себя труд глубоко вдохнуть этот аромат и ощутить его с восторгом. Для цветка не имеет значения, находится ли человек близко в саду или он очень далеко. Цветок полон аромата и потому изливает его на всех.

Любовь — это всегда нечто новое, свежее, живое. У нее нет вчерашнего и нет завтрашнего дня, она выше суеты мыслей. Лишь чистый ум знает, что такое любовь. И этот чистый ум может жить в мире, который не является чистым. Человек в своих бесчисленных усилиях стремился приобрести это удивительное нечто через жертву, поклонение, отношение, секс, через все формы удовольствия и страдания. Но найти это нечто возможно только тогда, когда мысль пришла к пониманию самой себя и естественно пришла к концу. Тогда любовь не имеет противоположности, тогда в ней нет конфликта.

Вы можете спросить: «Если я обрету такую любовь, что произойдет с моей женой, с моими детьми, с моей семьей? Ведь им необходима надежность». Если вы задаете такой вопрос, значит, вы никогда не выходили за пределы поля мысли, поля сознания. Если хоть однажды вы окажетесь за пределами этой сферы, вы уже никогда не зададите такого вопроса. Вы будете знать, что такое любовь, в которой нет мыслей и которая, следовательно, не измеряется временем. Прочитав это, вы можете почувствовать себя как будто загипнотизированными и очарованными. И можете в действительности оказаться за пределами мысли и времени, — а следовательно, и за пределами страдания, — это и значит осознать, что существует иное измерение, именуемое любовью.

Но вы не знаете, как прийти к этому необычайному источнику. Что же вам делать? Если вы не знаете, что вам делать, вы не делаете ничего, не так ли? Абсолютно ничего. Тогда внутренне вы совершенно умолкаете. Понимаете ли вы, что это значит? Это значит, что вы не ищете, не желаете, не стремитесь, что нет никакого центра. Тогда существует любовь.

Алхимия и преображение

Мне всегда казалось целесообразным исследование отношения древнейших мудрецов к алхимии. Знаменательно, что Нагарджуна, один из крупнейших толкователей буддийской мысли, был мастером алхимии. В Индии поиски алхимика были направлены не столько на превращение низшего металла в золото, сколько на исследование определенных психофизических и химических процессов. В этих процессах, благодаря преображению, можно было освободить тело и ум от разрушительного действия времени, от процессов распада. Область исследования охватывала овладение дыханием, питье эликсира, приготовленного в лаборатории (это была особая субстанция, в которой важную роль играла ртуть), и толчок, вызывающий взрыв в сознании. Действие этих трех факторов приводит к преображению ума и тела. Алхимик пользовался сексуальной символикой: ртуть считалась семенем Шивы, слюда — семенем богини, соединение этих двух элементов (не только физическое, в лабораторном тигле, но и в сознании) вызывало преображение: освобождение от времени и процессов старения, не связанное с двумя составляющими, которые только в тотальном единении дали толчок к преображению.

В каждом из нас есть мужской и женский элементы. Или они находятся в равновесии друг с другом, или же это равновесие катастрофически разлажено. Когда налицо полное равновесие между мужскими и женскими элементами, тогда физический организм никогда по-настоящему не болеет; возможны поверхностные заболевания, но глубокой внутренней разрушающей болезни нет. Вероятно, именно этого и добивались древние алхимики, отождествляя ртуть и слюду с мужским и женским признаками. При помощи медитации, изучения и, вероятно, каких-то лекарств они стремились создать совершенную гармонию. Можно отчетливо увидеть в самом себе, как проявляется действие мужского и женского принципов. Когда один или другой из них преобладает, нарушение равновесия порождает болезнь — не поверхностное недомогание, а глубокое заболевание. Лично я замечал у себя, что в разных ситуациях и климатических условиях, в общении с активными и агрессивными людьми берет верх женский элемент, который становится более явным.

Мужской элемент по обыкновению агрессивен, склонен к насилию, к подчинению себе. Женский элемент спокоен, что принимается за податливость и эксплуатируется мужчиной. Но эта якобы податливость, которая считается женским качеством, в действительности представляет собой мягкость, которая постепенно побеждает мужчину.

Гармония двух этих элементов подобна гармонии земли, на которой обитает все живое. Это состояние — не отвлечение, не отход, а особое внутреннее, абсолютное состояние, состояние небытия. Когда при полном отсутствии конфликтов возникает эта совершенная гармония, она обладает своей собственной жизненностью. И она не разрушает другого человека. Таким образом, конфликт проявляется не только во внешней, но и во внутренней сфере; и когда этот конфликт завершается, происходит преображение, которое не затрагивается временем.

Алхимики называют это рождением кумары, волшебного дитяти, который никогда не стареет, который совершенно невинен.

Именно чувствительность является неотъемлемой прерогативой физического мира. Ее не может не быть, когда человек курит, пьет, ест мясо. Нужно поддерживать чувствительность тела, это абсолютно необходимо. Согласно традиции, такое тело обычно остается в одном месте на попечении учеников и семьи. Его охраняют от внешних потрясений.

Может ли человек, относящийся ко всему этому очень серьезно, тело которого прошло через обычные огрубляющие воздействия жизни, — может ли он сделать свое тело в высшей степени чувствительным? В состоянии ли психика, получившая травмы в результате переживаний, отбросить все раны и следы ударов и обновиться, чтобы перейти в то состояние, в котором повреждений нет? По-моему, на это способен любой подлинно серьезный человек.

Понимаете, чрево всегда готово к зачатию. Оно обновляется. Подобно земле, оно обладает присущим ему свойством обновления.

И ум человеческий обладает точно таким же свойством.

Земля, материнская утроба и ум похожи, более того, родственны между собой. Когда земля лежит под паром, когда матка пуста, а ум свободен от движения, тогда происходит обновление. Когда ум совершенно пуст, он подобен матке: он чист, он готов обновиться, воспринять.

Такое присущее уму свойство обновления можно назвать вечной юностью.

И оно же известно в алхимии как кумара видья.

Матка всегда готова принять, она способна к постоянному очищению. Ум, отягощенный личностью, лишен пространства для самообновления. Когда личность занята собой и своей деятельностью, ум не располагает пространством, чтобы обновить себя. Как для физического элемента, так и для психики необходимо пространство. И все это совпадает с алхимией.

Таинство любви

У любви человеческой никогда не было будущего. У нее есть одни воспоминания, а воспоминания есть пепел всех когда-то умерших и погребенных. Нет у любви и завтрашнего дня, не бывать ей в плену у времени. Любовь не знает никаких обещаний, никаких надежд, ибо надежды приносят отчаяние. Любовь не принадлежит никакому богу, никаким мыслям и чувствам. Ее не выдумать в голове. Она живет и умирает в любую минуту. Это нечто ужасное, ибо любовь есть разрушение. Она есть разрушение без Завтра. Любовь есть уничтожение.

Человек хочет быть любимым, ибо сам не любит. До тех пор, пока вы желаете быть любимыми, в вас самих нет любви, вы уродливы и грубы — так почему вас должны любить? Без любви вы — нечто вроде мертвеца, а когда мертвец спрашивает о любви, он все еще остается мертвым. Если ваше сердце исполнено любви, вы никогда не потребуете, чтобы вас любили. Вы никогда не протянете руку нищему, если что-то чувствуете в сердце своем. Только пустота просит наполнения, а пустое сердце никогда не может быть наполнено, в то время как любовь ищет сотни других существ.

Что такое любовь? — не устану спрашивать я. Любовь не есть ненависть, это очевидно. Любовь не есть честолюбие или высокомерие. Любви нет в руках Власти. Люди, проповедующие Силу, мечтающие дорваться до власти, не имеют никакого отношения к любви. Любовь не есть наслаждение, любовь не есть сладострастие. Любовь не есть мысль. А посему попытайтесь избавиться от всего этого: отбросьте свое тщеславие, свою жажду власти, ибо они столь низменны, столь ничтожны, подобны земляным червям. И чем больше у вас власти, тем уродливей она — а потому нет у вас любви. Если вы честолюбивы и агрессивны, вы можете быть успешны в делах, знамениты, но при чем здесь любовь?

Любовь — это нечто, что невозможно пригласить или искусственно вырастить. Это обучение самого себя. Там, где любовь, там сочувствие, а сочувствие — это разум, и любовь — его высшая форма.

Знаете ли вы, что такое любить? Знаете ли вы, что означает любить дерево или птицу, или домашнее животное, о котором вы заботитесь, которое кормите, которое нежите. И которое ничего не может предложить вам взамен, которое не укроет вас от солнца, не последует за вами и не будет зависеть от вас? Большинство из нас вообще не любит ничего, ибо наша любовь всегда связана со страхом, ревностью и ужасом. А это означает, что мы духовно зависим друг от друга, что мы желаем быть любимыми. Мы просто не любим, но требуем чего-то взамен. Любить — значит, ничего не требовать, не думать, что вам должны что-то дать, — и только такая любовь может познать свободу.

Часть третья. Ответы на вопросы жизни

…

Вопрос. Почему вы постоянно говорите об Известном? Почему не говорите о Неведомом?

Кришнамурти. Вам не дано знать Неведомое. Вы можете познать только то, что подбрасывает вам ваш опыт. Неведомое невозможно узнать. Чтобы оживить Неизмеримое, следует покончить с Известным, следует освободиться от банального. Поэтому-то я постоянно говорю об Известном — чтобы покончить с ним. Вы и не сможете говорить о Неведомом. Нет о нем слов в рамках Известного. У Неведомого вообще нет слов. Чтобы невинный дух смог воспринять нечто, чтобы любящее сердце смогло увидеть нечто в любви, которая никогда не была отравлена ревностью, ненавистью, гневом и одержимостью, следует избавиться от цепей привязанностей, претензий на обладание, ревности, зависти без причины и без мотива. И только тогда, в этой свободе от Известного, вам будет дано Иное.

Радость человеческая

Радость — это нечто совершенно отличное от удовольствия. Поэтому давайте выясним, что включает в себя удовольствие и возможно ли жить в мире, в котором нет удовольствия, но есть потрясающая радость и блаженство.

Все мы заняты непрерывной погоней за удовольствием, в той или иной форме: интеллектуальным удовольствием, чувственным наслаждением или культурными развлечениями; удовольствием от того, чтобы проводить реформы, учить других, исправлять недостатки общества, делать добро; удовольствием от большего физического удовлетворения, большего опыта, большего понимания жизни, от всех невинных и хитрых проделок ума; и, наконец, высшим удовольствием, состоящим, разумеется, в том, чтобы познать Бога.

Удовольствие — это своего рода структура общества. С раннего детства и до самой смерти мы, так или иначе, гонимся за удовольствиями. Поэтому, какой бы вид удовольствия мы ни рассматривали, нам необходимо ясно увидеть саму проблему, ведь стремление к удовольствию продолжает формировать нашу жизнь. Именно поэтому так важно для каждого из нас внимательно, осторожно и непредвзято исследовать проблему удовольствия: получать удовольствие, а затем сохранять и поддерживать ощущение его — основное требование нашей жизни, и без него существование становится скучным, глупым, одиноким и лишенным смысла.

Вы можете спросить: почему же, в таком случае, жизнь не должна быть стремлением к удовольствию? По той простой причине, что удовольствие неизбежно приносит страдание, разочарование, печаль и страх, а как следствие страха — насилие. Если вы хотите жить такой жизнью — живите так. Большая часть мира живет именно так. Но если вы хотите быть свободными от печали, вы должны понять целостную структуру удовольствия.

Понять удовольствие — не значит отвергнуть его. Мы его не осуждаем, не говорим, что оно хорошо или плохо. Но если мы гонимся за ним, то давайте это делать с открытыми глазами: зная, что ум, ищущий удовольствие, всегда должен находить и его тень — страдание. Они не могут быть разделены, хотя мы гонимся за удовольствием и стараемся избежать страдания.

Почему же ум всегда требует удовольствия? Почему мы совершаем благородные и низкие поступки, испытывая тайное удовольствие? Почему мы приносим жертвы и страдаем ради тонкой нити удовольствия? Что такое удовольствие и как оно возникает? Хотелось бы знать, задавали ли вы себе когда-нибудь эти вопросы и следили ли за ответами до самого конца?

Удовольствие приходит через четыре стадии: восприятие, ощущение, контакт и желание. К примеру, я вижу прекрасную автомашину. Затем, когда я на нее смотрю, у меня возникает ощущение, или реакция; затем я прикасаюсь к машине или воображаю, что прикасаюсь, после чего возникает желание иметь ее и показываться в ней. Или я вижу красивое облако, или горы, четко выделяющиеся на фоне неба, или первый весенний листок, или глубокую долину, полную очарования, или великолепный закат солнца, или прекрасное лицо, умное и живое, не сознающее своей красоты (иначе ее бы не было). Я смотрю на все это с восторгом и тогда не замечаю, что нет наблюдающего, а есть только красота, равная любви. В это мгновение я отсутствую со всеми моими проблемами, тревогами и страданиями. Есть только это непостижимое чудо. Я могу глядеть на все это с радостью и в следующий момент забыть об этом. Или же включается ум, и тогда возникает проблема. Я думаю о том, что я увидел, и думаю о том, как это прекрасно. Я говорю себе, что хотел бы увидеть это еще много раз. Мысль начинает сравнивать, судить и говорит: «Я должен снова увидеть это завтра». То, что было восторгом одного мгновения, продлевается и поддерживается мыслью.

То же самое происходит с сексуальным и всяким другим желанием. В самом желании нет ничего неправильного, реагировать так — совершенно нормально. Когда вы уколете меня булавкой, я отреагирую на это, если я не парализован, но когда в восторг включается мысль о переживании восторга, она превращает его в удовольствие. Мысль хочет повторить это переживание. И чем чаще вы его повторяете, тем более механистичным оно становится. Чем больше вы думаете об удовольствии, тем большую силу придает ему мысль. Так мысль при помощи желания создает и поддерживает удовольствие, придает ему длительность. В результате естественная реакция желания по отношению к чему-то прекрасному извращается мыслью. Мысль превращает эту реакцию в воспоминание и питает это воспоминание, возвращаясь к нему снова и снова. Бесспорно, память необходима на определенном уровне. Мы бы не могли действовать в повседневной жизни без нее. В своей сфере она нужна, но существует такое состояние ума, когда память играет очень незначительную роль. Ум, который не искалечен памятью, действительно свободен.

Замечали ли вы когда-нибудь, что если вы реагировали на что-то целостно, всем сердцем, то память почти не принимала в этом участия? Только когда вы не отвечаете на вызов всем вашим существом, имеет место конфликт. Он приносит смятение, удовольствие или страдание, и эта борьба продолжается в воспоминании. К одному воспоминанию добавляются другие, и именно здесь кроется ответ. Все, что исходит от воспоминания, является старым и, следовательно, никогда не может быть независимым. Не существует такого понятия, как свобода, независимость мысли. Мысль никогда не бывает новой, потому что она есть ответ памяти, опыта, знания. Мысль, будучи старой, превращает в старое то, на что вы мгновение смотрели с восторгом, ощутив потрясающее переживание. От старого производите вы удовольствие, никогда не от нового. В новом не существует времени.

Если вы можете смотреть на все вещи, не позволяя включаться удовольствию: на лицо, на птицу, на расцветку сари, на красоту водной глади, на что бы то ни было, вызывающее восторг, — если вы можете смотреть на это, не стремясь к повторению переживания, тогда не будет страдания, не будет страха, а будет одна лишь потрясающая радость.

Только стремление навсегда сохранить удовольствие превращает его в страдание. Проследите это в самих себе. Именно стремление повторить удовольствие порождает боль, потому что оно не будет таким же, как вчера. Вы боретесь, чтобы ощутить тот же восторг, и испытываете боль и разочарование, так как это вам не удается. Наблюдали ли вы, что происходит, если вам отказывают хотя бы в незначительном удовольствии?

Не получив желаемого, вы становитесь встревоженным, завистливым, исполненным ненависти. Замечали ли вы, когда вам отказывали в выпивке, сигарете, сексе или в чем бы то ни было, — замечали ли вы, какую борьбу это в вас вызывало? Это является какой-то формой страха, не так ли? Вы боитесь, что не получите желаемое или потеряете то, что имеете. Когда какая-нибудь определенная вера или идеология, которых вы придерживались годами, вдруг начинает терпеть фиаско, не боитесь ли вы оказаться в одиночестве? Ведь эта вера на протяжении многих лет давала вам удовлетворение и удовольствие, и когда вы ее утратили, вы оказались на мели, чувствуя себя опустошенным. И этот страх будет одолевать вас до тех пор, пока вы не найдете другой формы удовольствия, другой веры.

Это кажется мне таким простым, но именно потому, что это так просто, мы отказываемся видеть эту простоту. Мы любим все усложнять. Когда ваша жена отворачивается от вас, разве вы не ревнуете? Разве вы не испытываете гнева? Разве вы не ненавидите человека, увлекшего ее? А ведь все это — страх потерять нечто, приносящее удовольствие, приятное общение, определенное состояние уверенности, удовлетворения от обладания.

Если вы поняли, что там, где есть погоня за удовольствием, неизбежно должно быть страдание, и если вы этого хотите, то живите так. Но пусть это не будет вашей ошибкой по незнанию! Если вы хотите покончить с удовольствием, что означало бы покончить и со страданием, вы должны отнестись с полным вниманием ко всей структуре удовольствия в целом. Не отсекать его, как это делают монахи и саньясины (они никогда не глядят на женщину, ибо считают это грехом, и тем самым разрушают жизненную основу своего понимания), но осознать весь смысл и все значение удовольствия, тогда вы обретете потрясающую радость жизни. О радости вы не можете думать. Радость — нечто непосредственное, возникающее мгновенно. Думая о радости, вы превращаете ее в удовольствие. Жить настоящим — значит непосредственно воспринимать красоту и восторгаться ею без того, чтобы извлекать из этого удовольствие.

Свобода и одиночество

Ни муки подавления, ни жестокая дисциплина приспособления к идеалу еще никого не приводили к истине. Чтобы достичь истины, ум должен быть совершенно свободен, без малейшего искажения.

Сначала давайте спросим себя: действительно ли мы хотим быть свободными? Когда мы говорим о свободе, говорим ли мы о полной свободе или о свободе от чего-то неудобного, неприятного или нежелательного? Нам бы хотелось освободиться от болезненных и неприятных воспоминаний, мучительных переживаний, но при этом сохранить те наши идеологии, формулировки и отношения, которые могли бы дать нам удовольствие или удовлетворение. Но удержать одно без другого невозможно! Ибо, как мы видели, удовольствие неотделимо от страдания. Поэтому каждый из нас должен решить, хочет ли он быть полностью свободным. Если мы скажем, что хотим этого, тогда мы должны понять природу и структуру свободы. Является ли истинной свободой свобода от чего-либо, от страдания, от какого-то рода тревоги? Или свобода по сути своей нечто совсем иное? Вы можете быть свободными, скажем, от ревности, но не является ли эта свобода реакцией и, следовательно, вовсе не свободой?

Вы можете быть свободны от догмы: это довольно легко сделать, проанализировав и отбросив ее прочь. Но мотив освобождения от догмы может быть обоснован по-разному, потому что он может быть продиктован желанием освободиться лишь от той догмы, которая перестала быть модной или удобной. Или вы можете желать освободиться от национализма, потому что верите в интернационализм или сознаете, что просто нет смысла продолжать цепляться за эту глупую националистическую догму, с ее знаменами и прочим вздором. Такую догму вы можете легко отбросить прочь. Или вы можете выступать против какого-нибудь религиозного или политического лидера, обещавшего вам свободу в результате дисциплины или восстания. Но имеет ли такой рационализм, такое логическое умозаключение что-либо общее со свободой?

Если вы говорите, что свободны от чего-то, то это просто реакция. Она, в свою очередь, вызовет лишь другую реакцию, с новым приспособлением и новой формой господства. Таким путем вы можете составить целую цепь реакций, каждое звено которой будете принимать за свободу. Но это не свобода, это лишь продление видоизмененного прошлого, за которое цепляется ум.

Современная молодежь, как и всякая молодежь, находится в состоянии мятежа против общества. Это само по себе хорошее явление. Но и мятеж — это не свобода, а реакция. Эта реакция создает собственный шаблон, в плену которого вы оказываетесь. Вы думаете, что это нечто новое, но это не так. Это старое на новый манер. Любой социальный или политический мятеж неизбежно возвращается к доброму старому буржуазному настроению.

Свобода приходит только тогда, когда вы видите и действуете. Она никогда не бывает результатом мятежа. Видение есть действие. И такое действие происходит мгновенно. Когда вы видите опасность, тогда нет никакой умственной деятельности, никакой дискуссии или колебания. Сама опасность побуждает действовать, и поэтому видеть — значит действовать, быть свободным.

Свобода — это состояние ума. Не свобода от чего-то, но ощущение свободы, свободы сомневаться и ставить вопросы по отношению ко всему. Поэтому в ней столько силы, действенности и энергии, что она сразу отбрасывает все формы зависимости, рабства, приспособления и подчинения. Такая свобода означает бытие в полном одиночестве, наедине с самим собой. Но может ли ум, воспитанный в определенной культуре, настолько зависимый от окружения и своих собственных наклонностей, когда-либо обрести свободу, представляющую собой совершенное одиночество, в котором нет ни руководства, ни традиции, ни авторитета? Это одиночество — некоторое внутреннее состояние ума, которое не зависит ни от каких стимулов или знаний и не является результатом опыта или умозаключения. Большинство из нас никогда не бывают внутренне одинокими даже наедине с самими собой. Мы все знаем, что значит быть изолированным. Когда возводишь стену вокруг себя, чтобы не подвергаться ударам, не быть уязвимым, или когда культивируешь непривязанность, что является другой формой страдания. Или когда живешь в некоторой идеологии, призрачной башне из слоновой кости. Бытие наедине с собой — это нечто другое.

Вы никогда не бываете наедине, потому что вы полны воспоминаниями, обусловленностью, болтливой суетой вчерашнего дня. Ваш ум никогда не бывает ясным из-за вздора, который он накопил. Чтобы быть наедине с самим собой, вы должны умереть для прошлого. Когда вы один, совершенно один, когда вы не принадлежите ни семье, ни нации, ни культуре, ни определенному континенту, у вас возникает чувство бытия вне всех. Человек, который полностью один, наедине с самим собой, обладает в этом смысле первозданной чистотой, и эта чистота освобождает его ум от печали.

Мы все несем в душе груз того, что было сказано тысячами людей до нас, груз воспоминаний обо всех бедах. Отбросить это полностью — значит быть одиноким. А ум, пребывающий в одиночестве, не только чист, но и молод. Он молод не с точки зрения времени или возраста, он молодой, ясный, живой в любом возрасте, и только такой ум может видеть то, что есть истина, и это не может быть выражено в словах.

В этом одиночестве вы начинаете понимать необходимость жить наедине с самим собой. Наедине с таким, какой как вы есть, а не с таким, каким, по вашему мнению, вы должны быть или являетесь. Если вы можете смотреть на себя без какого-либо трепета, фальшивой скромности, без всякого страха, оправдания или осуждения — именно это и значит жить наедине с самим собой, с таким, какой вы есть в действительности. Вы начинаете понимать нечто, когда живете с этим в тесном соприкосновении.

Но в тот момент, когда появляется привычка к этому, привычка к вашей тревоге, зависимости или к чему-то еще, вы больше с этим не живете. Если вы живете на берегу реки, то через несколько дней вы больше уже не слышите журчания воды; если в вашей комнате висит картина, которую вы видите каждый день, то через неделю вы перестаете ее замечать. То же происходит с горами, долинами, деревьями, то же самое — с вашей семьей, вашим мужем, вашей женой. Но чтобы жить с чем-то таким, как ревность, зависть или тревога, вы никогда не должны привыкать к ним, никогда не должны с ними примиряться. Вы должны проявить к ним внимание и заботу, как вы заботились бы о только что посаженном деревце, стараясь уберечь его от солнца и от бури. Вы должны относиться к ним с заботой, не осуждая и не оправдывая, — только так вы начнете любить их. Когда вы на что-то направляете свое внимание, вы начинаете его любить. Это не значит, что вы испытываете любовь к состоянию зависти или тревоги, как это бывает у многих людей. Это, скорее, означает, что вы испытываете любовь к наблюдению за ними.

Итак, можем ли мы, вы и я, жить с тем, чем мы являемся в действительности? Жить, зная, что мы тупы, завистливы и полны страха? Считая себя способными на огромную любовь, чего на самом деле нет, и легко поддаваясь лести и скуке? Можем ли мы жить со всем этим, не принимая и не отвергая, просто наблюдая это, не впадая в меланхолию, депрессию или эйфорию?

Теперь зададим себе следующий вопрос: может ли эта свобода, это одиночество, это вхождение в контакт со всей целостной структурой нашего общества, может ли все это прийти со временем? То есть может ли эта свобода быть обретена как результат постепенного процесса? Вполне очевидно, что нет: как только вы включаете время, вы порабощаете себя все больше и больше. Вы не можете стать свободным постепенно. Это не является делом времени.

Следующий вопрос таков: можете ли вы осознать эту свободу? Если вы говорите: «я свободен», то вы уже не свободны. Это похоже на то, как человек говорит: «я счастлив». В тот момент, когда он говорит: «я счастлив», он пребывает в воспоминании о чем-то, что уже прошло. Свобода может прийти только сама, естественно и легко, а не в результате страстного желания, жажды и стремления к ней. Вы также не можете обрести ее, создавая некий образ свободы, какой она, по-вашему, должна быть. Чтобы прийти к ней, ум должен научиться воспринимать жизнь, это необъятное движение, не будучи связанным временем, потому что свобода пребывает вне поля сознания.

Скорбь и смерть

Я испытываю искушение поведать одну прелюбопытную историю. Некий достигший высоких ступеней ученик пришел к Богу и потребовал научить его истине. Этот бедный Бог сказал: «Друг мой, сегодня такой жаркий день, пожалуйста, принеси мне стакан воды». Ученик пошел и постучался в дверь первого попавшегося дома. Дверь открыла очаровательная девушка. Ученик влюбился в нее, они поженились, у них родились дети. И вот однажды пошел дождь, он все шел и шел. Ливневые потоки затопили улицы, и вода стала смывать дома. Ученик схватил жену и, с детьми на плечах, держался на плаву. Когда его стало уносить течением, он взмолился: «Господь мой, прошу тебя, спаси меня». Бог ответил: «Где стакан воды, о котором я просил?»

Это довольно поучительная история, потому что большинство из нас мыслит в терминах времени. Человек всегда живет во времени. Придумывание будущего было всегда излюбленным человеческим средством спасения.

Мы думаем, что изменения в нас могут произойти с течением времени и что внутренний порядок в нас будет создаваться постепенно, день за днем. Но на самом деле время не приносит ни порядка, ни мира, и поэтому мы должны перестать мыслить в терминах постепенности. Это значит, что не существует для нас того завтра, когда мы обретем мир. Мы должны обрести мир и спокойствие немедленно, в настоящий момент.

Когда существует реальная опасность, время исчезает, не так ли? Действие происходит немедленно. Но мы не видим опасности многих наших проблем и потому изобретаем время как средство для их преодоления. Время обманчиво, потому что не помогает нам совершить перемену в нас самих. Время — это движение, которое человек разделил на прошлое, настоящее и будущее. И до тех пор, пока он будет разделять время, он всегда будет пребывать в конфликте.

Является ли обучение делом времени? Тысячелетия не научили нас, что существует лучший путь, чем ненавидеть и убивать друг друга. Очень важно понять проблему времени, если мы хотим изменить эту жизнь, которая с нашей помощью стала такой чудовищной и бессмысленной.

Первое, что мы должны понять, — это то, что мы можем наблюдать время только при наличии той свежести и ясности ума, о которой мы уже говорили. Мы находимся в смятении из-за возникающих перед нами многочисленных проблем, мы теряемся в этом смятении. Но если человек заблудился в лесу, что он делает прежде всего? Он останавливается, не так ли? Человек останавливается и глядит вокруг. Но чем больше наше смятение и чем сильнее ощущение, что мы заблудились в жизни, тем больше мы мечемся из стороны в сторону, тем больше ищем, вопрошаем, требуем и умоляем. Итак, разрешите вам подсказать — прежде всего, вы должны остановиться, полностью внутренне остановиться. И когда вы внутренне, психологически остановитесь, ваш ум станет очень спокойным и ясным. И тогда вы сможете действительно рассмотреть вопрос времени.

Проблемы существуют только во времени. Если же мы принимаем вызов частично, фрагментарно или пытаемся убежать от него, — другими словами, когда подходим к нему с неполным вниманием, — мы создаем проблему. И эта проблема будет существовать до тех пор, пока мы надеемся разрешить ее как-нибудь потом, пока мы не отнесемся к ней с полным вниманием.

Знаете ли вы, что такое время? Не только хронологическое, расписанное по часам, но и время психологическое? Это интервал между идеей и действием. Идея, как вполне очевидно, служит для самозащиты. Действие — всегда мгновенно. Оно не от прошлого и не от будущего. Чтобы действовать, надо пребывать в настоящем. Действие так опасно и так неопределенно, что мы опираемся на идею, которая (как мы надеемся) даст нам некоторую уверенность, поможет избежать риска.

Проверьте это на самих себе. У вас есть идея о том, что правильно и что неправильно, или мировоззренческое представление о вас самих, об обществе, и сообразно этой идее вы намерены действовать. Поэтому действие происходит применительно к идее, в стремлении как можно более точно ей следовать, и это неизбежно вызывает конфликт. Существует идея, известный интервал и действие, и этот интервал включает в себя всю сферу времени. Этот интервал, по сути, является мыслью. Если вы думаете, что будете счастливы завтра, значит, у вас возникло представление о том, что вы достигнете определенного результата во времени. Через наблюдение, через желание и через продление этого желания мысль подкрепляется следующей мыслью, говоря: «Завтра я уже буду счастлив, завтра я добьюсь успеха, завтра мир станет прекрасным». Так мысль создает интервал, который есть время.

Так вот, мы спрашиваем, а можем ли мы остановить время? Можем ли мы жить так полно, чтобы не было этого завтра? Ибо время — это печаль. Например, вчера или на протяжении тысяч вчерашних дней вы любили или у вас был товарищ, который ушел. И это воспоминание остается, и вы думаете об этой радости и этой печали, смотрите назад, желая, надеясь, горюя. Так мысль, возвращаясь к прошлому, снова и снова рождает то, что мы называем печалью, и создает интервал времени.

До тех пор, пока существует интервал времени, созданный мыслью, должен быть и непрекращающийся страх. Поэтому человек задает себе вопрос: «Может ли этот интервал перестать существовать?» Если вы говорите: «Прекратится ли он когда-нибудь?», то это уже идея, это нечто такое, чего вы хотите достичь, — а значит, появился новый интервал, в котором вы как в ловушке.

Теперь постараемся разобраться с вопросом смерти, которая для большинства людей является огромной проблемой. Вы знаете смерть — она всегда рядом с вами. Можно ли подойти к ней целостно, чтобы вы не создавали этой проблемы вообще? Для того чтобы подойти к ней таким образом, по отношению к ней должны прекратиться всякая вера, надежда и всякий страх. Ибо иначе вы подойдете к этому необычайному явлению с умозаключением, представлением и заранее имеющейся тревогой, и, таким образом, ваш подход будет связан со временем. Время — это интервал, промежуток между наблюдающим и наблюдаемым. Это значит, что наблюдающий, которым являетесь вы, боится встретить то, что называется смертью. Вы не знаете, что это такое. У вас имеются всякого рода надежды и теории относительно нее. Вы можете верить в перевоплощение или воскресение, или в нечто, именуемое душой, атманом или духовной сущностью, которая пребывает вне времени и которую вы называете по-разному. Но выяснили ли вы для себя вопрос существования души? Или это идея, которую вам внушили? Существует ли что-либо постоянное, продолжающееся за пределами мысли? Если мысль может об этом думать, значит, это находится в сфере мышления и, следовательно, не может быть постоянным. В сфере мышления нет ничего постоянного. Чрезвычайно важно осознать это, ибо только тогда вы будете свободны, будете видеть, а в этой свободе — великая радость.

Вы не можете испытывать страх перед неизвестным: вы не знаете, что оно такое в действительности, и, следовательно, не существует того, чего вам надо бояться. Смерть — это слово, а слово, образ — это то, что вызывает страх. Итак, можете ли вы смотреть на смерть без образа смерти? Пока существует образ или представление, из которого возникает мысль, эта мысль должна всегда порождать страх. Тогда вы или стараетесь побороть рассудком страх смерти и сопротивляться неизбежному, или придумываете бесчисленные верования, чтобы защитить себя от страха смерти. Таким образом, создается брешь, интервал между вами и тем, чего вы боитесь. В этом пространственно-временном интервале должен существовать конфликт. Этот конфликт и есть страх, тревога и жалость к себе. Мысль, порождающая страх смерти, говорит: «Давай отсрочим ее, давай избежим ее, будем держать ее как можно дальше, не будем думать о ней», — но вы о ней думаете. Когда вы говорите: «Я не буду о ней думать», вы уже думаете, как ее избежать. Вы боитесь смерти, потому что хотите ее отсрочить.

Мы намеренно отделили жизнь от умирания, и эта пропасть между жизнью и умиранием есть страх. Этот интервал, это время создано страхом. Жизнь — это наши каждодневные муки, обиды, печали, смятения со случайными проблесками, в которых мы, как в раскрывающееся окно, видим полное красоты море. Вот что мы называем жизнью. И мы боимся умереть, что означало бы прекратить эти страдания.

Мы готовы цепляться за известное, чтобы не оказаться лицом к лицу с неизвестным. Известное — это наш дом: наша обстановка, наша семья, наш характер, наша работа, наши знания, наши слова, наше одиночество и наши боги. Известное — это все то мелкое, что образует нескончаемый круговорот в самом себе, со своим собственным ограниченным шаблоном существования, полного горечи.

Мы думаем, что жизнь протекает всегда в настоящем и что смерть — нечто такое, что ожидает нас в отдаленном времени. Но мы никогда не задавали себе вопрос, является ли эта каждодневная борьба жизнью вообще. Мы хотим знать истину о перевоплощении. Мы хотим получить доказательства, что наша душа будет продолжать жить. Мы прислушиваемся к утверждению ясновидящей и выводам психологических исследований, но мы никогда не спрашиваем, как жить, как жить с восторгом и очарованием каждый день. Мы примирились с жизнью, какая она есть, со всей ее болью и отчаянием, мы к ней привыкли и думаем о смерти как о чем-то, чего надо стараться избежать. Но смерть — нечто такое же необычайное, как и жизнь, если мы знаем, как жить. Вы не можете жить без умирания. Вы не можете жить, если вы не умираете психологически каждую минуту. Это не интеллектуальный парадокс. Чтобы жить полно, целостно, в каждом дне открывая все новую и новую прелесть, нужно умирать для всего вчерашнего. Если этого нет, вы живете механически, а механический ум никогда не сможет узнать, что такое любовь или что такое свобода.

Большинство из нас панически боится умирания, потому что мы не знаем, что значит жить. Мы не знаем, как жить, и поэтому не знаем, как умирать. До тех пор, пока мы испытываем страх перед жизнью, мы будем бояться смерти. Человек, который не боится жизни, не страшится и полной беззащитности, потому что он понимает, что внутренне, психологически никакой защищенности не существует.

Когда нет уверенности в безопасности, имеет место нескончаемое движение, и тогда жизнь и смерть — одно и то же. Человек, живущий без конфликта, живущий в красоте и любви, не боится смерти, так как любить — значит умирать. Если вы умираете для всего, что знаете, включая вашу семью, ваши воспоминания и все, что вы чувствовали, тогда смерть — очищающий и обновляющий процесс; тогда смерть приносит чистоту и невинность. Только невинные, чистые люди обладают страстью, а не те, которые верят и хотят выяснить, что же произойдет после смерти. Для того чтобы действительно выяснить, что произойдет после, когда вы умрете, вы должны умереть. Вы должны умереть не физически, но психологически. Вы должны внутренне умереть для всего, чем вы дорожите и что вас огорчало. Если вы умрете хотя бы для вашего одного удовольствия, самого малого или самого большого, умрете естественно, без какого-либо усилия или аргументации, вы будете знать, что значит умирать.

Умирать — значит иметь ум совершенно пустой от своего собственного содержания, от своих повседневных стремлений, удовольствий и мук. Смерть — это обновление, мутация, в которой мысль совершенно не функционирует, так как мысль есть старое. Когда приходит смерть, возникает нечто совершенно новое. Свобода от известного есть смерть. И только тогда вы живете.

Пламя скорби

Я наблюдал за тем, как отливает золотом синева неба на западе, вслушивался в шум автомобилей и автобусов вдалеке. Деревья и цветы таили в себе Невысказанное Обещание; в небе парила птица, трепетали ее нежные крылья. Вот-вот родится на востоке полная луна. Безмерная пустота охватывала землю.

А я думал, что такое скорбь, что значит она для людей? Как встречают они ее? Как действует индуистский ум, когда он встречается со скорбью? Буддист встречает ее одним способом, христианин — другим. Как же встречает ее ум индуиста? Сопротивляется ли он скорби или бежит от нее? Или же ум индуиста объясняет ее рационалистически?

Мне кажется, что единственный способ встретить скорбь — не оказывать ей никакого сопротивления и не производить никакого движения в сторону бегства от нее, внешнего или внутреннего. Единственный способ — оставаться со скорбью целиком, не желая выйти за ее пределы.

Всегда существует одна только личная скорбь, будь то скорбь одиночества, разлуки или тревоги за близкого. Даже находясь в толпе сопереживающих, каждый из нас будет скорбеть по-своему. Безвременное бремя скорби! Оно просто существует и все!

Но существует ли какая-то взаимосвязь между скорбью и страстью? Интересно, что такое скорбь? Существует ли беспричинная скорбь? Мне кажется, существует скорбь, порожденная временем, и скорбь, вызванная неведением, — не отсутствием знаний, а незнанием собственной разрушительной обусловленности. Существует скорбь незнания себя, и, наконец, существует скорбь, причина которой — незнание красоты, заключенной в глубине собственного бытия и выхода за его пределы.

Замечаем ли мы, что, убегая от скорби посредством всевозможных объяснений, мы растрачиваем на мелочи какое-то невероятное происшествие?

Мы знаем лишь одно: скорбь — и движение прочь от скорби.

По сути своей это вовсе не удивляет. Ибо человек с незапамятных времен жил со скорбью. Он никогда не знал, как с ней быть, поэтому он или поклонялся скорби, или бежал от нее. И делал это совершенно напрасно. Ибо и любовь, и скорбь есть одно-единое движение Сердца. Одно движение определяется как радость, другое — как боль.

Но является ли любовь удовольствием? Можно ли сказать, что радость и удовольствие по сути своей есть одно и то же? Без понимания природы удовольствия нет глубин, ведущих к радости. Вы не в состоянии призывать радость. Радость случается. А вот удовольствие я могу призывать, могу к нему стремиться. Если удовольствие — это любовь, такую любовь можно культивировать.

Но может ли существовать любовь, когда налицо скорбь, если под скорбью понимать все то, о чем мы говорим? Разве в скорби нет известной доли жалости к самому себе? Каковы же взаимоотношения между всем этим и любовью? Существует ли в любви зависимость? Обладает ли любовь свойством «меня» и «тебя»?

Когда нет бегства от скорби, тогда есть любовь. Страсть — это пламя скорби, и это пламя можно зажечь лишь в том случае, когда нет бегства и нет сопротивления. Что же это значит? Это значит, что скорбь не содержит в себе качества раздвоения.

Но ведь скорбь есть боль! Странным образом, в древних текстах говорится, что кама (любовь), агни (огонь) и яма (смерть) — одно и то же. Они расположены на одном уровне и они тождественны. Они создают, очищают и разрушают, чтобы опять создавать.

Когда энергия не рассеивается в бегстве, она преобразуется в пламя страсти. Сострадание означает страсть ко всему. Сострадание и есть страсть ко всему.

Видеть и слышать искусство и красоту

…

Вопрос. Могу ли я познать совершенство?

Кришнамурти. Возможно, можете. Пока вы спекулируете, изобретаете, проецируете, говоря, что что-то уродливо, а что-то совершенно, вы составляете представление о совершенстве. Но представление о совершенстве, как и ваша вера в Бога, не имеет никакого значения. Совершенство есть нечто, что не зависит от момента. Совершенство не может быть задумано. Только душа, которая очень тиха, ничего не планирует заранее, не изобретает и не проецирует, — только она может познать мгновение совершенства, момент, таящий в себе совершенство.

Когда я говорю, что у любви нет ни завтра, ни вчера, что любовь существует, когда нет центра, — то это является реальностью для меня, но не для вас. Вы можете цитировать это или сформулировать по-иному, но это не представляет никакой ценности. Вы должны понять это для самих себя. Но для такого понимания нужно обладать свободой смотреть без всякого осуждения, без всякого оправдания, без всякого согласия или несогласия.

Но смотреть — это одна из наиболее трудных вещей в жизни, так же как слушать. Смотреть и слушать — это одно и то же. Если ваши глаза слепы от ваших невзгод, вы не можете видеть красоту солнечного заката. Большинство из вас утратило связь с природой. Цивилизация вызывает тенденцию все большего и большего роста городов. Мы становимся все более и более городскими людьми. Мы живем в перенаселенных квартирах и имеем очень мало пространства даже для того, чтобы видеть небо вечером и утром. И поэтому мы утрачиваем связь с природой, с большей частью ее красоты. Я не знаю, заметили ли вы, сколь немногие из нас видят солнечный восход или закат, лунный свет или его отражение в воде?

Утратив связь с природой, мы, естественно, стараемся развивать интеллектуальные способности. Мы читаем великое множество книг, посещаем великое множество музеев и концертов, смотрим телевизионные передачи и располагаем многими другими развлечениями. Мы бесконечно цитируем идеи других людей, много думаем и говорим об искусстве. Почему же так получается, что мы настолько зависим от искусства? Не является ли оно формой бегства или стимулирования? Если вы пребываете в непосредственном контакте с природой, если вы следите за полетом птицы, за взмахами ее крыльев, если вы видите красоту каждого движения облаков, теней на холмах или красоту чьего-то лица, как вам кажется, захотите ли вы идти в какой-то музей смотреть какую-то картину? Быть может, именно потому, что вы не знаете, как смотреть на все окружающее, вы прибегаете к какому-то виду наркотика, который стимулировал бы вас видеть лучше.

Есть рассказ об одном религиозном учителе, который каждое утро беседовал со своими учениками. Как-то утром, когда он вошел и приготовился начать, прилетела маленькая птичка, уселась на подоконнике и стала петь. Она пела всем сердцем. Затем она улетела. Тогда учитель сказал: «На этом сегодняшнее занятие закончено».

Одна из самых больших наших трудностей состоит в том, чтобы ясно видеть не только внешнюю сторону предмета, но и внутреннюю жизнь. Когда мы говорим, что видим дерево, цветок или человека, действительно ли мы их видим? Или мы просто видим образ, созданный словом? То есть когда вы смотрите на дерево или вечернее облако, полное света, и восхищаетесь ими, то действительно ли вы их видите, не только глазами и умом, но и целостно, всем вашим существом? Исследовали ли вы когда-нибудь, что означает смотреть на какой-то реальный предмет, например на дерево, без каких-либо ассоциаций и без знаний, которые вы о нем накопили? Как смотреть на дерево без каких-либо предвзятых мнений и суждений, без каких-либо слов, создающих экран между вами и деревом, мешающих его видеть таким, какое оно есть в действительности? Попытайтесь сделать это и увидеть, что, собственно, происходит, когда вы наблюдаете дерево всем вашим существом, всей вашей энергией. При такой энергии вы обнаружите, что вообще нет того, кто наблюдает, есть только внимание.

Только когда мы невнимательны, существует наблюдающий и наблюдаемое. Когда вы смотрите на что-то с полным вниманием, нет места для идей, формулировок и воспоминаний. Очень важно это понять, так как мы собираемся вникнуть в нечто, требующее весьма тщательного исследования. Только ум, который смотрит на дерево, на звезды, на сверкающие воды реки с полным самозабвением, знает, что такое красота. И когда мы действительно видим, мы пребываем в состоянии любви.

Обычно мы воспринимаем красоту через сравнение или через предмет, созданный руками человека. То есть мы приписываем красоту какому-либо предмету. Я вижу нечто, что я считаю прекрасным творением, и эту красоту я оцениваю, исходя из моих познаний в архитектуре и сравнения с другими зданиями, которые я видел. Но сейчас я задаю себе вопрос, существует ли красота без объекта? Когда есть наблюдающий, цензор, переживающий, мыслящий, тогда нет красоты, потому что в данном случае красота есть нечто внешнее, то, на что наблюдающий смотрит и что он оценивает. Когда наблюдающего нет, а это требует глубокой медитации и исследования, тогда появляется красота без объекта.

Красота появляется при полном отсутствии наблюдающего и наблюдаемого. Такое самозабвение возможно только когда существует полный аскетизм. Но это не аскетизм священника с его жестокостью, санкциями и послушанием, не аскетизм в одежде, идеях, пище и поведении. Это аскетизм абсолютной простоты, которая есть полное смирение. Тогда нет достижений, нет лестницы, чтобы по ней карабкаться, а есть лишь первый шаг, и это вечно первый шаг.

Предположим, что вы гуляете один или с кем-то, и ваша беседа прекратилась. Вас окружает природа, и не слышно ни лая собаки, ни шума проезжающей машины, ни даже полета птицы. Вы полностью затихли, и природа вокруг вас также совершенно безмолвна. В этом состоянии, когда наблюдающий не переводит в мысль то, что видит, в этом безмолвии существует красота совершенно особого свойства. Нет ни природы, ни наблюдающего. Есть состояние полного совершенного ума: он уединен, но не изолирован. Он погружен в тишину, и эта тишина есть красота. Когда вы любите, есть ли наблюдающий? Наблюдающий существует только тогда, когда любовь есть желание и наслаждение. Когда желание и наслаждение не ассоциируются с любовью, тогда любовь обретает свою подлинную силу. Любовь, как и красота, — каждый день нечто совершенно новое. И, как я уже сказал, она не имеет ни вчера, ни завтра.

Только когда мы смотрим на мир без каких-либо предвзятых идей и представлений, мы способны непосредственно контактировать с любым явлением жизни. Все наши отношения фактически являются воображаемыми. Они основаны на соображениях, созданных мыслью. Если у меня имеется представление о вас, а у вас обо мне, то мы, естественно, не видим друг друга такими, каковы мы в действительности. То, что мы видим, — это представление, которое мы создали друг о друге. Оно мешает нам быть в контакте, и поэтому наши отношения развиваются неправильно.

Когда я говорю, что знаю вас, — это значит, что я знал вас вчера, а сейчас я фактически вас не знаю. Все, что я знаю, — это мое представление о вас. Это представление составлено из того, что вы сказали мне как похвалу или оскорбление, из того, что вы дали мне. Оно — результат всех моих воспоминаний о вас, и ваше представление обо мне составлено таким же образом, и взаимодействие этих представлений препятствует нашему подлинному общению друг с другом.

Два человека, долго живущие вместе, имеют представления друг о друге, которые препятствуют их истинному общению. Если мы понимаем отношения, то можем действовать совместно, но нельзя взаимодействовать сквозь призму символов или идеологических понятий. Только когда мы понимаем истинные отношения между нами, существует возможность любви. Между представлениями любви быть не может. Поэтому важно понять не интеллектуально, а фактически, в вашей повседневной жизни, как вы создали представление о вашей жене, о вашем муже и вашем ребенке, вашем соседе, вашей стране, ваших лидерах и политических деятелях, ваших богах. Вы не имеете ничего, кроме представлений.

Эти представления создают пространство между вами и тем, что вы наблюдаете, и в этом пространстве существует конфликт. Поэтому сейчас мы попытаемся выяснить, можно ли быть свободными от этого создаваемого нами пространства не только вне нас, но и в нас самих, от пространства, разделяющего людей во всех их отношениях.

Так вот, именно внимание, с которым вы относитесь к проблеме, является энергией, разрешающей эту проблему. Когда вы отдаете все ваше внимание целиком, — я имею в виду внимание всего вашего существа, — то наблюдающего нет вообще. Есть только состояние внимания, которое является тотальной энергией, и эта энергия — высочайшая форма разума. Разумеется, такое состояние ума должно быть безмолвием, и это безмолвие и эта тишина приходят, когда есть полное внимание. Это не тишина, достигнутая посредством дисциплины. Такое абсолютное безмолвие, в котором нет ни наблюдающего, ни объекта наблюдения, является высочайшей формой религиозного ума. Но то, что происходит в этом состоянии, не может быть выражено словами, потому что слова — это не сам факт, о котором они говорят. Чтобы вы могли это выяснить, вам нужно самим это пережить.

Каждая проблема взаимосвязана с другими проблемами. Поэтому если вы сможете разрешить хотя бы одну проблему полностью, не имеет значения какую, вы увидите, что в состоянии легко справиться с остальными проблемами и разрешить их. Мы говорим, конечно, о психологических проблемах. Мы уже установили, что проблема существует только во времени. Так происходит, когда мы не подходим к проблеме целостно. Следовательно, мы должны не только осознать структуру и природу проблемы и видеть ее во всей полноте. Мы должны также встретить ее, когда она возникает, и разрешить немедленно, чтобы она не успела пустить корни в уме. Если человек позволяет проблеме длиться в течение месяца, дня или даже нескольких минут — это искажает ум.

Итак, возможно ли подойти к проблеме без промедления, без какого-либо искажения и немедленно полностью от нее освободиться, не позволив памяти оставить след в уме? Эти воспоминания являются представлениями, которые мы повсюду несем с собой, и они соприкасаются с этой удивительной вещью, называемой жизнью; отсюда возникает противоречие и, следовательно, конфликт. Жизнь — нечто абсолютно реальное, это не абстракция. Когда вы встречаете жизнь с вашими представлениями, возникают проблемы.

Можно ли подойти к любой проблеме без пространственно-временного интервала, без промежутка между самим человеком и тем, чего он боится? Это возможно только тогда, когда наблюдающий не имеет длительности, не создает представления, не представляет собой скопление воспоминаний, идей и не является пучком абстракций. Когда вы смотрите на звезды, то есть тот вы, который смотрит на звезды в небе, небо полно сверкающих звезд и воздух прохладен; также есть вы наблюдающий, переживающий и мыслящий; вы, с вашим ноющим сердцем; и вы — центр, создающий пространство. Вы никогда не поймете пространство между вами и звездами, вами и вашей женой, мужем, другом, потому что вы никогда не смотрели на них без представлений. В этом причина того, что вы не знаете, что такое красота и что такое любовь. Вы говорите о них, вы пишете о них, но вы никогда их не знали, за исключением, быть может, редких мгновений полного самозабвения. Пока существует центр, создающий вокруг себя пространство, нет ни любви, ни красоты. Когда же нет ни центра, ни периферии, тогда существует любовь, и когда вы любите, вы сами есть красота.

Когда вы смотрите в лицо стоящего перед вами, вы смотрите из центра. Центр создает пространство между человеком и человеком, вот почему наши жизни так пусты и убоги. Вы не можете культивировать любовь или красоту, как не можете придумать истину. Но если вы все время осознаете, что вы делаете, вы можете культивировать осознавание. От этого осознавания вы начнете видеть природу удовольствия, желания и печали человека, полного одиночества и тоски, а затем вы начнете постигать то, что называется «пространством».

Пока существует пространство между вами и объектом, который вы наблюдаете, любви нет и любви не будет. Без любви невозможно преобразить мир или создать новый социальный порядок, как бы вы ни старались. Как много вы ни говорили бы об улучшениях, вы создадите только страдания. Итак, дело в вас. Не существует лидера или учителя, нет никого, кто сказал бы вам, что надо делать. Вы один в этом диком, жестоком мире.

Красота и восприятие

…

Может ли примитивная душа оценить по достоинству красоту? Она может рассуждать о красоте, но может ли она познать радость, вглядываясь в то, что действительно прекрасно? Когда душа занята лишь самой собой, она не может быть прекрасной, она не способна понять красоту. Душа, свободная от честолюбия, сумевшая не погрязнуть только в претворении своих собственных желаний, не может быть названа поверхностной, она расцветает в добре. Любовь есть нечто чрезвычайное по красоте. Душа, которая любит, есть действительно религиозная душа, ибо она вовлечена в движение Божьей Истины. Только такая душа может познать, что такое красота.

Где обитает красота? И что есть красота на самом деле? Если начать исследовать красоту, ничего о ней не зная, что тогда получится из такого исследования? Сможет ли оно определить, присутствует ли красота в закате солнца, в прекрасном утре, в человеческих отношениях, взаимоотношениях матери и ребенка, мужа и жены, мужчины и женщины? Присутствует ли она в прелести необыкновенно тонкого движения мысли, ясного восприятия? Может ли красота при этом обитать в ужасном и безобразном? То есть в убийстве и кровопролитии, бросании бомб, насилии, увечьях и мучениях, гневе, в жестоком, насильственном, агрессивном существовании какой-нибудь идеи, в желании быть большим, чем кто-то другой, — есть ли в этом красота?

Требует ли красота выражения? Требует ли она, в частности, самовыражения?

Я хочу узреть такой ум, который видит самовыражение красоты. Я хочу наблюдать природу ума, который обладает качеством виденья и действия. А видеть — это значит делать, действовать. Что же это за ум? По существу, он не беспокоится об экспрессии; экспрессия может прийти, но он о ней не заботится. Ибо выражение требует времени — построить мост, написать поэму. Ум, который видит, для которого видеть — значит действовать, этот ум совершенно не имеет времени, и такой ум — восприимчивый ум. Он является и самым мыслящим умом; существует ли красота без интеллигентности?

Одно интеллектуальное восприятие красоты не есть истинное восприятие. Простое действие интеллектуального восприятия разорвано, тогда как понимание подразумевает симпатию и сердечность. Иначе вы не способны чувствовать, не в состоянии воспринимать. А воспринимать — значит действовать.

А восприятие и действие вне времени — это и есть красота.

Восприятие предполагает абсолютное внимание: нервы, уши, мозг, сердце — все проявляет свои высшие способности, иначе восприятия нет.

Ибо мозг, сердце, нервы, глаза, уши никогда не проявляют полного внимания. А если они не проявляют полного внимания, вы не в состоянии что-либо воспринять.

Так что же такое красота? Заключается ли она в экспрессии, в отрывочном действии? Я могу быть художником, инженером, поэтом. Поэт, инженер, художник, ученый — все это фрагментарные люди. Один фрагмент становится необыкновенно восприимчивым, чувствительным, и его действие может выразить нечто прекрасное; однако оно по-прежнему останется фрагментарным действием.

Красота есть великая уединенность. И тут не должно быть никакого «потому что». Я сижу на этой платформе и говорю не потому, что испытываю от этого радость.

Источник воды никогда не бывает пуст. Он постоянно пузырится — вследствие либо загрязнения, либо преклонения перед водой. Но он пузырится; он здесь.

Большинство людей, заботящихся о самовыражении, испытывает к себе интерес. Но как раз «я» и создает разорванность. В отсутствие «я» существует восприятие. Восприятие есть действие — вот где красота.

Я уверен, что скульптор, который изваял Махеша Мурти в Элефанте, работал в состоянии медитации. Прежде чем браться за камень или поэму, вы должны побывать в состоянии медитации; вдохновение не должно исходить от «я».

Все малые и великие живописцы относятся к этой категории — категории самовыражения.

Красота — полное самозабвение; при полном отказе от личности возникает «нечто». Мы же пытаемся уловить это самое «нечто», не отказываясь от личности; и в данном случае творчество превращается в изготовление мишуры.

Опыт и удовлетворение. Двойственность и еще раз медитация

Все мы стремимся обрести некий опыт: мистический, религиозный или сексуальный, опыт обладания большими деньгами, положением и властью. С возрастом мы становимся способными преодолеть власть физических потребностей, и тогда мы начинаем ощущать необходимость в более широких, глубоких и более значительных познаниях. Тогда мы прибегаем к различным средствам, чтобы достичь их, например, расширяя наше сознание (что представляет собой подлинное искусство) или принимая разные наркотики. Это старый трюк, существующий с незапамятных времен: жевание каких-то листьев, экспериментирование с новейшими химическими составами, чтобы вызвать временное изменение структуры мозговых клеток и достичь более высокой сенситивности и восприимчивости и, тем самым, получить некую видимость реальности.

Эта жажда все больших и больших впечатлений говорит о внутренней бедности человека. Мы думаем, что с помощью таких впечатлений мы можем убежать от самих себя. Но ведь эти впечатления обусловлены тем, чем являемся мы сами! Если ум мелок, завистлив и охвачен тревогой, то какие бы наркотики человек ни принимал, он по-прежнему будет воспринимать лишь убогие творения своего ума, его собственные ничтожные проекции, обусловленные самой его основой.

Большинство из нас жаждет сильных и ярких впечатлений, которые не могут быть разрушены мыслью. Таким образом, за жаждой впечатлений скрывается жажда получить удовлетворение. А жажда удовлетворения требует впечатлений, и поэтому нам необходимо понять не только проблему удовлетворения, но и такую вещь, как впечатления.

Получение сильных впечатлений доставляет большое удовольствие. Чем длительнее, глубже и ярче впечатление, тем большее удовольствие оно доставляет. Таким образом, удовольствие диктует форму впечатления, которого мы жаждем. И удовольствие — это мерило, посредством которого мы оцениваем впечатление. Все, что можно измерить, находится в пределах мышления и способно порождать иллюзию. Вы можете испытать удивительное переживание и все же быть полностью во власти иллюзии. Все ваши видения неизбежно будут соответствовать вашей обусловленности. Вы будете видеть Христа или Будду или кого-то еще в зависимости от вашего верования. Чем сильнее ваше верование, тем большей силой будут обладать ваши видения, проекции ваших собственных надежд и стремлений.

Если в искании чего-то фундаментального, такого как Истина, мерилом для вас является удовольствие, то вы уже создали проекцию того, что будет вашим познанием. Следовательно, ваши переживания не будут подлинными.

Что мы подразумеваем под опытом? Есть ли в опыте нечто новое или самобытное? Опыт представляет собой пучок воспоминаний, соответствующий какому-то вызову. Это соответствие всегда определяется имеющейся в вас основой, и чем вы умнее в отношении интерпретации опыта, тем в большей степени проявится это соответствие. Поэтому мы должны исследовать не только опыт кого-то другого, но и свой собственный опыт. Если вы его осознали, то это вовсе не опыт. Каждый опыт, каждое переживание уже было испытано, иначе вы бы не могли осознать его. Вы осознаете опыт как нечто хорошее, дурное, прекрасное или священное в соответствии с вашей обусловленностью, и, следовательно, осознание опыта должно неизбежно быть старым.

Когда мы хотим пережить реальность (а ведь мы все хотим этого, не так ли?), то мы должны узнать ее. Но в тот момент, когда мы ее узнаем, перед нами уже ее проекция, и, следовательно, наши переживания нереальны — ведь проекция лежит в сфере мысли и времени. Если можно мыслить о чем-то как о реальности, то это уже не может быть реальностью. Мы не можем «узнать» новый опыт, это невозможно. Мы узнаем только то, что уже знаем. Поэтому когда мы говорим, что получили новый опыт, новое переживание, — оно вовсе не новое. Поиск новых переживаний путем расширения сознания, достигаемого с помощью психотропных наркотиков, все еще остается в сфере сознания, и поэтому его перспективы очень ограниченны.

Итак, мы раскрыли фундаментальную истину: ум, ищущий и жаждущий все более широких и глубоких переживаний, — очень мелкий и тупой ум, потому что он всегда живет в своих воспоминаниях. Ну, а если у нас вообще не будет никаких переживаний, что тогда с нами произойдет? Мы зависим от переживаний, от вызовов, которые поддерживают нас в состоянии бодрствования. Если бы в нас самих не было никаких конфликтов, никаких изменений, никаких тревог, все мы крепко спали бы, поэтому вызовы необходимы для большинства из нас. Мы считаем, что без вызовов наш ум станет тупым и сонным, и поэтому мы зависим от них. Вызовы и переживания усиливают наши волнения, напряженность чувств, делают наш ум более острым. Но фактически эта зависимость от вызовов и переживаний только притупляет наш ум и вовсе не помогает сохранить бодрствующее состояние. И вот я задаю себе вопрос: можно ли сохранить состояние полного бодрствования не в отдельных периферических точках моего существа, а быть полностью бодрствующим без всяких вызовов и переживаний? Для этого требуется большая восприимчивость, как физическая, так и психическая. Это означает, что я должен быть свободным от всяких потребностей, ведь в тот момент, когда я испытываю потребность, у меня возникает желание испытать переживание. Чтобы быть свободным от потребностей и их удовлетворения, необходимо исследовать самого себя и понять всю природу и целостность потребности.

Потребность рождается из двойственности: «Я несчастен, я должен быть счастлив». В самом требовании, что я должен быть счастлив, содержится несчастье. Когда человек делает усилие, чтобы быть добрым, в самой этой доброте есть ее противоположность — зло. Все достигнутое содержит свою противоположность. Стремление преодолеть эту противоположность только усиливает то, против чего борются. Когда вы испытываете потребность в переживании истины или реальности, эта потребность рождается из вашей неудовлетворенности тем, что есть. Поэтому потребность создает свою противоположность, и в этой противоположности пребывает то, что было. Человек должен освободиться от этой непрекращающейся потребности, иначе двойственности не будет конца. Это означает, что знание всегда должно быть полным, чтобы ум прекратил искания.

Такой ум не будет требовать переживаний. Он не будет нуждаться в вызове или воспринимать вызов, он не скажет: «я сплю» или «я бодрствую». Он будет полностью тем, что он есть. Только пребывающий в разладе с собою, узкий, мелкий ум постоянно ищет большего. Но возможно ли жить в этом мире без большего, без этого нескончаемого сравнения? Конечно, можно. Но каждый должен выяснить это сам.

Изучение этого вопроса во всей его целостности и есть медитация. К сожалению, это слово использовалось на Востоке и на Западе самым неудачным образом. Существуют различные медитации, различные методы и системы. Есть системы, которые говорят: «Следите за движениями большого пальца вашей ноги. Следите, следите, следите». Есть другие системы, которые рекомендуют сидеть в определенном положении, правильно дышать или практиковать осознание. Все это крайне механистично. Есть метод, предлагающий вам определенное слово, повторение которого даст вам необычайные трансцендентные переживания. Это полнейшая чепуха. В этом есть некая форма самогипноза. Многократное повторение слова «аминь», или «ом», или «кока-кола» вызовет у вас определенные переживания, потому что от повторения ум затихает. Это хорошо известный феномен, который на протяжении тысячелетий практиковался в Индии и получил название мантра-йоги. Повторением вы можете привести ваш ум в состояние кротости и доброты, но, независимо от этого, он все же останется мелким, пустым и убогим умом. С таким же успехом вы можете поставить на край камина кусок палки, найденной в саду, и каждый день класть перед ним цветы. Через месяц вы будете ему поклоняться и считать большим грехом, если вы не положите цветы.

Медитация не есть следование какой-либо системе, не есть повторение и подражание. Медитация не есть концентрация. Кстати, концентрация — один из излюбленных приемов некоторых учителей медитации. Они требуют от своих учеников умения сосредоточиться, что означает фиксацию ума на какой-либо мысли и отбрасывание всех других мыслей. Это наиболее уродливая и глупая вещь, которую может проделать любой школьник, если его заставить так делать. Это означает, что внутри вас идет непрекращающаяся борьба между настойчивым желанием сосредоточиться и вашим умом, все время перескакивающим с одного на другое. Хотя на самом деле вы должны были бы внимательно наблюдать за каждым движением ума, где бы он ни блуждал. Когда ваш ум блуждает, это значит, что вас интересует что-то другое.

Для медитации необходимо, чтобы ум был чрезвычайно живым. Медитация — это понимание жизни в ее целостности, понимание, в котором все формы фрагментирования прекратились. Медитация — это не контроль за мыслью, потому что когда мысль контролируется, это порождает конфликт в уме. Но когда вы поняли структуру и источник мысли, по-настоящему глубоко в это вникнув, тогда мысль не будет помехой. Само это понимание структуры мышления — это его собственный порядок, который не является медитацией. Медитация должна быть осознанием каждой мысли, каждого чувства, при котором никогда не следует оценивать, правильно это или неправильно. Нужно лишь наблюдать их и двигаться вместе с ними. При таком наблюдении вы начинаете понимать целостное движение мысли и чувств. И из этого осознания возникает безмолвие. Тишина, достигнутая при помощи мысли, есть застой, смерть. Безмолвие, которое приходит, когда мысль постигла свой собственный источник и природу самой себя; постигла, что она никогда не бывает свободной и что она всегда стара, — это безмолвие и есть медитация. В медитации сам медитирующий полностью отсутствует, потому что ум освободил, опустошил себя от прошлого. Если вы читали эту книгу внимательно в течение часа — это есть медитация; если вы только извлекли из нее несколько слов и восприняли несколько идей, чтобы продумать их позднее, — это уже не медитация.

Медитация — это состояние ума, который смотрит на все с полным вниманием, целостно, а не выделяя какие-то части. И никто не может научить вас быть внимательным. Если какая-то система учит вас, как быть внимательным, то это внимание в отношении данной системы. А ведь это не является вниманием в полном смысле. Медитация — одно из величайших искусств в жизни, может быть, самое великое. Человек не может научиться медитации от кого бы то ни было. В этом ее красота. Медитация не имеет техники, а следовательно, авторитета. Если вы изучаете себя, если наблюдаете за тем, как вы едите, как говорите, как вы болтаете, ненавидите или ревнуете, если вы без выбора осознаете все это в себе, то это есть часть медитации.

Медитация может иметь место, когда вы сидите в автобусе или гуляете в лесу, полном света и теней, или слушаете пение птиц, или смотрите на лицо вашей жены или вашего ребенка. В понимании медитации есть любовь, а любовь — не продукт системы привычек и не результат следования методу. Любовь не может культивироваться мыслью. Любовь может прийти, когда существует полное безмолвие, то безмолвие, в котором медитирующий совершенно отсутствует. Ум же может быть безмолвным только тогда, когда он понимает свое собственное движение — мысли и чувства. Чтобы понять это движение мысли и чувств, при его наблюдении не должно быть осуждения. Такое наблюдение, конечно, есть дисциплина, но эта дисциплина текуча, свободна, это не дисциплина приспособления.

Религиозный ум страсти

…

Я говорю, что важно обучиться лишь тому, что зовется благоденствием и счастьем, мельчайшими движениями вашей собственной мысли, чувствами, становящимися рекой. Следите за каждым движением вашей мысли, за каждым движением чувств, не пытаясь исправлять их, не говоря, плохи они или хороши, не вынося душе глупых мещанских обвинений. Просто наблюдайте, и, наблюдая и не идентифицируя себя с какими-либо приятными или неприятными мыслями и чувствами, вы познаете, что причастились Бытию.

Главная задача данной книги — совершить внутри вас, а следовательно, в вашей жизни, полную революцию. Эта революция не имеет ничего общего со структурой общества, как оно есть. Общество, как оно есть, представляет собой нечто ужасное, со всеми его нескончаемыми войнами, независимо от того, оборонительные они или наступательные. Нам нужно нечто совершенно новое, революция-мутация в самой психике. Старый мозг не способен разрешить проблему человеческих отношений. Старый мозг думает по-азиатски, по-европейски, по-американски или по-африкански, поэтому мы задаем себе вопрос: возможно ли осуществить изменение в самих клетках мозга? Так давайте же спросим себя снова: «Возможно ли для человека, живущего своей обычной повседневной жизнью в этом жестоком, беспощадном и исполненном насилия мире, в мире, все более оснащенном технически и потому все более бесплодном, возможно ли для этого человека совершить революцию не только во внешних отношениях, но во всей сфере его мышления, действий, чувств, реакций?»

Каждый день мы слышим или читаем об ужасах, происходящих в мире в результате склонности человека к насилию. Вы можете сказать: «Я ничего не могу с этим поделать» или «Как я могу повлиять на мир?». Я же считаю, что вы можете оказать на мир огромное влияние: если сами вы не склонны к насилию, если вы повседневно ведете действительно мирную жизнь, если в вашей жизни нет конкуренции, честолюбия и зависти, если ваша жизнь не создает вражды, то маленький огонек может стать пламенем.

Но в нынешнее состояние хаоса привели мир именно мы. Именно из-за нашей эгоцентрической деятельности, нашей ненависти, нашего национализма мир такой, какой он есть. И когда мы говорим, что не можем ничего с этим поделать, это означает, что мы миримся с беспорядком в нас самих как с неизбежным. Мы разбили мир на отдельные фрагменты. Если мы сами внутренне разорваны, фрагментированы, то наши отношения с миром также будут разорванными. Но если мы действуем целостно, то наши отношения с миром претерпят потрясающую революцию.

Любое движение, имеющее ценность, любое действие, имеющее сколько-нибудь глубокое значение, должно начинаться с каждого из нас. Я должен измениться первым; я должен увидеть, какова природа и структура моих отношений с миром. Само это видение есть действие, и поэтому я, как человек, живущий в мире, внесу этим действием в мир иное качество, а это качество, как мне кажется, есть качество религиозного ума.

Религиозный ум — это по сути своей нечто совершенно отличное от ума, исповедующего религию. Вы можете не быть религиозным и оставаться индуистом, мусульманином, христианином, буддистом. Религиозный ум не ведет никакого поиска вообще, он не может экспериментировать с истиной. Истина не есть что-то, продиктованное вашим удовольствием или страданием, вашей обусловленностью или какой-либо религией, которую вы исповедуете. Религиозный ум — это состояние ума, в котором нет страха, а следовательно, нет и никакого верования. В религиозном уме пребывает только то, что есть, что по-настоящему есть.

В религиозном уме заключено то самое безмолвие, которое не создается мыслью, но является результатом осознания. Это безмолвие есть медитация, когда медитирующий полностью отсутствует. Такое безмолвие есть состояние энергии, в котором нет конфликта. Энергия же — это действие и движение. Всякое действие есть движение, всякое действие есть энергия, всякое желание есть энергия, всякое чувство есть энергия, всякая мысль есть энергия, все живое есть энергия, всякая жизнь есть энергия. Если этой энергии позволить течь без какого-либо противоречия, без какого-либо трения, без какого-либо конфликта, то она безгранична и бесконечна. Когда нет трения, эта энергия не имеет границ. Трение — это то, что ограничивает энергию. Так почему же человек, способный однажды это понять, почему он все-таки всегда вносит в энергию это трение? Почему он вносит дисгармонию в то движение, которое мы называем жизнью? Не является ли чистая беспредельная энергия для него всего лишь идеей? Неужели она не является действительным фактом?

Нам необходима энергия не только для того, чтобы совершить тотальную революцию в самих себе, но и для того, чтобы исследовать, видеть и действовать. И пока существует какой-нибудь вид разногласий в наших отношениях, — будь то отношения между мужем и женой, между человеком и человеком, между разными группами, странами или разными идеологиями, — если имеется, даже в самой незаметной форме, какое-нибудь внутреннее разногласие или какой-то внешний конфликт в любой форме, происходит бессмысленная трата энергии.

Пока существует временной разрыв между наблюдающим и наблюдаемым, создается дисгармония, вызывающая трату энергии. А накапливаясь, эта энергия может достичь своей высшей точки, когда наблюдающий есть наблюдаемое, когда вообще нет никакого интервала времени. Тогда это будет энергия без мотива, и она найдет свой собственный путь действия, потому что «я» уже не существует.

Нам необходимо огромное количество энергии, чтобы понять ту неразбериху, в которой мы живем, и такое чувство, как «я должен понять», уже несет в себе необходимую жизненную силу. Но для того, чтобы выяснять и искать, требуется время, а мы уже установили, что постепенное освобождение ума от обусловленности — это не путь. Время — это не путь. Стары мы или молоды, целостный процесс жизни всегда может быть введен в иное измерение. Но к этому не приведут ни поиски противоположного тому, что мы есть, ни искусственная дисциплина, навязанная системой, учителем, философом или священником, — все это так несерьезно. Когда мы осознаем это, мы спрашиваем себя: «Можно ли пробиться сквозь тяжкую обусловленность столетий мгновенно и не попасть в другую обусловленность? Можно ли быть свободным так, чтобы ум стал полностью новым, сенситивным, живым, сознающим, сильным, способным?» Вот в чем наша проблема. Не существует никаких других проблем: когда ум обновился, он может справиться с любой проблемой. Это единственный вопрос, который мы должны себе задать.

Но мы его не задаем, мы хотим, чтобы нам сказали. Одним из наиболее странных явлений нашей психики является это желание: «чтобы нам сказали». Это происходит оттого, что мы — результат пропаганды тысячелетий, и мы хотим, чтобы наши мысли подтвердил или поддержал кто-то другой. Но ведь задавать вопрос — значит спрашивать самого себя. То, что говорю я, имеет очень малую ценность. И эта ценность не зависит от того, забудете ли вы мои слова, как только закроете книгу, или будете вспоминать и повторять отдельные фразы и сравнивать то, что здесь прочли, с какими-нибудь другими книгами. В любом случае вы не встретите лицом к лицу вашу собственную жизнь. Только ваша жизнь имеет значение. Вы сами, ваша ограниченность, пустота и жестокость, склонность к насилию, жадность, честолюбие, ваши каждодневные страдания и нескончаемая скорбь — вот что вы должны понять. Никто ни на земле, ни на небе не спасет вас от этого, кроме вас самих.

Видя все, что происходит в вашей повседневной жизни и повседневной деятельности, — когда вы едите пирог, когда говорите, когда выходите из дому, чтобы куда-то ехать или идти, или когда гуляете один в лесу, — можете ли вы одним дыханием, единым взглядом увидеть себя таким, каков вы есть? Когда вы увидите себя таким, каков вы есть, вы поймете всю структуру человеческих стремлений, хитрости человека, его лицемерия, его исканий. Чтобы это сделать, вы должны быть абсолютно честны в отношении себя, в отношении всего своего существа. Когда вы действуете в соответствии с вашими принципами, вы бываете нечестным: если вы действуете, исходя из того, чем, по-вашему, вам следовало бы быть, вы оказываетесь не тем, что вы есть. Жестокая это вещь — иметь идеалы. Если у вас есть какие-либо идеалы, верования или принципы, то вы не в состоянии видеть себя непосредственно.

Итак, можете ли вы полностью встать на позицию отрицания, оставаясь совершенно спокойным, без мыслей и страха, но при этом быть необычайно живым и полным страсти?

Ум, находящийся в состоянии, когда нет более ни усилий, ни стремлений, — это истинно религиозный ум. В таком состоянии ума вы можете прийти к тому, что называется «истиной» или «реальностью», блаженством, богом, красотой и любовью. Это не может прийти по вашему желанию. Вам необходимо понять этот простой факт. Вы не можете прийти к истине, любви или реальности по зову. За ними невозможно гнаться, потому что ваш ум слишком глух и мелок, а ваши эмоции слишком убоги. Ваш образ жизни слишком хаотичен для этой необъятности, для этого огромного Нечто, чтобы пригласить его в ваш маленький дом, в тот крошечный затоптанный и заплеванный уголок, в котором вы живете. Вы не можете его пригласить. Чтобы пригласить эту необъятность, вы должны ее знать, но знать ее вы не можете. Если кто-то скажет: «Я знаю», то в тот момент, когда он это говорит, он не знает. Если в некоторый момент вы утверждаете, что открыли Нечто, то вы ничего не открыли. Если вы скажете, что познали это на опыте, то никогда у вас такого опыта не было. Все это лишь пути эксплуатации и использования другого человека — будь то ваш друг или ваш враг — в качестве средства.

И тогда человек задает себе вопрос: «Возможно ли постичь это Нечто, не приглашая его, не ожидая, не стремясь и не разведывая? Постичь так, чтобы оно пришло само, как дуновение прохладного ветерка в открытое окно?» Вы не можете пригласить ветер, но вы можете оставить окно открытым. Это не означает, будто вы чего-то ждете, ибо ожидание — только одна из форм самообмана. Это не означает, что вы должны как-то раскрыть себя, чтобы воспринимать это Нечто — ибо это еще одна разновидность мысли.

Не задавались ли вы когда-нибудь вопросом: «Почему люди лишены этого Нечто?» Они рождают детей, испытывают нежность и ощущение, что способны на общение, на совместные переживания в дружбе, в товариществе, но почему им не дано этого Нечто? Когда вы лениво прогуливались по улице, или сидели в автобусе, или проводили свой отпуск на побережье, или гуляли в лесу, полном птиц, деревьев, ручьев и диких животных, вам никогда не приходило в голову спросить: почему же так получается, что человек, живущий уже миллионы лет, не приобрел этого Нечто, этого необыкновенного неувядающего цветка? Почему все вы, люди, такие способные, хитрые и умные, всегда соревнующиеся, создающие свою изумительную технику, летающие по небу, проникающие под землю и морские глубины, изобретающие необычайный электронный мозг, почему вы лишены того, что единственно имеет значение? Я не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь серьезно задумываться, почему ваши сердца пусты?

Как бы вы сами ответили, если бы задали себе такой вопрос? Ответили бы честно, без увиливания или хитрости? Ваш ответ должен был бы соответствовать той неотложности, которую вы вкладываете в этот вопрос, и его устремленности. Но в вас нет ни устремленности, ни ощущения этой неотложности. И это оттого, что в вас нет энергии. Нет той энергии, что является страстью, — а вы не можете открыть никакой истины без страсти, неистовой страсти, за которой не скрывается желание. Страсть — это довольно страшная вещь, ибо если вы обладаете страстью, то не знаете, куда она вас заведет.

Таким образом, страх может быть причиной отсутствия в вас энергии, той страсти, которая необходима для выяснения, почему у вас нет этого качества любви, почему нет этого пламени в вашем сердце. Если вы очень тщательно исследуете свой ум и сердце, то узнаете, почему вы этого лишены. Если вы проявите страсть в стремлении выяснить, почему этого в вас нет, то увидите, что оно в вас есть. Только через полное отрицание, которое есть высшая форма страсти, приходит то, что есть любовь. Любовь, как и кротость или смирение, нельзя культивировать. Смирение приходит, когда полностью исчезло тщеславие, — иначе вы никогда не будете знать, что значит быть смиренным. Человек, знающий, что такое быть смиренным, — это тщеславный человек.

И когда всем умом, сердцем, нервами, глазами, всем вашим существом вы стремитесь выяснить, как надо жить, как увидеть то, что действительно есть, и подняться над ним, приняв позицию полного тотального отрицания в отношении жизни, которую вы ведете сейчас, — в этом отрицании уродливого и жестокого обретает бытие то самое «другое». Но и этого вы также никогда не будете знать. Человек, который знает, что он пребывает в безмолвии, который знает, что он испытывает любовь, такой человек не знает ни что такое любовь, ни что такое безмолвие.

Часть четвертая. Разговоры о бытии

О насилии

Мне часто доводится слышать о насилии, том самом насилии, когда человек искажает в первую очередь самое себя, а также о насилии как самосохранении.

Интересно, что означает для нас насилие как чувство, как Слово? Какова его глубинная природа?

Может, насилие есть вид обороны? Или все-таки агрессия?

Или же человек склонен к насилию, когда у него что-то не получается, когда валится из рук плохо выполненное любимое дело?

Что означает насилие лично для меня?

Страх?

Утрату чего-то дорогого, боль мысленную или физическую?

Человек агрессивен и склонен к соперничеству, и он видит последствия всего этого, то есть насилие, и он придумывает ненасилие. Знали бы мы, что такое насилие, если бы не было его противоположности?

А может, насилие есть отсутствие любви? Но ведают ли люди, что такое настоящая любовь? В этом я, например, до сих пор сомневаюсь.

А может, насилие исходит от нас самих, из глубин нашей взбаламученной души и неупорядоченного сердца? Являясь формой защиты, оно бездарно растрачивает часть нашей космической энергии.

Все говорят о насилии и ненасилии. Люди говорят: «Вы должны жить сильно и неистово», или же, видя результат этого, они говорят: «Вы должны жить мирно». Что только мы не слышали от проповедников, от педагогов и прочих, что только не читали в книгах… Но я хочу выяснить: есть ли возможность понять природу насилия и выяснить, какое место оно вообще занимает в жизни? Что делает человека склонным к насилию, агрессивным, полным духа соперничества? Подчинение авторитету, даже благородному, — не включает ли в себя насилие? Не входит ли насилие в дисциплину, налагаемую на человека обществом или им самим? Не является ли насилие конфликтом внутри и вовне? Я хочу понять, каково происхождение и истоки насилия; иначе я просто жонглирую словами. Склонность к насилию — естественна ли она в психологическом смысле? Внутренне, является ли насилие агрессией, гневом, ненавистью, конфликтом, подавлением, приспособлением или подчинением? И не основано ли стремление соответствовать или следовать чему-то на этих постоянных усилиях человека найти, достичь, стать, добиться, реализовать себя, быть благородным и все такое прочее? Все это лежит в области психологии. Если мы не сможем исследовать это достаточно глубоко, то мы не будем способны понять, как ввести новое состояние в нашу повседневность, в которой требуется определенный уровень безопасности и самосохранения.

Допустим, я ревнив не в меру и силой заставляю себя быть неревнивым, на все смотреть сквозь пальцы. Так вот подавление (в данном случае подавление ревности) и есть грубейшее насилие.

Если человек навязывает что-то мягко, с тактом, это почему-то не считается в нашем обществе насилием. Я применяю силу к факту моей ненависти постепенно, мягко подавляю его. Но на самом деле не важно, грубо или мягко вы это делаете. Факт в том, что вы налагаете нечто на «то, что есть», подавляя его.

Допустим, меня терзают самые настоящие приступы честолюбия. Ну, хочется мне стать величайшим в мире поэтом, знаменитым художником, великим и мудрым политиком. И — ничего не получается. Конечно буду разочарован, страшно разочарован. Это разочарование, само это честолюбие, есть форма насилия над фактом отсутствия поэтического таланта. Я разочарован, потому что вы — лучше меня. Так не порождает ли это насилие?

Например — только например, — мне не нравятся русские, или немцы, или американцы, — и я навязчиво налагаю на реальность свое особое, индивидуальное мнение или политическую оценку; это форма насилия. Когда я навязываю вам что-либо — это насилие. Когда я сравниваю себя с вами (кто из нас более великий, более умный), я совершаю насилие над собой — разве это не так? Я склонен к насилию. В школе ученика Б сравнивают с А, который и лучше учится, и с блеском пишет контрольные. Учитель говорит: Б, бери пример с А. Таким образом, когда он сравнивает Б с А, имеет место насилие, в котором учитель разрушает Б. То есть получается, что когда тому, что есть, навязывается то, чему следует быть (идеал, идея совершенства, образ и прочее), существует насилие.

В такой ситуации человек чувствует дискомфорт, и в нем начинает развиваться еще большая склонность к насилию. Крушение идей, представлений человека о действительности, его планов, его образа жизни и прочего порождает беспокойство. Это беспокойство вызывает насилие.

Когда диктатор подавляет людей — это насилие извне. Когда я подавляю свои чувства, потому что боюсь, что то, что я чувствую, лишено благородства, чистоты и так далее, — это также насилие.

Почему я уделяю данному вопросу столько времени? Почему он столь волнует меня? Наверное, потому, что я хочу понять насилие и освободиться от него, чтобы жить по-другому. И поэтому я спрашиваю себя: «Что представляет собой насилие во мне самом? Может быть, это следствие разочарования из-за того, что я хочу быть знаменитым и знаю, что у меня это не получится, а потому ненавижу известных людей?» Я ревнив, но не хочу быть ревнивым и потому ненавижу это состояние, с его озабоченностью, страхом и раздражением, — и я начинаю подавлять свою ревность. Я делаю все это, и я понимаю, что это — путь насилия. И я хотел бы выяснить — это что, неизбежно? Или есть возможность понять это, наблюдать за этим, овладеть этим так, чтобы жить по-иному? Вот почему я должен понять, что такое насилие.

Совершенно нормально то, что я хочу вникнуть в данный вопрос и выяснить его. Я вижу, что до тех пор, пока есть двойственность — насилие и ненасилие, — должен быть и конфликт, умножающий насилие. До тех пор, пока на тот факт, что я глуп, я с напором налагаю идею, что я должен быть умным, существует источник насилия. Когда я сравниваю себя с вами, превосходящим меня по всем статьям, — это также насилие. Сравнение, подавление, контроль — все это всегда указывает на форму насилия. И я именно таков. Я сравниваю, я подавляю, я честолюбив. Осознавая все это, — как мне жить без насилия? Я хочу найти способ жить без всей этой никому не нужной борьбы.

Вся моя жизнь, с момента, когда меня начали учить и до сих пор, есть форма насилия. Общество, в котором я живу, является формой насилия. Общество приказывает мне соответствовать, принимать, соглашаться, делать то и не делать этого — и я следую тому, что оно велит. Это форма насилия. И когда я бунтую против общества, это также является формой насилия (бунтую в смысле неприятия общественных ценностей). Я бунтую против этого, но затем я создаю собственные ценности, и они становятся шаблоном. Этот шаблон я накладываю или на других, или на самого себя — и это становится другой формой насилия.

Почему мне так отчаянно не хочется быть склонным к насилию, почему я категорически отвергаю его? Стараюсь отвергнуть? Да потому, что я вижу, что насилие сотворило в этом мире: войны вовне, конфликт внутри, конфликты во взаимоотношениях. Я вижу, что эта битва продолжается — вовне и внутри, — и я говорю: «Должен же быть другой способ жизни».

Я ничего не оцениваю при этом, я просто наблюдаю. Наблюдаю и вижу, что война разрушительна. И опять же, я не говорю, плохо это или хорошо. Я вижу ее разрушительность — и все.

Я хочу изменить это, потому что моего сына убивают на войне, и я спрашиваю: «Нет ли способа жить, не убивая друг друга?»

Либо мы принимаем существующий стиль жизни, со всем его насилием и всем, что с этим связано, либо говорим, что должен быть иной способ жизни. Человеческий разум способен отыскать тот способ жизни, где насилия не существует. Это все. И мы говорим, что насилие будет существовать до тех пор, пока сравнение, подавление и стремление соответствовать, насильственное приведение себя в согласие со стереотипом, остаются принятым способом жизни. В этом присутствует конфликт, а потому и насилие.

Да, все это можно назвать бунтом. Но бунт против существующей культуры, образования и тому подобного тоже является… насилием. Морально ли это? И что такое истинная мораль? Пока я не выясню этого, пока я не буду жить в соответствии с истинной моралью, простое возмущение или даже восстание против структуры общественной морали имеет очень небольшое значение.

Не является ли истинной моралью контроль над насилием? Насилие, очевидно, существует в каждом. Люди, так называемые «высшие существа», осуществляют контроль над насилием, а в природе насилие присутствует постоянно и повсеместно: ураганы, убийство одного животного другим, гибель дерева.

Но возможны и более высокие формы насилия, более тонкие и трудноуловимые, и есть грубые, звериные его формы. Вся жизнь есть насилие, малое и большое. Если человек хочет выяснить, возможно ли выйти из всей этой структуры насилия, он должен серьезно это исследовать, вникнуть в это. Под «вникнуть в это» я подразумеваю прежде всего проверку, исследование «того, что есть». Но для того, чтобы исследовать, необходима свобода от любого умозаключения, от любого предварительного суждения. Тогда, с этой свободой, я рассматриваю проблему насилия.

Например, я жесток и знаю о своей жестокости. Это является для меня проблемой. Никакие объяснения и оправдания, никакие речи о том, что «вам следует или вам не следует», ее не разрешат. Это та проблема, которая меня волнует, я хочу ее решить, потому что вижу возможность существования другого способа жизни. Поэтому я говорю себе: «Как без конфликта я могу быть свободным от этой жестокости?», ведь в момент, когда я вношу конфликт в сам процесс освобождения от жестокости, я уже порождаю насилие. Поэтому прежде всего я должен ясно понимать, что означает конфликт. Если в отношении жестокости — от которой я хочу быть свободен — есть хоть какой-нибудь конфликт, в самом этом конфликте взращивается насилие. Как мне без конфликта быть свободным от жестокости?

Может, мне следует принять собственную жестокость как некую непреложную данность? Но что толку говорить «прими ее»? Конфликт так и останется конфликтом. Зачем мне принимать или отвергать этот факт? Факт в том, что я жесток. И есть другой факт: если существует конфликт в попытках избавиться от жестокости, то есть насилие. Таким образом, мне приходится иметь дело с двумя обстоятельствами. С насилием, жестокостью и с необходимостью избавления от нее без усилия. Что же мне делать? Вся моя жизнь — это борьба и сражение.

Истинное бытие — в понимании того, что ты — это мир, а мир — это ты; жестокость и насилие — не нечто отдельное, но часть единого целого.

Существуют два состояния — истинное бытие и оно же, но покрытое пеленой неведения. Почему? Это старая индийская теория.

Возможно, если мы поймем, что наши проблемы существуют только в восприятии с точки зрения противоположностей, они исчезнут.

Скорее всего, то единственное, что нужно делать, — это выявить жестокость, сделать ее видной. Чтобы жестокость стала явной, я должен позволить ей выйти, показать себя — не в том смысле, что я стану еще более жестоким. Почему я не позволяю ей показать себя? Прежде всего, я этого страшусь. Я не знаю, вдруг это приведет к тому, что я стану еще более жестоким? И, позволив ей проявиться, буду ли я в состоянии понять ее? Смогу ли я посмотреть на нее очень пристально, очень внимательно? Я смогу сделать это, только если в тот момент, когда жестокость станет явной, сойдутся вместе моя энергия, мой интерес и настоятельная потребность. В этот момент у меня должна быть настоятельная потребность понять жестокость, мой ум должен быть лишен какого бы то ни было искажения, и я должен иметь огромную энергию, чтобы наблюдать. В тот момент, когда моя жестокость становится явной, эти три обстоятельства должны немедленно реализоваться. Это значит, что я достаточно чуток и свободен, чтобы иметь такую жизненную энергию, такую интенсивность и такое внимание. Как мне обрести такое интенсивное внимание? Как достичь этого?

Почему я невнимателен к чужим чувствам? Невнимателен к тому, как я разговариваю, как ем? К тому, что люди говорят и делают? Надо всеми этими вопросами действительно следует задумываться человеку, причем задумываться как можно чаще. Ибо только через понимание негативного состояния я перехожу к позитивному — то есть к вниманию. Так я исследую, стараясь понять, как возникает невнимательность. Это очень серьезный вопрос, так как весь мир охвачен огнем. Если я — часть этого мира, если этот мир есть я, то моя обязанность — потушить этот пожар.

Так что с этой проблемой мы попали в беду, оказались на мели. Ведь именно отсутствие внимания и породило весь этот хаос в мире. Мы видим курьезный факт: невнимание является отрицанием — недостатком внимания, недостаточным присутствием в этом моменте. Как настолько полно осознавать невнимание, чтобы это превращалось во внимание? Как полностью и немедленно мне осознать эту жестокость в себе? Как сделать это с огромной энергией, чтобы не было никакого трения, никакого противоречия, чтобы осознание было полным и целостным? Как мне это осуществить? Мы говорим, что это возможно только тогда, когда существует полное внимание; но полного внимания нет, ибо вся наша жизнь проходит в растрате энергии из-за невнимания.

О выходе в Неведомое

Как избавиться от духовного зверинца, что скрыт в каждом из нас? Вряд ли на это способен ум, постоянно гоняющийся за изобретенными им животными — драконами, змеями, обезьянами, со всеми их тревогами и противоречиями, — чем мы сами и являемся. Будучи самыми обычными людьми, не наделенными блестящим интеллектом или возвышенными видениями, просто проживающими день за днем свои однообразные, уродливые маленькие жизни, мы интересуемся тем, как нам все это немедленно изменить. Необходимо выходить в Неведомое, проникать в него.

Люди меняются под воздействием новых изобретений, новых трудностей, новых теорий и новых политических ситуаций — все это приносит с собой некоторый элемент перемены. Но мы говорим о радикальной революции в самой основе человеческого существа. Мы говорим о том, как она должна произойти: постепенно или мгновенно. Человечество на протяжении многих тысячелетий пытается измениться, но почему-то оно так и не смогло измениться радикально. Способен ли мир (ибо мир — это мы с вами, а мы есть мир) избавиться от страданий и гнева, ненависти и вражды, от горечи, носимой каждым из нас? Ибо вкус горечи известен всем.

Да, конечно, такое возможно, но только тогда, когда существует наблюдение. Когда ум способен к интенсивному наблюдению, само это наблюдение является действием, прекращающим горечь. Также бывают такие моменты, когда налицо глубокий кризис, вызов, великая скорбь. Тогда ум на мгновение становится необычайно тихим, он в шоке. Не знаю, наблюдали ли вы такое. Когда вы видите горную вершину вечером или ранним утром, с необыкновенным освещением на ее склонах, с ее тенями, когда вы видите эту безмерность, это великолепие, эту картину глубокого уединения, когда вы видите все это, то ум не может всего этого вместить; в это мгновение он совершенно замолкает. Но вскоре он преодолевает этот шок и начинает реагировать согласно своей обусловленности и личным проблемам. То есть бывают моменты, когда ум совершенно тих, но поддерживать это состояние абсолютного безмолвия он не может. Такая тишина может быть установлена шоком. Большинству из нас знакомо это состояние абсолютной тишины, вызванное сильным шоком. Шок может произойти случайно, от внешнего события, или к нему можно прийти искусственно, изнутри, через серию неразрешимых вопросов (как в некоторых школах дзен), или с помощью какого-нибудь состояния, порожденного воображением, или с помощью какой-то формулы, принуждающей ум к тишине. Но все это, несомненно, является ребяческим и несерьезным. Мы говорим, что для ума, способного к восприятию в том смысле, о котором шла речь, само такое восприятие является действием. Для того чтобы воспринимать, ум должен быть абсолютно тихим, иначе он не способен видеть. Если я хочу слушать то, что вы говорите, — я должен слушать молча. Любое блуждание мысли, любая интерпретация сказанного вами, любое чувство сопротивления мешает реальному слушанию.

Поэтому уму, который хочет слушать, наблюдать, видеть или следить, необходимо быть необычайно тихим. Эта тишина не может быть вызвана каким-либо шоком или поглощенностью определенной идеей. Когда ребенок поглощен игрушкой, он очень тих, он играет. Но в этом случае ум ребенка захвачен игрушкой, это игрушка сделала ребенка тихим. После приема наркотика или применения психологического приема также возникает чувство растворения в чем-то большем — в картине, в образе, в идеале. Это спокойствие, безмолвие ума может установиться лишь через понимание всех противоречий, искажений, обусловленности, страхов и извращений. Мы спрашиваем, могут ли все эти страхи, страдания и все замешательства, могут ли они быть отброшены мгновенно, немедленно, — так, чтобы ум был тихим для наблюдения, для проникновения.

Может ли человек действительно сделать это? Можете ли вы действительно посмотреть на себя в полном безмолвии? Если ум активен, он искажает то, что видит, он интерпретирует, объясняет, говорит: «Мне нравится это», «Мне не нравится это». Он легко возбудим и эмоционален, и такой ум не в состоянии видеть.

Поэтому мы спрашиваем, могут ли обычные люди — вроде нас с вами — делать это? Могу ли я смотреть на себя, каков бы я ни был, зная об опасности слов типа «страх» или «горе» и зная, что само это слово будет мешать реальному видению «того, что есть»? Могу ли я наблюдать, осознавая ловушки языка? Наблюдать, не позволяя вмешиваться и любому чувству времени — малейшему чувству «достичь» или «избавиться», — могу ли я просто наблюдать, тихо, настойчиво и внимательно? В этом состоянии интенсивного внимания видны скрытые пути, неведомые области, закоулки ума. В таком видении отсутствует какой бы то ни было анализ, только восприятие. Анализ предполагает наличие времени, анализирующего и анализируемого. Отличается ли анализирующий от анализируемого? Если нет, то в анализе нет никакого смысла. Все это — время, анализ, сопротивление, попытки достичь чего-то, преодолеть что-то и прочее — надо осознать и отбросить, потому что на этом пути не может быть окончания скорби.

После того как человек выслушал все это — способен ли он в действительности это сделать? Это действительно важный вопрос. Здесь «как» просто-напросто нет. Нет никого, кто сказал бы вам, что делать, кто дал бы необходимую энергию. Наблюдение требует громадной энергии: тихий, безмолвный ум являет собой тотальную энергию без какой бы то ни было потери — в противном же случае он не является безмолвным. Так может ли человек, использовав всю эту суммарную энергию, взглянуть на самого себя и увидеть себя настолько полно, чтобы это видение стало действием — а значит, и окончанием, концом, завершением?

Может ли ежедневная деятельность исходить из безмолвия? Все ждут почему-то ответа именно на этот вопрос. Быть оракулом для меня отвратительно. Вопрос: может ли ум в состоянии безмолвия действовать в повседневности? Если вы отделяете повседневность от безмолвия, от утопии, от идеала, которым является тишина, — эти двое никогда не встретятся. Могу ли я держать их раздельно, могу ли я сказать: вот это — мир, моя повседневная жизнь, а это — безмолвие, которое я испытал, которое однажды почувствовал? Могу ли перевести это безмолвие на язык повседневности? Не могу. Но если они не разделены, как правая и левая рука, если между тем и другим — безмолвием и повседневностью — существуют гармония и единство, вы никогда не спросите: «Могу ли я действовать из безмолвия?»

Человек в своей сущности интенсивен. Так не пора ли ему предпринять путешествие в Неведомое? Путешествие внутрь себя — не зная, что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно, чему следует быть и что должно быть, — просто совершить путешествие без всякого груза? Это как раз то, что труднее всего — внутреннее путешествие без всякого груза. Путешествуя, вы совершаете открытия; вы не отправляетесь, заявляя с самого начала: «Этого не должно быть», «Это должно быть». Не знаю почему, но это, по-видимому, одна из труднейших вещей на свете. Послушайте, господа, никто вам не поможет, — включая и ведущего беседу. Нет никого, в кого вам надо верить, — и я надеюсь, что вы ни в кого и не верите. Не существует авторитета, который указал бы вам, что надо делать, а чего не надо, в каком направлении вам двигаться, а в каком движение запрещено. Нет авторитета, который обратит ваше внимание на ловушки и разметит для вас дорогу, — вы идете один. Можете ли вы сделать это? Вы говорите: «Я не могу этого сделать, потому что я боюсь». Тогда возьмите этот страх, исследуйте его и полностью поймите его. Забудьте о путешествии и забудьте об авторитете, — исследуйте эту реальность, называемую страхом. Вам страшно, потому что вам не на кого опереться, и никто не говорит вам, что делать; вам страшно, потому что вы можете ошибиться. Так ошибайтесь, и, наблюдая, рассматривая ошибку, вы выскочите из нее мгновенно.

Открытия совершаются по мере того, как вы продвигаетесь все дальше. В этом гораздо больше творчества, чем в живописи, в написании книг или в том, чтобы выходить на сцену и делать из себя обезьяну. В этом гораздо больше взволнованности — если можно использовать такое слово, — гораздо больше чувства.

Совершая великое внутреннее путешествие, мы не знаем, куда направляемся. Следствием этого являются неуверенность и страх. Но если вы заранее знаете, куда направляетесь, вам никогда не проникнуть в неведомое; и потому вам никогда не быть действительно тем, кто открывает вечное.

А мы все никак не желаем расстаться с тем, что знаем давно и наверняка. Именно с этим грузом знания собираемся мы выйти в далекий и трудный поход. Вы когда-нибудь поднимались на гору? Чем больше на вас груза, тем это труднее. И с большой поклажей трудно взойти даже на эти невысокие холмы. А если вы поднимаетесь на гору, вам нужно быть намного более свободным. Я действительно не знаю, в чем здесь трудность. Мы хотим нести на себе все, что знаем, и все, что мы уже испытали, — наши обиды, оскорбления, сопротивления, глупости, наслаждения, восторги и экзальтации. Когда вы говорите: «Я собираюсь путешествовать, неся все это», — вы путешествуете в нечто такое, чего нет среди вашей поклажи. Поэтому ваше путешествие будет фантазией, а не реальностью.

Отправьтесь же в путешествие — в то, что вы несете с собой, в путешествие в известное, а не в неведомое. Отправьтесь в то, что вы уже знаете: в ваши удовольствия, в ваши восторги, в ваше отчаяние, в ваши печали. Совершите путешествие именно в это, — это все, что у вас есть. Вы же говорите: «Я хочу совершить путешествие со всем этим в Неведомое и добавить Неведомое ко всему этому, добавить другие восторги и другие удовольствия». Или же это может быть настолько опасным, что вы говорите: «Не хочу я этого путешествия».

Искусство видеть

До тех пор, пока ум подвержен какому-либо искажению — невротическими побуждениями или чувствами, страхом, печалью и нездоровьем, честолюбием, снобизмом, погоней за властью, — он не имеет возможности слушать, наблюдать, видеть. Искусство видеть, слушать и наблюдать — это не то, что можно культивировать, не вопрос развития и постепенного роста. Когда человек осознает опасность, имеет место немедленное действие, инстинктивный, мгновенный ответ тела и памяти. С самого детства человек был обусловлен встречать опасность так, чтобы ум реагировал мгновенно, в противном случае могла последовать физическая гибель.

Спрашивается, возможно ли действовать в самом видении, в котором вообще нет обусловленности? Может ли ум свободно и немедленно ответить на любую форму искажения и, следовательно, действовать? Ум человеческий, глубоко обусловленный своими собственными страхами, амбициями, завистью, отчаянием и прочим, не может проникнуть в то, что предполагает необычайно здоровое, разумное и сбалансированное, гармоничное существование. Так может ли ум, — имея в виду все наше существо, — осознавая любые формы искажения, борьбы и насилия, покончить с ними немедленно, в самом процессе осознания, а не постепенно? Это означает — не позволяя времени встать между восприятием и действием. Мы уже очень давно привыкли к идее, что мудрыми, просветленными мы будем становиться постепенно, путем наблюдения и упражнения, день за днем. Мы привыкли так думать, это стереотип нашей культуры, нашей обусловленности.

Обычно мы легкомысленно позволяем времени проникать в интервал между видением и действием, в расщелину между «тем, что есть» и «тем, что должно быть». Я все время возвращаюсь к понятию «времени», оно как будто притягивает меня. Этот временной интервал следует очень хорошо понять. Мы думаем в категориях времени потому, что с детства воспитаны и приучены думать, что постепенно, поэтапно мы кем-то станем. Мы видим, что время необходимо во внешней реальности, в технике. Я не могу стать первоклассным столяром, врачом или математиком, если не буду годами заниматься этим. Иногда человек может понять математическую проблему, будучи еще совсем юным, если обладает ясностью мышления, — я не люблю употреблять слово «интуиция». Но легко видеть, что для обогащения своей памяти новыми техническими приемами и методами или при изучении неизвестного языка время абсолютно необходимо. Я не могу заговорить уже завтра на немецком, мне потребуются многие месяцы. Я ничего не знаю об электронике, и чтобы изучить ее, мне, вероятно, потребуются многие годы. Поэтому не следует смешивать временной элемент, необходимый для изучения техники, с опасностью появления времени в процессе восприятия и действия.

Посмотрите внимательнее, что получается. Вся Азия верит в перевоплощение, в то, что человек будет рождаться снова и следующее воплощение будет зависеть от того, как прожита эта жизнь. Если вы жили в насилии, агрессивно, разрушительно, вы заплатите за это в следующей жизни. Вы совсем не обязательно станете животным. Вы можете родиться человеком, но в вашей жизни будет больше страданий и несчастий, потому что предыдущую свою жизнь вы не наполнили красотой и совершенством. Те, кто верит в идею перевоплощения, верят только в само слово, а не в глубинную суть этого слова. То, что вы делаете сейчас, имеет бесконечное значение для завтрашнего, поскольку завтра — которое и есть следующая жизнь — вы заплатите за содеянное. То есть идея постепенного достижения иных состояний или форм — это, по сути, одна и та же идея и на Востоке, и на Западе. Всегда существует этот элемент времени — «то, что есть» и «то, что должно быть». Для достижения того, что «должно быть», требуется время, а время — это усилие, концентрация, внимание. Поскольку внимание, или концентрация, отсутствует, то делается постоянное усилие практиковать внимание, упражняться в нем, что требует времени.

Я хочу спросить нечто неожиданное: вы когда-нибудь пробовали завязать себе глаза повязкой на неделю? Я пробовал, ради интереса. В подобном случае развиваются иные органы чувств, которые становятся гораздо острее. Приближаясь к стене, к стулу или к столу, уже знаешь, причем наверняка, что они перед тобой. И при этом мы говорим о слепоте к самому себе, о внутренней слепоте. Мы прекрасно осознаем внешние вещи, но внутри себя остаемся слепыми.

Что такое действие? Всегда ли действие основано на идее, на принципе, на вере, на решении, надежде или отчаянии? Если возникает идея, то формируется идеал, и, следовательно, требуется согласие с этим идеалом — тогда есть интервал между идеалом и действием. Этот интервал есть время. «Я достигну идеала, я полностью воплощу его в себе», — отождествление себя с идеалом означает, что в конечном счете будет действовать этот идеал, и уже не будет разделения между действием и идеалом.

Что такое перевоплощение по своей сути? Все очень и очень просто. Перевоплощение есть наша память. И в этом нет ничего святого или священного. Память о вчерашнем возрождается сегодня в том, что вы делаете; ваше вчерашнее управляет тем, что вы делаете сегодня. И память минувших тысячелетий действовала вчера и действует сегодня. Поэтому имеет место постоянное воплощение прошлого.

Люди не устают утверждать (и в прежние времена утверждали с таким же завидным постоянством), что мы живем в мире тигров, где человек встречает не одного тигра, а дюжину тигров в людском обличье. Тигров жестоких, склонных к насилию, жадных, прожорливых, преследующих каждый свои собственные интересы. Для жизни и действия в этом мире вам необходимо время, чтобы убивать одного тигра за другим. Тигром являюсь и я сам, тигр во мне, во мне дюжина тигров. И вы говорите, что, чтобы избавиться от этих тигров, от одного за другим, вам необходимо время. Это как раз то, что мы полностью ставим под вопрос. Мы приняли, что, если убивать змей, находящихся в нас, одну за другой, на это потребуется время. «Я» есть «вы», а «вы», с вашими тиграми и вашими змеями, — все это также есть «я». И мы спрашиваем, почему надо убивать этих внутренних зверей поочередно? Ведь внутри меня тысячи «я», тысячи змей, — к тому моменту, когда я их всех уничтожу, я сам уже буду мертвецом.

Итак, есть ли способ — пожалуйста, слушайте, не отвечайте, выясняйте — избавиться от всех змей сразу, а не постепенно? Могу ли я увидеть опасность, идущую от всех этих животных, все внутренние противоречия, и освободиться от них немедленно? Если я не могу это сделать мгновенно, то для меня не остается никакой надежды. Я могу притвориться кем угодно, но если я не могу немедленно вымести все это из себя, то я — раб навеки. И это не зависит от того, буду ли я рожден снова в следующей жизни или в десяти тысячах жизней. Так что я должен найти такой способ действовать, смотреть и наблюдать, который в сам момент восприятия покончит во мне с определенным драконом, с определенной обезьяной.

Внутри нас находится множество зверей, множество опасностей. Могу ли я освободиться от них всех одним восприятием, мгновенным видением?

Необходимо ли время для души и сердца? Если я смогу понять природу времени, то я смогу правильно использовать элемент времени во внешнем мире, но не позволять ему вмешиваться во внутреннее состояние. Поэтому я не начинаю с внешнего, — я понимаю, что для него требуется время. Но я спрашиваю, существует ли вообще время во внутреннем восприятии, в принятии решения, в действии. Итак, я спрашиваю: «Необходимо ли решение вообще?» — ведь решение предполагает некую часть времени — секунду, миг. «Я решаю» означает, что элемент времени есть; решение базируется на воле и желании, и все это подразумевает время. Поэтому я спрашиваю, почему вообще необходимо появление решения? Или решение есть часть моей обусловленности, которая утверждает: «Без времени тебе не обойтись»?

Итак, существуют ли восприятие и действие без решения? То есть я осознаю страх, страх, созданный моей мыслью, прошлыми воспоминаниями, опытом, я осознаю воплощение этого вчерашнего страха в сегодняшнем. Я понял всю природу, структуру, внутренний характер страха. И восприятие этого без принятия решения есть действие, которое является свободой от страха. Возможно ли это? Не говорите, что вы или кто-то другой уже делали подобное, — дело не в этом. Может ли этот страх исчезать немедленно по мере его возникновения? Есть поверхностные страхи — страхи перед миром. Мир полон тигров, и тигры эти, будучи частью меня самого, готовы к разрушению; так что существует война между мною — частью тигра — и остальными тиграми.

Существует также внутренний страх — страх психологической незащищенности, психологической неопределенности, — и все это создано мыслью. Мысль пестует как удовольствие, так и страх, — я вижу все это. Я вижу опасность, идущую от страха, не хуже, чем я вижу опасность, идущую от змеи, от обрыва или глубоководного течения, — я полностью осознаю эту опасность. И само видение есть окончание, в котором нет и секунды для принятия решения.

И я не хочу… избавляться от страха. Я хочу выявить его, понять, позволить ему двигаться, возникать, вспыхивать во мне и так далее. Я ничего не знаю о страхе. Я знаю, что я боюсь. Теперь я хочу выяснить, на каком уровне, на какой глубине я боюсь: на сознательном уровне или в самой основе, в глубоких слоях своего существа, в тайных, неисследованных областях моего ума. Я хочу выяснить. Я хочу, чтобы все это вышло на поверхность, я хочу это раскрыть. Как мне это сделать? И я должен это сделать не постепенно, — вы понимаете? Все это должно уйти из моего существа полностью.

Каждый из нас несет в себе тот или иной вид страха. Имеются глубокие, скрытые страхи — и я очень хорошо осознаю поверхностные страхи, страхи перед миром: страх появления безработицы, того или этого, страх потерять жену, сына.

Я не скажу ничего нового: страхи и есть то животное, что засело внутри нас и безжалостно терзает нас время от времени. Я не хочу прогонять животное снова и снова. Это как раз то, о чем говорят все школы, все святые, все религии и психологи: прогоняйте их понемногу, мало-помалу. Лично мне это представляется абсурдом. Я хочу понять, как прогнать это животное так, чтобы оно уже никогда не вернулось. Даже если оно вернется, я буду знать, что делать, чтобы не впустить его в дом.

Но прежде чем я прогоню животное, я хочу выяснить, кто та сущность, которая собирается прогнать его. Я говорю, что это может быть еще более крупный тигр. Если я хочу избавиться от всех тигров, то неразумно позволять большему тигру прогонять маленького. И я говорю: «Подождите, я не хочу никого прогонять». Посмотрите, что происходит в моем уме. Я не хочу никого прогонять, но я хочу наблюдать — я хочу выяснить наверняка, не охотится ли большой тигр за маленьким. Эта игра будет продолжаться вечно, — и именно это и происходит в мире — тирания какой-то одной большей страны охотится за меньшей страной.

Итак, я сейчас очень хорошо сознаю, что не должен никого прогонять. Я должен вырвать с корнем сам принцип изгнания чего-либо, его подавления и преодоления. Потому что решение, говорящее: «Я должен избавиться от тигренка», может перерасти в громадного тигра. Именно поэтому необходим полный отказ от любых решений, от всякого побуждения избавиться от чего-то, что-то отогнать, прогнать. Тогда я могу наблюдать. Тогда я говорю себе (передаю смысл словами): «Не хочу никого прогонять». Тем самым я свободен от груза времени, которым являлось преследование одного тигра другим. В таком преследовании всегда присутствует какой-то временной интервал, и поэтому я говорю: «Я не буду ничего делать, я не буду ни за кем гоняться, я не буду действовать, я не буду решать — мне следует сначала посмотреть».

Я наблюдаю, — я не имею в виду эго, но человеческий ум наблюдает, это человеческий мозг следит. Я могу опознавать различных тигров — мать-тигрицу с ее выводком и с супругом — я могу наблюдать все это. Но внутри меня должны существовать силы более глубокие, и я хочу выявить их все. Буду ли я выявлять их через действие? Все более и более раздражаться, затем успокаиваться, а через неделю снова раздражаться и снова успокаиваться? Или существует способ посмотреть на всех тигров: на маленького, на большого и на только сейчас рождающегося — на всех сразу? Могу ли я увидеть их всех настолько полно, чтобы понять весь этот процесс? Если я на это не способен, моя жизнь будет двигаться старым манером, все в той же буржуазной колее, переусложненной, тупой и хитроумной. Вот и все. Поэтому, если вы поняли, как следует слушать, — утреннее поучение закончено.

Помните ли вы старинную историю про Учителя, каждое утро беседующего со своими учениками? Однажды, когда он уже занял свое место, прилетела птичка, уселась на подоконник и запела, и Учитель не прерывал ее пения. Пропев некоторое время, она улетела прочь. И Учитель сказал ученикам: «Это утреннее поучение закончено». И в этом кроется величайшая Истина. Истина Любви и Мира.

Я полагаю, что Истина есть земля без дорог. К ней не приблизишься, ступая по тропе религий и сект. Это мое незыблемое убеждение, которого я придерживаюсь всегда и везде. Истина, не знающая границ и условий, не может быть явлена по заказу…

Мне не нужно последователей и приверженцев. Как только за вами начинает следовать толпа, вы прекращаете искать Истину. У меня нет учеников, нет апостолов ни на земле, ни в царстве духа.

Я просто хочу, чтобы те, кто желает понять меня, были свободны. И я не хочу, чтобы они следовали за мной, превращая меня в клетку, называемую религией или сектой. Напротив, я хочу избавить их от страхов — страха перед религией, страха перед грядущим искуплением, страха перед духовностью, страха перед любовью, страха перед смертью и даже страха перед жизнью. Я делаю это просто так, а не потому, что я кому-то что-то обязан.

Content

Джидду Кришнамурти Открой свой разум любви

Кришнамурти Джидду Открой свой разум любви

Annotation

От Бога к Богу

Часть первая В содружестве с жизнью…

Немотивированная страсть к пониманию

Время и разрушение…

Умирать и жить!.

Трансцендентальное

Бог

Часть вторая. О любви

Любовь

Алхимия и преображение

Таинство любви

Часть третья. Ответы на вопросы жизни

Радость человеческая

Свобода и одиночество

Скорбь и смерть

Пламя скорби

Видеть и слышать искусство и красоту

Красота и восприятие

Опыт и удовлетворение. Двойственность и еще раз медитация

Религиозный ум страсти

Часть четвертая. Разговоры о бытии

О насилии

О выходе в Неведомое

Искусство видеть