Юрий Иванович Слащинин

Боги в изгнании

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Предписано умереть

1. Запасный вариант

Он был стар, бесперспективен и потому не имел права жить.

Пришли за ним ночью.

«Одевайся. Зовут к Верховному», — приказал мысленно фарон, ввалившийся в комнатушку.

Старик закивал: да, да, сейчас… Его застали за работой — на экране дисплея светились записи, валялись листки на столе, — и по тому, что фарон не делал замечания о нарушении порядка, Тадоль-па понял, что берут для психотрепанации. Только думать об этом нельзя. Никаких воображаемых картин! Одеться — все…

Догадку подтвердил и второй фарон, появившийся в двери. А этот, еще совсем молоденький, играл в войну и с напряжением следил за каждым движением старика, придерживая рукой готовый к бою пистолет-парализатор.

— Может, кселензы выпьют скаракосты, пока я оденусь? — предложил Тадоль-па, специально переходя на устную речь, чтобы уменьшить надзор за своими мыслями.

Он выставил на край столика бутылку дорогого напитка, три стаканчика и стал переодеваться. Не было случая, чтобы фароны отказались от живительного напитка. Смакуя каждый глоток, медленно потягивали они скаракосту. Тадоль-па взял третий стаканчик, посмотрел через донышко на свет, проверяя наличие — неуловимой для глаза непосвященного синевы: «Так даже лучше…»

Первым осел на кровать, сонно прищурив глаза, молодой фарон. Старший повернулся к Тадоль-па, сопротивляясь расслаблявшей его сонливости, попытался расстегнуть кобуру парализатора, но тоже осел в узкий проход между кроватью и столиком, развалился в беспамятном и теперь уже непробудном сне.

Теперь надо было выйти из-под контроля за мыслями. На виске у Тадоль-па, как и у каждого кселянина, катался под кожей желвак вживленного микропередатчика мыслей — бионик, с помощью которого и осуществлялся контроль за размышлениями с городской станции надзора. Старик надел на желвак магнитный блокатор, и сразу оборвалось ощущение ментального пространства вокруг. Он сел на постель передохнуть и обдумать положение, в котором оказался.

Умереть легкой смертью не получилось — придется умирать трудно, понял он. Его должны были предупредить, увести из-под удара, но что-то им помешало… Тадоль-па не обижался. Слишком они были молоды — те, кто был приставлен оберегать его. Да и сам он не сумел предусмотреть всего, «провалился». «А все-таки жалко умирать перед самым концом исследований», — вздохнул он и принялся доставать из тайника кристаллические пластинки видеозаписей результатов своих исследований.

В этой научной систерии Тадоль-па, как и многие другие ученые-рабы, занимался изучением таинственных экл-Т-тронов, поставленных на северном и южном полюсах планеты Кселены. Построенные триста лет тому назад порабощенными народами, они хранили в себе, судя по легендам, тайны великого могущества и бессмертия. Стараясь овладеть ими, правящая каста держала здесь — за полярным кругом, в специально созданном научном центре — тысячи ученых-рабов. Чтобы рабы не воспользовались открытием, была установлена слежка за их процессом познания со специально построенной станции мысленного надзора; ученых разобщали по мелким темам, дублировали, всячески перепроверяли. Тадоль-па преодолел все эти преграды, но, как теперь стало ясно, перестарался в симуляции. Его посчитали творчески бесплодным, решили списать, а перед утилизацией трупа, как полагалось по инструкции, должны были психотрепанировать — последний раз покопаться в мозгу, отыскивая припрятанные мысли. А они были у Тадоль-па в изобилии. Как раз те самые, какие хотели от него заполучить. Ах, как жалко, что нет Кари, вспомнил он про свою молодую помощницу, пересчитывая пластиночки видеозаписей, вобравшие в себя итог всей его многолетней работы. Она бы вынесла их. Она все могла, его дерзкая, неистощимая на выдумки лаборантка. Только вот где найти ее за столь короткое время, оставшееся до того момента, когда поднимут тревогу?

Он собрался с силами. Последний раз оглядел каморку, в которой провел пятьдесят семь лет жизни. Тесная и неудобная, в какие-то мгновения она распахивалась до размеров вселенной и позволяла заглядывать в неведомое. Это были сладостные минуты, которые, понимал он, не повторятся никогда…

Переступая через тушу фарона, Тадоль-па задел парализатор и, подумав, забрал его, спрятал под одеждой. Теперь прочь отсюда. Только куда? В своем оранжевом одеянии ученого-раба мыслительной касты баянн он не мог даже показаться в служебной зоне под основанием городского купола, где размещались всевозможные хозяйственные постройки, подсобные службы и жилые соты для более, низших каст — обслуживающих машины инжеров и чернорабочих-скудов. Оставалось идти к центру, в жилую зону господствующей касты кселензов.

Еще не зная, что он там будет делать, не представляя, как найдет Кари, без которой он ничего не мог предпринять, Тадоль-па уныло брел по пустым переходам, ведомый пока еще неясным позывом алогичного размышления. И как случалось с ним часто, именно здесь, в области алогичного, с дразнящим вызовом блеснула перед ним дерзкая мысль, и Тадоль-па ее принял сразу, хотя и не стал развивать. Кроме цели, пусть все будет интуитивно, решил он и снял блокатор. Дворец Верховного предводителя научной систерии размещался в центре их городка, прикрытого от полярной стужи прозрачным куполом. Здесь же размещалась станция надзора за мыслями. От дворца к станции тянулись туго натянутые тросы, по которым скользили вверх и вниз кабины лифтов. Тадоль-па решил попасть туда…

Шел он открыто, чинно, так что у встречавших его фаронов охраны не было повода усомниться в праве баянна появиться здесь в столь поздний час. Наиболее любопытным Тадоль-па отвечал, продолжая шагать: «К Верховному…»

Этого было достаточно, чтобы потерять к баянну интерес. В условиях всеобщей слежки за мыслями было опасно интересоваться посетителями Верховного предводителя.

Заминка произошла у служебного входа во дворец. Из-за бронированного щита стационарного лучемета выглянул фарон и, оглядывая ученого баянна, сонно спросил: «Ночь, не видишь? Куда прешься? Кто вызывал?» — «Наш любимый и дорогой Верховный предводитель ле-Трав, который и ночью занят большими делами», — смиренно ответил Тадоль-па, как и полагалось баяннам отвечать представителю высшей касты, И по-прежнему не останавливаясь, как предписывалось Положением, шагал по ступенькам к двери, воспроизведя в уме картину своей беседы с ле-Травом, когда Верховный кселенз позволил держаться за его палец для лучшего контакта. Эта картина и независимое продвижение к двери сбило фарона с толку. Он не допускал, что кто-то мог прийти во дворец без вызова, и потому, вернувшись за бронированный щит, надавил на кнопку пульта, открывшего перед Тадоль-па дверь.

Во дворце шла ночная уборка. Десяток расторопных роботов, зажимая в конечностях скребки, щетки, сопла моющих и осушающих устройств, как стаде гигантских пауков, подгоняемое управляющим ими инжером, с шелестом и шарканьем удалялись по коридору, оставляя за собой лоск идеальной чистоты. Тадоль-па догнал чистильщика и пошел с ним рядом, поглядывая, как тот ловко манипулирует кнопками на переносной панели управления.

«Желаю крепкого здоровья, Тадоль-па», — сказал мысленно инжер, узнав ученого.

«И тебе желаю здоровья», — ответил старик. Встреча с чистильщиком была кстати, и Тадоль-па решил ею воспользоваться, попросил инжера завернуть в правое крыло.

«По графику там уборка через три дня».

Тадоль- па многозначительно посмотрел ему в глаза и как бы случайно соединил в колечко большой и указательный пальцы, изобразив таким образом знак объединения рабов для непримиримой борьбы. Инжер понял. Не глядя больше на Тадоль-па, он виртуозно прошелся по кнопкам висевшего на шее пульта управления, роботы остановились, попятились и повернули в правое ответвление коридора.

Стоявший на часах возле высотного лифта фарон, увидев двинувшееся в его сторону стадо роботов, вошел в кабину, Туда же шагнул Тадоль-па и, прежде чем страж успел выразить возмущение наглостью низшего, свалил его парализующим выстрелом. Кивнув остановившемуся в изумлении инжеру, чтобы тот продолжал работу, Тадоль-па закрыл дверь, надавил клавишу подъема. Кабина понеслась вверх сначала по этажам дворца, а затем заскользила по канатам под купол города.

Тадоль- па снял с фарона лучемет и приготовил его к бою. Может быть, к последнему, подумал он, разглядывая оружие. Оно было непривычным для рук: низшим запрещалось иметь даже простые ножи, а также другие «колющие и режущие предметы», как широко извещалось во всех уставоположениях. Однако Тадоль-па легко разобрался в назначении переключателей, перевел лучемет на ближний бой и приготовился к броску из кабины. Расчет строился на внезапности, на немыслимости для фаронов совершаемого баянном.

Кабина лифта мягко вошла в приемное устройство, раздвинулись дверцы, но пронзать лучом в вестибюле было некого: на маленьком столике валялась перевернутая фуражка, лоснившаяся от жира своим белым нутром, и витал специфический запах гигиенических кремов. Тадоль-па вышел из кабины, огляделся. Две распахнутые бронированные двери — одна против другой — вели в помещения станции. Слева — тишина, справа — непонятный гул голосов. Тадоль-па настроился на биопередатчик мыслей какого-то цузара и его глазами увидел груду денег на большом блюде лендлива. Азартная игра дошла до того пика, когда на лендлив бросалась вся наличность, чтобы отыграться и враз разбогатеть или окончательно разориться. На финальный размет собрались все цузары, оставив свои места за пультами надзора.

«Скоро пересмена. Хватит», — заметил кто-то благоразумно, но его слова потонули в хоре возбужденных голосов.

«Ставлю своего химика Масли!»

«Облезешь, пока дождешься от него пользы. А то как с Тадоль-па: провозишься два десятка лет, а он окажется пустым».

«А ты провел его в утилизатор?»

«Куда он денется? Расщепили уже, наверное».

Дальше рисковать было нельзя. Тадоль-па шагнул за порог второй двери и, уже перед тем как захлопнуть ее за собой, увидел недоуменно-испуганное лицо какого-то цузара, немо раскрывшего рот.

Через несколько мгновений раздались вопли, посыпались удары в дверь. Тадоль-па не обращал внимания. Он лучеметом срезал рычаг обратной подачи задвижки на случай, если у кселензов имеется какой-нибудь привод замка, и пошел оглядывать станцию надзора за мыслями, чтобы с ее помощью провести дерзко задуманную операцию.

Цузары были высокопоставленной прослойкой господствующей касты кселензов, порожденной Новым Порядком. Когда-то, в доисторические времена, в цузары шли презираемые всеми соглядатаи и доносчики, служившие каждому, кто захватывал власть. По мере развития цивилизации им доверяли следить за тем, кто что говорил или писал, а после тотального вживления в мозги микропередатчиков мыслей цузары стали обеспечивать единомыслие общества и безопасность господствующей касты.

На множестве экранов станции надзора Тадоль-па видел — текла обычная жизнь города. После ночных работ брели по улицам изнуренные скуды, сходились к спальным сотам; от раздаточных автоматов получали свертки с ужином, вяло съедали их содержимое, дожидаясь, когда транспортер выдвинет спальный короб, а затем быстро сбрасывали верхнюю одежду, ложились в короб и, прикрытые крышкой, уплывали в чрево спальных сот, где управляемые автоматикой штабелеры рассортировывали коробы по свободным ячейкам. Какие-то мгновения на экране отражались шевеления рабов и прекращались, когда в короб поступала порция усыпляющего газа. Инжеры и баянны, в отличие от скудов, пользовались привилегиями: вместо спальных коробов имели комнатки и засыпали не от дурманящего газа, а с помощью трансляторов снов. В этих снах они были свободными и счастливыми, совершали путешествия во времени и пространстве, любили красивых женщин, а женщины — крепких мужчин, рисковали жизнью ради спасения кселензов, пользовались за это их расположением, прекрасно отдыхали и в определенный час просыпались от смонтированного в видеосон сигнала пробудки, чтобы продолжить свое служение высшей расе уже наяву. После торопливых умываний и уборки спальни они спешили в питатели, а оттуда, дожевывая прихваченные с собой куски, расходились по местам службы, и на экранах возникали картины работы транспортных сетей, всевозможных автоматов обеспечения жизнедеятельности города, научных лабораторий систерии.

… В дверь усилились удары, надсадно заверещал какой-то сигнал вызова на связь. Надо было торопиться, и Тадоль-па сел в ближайшее кресло за пульт.

Для ученого разобраться в механизме, надзора не составляло труда. На панелях пультов, на креслах валялись сетчатые металлические шлемы — понятно, надо надеть шлем на голову. Надел. Перед глазами — десятки экранов, по которым транслируется личная жизнь поднадзорных кселян, а в уголке экрана светятся их индивидуальные номера. Тадоль-па набрал на клавиатуре пульта номер Кари, и на экране перед ним появился пешеходный тоннель, по которому шла Кари, а в уголке экрана светилась непонятная буква «П».

«А что это означает? Почему «П»? — заметался обеспокоенный взгляд Тадоль-па по панели пульта. Увидел кнопку с буквой «П», утопил ее — и тут же на экране появилось изображение его комнаты с двумя валяющимися на полу и на кровати фаронами. Изображение продержалось какое-то мгновение, прервалось и вновь стало воспроизводиться… Значит, Кари была у него, видела фаронов, а электронный механизм станции надзора отфильтровал опасное для кселензов видение и ввел его в память. Поэтому и стоит буква «П», понял Тадоль-па и содрогнулся, представив, что было бы, если бы не он сидел сейчас за пультом.

На подлокотниках кресла, в том месте, куда ложатся ладони, торчали два подвижных рычажка. Тадоль-па взялся за один из них, и тут же на экране высветилось кольцо с крестиком по центру. Предположение, что этот экран, шлем и ручки на подлокотниках были установкой диктата, подтвердилось после того, как Тадоль-па притронулся ко второй ручке: он как бы переместился в Кари, ощутил шероховатость мозоля на мизинце левой ступни, приятное тепло, разлившееся по молодому телу от быстрой ходьбы, услышал легкомысленную песенку, которую она напевала с наигранной беспечностью, стараясь скрыть то, к чему возвращались ее мысли на самом деле.

«Кари, я взял тебя под надзор, — сказал Тадоль-па, и женщина остановилась, замерла, выжидающе уставясь взглядом в стену. — Не бойся ничего, это я — Тадоль-па».

«Я не боюсь… Где ты?»

«В станции надзора за мыслями».

Кари подняла взгляд под купол города и непонимающе следила за устремившейся туда крошечной капелькой лифта.

«А как ты оказался там?»

«Захватил».

С лица Кари постепенно сходило выражение испуга и непонимания.

«Как захватил?»

«Долго рассказывать, а у нас нет времени».

«Тебя должны были психотрепанировать, я знаю… Я прибежала, чтобы увести тебя, а там… Ты герой, Тадоль-па! Я всегда восхищалась тобой. Ты, ты…»

«Успокойся, Кари. Я не герой, — я смертник. А смертникам терять нечего».

«Не думай так. Если станция в наших руках, мы разнесем их. Я тоже взяла парализатор…»

«А записи?… Я оставил тебе в лестничном тайнике».

«Взяла».

«Тогда иди во дворец».

«Понимаю, там лифты…»

«Тебе ничего больше не надо понимать, — жестко сказал Тадоль-па. — Возьми себя в руки!»

«Прости меня».

«Обезмыслься. Иди в приемную ле-Трава. Ты там мне нужна».

Кари кивнула и, приученно склонив голову, направилась в сторону дворца. Разговор больше не возобновлялся. Тадоль-па вел Кари.

У входа во дворец Кари остановил фарон, оглядел похотливым взглядом и мысленно проговорил с издевкой:

«К кому? Таких, как ты, только что выпроводили».

«Есть важное сообщение для Верховного», — ответила Кари, глядя на фарона скромно, но в то же время строго. «Говори»,

Дольше Тадоль-па не мог рисковать, и, когда лицо фарона попало в круг на экране, он надавил на рычажок под рукой с надписью «переброс». Раздался щелчок, и на экране появилась Кари, отображенная взглядом фарона. Она смиренно объясняла, почему не имеет права охраннику сказать то, что положено знать только Верховному кселензу ле-Траву. Тадоль-па нашел рычажок «диктата» и, ощутив, как замер в ожидании фарон, подумал, что надо бы отвести его взгляд в сторону, — и фарон отвернулся от Кари, уставился на проходящих мимо ученых. Кари проскользнула в покои мимо отвернувшегося фарона, но тут же столкнулась с выскочившим из отсека охраны полковником фаронов Гюпеем. Он схватил ее за руку: «Кто такая? Почему во дворце? Объясняй!»

Тадоль- па не дал ему дослушать объяснения и, переключившись на Гюпея, послал мотив бросить женщину и бежать по своим делам. Включив диктат, мысленно спросил: а что случилось?

Полковник воспринял вопрос как разговор с самим собой и, содрогаясь от страха, стал размышлять, широко шагая по коридору: «Что, что… Разжалуют — и прощай вечность. Может, удастся замять скандал? Усыпил — это еще не убил… Правда, неизвестно, что он натворил на станции надзора. Ох-хо, да одного того, что низший захватил станцию надзора, достаточно для смертного приговора. Ле-Трав должен замять, иначе ему тоже не сохранить пост», — решил полковник и от отчаяния смело толкнул дверь покоев своего повелителя. «Прямую связь, Верховный!»

Ле- Трав завтракал. Крупный, холеный мужчина, он возвышался над маленьким столиком, нехотя пробовал подставляемые слугами блюда, в каких-то ковырялся, другие тут же заставлял убрать. На визит Гюпея никак не отреагировал и отложил столовую папку, лишь когда тот неожиданно резким голосом стал разгонять слуг:

— Все вон отсюда! Завтрак окончен. На кухню! И ни шагу из дворца без моего разрешения.

Такого еще не бывало. Удивленный ле-Трав тем не менее сохранял» спокойствие и кивком подтвердил приказ Гюпея, заметив с иронией:

— Вероятно, полковник лучше знает, когда я сыт. Слушаю.

— Прямую связь!

Слуги выбежали в разные двери. Ле-Трав поднял руку и на рогатой от антенны скобе, охватывающей голову, нащупал рычажок включения прямой связи — экран перед Тадоль-па потерял изображение.

О чем они беседуют — Тадоль-па мог только-предполагать. Дожидаясь, когда появится изображение, он приподнял над головой сетчатый шлем, прислушался к стуку и голосам за дверью — охрана бесилась в неистовой злобе: приказы открыть дверь сливались с угрозами немедленной расправы. Сколько же в них вековой самоуверенности! Они не просят, раздумывал Тадоль-па, они умеют только приказывать и пугать; насилие и страх — их основные приемы управления.

На экране появилось изображение мягких домашних туфель ле-Трава, на которые уставился полковник.

«Вытащить и в утилизатор живым! — приказал ле-Трав. — Об остальном подумаем потом».

«Беспокоюсь за аппаратуру. Если испортит станцию…»

«Тогда тебе не уберечь головы».

«Тебе тоже не уберечь своей, — с отчаянной смелостью, порожденной безвыходным положением, сказал полковник. — Прямую связь!»

Опять ослеп экран. Тадоль-па понял: они решали, как заставить его выйти из аппаратной или как проникнуть в нее. Вероятно, то и другое сделать им нелегко.

Тем лучше.

Когда на экране вновь появилось изображение, Тадоль-па быстро перешел на слежку за ле-Травом.

«Иди. Сейчас я сам поднимусь», — сказал ле-Трав полковнику и. когда тот понуро вышел, скомандовал роботу-распорядителю — сидящему за столом благополучного вида старичку: «Собрать слуг. Одеться. Парадная форма. Быстрее».

Включив диктат, Тадоль-па «подсунул» ле-Траву мысль об зкл-Т-троне, о ключах к дверям. Ле-Трав воспротивился воспринятому подсказу, недоумевающе глянув на стену. Тогда Тадоль-па прибавил диктата и подсказал оправдание: «Посмотрю сейф, а то, может, тоже забрался в него какой-нибудь грязный инжер». Тадоль-па мысленно сделал шаг, и ле-Трав, как заведенная кукла, шагнул к роботу-распорядителю, набрал на его панели цифру 7931=20=2 и направился к свободной от мебели стене, в которой открыл массивную, под потолок высотой, дверь. Сейф был завален оружием. Лоснились от смазки новенькие парализаторы, посвечивая красными глазками индикаторов заряженных батарей; в зажимах стояли лучеметы, так что сразу можно схватить любой и ввести в бой; в углу этого сейфа-арсенала стояли стволами вверх метатели шаровых молний, лежало много другого оружия, назначение которого не совсем точно понимал Тадоль-па, да и не стремился сейчас распознать. Его интересовали только ключи от экл-Т-трона, и, повинуясь диктату, ле-Трав ткнул кулаком в квадрат обшивки, перевернул его, крутанувшийся на шарнире, и вытащил сцепленные кольцом металлические пластинки ключей.

«Все на месте», — с неудовольствием на себя подумал ле-Трав. «И все же надо проверить», — подсказал ему Тадоль-па. Не привыкший к тому, чтобы в вверенной ему систерии подслушивали его мысли, ле-Трав воспринял подсказ как разговор с самим собой. Подчиняясь появившейся потребности, он сунул руку в ту же хитрую нишу, из которой извлек ключи, щелкнул выключателем — все содержимое сейфа-арсенала отодвинулось в сторону, открыв новую бронированную дверь в железобетонной стене. Ле-Трав выбрал из связки нужный ключ, вставил его в прорезь замка, повернул с заметным усилием — дверь отошла, показав узкий и длинный лаз, слабо освещенный редкими огоньками.

«Что там проверить еще? Не пойду же до капсул». «Не надо. Скорее одеться», — подсказал Тадоль-па.

«Я велел собрать слуг!» — раздраженно произнес ле-Трав, и робот-распорядитель ответил так же мысленно писклявым голосом бионика, когда-то принадлежавшего инжеру, а сейчас вмонтированного в электронику робота: «Слуги ждут у двери, Верховный. Впущу их, когда закроешь сейф».

Ле- Трав проделал все манипуляции с дверьми в обратном порядке, и, когда стенка приобрела прежний вид, в покои вбежали молоденькие баянны и занялись его переодеванием в парадный костюм.

В приемной ле-Трава существовали регламентированные места для ожидающих аудиенции: для кселензов — ближе к двери и в центре, для баянн — по дальним углам, под ветвями серпантинных деревьев, чтобы не раздражать представителей господствующих каст. Кроме того, низшим вменялось в обязанность почтительно помалкивать, чтобы в ментальном поле мысленной связи не слышалось лишних голосов. А сделать это можно, если обезмыслить мозг, бездумно созерцая какую-нибудь точку. Кари рассматривала лепесток цветка. Невидимая за ветвями и неслышимая, она сидела и ждала своего часа.

Пришла она сюда первой, а сейчас ментальное поле приемной переполнялось мысленными голосами сановных кселензов, собравшихся на утреннюю встречу. Тон задавал круглощекий, грузный Пособник Верховного Предводителя Киндель. Большой гурман и сластолюбец, Киндель рассказывал, как они с надзирателем вычислителей всю ночь готовили рассыпчатый хаал и поедали его в компании хорошеньких баянн.

Неожиданно распахнулась дверь кабинета, и в приемную вышел Верховный кселенз ле-Трав. Оглядев приемную, бросил: «Приема не будет. Все по местам». Кселензы расступились, и он прошел к выходу.

Опасливо и недоуменно переглядываясь, боясь показать в мыслях какие-либо догадки, чтобы не прогневить высшее начальство, потянулись из приемного зала посетители — сперва кселензы, а за ними низшие. А Кари словно бы подняла какая-то сила и вдоль стенки, бочком, шажком за шажочком, повлекла к двери в покои ле-Трава.

«Парализатор приготовь, — подсказал ей Тадоль-па. — Войдешь — бей робота-распорядителя, в нем бионик слуги».

Кари вошла в покои ле-Трава в тот момент, когда в дверь с другой стороны вышли слуги, и за ее спиной сразу же лязгнул дверной запор. Выхватив парализатор, она полоснула его лучом по роботу-распорядителю, раз и еще раз, пока тот не прекратил свое обеспокоенное вращение по оси; часть размалеванного лица робота отвалилась и приоткрыла прицельное устройство и кончик ствола лучемета.

«Ты по- по-гиб-нешь, — пропищал голосок робота. — Не выйдешь отсюда». «Подойди к его пульту, — приказал Тадоль-па. — Осторожнее. Не встань под ствол. Набирай 7931 равно 20 равно 2».

«Не смей! — запищал робот, как только Кари набрала первые четыре цифры, и попытался повернуть в ее сторону ствол лучемета. — Не имеет права никто!»

Кари не обращала внимания на его писк и вообще почти все делала как бы автоматически, ведомая волей Тадоль-па. Когда перед ней открылась ниша, наполненная оружием, она заменила свой большой парализатор на маленький, который было гораздо удобнее прятать под одеждой, так же автоматически достала из потайного места ключи и открыла ими дверь в стене; шагнула за дверь…

«Теперь все делай сама, — сказал Тадоль-па. — Внизу много металла, связь оборвется. Спустишься в тоннель, достигнешь полюса. Твоя задача — увидеть экл-Т-трон и проверить мои догадки. И сразу — в Габар. Сюда не возвращайся, чтобы не погубить все».

«А ты, Тадоль-па?»

Переведя взгляд на экран, контролирующий полковника охраны, Тадоль-па увидел, что фароны готовятся вырезать дверь лучеметами. Он ответил бодро: «Я в полной безопасности, Кари. Прощай».

Она зашагала по ступенькам вниз, и связь их оборвалась.

Тадоль- па переключился на фарона, приспосабливающегося начать осторожную, чтобы не повредить оборудования станции, резку запорного устройства двери. Справиться с фароном оказалось проще простого: используя диктат, Тадоль-па заставил охранника навести лучемет на полковника. Тот заметался в тесном вестибюле, стал прятаться за офицеров. И все испуганно забегали под прицелом лучемета, шарахались из стороны в сторону, падали, ползли, вопили:

— Он под диктатом.

— Парализовать его!

— Убить!

Фарон, поддиктатный Тадоль-па, грохнулся на пол, парализованный сразу несколькими выстрелами, Офицеры били и хлестали фарона фибролучами, пока у того не прекратились конвульсии.

Почувствовав свою неуязвимость, Тадоль-па потерял бдительность и допустил ошибку. Он захотел пересесть за соседний пульт надзора, чтобы как можно больше кселензов взять под контроль, снял с головы шлем и тут же почувствовал, как его словно бы встряхнули; он неестественно вытянулся, неуклюже встал с кресла и против своей воли пошел к дверям. Каким-то краешком сознания понял, что его оплошностью воспользовался Верховный кселенз ле-Трав.

«А ты думал победить нас, вонючая скотина?!» — гремел в голове голос ле-Трава.

«Я… боялся… смерти…» — проговорил Тадоль-па, с трудом преодолевая охватившее его напряжение.

«Он боялся!.. — издевался ле-Трав. — Теперь я посмотрю, как ты забоишься, когда сам полезешь в утилизатор. Я буду расщеплять тебя по частям. Ты у меня…»

Ле-Трав с яростью обрушил на Тадоль-па накопившуюся ярость и на какое-то мгновение забыл о необходимости направлять действия поднадзорного, вести его, не оставляя ни на секунду. Тадоль-па тут же воспользовался ошибкой ле-Трава: зацепившись ногой за ногу, он упал и стукнулся микропередатчиком мыслей об пол, так что бионик хрустнул и разбился.

Удар был настолько сильный, что Тадоль-па потерял сознание.

2. На грани жизни

Внизу гулко грохнуло, и волна воздуха, взмыв вверх, ударила в каменный козырек над пещерой, пахнула гарью в лицо Ворха — взрыв. Ворх отпрянул от лаза, втиснулся в какую-то расщелину и замер. Взорваться мог только снегоход, на котором он приехал сюда, — значит, покушение! На Верховного кселенза! Это не укладывалось в голове. Это же…

А почему бы и нет, подумал Ворх с усмешкой. Ведь и сам он приехал сюда не развлекаться. Вот только забрался в эту глушь без охраны, как будто специально для удобства врагов. Какая непростительная опрометчивость!

Над лазом пронеслась с шипением лавина снега, сорванного с вершины взрывной волной; в пещере стало темно от взметнувшейся снежной пыли. Она забивала рот, глаза, уши, лезла под одежду. Но лавина проскочила быстро, снежная пыль улеглась, и Ворх подумал, что ему 'повезло дважды. Первый раз, когда не стал углубляться в горы и избежал смерти от взрыва снегохода. А вторая удача была в том, что, добравшись до первой же испещренной горы, он полез наверх, под козырек, а не остался внизу, где был бы сейчас завален снегом в какой-нибудь из пещер.

Теперь предстояло избавиться от убийц. Он понимал, что они обязательно появятся и, конечно же, не оставят его в живых.

И они появились- в пещеру проник пронзительный свист глайдера. Скорее прятаться! Убраться в глубь пещеры, в толщу горы, чтобы их приборы контроля за мыслями не уловили и тени какого-либо образа. Окаменеть.

Выбрался из пещеры после того лишь, как еще раз услышал свист улетающего глайдера. Огляделся. Дождался, когда серебряная лодочка зависла над вершиной дальней горы и скрылась за ней. Вот теперь можно безбоязненно думать…

В эти дикие, пустынные места Верховный кселенз Ворх приехал тайно, чтобы побыть одному и обдумать план дальнейшей борьбы без опаски, что кто-то подслушает мысли. За последние триста лет немногие могли позволить себе такую роскошь. Ворх рискнул. Выбрался из зоны массовой слежки за мыслями, чудом избежал смерти, остался, наконец, один, но — не думалось. Его честолюбивые замыслы как бы поблекли, отодвинулись на второй план, а в Ворха вошло неведомое ранее чувство беспричинной тоски, грусти о прошедшей молодости, желания счастья. С чего бы это, задумался он, рассматривая распростертую перед ним лощину и горы — гигантские волны окаменевшего океана, величавые и такие безразличные к его судьбе.

Клонился к закату Зведон, перекрасил в синее заснеженную лощину, простиравшуюся под ногами Ворха, позолотил чехлы на скаракостах — деревьях радости, мак и тут росших на пологих склонах. Живой его свет отступал, отодвигался к вершинам, еще сверкавшим льдистой прозрачностью, а низины заполнялись голубым сиянием от пылевого кольца, все явственнее проступавшего на небе белой дугой. И все это превращение происходило в такой тишине, что Ворху показалось: он слышит течение электричества по обогреваемому костюму.

Ворх глянул на вершину ближней горы — что-то показалось ему там необычным, — присмотрелся и разглядел лыжника. Маленькая темная фигурка стремительно спускалась с самого пика, взвихряя снег на рискованных поворотах, огибала чернеющие выступы камней. А вот прыжок, еще прыжок!.. Это было немыслимо, граничило с фантастикой. Такое не проделывали даже в офицерском корпусе кселензов.

На момент-другой лыжник исчез. «Неужели разбился?» — пожалел Ворх. Он вышел из-под козырька над пещерой, вытянулся, стараясь заглянуть за выступ горы, за которым скрылся лыжник, и вдруг почувствовал, как почва под ногами качнулась и его понесло вниз. Попытался вцепиться в какую-нибудь неровность, но ее не было: пронесшаяся ранее лавина снега все слизала на своем пути, а облетевший ущелье глайдер фаронов растопил снег, и он превратился в ледяную корку, по которой и скользил Ворх. Оставалось только надеяться, что на пути не окажется вмерзшего камня, который распорет спину. Наконец Ворх врезался в снег на дне лощины. Барахтаясь в сугробе, суеверно думал: «Неужели опять повезло? Не слишком ли много везения?»

Над ним склонилась смеющаяся женщина. Ворх разглядел, что это была баянна, но, к своему удивлению, не одернул ее властно, позволил смеяться над кселензом и даже обрадовался, когда разглядел ее пластмассовые лыжи, — значит, она и спускалась с вершины. Разглядел, что она к тому же молодая и красивая. А смеялась открыто, заливисто и беззаботно, как бывает только, может быть, в детстве.

— Берись, — подала она руку и помогла Ворху подняться.

«Ты спускалась на этих пластмассовых досках?» — спросил он, удивленно рассматривая ее самые простенькие и, наверное, самодельные лыжи. Но она не улавливала его мысленных слов, вынула из кармана флакончик, брызнула себе на руку струйку содержимого и, дождавшись, когда капли превратились в пучок волокон, неожиданно быстро протерла Ворху забрало шлема.

— Здесь недавно рыскали фароны на глайдере, не тебя ли искали? — вновь спросила она вслух.

— Меня.

— Прятался в пещерах?

— Я видел, как ты съезжала с горы.

Я тоже видела, как. ты катился, — рассмеялась она вновь.

— Потом ты исчезла. Думал, разбилась. Я хотел… — показал он, как непроизвольно подался к ней, и выразил тем самым охвативший его порыв. Она заметила это, перестала улыбаться и с пристальным вниманием посмотрела на него, а он завершил мысль со смущением за неуклюжий жест: — В общем, сорвался…

— Ты так смешно катился…

«Что же тут смешного?» — вернулся он к мысленной речи, но она опять не ответила. Видимо, не имела с ним мысленного контакта. Неужели при падении повредился бионик? — подумал он боязливо и почувствовал, как по спине пробежала дрожь.

Поспешно сунув палец под забрало шлема, Ворх нащупал на виске катающийся под кожей желвак — цел! — и облегченно вздохнул. Значит, не работал микропередатчик мыслей у женщины. Это казалось не менее невероятным, чем ее спуск с вершины. Неужели она не замечает, что лишена мысленной связи? А может, это сделано ею специально, чтобы избежать надзора? Ворх вспомнил, что ему докладывали о скуде, хитро повредившем свой бионик. Пугаясь правды — ведь она потребует от него каких-то действий: вызова фаронов, ареста баянны, — Ворх нехотя спросил ее мысленно: «Твой биокристалл работает?» Но она, и на этот раз никак не отреагировала и лишь озабоченно осматривала его разодранный при скольжении с горы комбинезон и ботинки, которыми он пытался примять снег, чтобы не стоять перед ней по колено в сугробе.

— В Габар идешь? — спросила она.

Ворх изобразил кивок. В Габар он не собирался: туда было далековато, Ворху нужна была лишь первая подвернувшаяся пещера, где под толщей породы он мог бы обдумать свои планы. Однако возвращаться старым путем он тоже не мог, и потому кивнул уже более решительно.

— И лыжи есть?

— Мой снегоход под снегом.

Она перевела озабоченный взгляд с его ботинок на дальний конец лощины. Даже не улавливая ее мыслей, Ворх догадался: думает, как с ним поступить. С закатом Зведона становилось все холоднее. Баянна уже подрагивала, должно быть, она не имела энергетического подогрева одежды.

— Поедешь со мной, — сказала она…

— Как?

— Встанешь за спиной.

— Погибнем оба. Ты уже замерзаешь. Беги.

— Без меня ты пропадешь, — сказала она решительно и, повернув лыжи в сторону лощины, скомандовала:

Становись за спину. И крепче держись

Ее затея казалась нелепой: маленькая женщина потащит за собой громадного мужчину. Улыбнувшись, он сошел с утоптанного места и провалился в снег выше колен. А ведь точно так же он будет проваливаться всякий раз, когда ноги станут соскальзывать с лыж. Неужели она не понимает этого?

Она подступила к нему ближе и, когда он встал на лыжи, вцепившись в ее поясок, медленно двинулась вперед.

— А ты горячий, — сказала она.

— Это электроподогрев.

— Тогда не замерзнем.

«Беспечная, — подумал Ворх с усмешкой. — А впрочем, что с нее требовать. Баянна и есть баянна — женщина из касты интеллектуальных рабов, которым положено выполнять мыслительную работу да еще развлекать кселензов».

— А ты хорошо идешь. Синхронно, — похвалила она. — Пожалуй, не опоздаем. «Куда?» — спросил он мысленно, а так как не получил ответа, то стал искать его сам, боясь насторожить баянну расспросами. Куда можно «не опоздать»? В Габар? Там что-то произойдет?

Когда- то в юности Ворх бывал в этих местах, катался на лыжах. Оказаться вновь в Габаре показалось ему интересным. К тому же — от себя скрывать не имело смысла — его заинтересовала эта необычная женщина, притягивала ее фантастическая смелость, ее неожиданные поступки. И вообще было занятно побывать в кампании рабов, посмотреть на их жизнь изнутри. Разумеется, это рискованно. Но риск не больше, чем замерзнуть здесь одному в снегах или вновь попасться фаронам Дабера, подстроившим взрыв снегохода…

Он шагал и шагал, прижимаясь к женщине, срывался с лыж, опять вставал на скользкую пластмассу и двигался дальше, сосредоточивая все свое внимание на синхронности их движений. Со временем появился навык. Приноровившись к лыжам, Ворх даже помогал баянне наклоном тела управлять скольжением, когда дорога пошла под уклон. Баянна не переставала похваливать:

— Хорошо получается! Чувствуешь лыжи. Дальше будет легче.

Проходя по посадкам скаракосты, запрятанной он мороза в чехлы, они вспугнули летуна. Мохнатый зверь с кожистыми перепонками между передними и задними ногами неуклюже побежал, проваливаясь в снег и смешно дергая пушистым хвостом.

— Задумай желание, он полетит, лентяй! — азартно вскрикнула женщина и, расцепив руки Ворха, оттолкнув его, побежала за зверем.

Ворх остался стоять, словно воткнутый в снег, и наблюдал, как женщина догоняла зверя, звонко кричала и взмахивала руками, заставляя полететь. Летун, наконец, прыгнул вверх, распростер лапы, и натянувшиеся между ними перепонки плавно понесли его под гору.

«Стать первым!» — сказал себе Ворх, вспомнив детство, когда верил таким вот поверьям.

— До цве-те-ния ска-ра-кос-ты! — прокричала женщина.

Она вернулась за ним возбужденная и веселая. Нет, не такая она красавица, отметил Ворх, рассматривая ее радостное лицо, но столько в ней притягательной энергии, внутренней силы, гордой уверенности в себе! Он замечал, что все больше и больше поддавался очарованию этой безродной баянны. Надо заставить ее полюбить, решил он. Тогда можно будет узнать, что она задумала. Только как это сделать, если бионик ее отключен? Получается, если все рабы научатся отключать вживленные в их головы передатчики мыслей, то кселензам не заставить их повиноваться. Это же крах всего. Гибель Всеобщего святого порядка!

— Оттуда уже видны огни Габара! — сказала она, кивнув на то место, где подняла летуна.

— Как тебя звать? — спросил Ворх, рассматривая ее номер на груди.

— Кари. А тебя? — поискала она взглядом его номер.

— Костюм не мой, — предупредил он возможное удивление. — Они еще не додумались снабжать нас автономным обогревом.

— А жаль, — рассмеялась Кари и подступила ближе, чтобы он встал на лыжи. — Только сейчас узнала, как было бы хорошо иметь такую экипировку.

И она прижалась спиной к его груди, согревая зябнущее тело.

В установившейся тишине, когда Кари, не шевелясь, не похрустывая снегом под лыжами, вбирала шедшее от него тепло, а он охватывал ее руками, чтобы усилить теплоотдачу, послышалось отдаленное урчание моторов.

— Кто- то едет, — повела головой Кари, отыскивая направление звука.

— Фароны, — сказал Ворх со злобной тоской. Казалось, дважды спасся, ушел от них, но вот опять идут за ним с упорной неотвратимостью. Вероятно, приезжали обследовать место покушения и увидели подозрительный лыжный след. Ворх настроился на бионик одного из водителей и уловил картину лыжни, по которой мчался снегоход. Натренированный мозг фарона не позволял себе что-либо обдумывать — только след изредка фиксировался им на какие-то моменты, и тут же голова обезмысливалась. С таким самообладанием могли работать только высокопоставленные офицеры, знал Ворх, и от этого стало еще тоскливее.

— Спрячься в чехол скаракосты, — предложила Кари и столкнула Ворха с лыж. — Они поедут по моему следу и не заметят тебя.

Ее готовность помочь тронула Ворха. Сидя в сугробе, он достал из-под комбинезона складной лучемет, собрал его, подбадривающе улыбнулся Кари. Отметил, что все-таки она красивая. И стало жалко себя до противной тошноты, жалко, что больше не будут его любить такие вот женщины, что вообще ничего. не будет…

— Я не отдам тебя им, — сказал Ворх. — Задержу здесь. А ты беги!

— А ты?

— Бионик… Найдут по мыслям.

— Разбей его.

Он изумился: разбить бионик?! Чудовищно!

— Тогда возьми мой блокатор, — сняла Кари шлем и вынула из волос брошку в виде цветка с двумя подковообразными шпильками. Протянула ему брошку. — Надень на бионик.

Вот теперь, наконец, он улавливал ее мысли и без слов понял, как надо закреплять блокатор, замаскированный под брошку; почувствовал, что она полна решимости бороться и даже готовится что-то предпринять для его, Ворха, спасения; понял, что он чем-то ей дорог. Тогда пусть любит, решил Ворх. Зачем это понадобилось ему перед гибелью — он не знал. Но, нащупав на скобе под шлемом блок гипнотера, включив диктат, Ворх дал Кари гипнотическое повеление любить его вечно, думать о нем, томиться сладостной мечтою о его ласках, быть счастливой, угождая его капризу и желанию. За многие годы отрепетированная Ворхом «гамма любви» с помощью гипнотера воздействовала на бионик Кари и проникала в мозг, во все подкорковые центры эмоций и вписывала ей новые понятия о счастье, символом которого становился Ворх.

Он воздействовал на ее мозг еще и еще раз со сладостным исступлением обреченного, которому не придется воспользоваться свершаемым. Казалось, мало сбежавшей с ее лица настороженности, появления теплоты во взгляде; он терзал ее мозг, пока она не подступила к нему и, застенчиво улыбнувшись, склонила голову, коснулась его. Она — любила.

— Теперь беги, — сказал он, отключив гипнотер. — Уводи след, а я спрячусь тут. Если погибну… Расскажешь всем, где погиб Верховный кселенз Ворх.

— Ты?! Верховный?! — метнула она изумленный и испуганный взгляд.

— Быстрее, — махнул он рукой, повелевая, и Кари побежала по лощине вниз, замелькав между шарами скаракосты.

Рокот моторов приблизился, и стало понятно, что ехали три машины, — одна по следу, а две другие — по сторонам. Ворх впился взглядом в заиндевелый шар пластмассового чехла, вобравшего в себя дерево, и, отыскивая на нем швы соединений, намеренно подумал: «Спрячусь в чехол, а они пусть едут за ней». И тут же надел на бионик брошку Кари.

Мир сузился до восприятия Ворхом собственного тела, оставив лишь то, что чувствовала кожа, видели глаза, слышали уши. Уход из-под контроля за мыслями предоставлял Ворху возможность спрятаться, а значит и выжить. Он плашмя кинулся на снег и, переворачиваясь, скатился по склону вниз, укрылся за сугробом, примяв там удобную для тела площадку. Стал ждать.

Фароны ударили в шесть лучеметов, дырявили и кромсали шар, пока он не свалился с перерезанного ствола, и потом еще били в опадающую оболочку, превращая в труху ветки дерева, а с ними уничтожая и Верховного кселенза, как они думали. Ворх смотрел на это и представлял, как бы сейчас корчился там, перерезанный лучами. Смотрел, наполняясь ненавистью к фаронам, подъехавшим к поверженному дереву, ненавистью к их Верховному кселензу Даберу, не побрезговавшему убийством в борьбе за власть.

Фароны слезли со снегоходов и, проваливаясь в снегу, побрели к истерзанному чехлу. Будут искать бионик, чтобы уничтожить улики, понял Ворх и, выждав, когда фароны принялись разгребать дымящуюся кучу мусора, поразил их длинным лучом. Разрядил всю батарею.

Добравшись до снегохода, Ворх перезарядил лучемет и энергопояс новыми батареями из запасов фаронов и погнал снегоход по лыжному следу Кари.

След оборвался на кромке пропасти. Ворх обомлел, когда увидел перед собой разверзшуюся бездну такой глубины, что постройки Габара с эстакадами и дымными трубами, заполнявшими пространство внизу перед другой горой, устремленной в поднебесье, казались россыпью детских игрушек. Ворх понуро сгорбился, представляя, что могло случиться. Вероятно, Кари мысленно уловила, как фароны уничтожали скаракосту, в чехле которой он должен был спрятаться по ее совету, а позже не услышала его призывов. Ну конечно же! — забыл снять блокатор. Ворх поднял шлем, сорвал с бионика ее хитрый цветок и с еще большей тоской, навалившейся на него, подумал о происшедшем. Кари не улавливала его мыслей, защищенных ее же блокатором, а рокот мотора снегохода приняла за приближение погони. Не в состоянии без него жить, в отчаянии бросилась вниз…

К Ворху все явственней приходило осознание, что и он ее полюбил. Это было для него новым и странным. Продолжая сидеть на снегоходе, он смотрел на далекие огни Габара, а видел ее смеющиеся глаза, когда Кари склонялась над ним, чтобы в очередной раз помочь ему подняться и встать на лыжи. Все, что было между ними, — только вот эти взгляды да смех., а опечален он так, что хоть бросайся за ней в пропасть.

Он приподнялся, чтобы заглянуть за кромку, навсегда скрывшую Кари, и уловил ее голос: «Не надо! Я здесь».

Ворх оглянулся и увидел Кари, спускавшуюся к нему по склону горы. Он бросился к женщине, увяз в снегу. Подъехав, баянна кинулась к нему в объятия, переполненная радостью и ликованием.

— Ты живая! Живая! Любимая! — бросал он ей слова вслух и мысленно.

— Любимый! — твердила она в ответ.

— Ты же… закоченела! Грейся, — распахнул он застежку комбинезона и заставил ее обогреться. — Где ты была? Как оказалась там?

— Ты победил их… Я знала, что ты победишь, — ушла она от ответа.

Ворх не обратил на это внимания: он ласкал и упивался ее ласками.

— Скорее в Габар, — заторопился он.

3. Последний оплот

Габар был местом скопления древних рудников; эксплуатация их началась за много тысяч лет до начала эры Нового Порядка на Кселене. Выработки, штреки штольни уходили глубоко в горы, многоярусно ветвились, запутанно пересекались, так что не могли быть подконтрольны охранным постам фаронов с их установками тотальной слежки за мыслями, а потому рабам здесь вынужденно предоставлялось самоуправление. За добытые объемы руды им выдавались питание, одежда и необходимая техника. Специальные полки фаронов, разместившиеся в древних перестроенных под казармы крепостях, надежно запирали ущелье — проход к рудникам.

Ворх направил снегоход к Дворцу Нового Порядка. Дворец стоял на возвышении, и к нему двигались толпы кселян, подрагивая от холода.

Обгоняя низших, Ворх «прощупывал» каждого по высшей волне мысленного контроля компактным прибором, которым располагали только Верховные кселензы, но так и не мог найти неблокированного. Неужели все защищены? — не переставал он удивляться. Не страшатся наказаний за нарушение Великих предписаний? Ворх всматривался в их лица — не боятся. Глаза светились живостью и воодушевлением, которые у рабов редко приходилось видеть в метрополии. И даже вечно грязные, тупоумные скуды, дрожащие от холода под горной пластиковой одежонкой, непригодной для поверхности, даже эти генеты специальной селекции, предназначенные для черной, тяжелой работы, заметил Ворх, смеялись. Смех скудов он вообще никогда не слышал и даже предположить не мог, что он возможен. А теперь вот услышал. Значит, здесь происходит что-то воодушевляющее их. Заговор?! Тогда они уничтожат меня, — понял Ворх и усмехнулся: надо ли было менять быструю смерть на мучительную казнь? Может, прикинуться взбалмошным любителем экзотики, забравшимся ради остроты впечатлений в проклятое место Кселены? Не поверят. К тому же Кари может выдать, покосился он на привалившуюся к нему и мирно спящую, разморенную от тепла кабины баянну. Ах как неосторожно открылся ей! «Тогда попрошу помощи в борьбе», — пришла наконец спасительная мысль.

У широкого марша ступеней главного входа Дворца Ворх остановил снегоход. Кари тут же открыла глаза и, не отпуская его руки, которую держала всю поездку, повернула к Ворху голову, улыбаясь смущенно и счастливо.

— Уже приехали. А я спала…

— Очень хорошо, что отдохнула. Мне нужна будет твоя помощь. Я должен встретиться с вашими Предводителями, или как вы их там называете…

По мере того как доходил до сознания Кари смысл его слов, с лица ее сходила безмятежная улыбка и заменялась выражением озабоченности и тревоги. «Боится за меня», — отметил Ворх. Откинув купол кабины снегохода и помогая Кари выбраться, подбадривающе шепнул:

— Все будет хорошо!

— Кари, я здесь! — раздался радостный возглас. От группы низших, поднимавшихся по ступенькам дворца, отделился молодой мужчина из касты инжеров и, прыгая через ступеньку, подбежал к Кари, обнял ее, закружил. Ворх ревниво сторожил Кари взглядом: как поведет себя? На миг она обрадовалась появлению инжера, но взгляд ее тут же метнулся к Ворху, как бы прося прощения и заверяя, что любит она только его и никого больше.

— Мы ждем тебя на всех тропах, — говорил инжер, не замечая явной скованности Кари. — Все в сборе. А кто это? — заметил он наконец Ворха.

— Наш гость! — произнесла она твердо. Глядя в глаза инжеру, добавила: -

Займи нам столик в верхнем зале.

— Только тебя ждут, — потянул ее наверх инжер.

— Там закурят скаракосту, если позволит кселенз, — сказала Кари, вопросительно глянув на Ворха. Теперь и инжер посмотрел на него с озабоченным удивлением. Глаза его привычно потускнели, плечи опали, и весь он словно сжался, потупился, как подобало вести себя низшим в присутствии кселензов.

Кари тем временем продолжала задавать ему программу, торопливо перечисляя то, что должно быть во Дворце. Легким кивком головы Ворх подтвердил сказанное и, подав руку Кари, чтобы вести ее наверх, небрежно бросил окаменевшему рабу:

— И чтобы никто не знал обо мне. Только ты, она и ваш Предводитель. Извести его.

Поднимаясь по ступенькам, Ворх расправил плечи, придал осанке горделивую выпрямленность, похожую на ту, что была у каменного Победителя, стоящего на высоком постаменте у главного входа. Зажав в руке лучемет и небрежно выставив его вперед, всегда готовый полоснуть лучом смерти, каменный кселенз стоял там, олицетворяя силу и мощь 'правящей касты. Каждый проходящий перед стволом его оружия должен был помнить, что подвластен любому приказу Победителей. И Ворх гордился своей причастностью к касте Победителей, полностью игнорируя приглушенный смех скудов над его в клочья изодранным на спине костюмом.

— Мы переоденемся в моей комнате, — сказала Кари, уводя его из вестибюля в коридор.

— У тебя здесь постоянная комната?

— Я здесь бываю. Привожу расчеты…

Ворх кивнул. Он тоже здесь когда-то бывал. Озираясь, восстанавливал в памяти планировку дворца.

Раньше это здание служило размещавшимся в Габаре полкам фаронов, и Ворх приезжал сюда усмирять вечно бунтующих рабов. Помнил, как они, тогда еще молоденькие офицеры, нашли в тупике одного из коридоров комнату, а в ней — спуск в подвалы, набитые предметами культуры и быта покоренных народностей. Тогда и он, и его друзья очень удивились, что низшие были, судя по находкам, совсем не такими дикими, как говорили офицерам на занятиях. Их находка произвела переполох среди командования. Офицерам прочли под гипнозом несколько лекций о преобразующей мир светлой миссии кселензов, установивших на веки веков Новый Порядок, а подвалы залили пластиком, замуровав вход. И правильно сделали, отметил сейчас Ворх.

Кари завела его в стандартную комнату одиночек, где кроме кровати уставом предусматривался подстав для курения скаракосты и настенный телеэкран одноканальной трансляции. Телеэкрана здесь не было, а на его месте висела картина, изображавшая старика в древнем одеянии. Примерно такие же картины Ворх видел в подвалах и потому сразу заинтересовался ею:

— Кто это? Откуда?

— Не знаю. Он был на обороте.

Она бросила на Ворха укоряющий взгляд, смысл которого тот понял, когда Кари повернула портрет. На оборотной его стороне была воссоздана видеопластикой сцена наказания кселензом провинившегося скуда. Любое изменение угла зрения как бы оживляло конвульсии бугристого от мускулов, глыбоподобного скуда, валявшегося в ногах у молоденького кселенза под лучом парализатора. Скуд корчился, вздрагивал, ронял слезы и слюни, униженно молил о пощаде, тогда как казнящий его кселенз сострадательно хмурился, вынужденный исполнить свой долг.

Кари подавленно молчала от сознания своего зависимого положения, о чем так бесцеремонно ей напомнили этой картиной; Ворх тоже почувствовал смущение от своей невольной бестактности, а еще, пожалуй, от признания несостоятельности и даже вредности подобных картин, которые он как Верховный кселенз надзора за мыслями в свое время рекомендовал для серийного производства. Помещенные в таких вот комнатушках, подобные картины, пожалуй, вызывали у низших не чувство смирения, а все возрастающую подавленность. Ворх снял картину, подержал в руках, не зная, куда деть — в комнатке не было места для хранения каких-либо вещей, — и вновь повесил на стену так, что видно было изображение старика. Улыбнулся Кари.

А та на его улыбку расцвела. Притронулась к Ворху, ласкаясь, и, тут же, спохватившись, повернулась к подставу, подожгла на нем косточку скаракосты, а когда Ворх потянулся к дурманящему дыму, приятно расслабляющему мышцы, Кари уступила ему место у подстава. Сбросив с себя экипировку, она встала во встроенную в стену вертикальную ванну, которая сразу же повернулась, чтобы сомкнуть створки, наполнилась моющим раствором, автоматически вымыла Кари, высушила и вновь повернула к комнате — для выхода.

— Будешь мыться? — спросила Кари, переодеваясь и стараясь не замечать страстного взгляда Ворха.

Он молчал, но на лице его проступила легко читаемая боязнь остаться без энергопояса и другого оснащения, которым располагали Верховные кселензы.

— Где я встречусь с вашим Предводителем?

— Я пойду узнаю. И принесу тебе одежду.

Сбросив верхний изодранный костюм, Ворх стоял перед Кари в блистающем наряде Верховного кселенза. Но стоял в нерешительности: он впервые почувствовал свою незащищенность перед неизвестными силами, окружающими, должно быть, его. Вся надежда на спасение была теперь связана с Кари. Ворх привлек ее к себе, лаская, и приказал:

— Иди.

Кари вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и тут же привалилась к ней спиной от внутренней слабости и смятения. Она бежала, летела а Габар с великой вестью о том, что тайны экл-Т-трона больше не существует, что она, Кари, теперь знает все-все и это «все» станет главным оружием в борьбе угнетенных против трехвекового господства кселензов, и сама же полюбила кселенза так, что уже ничего не помнит, готова отдать ему и себя, и тайну… Забыла Эйлева, с которым связаны были все мысли о счастье. Даже думать об Эйлеве стало неприятно Кари, и она поторопилась отбросить воспоминание о том, как тот неуклюже обнимал ее возле снегохода на глазах у Ворха. Но ведь любила, любила! Что же произошло? — мучилась она, не замечая на себе взгляда остановившегося перед ней скуда. Опасливо косясь на дверь, он произнес шепотом:

— Тебя ждут, Кари.

— Веди, — подала она руку, чтобы опереться…

Оставшись один, Ворх приготовился к нападению, хотя и понимал, что рабы попытаются схватить его при каких-то иных обстоятельствах, а не в этой тесной комнатушке. И все же он проверил стены и выяснил, что три из них представляют собой всего лишь пластиковые перегородки, которые легко будет прожечь лучеметом. Где гарантия, что рабы не предусмотрят такой вариант? Значит, надо найти хоть одного незащищенного блокатором раба, воспринимающего мысленный приказ… Только теперь Ворх на собственном опыте убедился, какое у них, кселензов, могущественное оружие — бионик — и какое оно ничтожное, когда блокируется.

Изобрели бионик задолго до установления Нового Порядка. О военном предназначении прибора никто тогда не думал, и вживляли его в мозг только для просветления большим ученым и организаторам масс, чей моральный облик и гражданские устремления не вызывали сомнений. Бионик позволял дальше видеть, тоньше слышать и читать мысли кселян вблизи и на расстоянии. Для этого стоило лишь представить образ того, с кем обладатель бионика задумал общаться, и прибор усиливал телепатический контакт, позволяя обладателю бионика воспринимать поток мыслей «собеседника».

Вскоре открылось еще одно замечательное свойство бионика. Вживленный в мозг, он впитывал и накапливал всю информацию, получаемую индивидуумом на протяжении жизни, полностью сохраняя самосознание личности после смерти физического тела. Оснащенный специальным приспособлением, такой биокристалл, бионик, теперь уже именуемый Баук, прикреплялся на голову любого кселянина, и… происходило воскрешение умершей личности. Баук великого ученого продолжал творить, большого политика — управлять. И тысячи кселян становились добровольными носителями Бауков для быстрейшего достижения прогресса.

По мере совершенствования биокристаллов, их стали вживлять не только великим, но и выдающимся специалистам, затем — хорошим и нужным. Далее как-то сама собой пришла потребность вживлять бионики их родственникам и друзьям. Этот шаг вызвал недовольство простого народа, не желавшего отдавать тело в услужение тем, кто потерял свое. Однако первые одиночные вспышки протеста были подавлены искусно организованным и широко рекламируемым всеобщим движением за достижение нового расцвета Кселены. Были составлены величественные проекты преобразований, обещаны невиданные успехи науки, техники, культуры, сказочное благоденствие каждого и всех. Вживление бионика последнему скотоводу Хангабского плато отмечалось как мировая победа цивилизации, но через год на том же плато начались волнения скотоводов. Они разбивали вживленные им бионики, с помощью которых теперь уже читались их мысли, уничтожали Бауков — своих пожизненных надзирателей.

Протест скотоводов поддержали передовые мыслители систерий и попытались доказать, что общество еще не созрело до единомыслия, что прийти к нему — если это достижимо вообще — можно только путем приобретения собственного опыта, а не механического приятия знаний пусть даже выдающихся кселян. Высказывалось много других доводов, но их не поняли сразу, а потом было некогда понимать и перестраиваться, так как взбунтовались горняки и металлурги и правителям надо было предпринимать экстренные меры. Мир раскололся на два лагеря. И хотя в меньшинстве оказались кселензы — так называлась правящая прослойка, — они победили, обеспечив себе господство и многовековое бессмертие. Был установлен Новый Порядок, превративший инакомыслящих в рабов.

«Не желавший терять малое — теряет все!» — вспомнил Ворх афоризм и подумал, что всплыл он в памяти не случайно. Надо им что-то предложить, чтобы выиграть время и уйти отсюда живым. Секреты Гильорта?… Но в условиях тотального контроля мыслей, которому подвергались даже Верховные кселензы, невозможно будет скрыть предательство. Неужели придется умереть после трехкратного спасения? И потерять вечность, не испытав ее?…

Непрекращающиеся шаги за дверью и голоса за стенкой напомнили Ворху времена юношества, когда он жил в такой же, как эта, комнатушке и мечтал поскорее стать полноправным кселензом. Этот день наступил после совершеннолетия, когда им — одногодкам — вживили бионик и привезли во дворец Гильорта для принятия присяги. Вспомнился пронизанный светом зал, стройные ряды подтянутых молодых офицеров с белыми повязками на голове и полнейшим сумбуром мыслей. Стенка раздвинулась, и, сопровождаемый группой офицеров, в зал вошел один из первых правителей нового Гильорта, прославленный военачальник Великой войны, экс-Предводитель Верховных кселензов Баук-Кубтарм. Он покоился на голове темнокожего скуда, нависал над его лбом массивным наростом, сверкающим множеством золотых ножек и усиков, погруженных в мозг раба. Сам раб был одет в мундир Кубтарма, густо обвешанный орденами и регалиями, но был увалист и неуклюж, глаза его светились тускло, взгляд был неосознанный, так что Ворх на какой-то момент усомнился в силе бионика и, как оказалось, напрасно. Подавленная воля раба свидетельствовала о жизненной силе Баука. И экс-Предводитель Баук-Кубтарм продемонстрировал это, отбросив навсегда все сомнения Ворха в возможности бессмертия и вечного господства — высшей привилегии касты победителей и господ.

«Юноши! — обратился мысленно к молодым Баук-Кубтарм. — Сейчас вы примете присягу Гильорту и станете полноправными членами нашей великой касты. Это большое счастье — быть ее представителем. И большая ответственность. Миллионы лет на Кселене не утихает борьба. Воевали роды и народы, страны и континенты, партии и классы. Добивались счастья, не понимая, что не может его быть без несчастий и зла; добивались свободы, не понимая, что не может ее быть без ограничений и стеснения, насилия и гнета; добивались равенства и братства, не понимая, что миром правит Закон иерархии, который утверждает: это вот светило, Зведон, сияющее над нами, может существовать и без нас, и без всей Кселены, но мы не можем прожить без него и мгновения. Точно так же и народ не может прожить без вождей, без их разумного правления. Но народ темен и не всегда постигает эти простые истины. Ослепленный верой в надуманные идеалы, он постоянно бунтует. Но мы заставили народ смириться, принудили работать. Мы победили! На Кселене утвердился Новый Порядок. Согласно Всекосмическому закону иерархии, правящая каста кселензов получает привилегированное положение и гарантированную тысячелетнюю жизнь. В ваших силах, юноши, продлить этот срок до ста тысяч, до миллиона лет!»

В рядах молодых офицеров раздались возгласы изумления. Баук-Кубтарм рассмеялся:

«Все зависит от вас, юноши. Дерзайте! Мы свое сделали, теперь пришло ваше время. А награда стоит того, чтобы поработать одну жизнь. Я прожил триста лет, сменил десяток таких вот носителей и все еще не исчерпал желания наслаждаться. Если прибавите мне тысячу лет, буду вам благодарен!»

Встреча с экс-Предводителем Баук-Кубтармом пробудила в Ворхе честолюбие. Как и все присутствующие на приеме офицеры, он жаждал поскорее приступить к активной деятельности, совершать подвиги во имя процветания Кселены и утверждения безраздельного господства касты. И не только это… Где-то в тайниках мозга вспыхнула понятная только Ворху и никак не сформулированная мечта стать таким же прославленным, как Баук-Кубтарм, и потом выступать перед молодыми офицерами в день принятия ими присяги Гильорту…

Воспоминания не помешали Ворху контролировать происходящее вокруг него. В здании сделалось тише. И шагов за дверью становилось заметно меньше. Кари не возвращалась. Охваченный тревогой, он опять подумал о конце. Что ж, пусть будет смерть, решил Ворх. Предательство невозможно…

4. То самое…

Известия поступали в Габар тревожные. Приезд Кари должен был, наконец, внести ясность, ее ждали на Сборе. Но произошло непонятное: с ней появился Верховный предводитель ведомства надзора за мыслями Ворх — претендент на пост Предводителя самого Верховного Гильорта планеты вместо престарелого Линга, переселение «я» которого в Баук ожидалось со дня на день. Зачем Ворх прибыл сюда? Почему с Кари? Сотни подобных вопросов задавали себе избранники Сбора, ожидая прихода баянны.

— Его надо убить! Уничтожить! — твердил Эйлев.

Невысокого роста, мускулистый и подвижный, обычно он вызывал вокруг улыбки и смех, но сейчас, после такой обескураживающей встречи с Кари, удивлял непривычной взвинченностью. Он ходил по диспетчерской с работающими экранами видео и словно бы не замечал ничего вокруг: с силой оттолкнул помешавший ему стул, и тот, отлетев к стенке, разбил экран, а Эйлев даже не заметил этого и продолжал шагать.

Комендант Габара Минтарл был настроен более миролюбиво.

— Сейчас важно узнать, зачем он приехал, — говорил Минтарл, сидя за столиком. Кожистая складка на лбу, образовавшаяся от долгого ношения Баука, нависала над его глазами в виде козырька, и Минтарл задумчиво теребил ее пальцами единственной руки, подпиравшей голову. Взгляд его был устремлен на один из экранов, где транслировались учения фаронов, проводимые их Верховным предводителем Дабером. — Во всяком случае не вступать с нами в тайное соглашение против него… — Минтарл имел в виду Дабера.

— Надо схватить Ворха. И не медлить! — сказал Эйлев и приостановился, дожидаясь ответа.

— Нельзя! У Ворха нет таких полков, — кивнул Минтарл на экран, где Дабер посылал в атаку моторизованные части фаронов. — Вероятно, он хочет как-то использовать наст. Видимо, знает про готовящееся восстание.

— Тем более надо схватить! — подступил к столику Эйлев и проверяющим беглым касанием прошелся по оружию, спрятанному под платьем. — Он не должен уйти отсюда, чтобы не проговориться потом.

— Я хочу разобраться во всем, чтобы не сделать ошибки, — терпеливо ответил Минтарл. Грузный и внешне медлительный, он обладал живым умом и прекрасной памятью. Но для принятия решения ему недоставало информации, и Минтарл медлил, пытаясь добыть ее с помощью логических построений. — Ворх, без сомнения, претендент на пост Предводителя Гильорта. Его ведомство могущественнее, но не имеет реальной силы. Его сила — в знании чужих секретов и в политической изворотливости. Наверняка он что-то вызнал или хочет здесь вызнать, чтобы использовать это в борьбе.

— Он мог прослушать мысли Кари!

— Мог. У Верховных особое оснащение.

— Тогда… — хищно напрягся Эйлев.

Минтарл поднялся с кресла. Высокий и когда-то крепкий мужчина, он и сейчас еще был величественно могуч. Распрямившись, Минтарл со спокойной твердостью взглянул на Эйлева, красноречиво выговаривая взглядом, что никаких «тогда» быть не может.

Кари пришла, наконец. Смущенно улыбаясь, она скользнула мимо кинувшегося к ней Эйлева и, поприветствовав Минтарла, села в предложенное кресло.

— Где Тадоль-па? — спросил Минтарл. — Что в систерии? Рассказывай.

— Он захватил городскую станцию надзора за мыслями и закрылся в ней, — торопливо рассказывала Кари. — Город безнадзорен. Надо срочно вызволить Тадоль-па. Он великий ученый. Здесь записи его мыслей. — Она достала из кармашка коробочку с тонкими пластинками магнитных записей и передала Минтарлу. — Тадоль-па доказал возможность дематериализации и материализации, нуль-транспортировки, движения предметов на расстоянии — телекинеза.

Тайны экл-Т-трона больше не существует! Она у вас!

— Ворх знает про это? — приподнял Минтарл полученную коробочку.

— Нет.

— Как ты оказалась с ним?

— Он убегал от фаронов. Они хотят убить его. Взорвали снегоход, а потом была погоня. Он их уничтожил.

Минтарл и Эйлев понимающе переглянулись, а Кари насторожилась. Опять ее колыхнуло волной любви. Почувствовав опасность для Ворха, Кари принялась рассказывать, какой он отважный, умный, хороший; высказывала предположения, как он может помочь им в борьбе, и чем больше говорила,'тем больше пугалась за Ворха, видя откровенную озабоченность на лице Минтарла.

— Это все очень интересно, — прервал ее Минтарл, накрыв ладонью ее ладошку. — Мы с ним встретимся и все обсудим. А сейчас у нас более важные дела: надо спасти Тадоль-па. И тебе, Кари, придется вернуться с Эйлевом в систерию.

Минтарл посмотрел ей в глаза с тем выражением, которое убедительнее всяких слов. Еще вчера Кари только кивнула бы в знак согласия да весело тряхнула головой, готовая выполнять любое задание, но сейчас вымученно улыбнулась и отодвинулась от Минтарла.

— Нет, я не гожусь сейчас для борьбы. Я люблю… Ворха.

Минтарл нахмурился и, чтобы не смотреть в засиявшие глаза Кари, принялся прикреплять к поясу болтавшийся пустой рукав.

— Я знаю, он враг, — говорила Кари. — Но не могу с собой ничего поделать… Так я пойду, он ждет меня.

Когда она поднялась, чтобы уйти, Эйлев сорвался с места и с криком: «Я убью его!» — бросился к двери, но у порога вдруг завис в воздухе, словно поднятый кем-то невидимым за шиворот. Какое-то время он усиленно крутил ногами и дергался, но вскоре осознал свою беспомощность, растерянно покосился на Кари и тогда только упал на пол.

— Ворха никто не убьет! — твердо произнесла она, кидая взбешенные взгляды то на Минтарла, то на Эйлева.

— Это и есть то самое?… — спросил Минтарл. Кари кивнула: да.

— Что он знает о нас?

— О защите биокристаллов.

Тогда захочет узнать все. Ты понимаешь, чем это грозит?

— Очень плохо… понимаю, — Кари обмякла и уже с жалостью смотрела на тяжело дышащего Эйлева, поднимавшегося с пола. — Не знаю, что со мной произошло. Так неожиданно нахлынуло.

— Это гипнопедия. Он воздействовал на тебя диктатом и заставил полюбить его.

— Нет, нет… Меня заставляли любить многие, я знаю, как это бывает… С ним все не так… Мне кажется, я люблю его всю жизнь. Только не знала и встретила наконец. Понимаю, что он враг, но все равно люблю…

— И все же тебе придется выбирать: он или мы!

— Да, — кивнула Кари. — Придется…

Она ушла. Эйлев с мольбой во взгляде обратился к Минтарлу, и тот понял, кивнул:

— Мы спасем ее. А сейчас надо выручать Тадоль-па.

— Я еду, — сказал Эйлев. Уже в дверях обернулся к Минтарлу: — Обеспечь, чтобы он не сбежал от нас, как от фаронов.

— От нас не убежит, — пообещал Минтарл и стал созывать в зал свободных от дежурства боевиков охраны.

5. Наследник победы

Дожидаясь Кари, томясь от неопределенности своего положения и бездействия, Ворх прилег на постель и привычно потянулся к транслятору сновидений. Ему захотелось узнать, что смотрят низшие в таких гиблых местах, как Габар. Вероятно, такую же сентиментальную чушь, как и всюду, подумал он, прикрепляя к бионику контакт передаточного устройства. Расслабился. Закрыл глаза, и перед мысленным взором, как на экране, поплыли картины, заставившие его содрогнуться. Он воспринял ощущение ужаса и животного страха маленького мальчика, бежавшего по улице горящего города, увидел, как рушатся стены, услышал грохот взрывов и разваливающихся домов. Что-то леденящее душу в этом море огня заставляло мальчика оглянуться и одновременно запрещало смотреть назад. По отчаянию мальчика Ворх понял, а потом и услышал, что за ним гнались кселензы. Мальчишка упал, полез в какую-то щель, но ему прижгли пятки, и он снова побежал, а Ворх увидел Победителей, узнал рогатины антенн на их шлемах и в руках лучеметы. Победители утверждали Новый Порядок.

Увиденное парализовало Ворха. Руки, плечи, спина одеревенели. Сделай движение — заскрипят суставы. Ворх не знал, что ему делать. Долг Верховного кселенза заставлял что-то предпринять — остановить трансляцию, запретить, поднять тревогу, но он, к своему ужасу, продолжал воспринимать антиправительственную пропаганду. Он даже вдруг почувствовал жалость к этому грязному оборвышу.

Мальчишка вбежал в какой-то дом, протянул руки к бросившейся к нему женщине и готов был уже заплакать от радости и обиды за свои мучения — Ворх пережил всю гамму его чувства счастья от того, что мальчишка спасся, нашел маму, — но вдруг ребенок споткнулся и вспыхнул под ударом лучемета. Женщина в ужасе отпрянула, закричала и, упав на колени, поползла к сыну, но ее, хохоча, оттащил от трупа ребенка кселенз и стал срывать платье.

— Вот какую несли они культуру! Вот их Новый Порядок! — раздался негодующий голос диктора, — Смотрите и ожесточайте сердца, смотрите и запоминайте лица этих «героев». Они ее выследили, чтобы казнить, но казнила она!..

Распростертая на полу женщина, придавленная телом насильника, изловчившись, выхватила из его подсумка гранату. Лица хохочущих кселензов, наполнявших комнату, исказил страх, убийцы бросились к двери, но были сметены раздавшимся взрывом…

Ворх отключил транслятор и поднялся с постели, стал искать воду, чтобы смочить пересохшие губы. Надо было успокоиться и разобраться во всем. Прежде — успокоиться, говорил он себе, фиксируя, что нервно захлопнул пустой шкафчик для посуды. Ворх еще раз открыл его, нашел не увиденный ранее прозрачный стакан и напился воды. И пришла первая спокойная мысль: значит, низшие не только научились делать свои видеосны… И какие сны. Они вызывают ненависть к высшим, они поднимают низших на борьбу с нами.

Ворх покосился на валявшийся возле подушки транслятор. Запретить!.. А почему запретить? Почему мы все запрещаем? — задумался он, топчась в узком и коротком пространстве комнатки. Сколько Ворх помнил себя, все вокруг изощрялись в поисках того, что можно было бы еще запретить, ограничить, урезать, понизить, изъять… Конечно, так спокойнее, но не лучше ведь. Запреты отучают думать, искать пути преодоления препятствий. А может, наоборот, изощряют ум? Когда он не сломлен… Какой же вывод? Если запрещать, то надо запрещать всем и все, полностью парализовать волю к сопротивлению, подавить все проблески самосознания, какой бы то ни было инициативы. Тогда что же мы получим в итоге? — размышлял Ворх. — Точнее, что получили? Полнейшее равнодушие — там, в столице, не в Габаре, — низших, за которых теперь приходится обдумывать все их действия, направлять каждый шаг. Господствующая каста стала рабом своих рабов?!

Нет, что- то не так, все неверно, раздумывал Ворх. Ему представлялось, что должен быть какой-то главный смысл утвердившегося мироустройства. Который необходимо было понять. И не находил этого смысла, а только упирался в тупики. Но ведь история тупиков не знает, понимал Ворх. Значит, все происходящее сейчас — неизбежное следствие какой-то причины, какого-то ошибочного витка, за который кселяне несут сейчас наказание и будут нести до тех пор, пока не поймут бесплодность взятого направления и не перестроят все-все. Иначе — пожар, гигантский костер на всю Кселену.

Прообраз его Ворх видел, когда горела фабрика видеоснов в Киленде. Началось с малого — с горящего уголька, выкатившегося из костра на съемочной площадке, где делали очередной видеосон о том, как низшие, инжеры, традиционно спасали красивую кселензянку от коварных инопланетян. По сюжету инжеры выкрадывали ее из космического корабля и, чтобы сбить погоню со следа, босыми убегали по углам своих сгоравших лачуг. Во время съемок уголек из-под ног артиста отлетел к вешалке с костюмами. Он был так мал, что его могли просто раздавить каблуком, но этого почему-то никто из десятков скудов и инжеров, обслуживавших съемочную группу, не сделал, и уголек поджег костюмерную. И тут еще можно было бы легко справиться с огнем, как выявилось при расследовании, но скуды и инжеры отошли в сторону, позволив огню с костюмерной переброситься на стены павильона. Ворх сам потом допрашивал инжера, видевшего отлетевший уголек, и все допытывался, почему тот не погасил уголек ботинком.

— Инжер не имеет права отвлекаться от своей работы на выполнение не свойственных ему обязанностей, — невозмутимо чеканил тот, взирая на Ворха пустыми безразличными глазами.

В день пожара, срочно прилетев в Киленд, Ворх видел охваченный пламенем громадный город. Все его фабрики и облепившие их ночлежные соты низших сгорели, огонь пошел на кварталы кселензов, надо было спасать их, а толпы рабов, переполненные внутренним ликованием — это тоже видел Ворх, — не кидались на выручку кселензам, как воспитывали их из ночи в ночь видеоснами; рабы рассаживались где-нибудь поодаль очередного загорающегося дома и со злорадным интересом смотрели, как кселензы в панике метались и молили о помощи. Ни один низший, как выяснилось на расследовании, не помог. Это больше всего потрясло Ворха, и он допытывался у них: почему?

— Предписано — каждому свое, — говорили они.

— Тебе я предпишу север, — сказал Ворх одному и замер, контролируя поток мыслей раба. В них было безразличие к судьбе.

«Поеду на север».

Уже уходящему под конвоем рабу Ворх с помощью диктата задал вопрос: «Страшно?»

«Теплее оденут. А цепи — те же. Пусть горят хоть все их города».

Это уже приближало к истине, понял сейчас Ворх, припоминая тот допрос. У них ничего нет своего, и потому они ко всему безразличны. Рядовые кселензы о' причинах этих событий не задумываются, потому что всякое осмысление негативных явлений может быть истолковано надзором как критика устоев Нового Порядка. Но Верховные должны же понимать…

За дверью послышались шаги, и в комнатку вошел Минтарл.

— Ты просил встречи — я пришел. Что привело тебя к нам, Верховный?

Ворх ничем не выдал своего удивления.

— Меня загнали к вам, как животное. На растерзание? — надавил он на последнее слово.

Минтарл видел, что Ворх говорит неприятную для себя правду.

— Мы тебя не убьем, Верховный, хоть тебя и загнали к нам, — сказал он спокойно.

— Это вас не спасет от расправы. Меня убьют фароны где-нибудь на выходе, а обвинят вас, чтобы бросить сюда полки на усмирение взбунтовавшихся рабов. Даберу надо показать свою мощь перед выборами.

— Понимаю. Чем мы можем помочь тебе?

— Себе.

— И себе.

— Мне нужен глайдер.

— Ты преувеличиваешь наши возможности, Верховный.

— То, что я здесь увидел, выше всех возможных преувеличений. — Ворх устремил взгляд на лицо безрукого, но тот остался невозмутимым.

— Мы — смертники, нам даны кое-какие права. Но глайдеров не имеем, не положено. В шахтах они не нужны. Но тебе поможем, Верховный. До утра ты покинешь Габар. У тебя еще есть просьбы к нам?

— Совет.

— Слушаю.

— Вы готовитесь к бунту. Не отрицай. Во все века существования Габара здесь бунтовали, требовали новых прав. А по тому, сколько вы понаделали блокаторов мыслепередачи, можно судить, что тоже подготовились к чему-то серьезному. Мой совет — не торопитесь.

— Мудрый совет. Мы им воспользуемся, Верховный, — кивнул Минтарл. — Так что не беспокойтесь, властвуйте всласть, а мы будем для вас добывать редкие металлы и мирно погибать во тьме и сырости.

— Не иронизируй, старик. Нам выпала редкая удача поговорить без свидетелей, и, может быть, без надзора. Или тоже подслушиваете? — вопрошающе уставился Ворх в глаза Минтарла. Тот заколыхался, копаясь в кармане, наконец вытащил блокатор и протянул ему:

— Надень. И оставь себе на память о посещении Габара.

— Спасибо, — принял Ворх блокатор, укрепил его на бионике и, когда потерял ментальный обзор, успокоенно расслабился, готовясь продолжать разговор. — Я политик. И хочу, чтобы вы понимали сложившуюся расстановку сил.

Если вы не убьете меня, фароны спровоцируют вас на бунт каким-нибудь другим способом, а потом подавят восстание, чтобы Дабер по вашим костям поднялся на Гильорт.

— Понимаю. Если не будет волнений, то Предводителем Верховного Гильорта станешь ты, Ворх. А какая нам разница, кто захватит власть? Может, ты нам что-нибудь дашь?

— Мир.

— И продолжение рабства?

— А вы предпочитаете смерть?

— Свободу.

— Ее нет в природе. Даже у правителей нет, поверь. Мы тоже ограничены обстоятельствами. Свобода похожа на коридор, по которому убегаешь от убийц: спасешься ли — неизвестно, но бежать можно только туда, куда он поведет.

— Ты прав, Верховный, — кивнул Минтарл, обдумывая, чего хочет Ворх. Чего еще добивается, сохранив жизнь. — Но мы хотим, чтобы наша свобода происходила от природы вещей, а не от вашего каприза.

— Новый Порядок установлен не капризом, а в силу обстоятельств. Они вынудили расслоить кселян на касты для более эффективного использования наследственных профессиональных качеств.

— Получается, мои гены виноваты в том, что я добываю вам металлы и сдохну в горе, не увидев света?

Если ты каторжанин — именно так! — сказал Ворх, выдерживая горько-язвительный взгляд старика и досадуя на то, что приходится объяснять простые истины. Мы-то с тобой знаем, старик, что любой порядок держится принуждением. Без зла нет добра, без принуждения нет свободы,

— И никакой середины, примиряющей противоположности?

— История не ищет компромиссов. У нее или то, или другое: или вы, или мы.

— Если вы — это тупик.

— История не знает тупиков! — бросил Ворх громче, чем того требовала тональность сложившегося разговора. «Оказывается, они здесь философствуют, в то время как мы, господствующая каста, боимся думать, чтобы не выйти за пределы единомыслия».

— Могу предположить гипотетически, что в силу каких-то катаклизмов айсберг перевернется: вы подниметесь наверх, мы — уйдем вниз. А что изменится? Ни-че-го! И не потому, что вы хуже нас или лучше. Ни вы, ни мы не знаем, куда идти дальше в своем историческом развитии. Нужно ясное понимание новой формации, а его нет. Вот и топаем по векам с витка на виток, повторяя старые ошибки. Рабство физическое мы заменили на рабство интеллектуальное, так сказать, с учетом технического прогресса. А вы наше интеллектуальное рабство замените новым феодализмом, построенным на власти отдельных личностей» которые возглавят производство и распределение материальных благ.

Ведь и вам, как и нам, придется вводить ограничения — значит, тут же появится неравенство социальных групп. Тупик!

— Что ты предлагаешь, Верховный?

— Не проливать кровь.

— Я так и думал, — поднялся Минтарл. — Было очень интересно поговорить с лидером Гильорта, но надо идти, чтобы к утру ты получил глайдер. Прощай, Ворх.

— Прощай… А как твое имя?

— Старик, — улыбнулся Минтарл, показывая, что представляться не желает, и закрыл за собой дверь.

6. Познавшая тайну

Наконец вернулась Кари, вошла в комнату, прекрасная, как осыпанная цветами и росой ветка скаракосты. Декоративные кристаллики вспыхивали по всему туго ее облегающему костюму, а маленький венок на голове испускал радужный свет. Лицо Кари светилось таким целомудрием, столько в нем было счастья, достоинства и уверенности, словно была она не баянна, а равная Ворху кселянка. Непринужденно подошла к нему, протянула сверток, поверх которого лежала веточка скаракосты.

— Тебе, — сказала она, глядя в глаза долго, незащищенно, дожидаясь понимания и согласия. И когда увидела, что он не понял ее дара, добавила, слегка смутившись: — Мне дали повеление родить ребенка. Идти в дом свиданий… не хочу. Пусть будет от тебя… если ты не против…

Ворх кивнул, вспомнив, что в каких-то видеоснах проигрывался древний обычай, когда девушка отмечала своего избранника подношением веточки скаракосты, а потом танцевала с ним танец любви и брака, свершаемый, по преданиям, только раз в жизни. Новый Порядок запрещал брак низшим кастам, но они, как Ворх видел теперь, сохраняли какие-то остатки ритуала, чтобы скрасить циничную обнаженность предписания. Ворх принял подношение, чувствуя себя польщенным и обманутым одновременно, потому что чувствовал, как его втягивают в какую-то сладкую, дурманящую ловушку. Ведь сам заставил Кари полюбить, а вдруг оказалось, что смущается перед ней, ждет ее знаков внимания, ощущает томление от непреодолимого желания ласкать и повиноваться ей одновременно.

Ворх переоделся в такой же праздничный, как у Кари, костюм, голову повязал косынкой, спрятав под ней скобу Верховных, а к косынке султанчиком прикрепил веточку скаракосты — знак избранного на меск. За широкий пояс засунул деньги, коробок с косточками курений, а лучемет, парализатор и энергопояс с беспечной доверчивостью бросил на постель. Готов!

Кари оглядела его и, довольная, подала руку.

Полутемная кабина лифта не спеша потащилась наверх, отщелкивая этажи, и Ворх припомнил, что много лет назад, как раз после вживления бионика и посвящения в кселензы, он в таком же лифте поднимался к себе с молоденькой баянной и не мог унять охвативших его фантазий. Ему не терпелось подчинить полученную девушку, утолить желания, а она слышала его мысли, испуганно жалась в угол и мысленно лепетала при этом: «Не надо. Я не люблю тебя…» И как потом пламенно ласкала, подчиненная диктатом, — вспомнил Ворх с грустью. Где она теперь? Может быть, корпит в какой-нибудь систерии над расчетами, если обнаружила научные склонности?! А скорее всего, рожает детей, увеличивая поголовье носителей Бауков. И он неожиданно для себя и к радости Кари вдруг привлек ее, стиснул в объятии.

Лифт остановился, распахнул двери. Кари разжала руки Ворха и, благодарно глянув на него, повела за собой в зведонный зал — большое круглое помещение, под прозрачным куполом которого горела маленькая звезда. Ворх помнил этот зал, заполненный военной молодежью, обеспечивавшей порядок в Габаре. Здесь грохотала музыка, дергались и извивались в танцах парочки, а над ними изобильно парили дурманные шары скаракосты. Какое было беспечное время, вспоминал Ворх былое, оглядывая ложа, на которых уныло перекатывались под светом звезды полуобнаженные рабы. Много было стариков и старух, никак не выразивших своего отношения к появившейся парочке в костюме меска, но объявились и представители более молодого возраста: они поднимали головы, вставали, передавая друг другу новость, и, взмахивая руками, радостно звали пришедших к себе.

— Празднуем меск, поднимайтесь.

— Кари! Кари!

— А ты здесь популярна, — заметил Ворх, следуя за Кари к центру зала.

Им предоставили два ложа и столик. Пока Кари щебетала с окружившими ее женщинами, Ворх достал из коробочки косточку скаракосты и кинул ее в подстав для курения. Косточка обуглилась, зашипела, стеклянный подстав стал заполняться пузырьками, они там лопались, объединялись в большие дымные пузыри, переливавшиеся всеми цветами радуги, и, наконец, первый шар оторвался и поплыл по залу над ложами, сопровождаемый вожделенными взглядами рабов, наблюдавших, к кому он опустится, кто будет тот счастливчик, который поймает его на мундштук и вдохнет в себя такой желанный для каждого, приносящий бодрость и возбуждение наркотик.

Как женщины потянулись к Кари, окружили ее кольцом, так и мужчины собирались вокруг Ворха, простецки шлепали его по мускулистому телу, с видом знатоков разглядывали его костюм, интересовались, откуда попал к ним в Габар, принимая за своего. Первые минуты Ворху было не по себе от такой фамильярности, но он как-то скоро привык к добродушно-приветливым лицам, а потом пришел к мысли, что, пожалуй, надо ценить эти текущие, несомненно опасные и потому притягательные мгновения. Он улыбался всем радостно и открыто, шутил и врал виртуозно, когда придумывал себе биографию сбежавшего из систерии баянна, а в довершение ко всему заказал официанту праздничный ужин на всех присутствующих в зале и выложил немыслимую сумму денег, а косточки скаракосты рассыпал в протянутые ладони, чтобы со всех подставов до утра взлетали шары.

Официанты и их добровольные помощники из числа собравшихся в зале принялись разносить по столикам соки и нехитрые блюда праздничного ужина, наскоро собранного из небольших запасов, которые мог выделить Габар. Искрился и пенился сок, наполняя бокалы, и множились улыбки, как бы расплывались вширь круг за кругом, вовлекая в общее веселье все больше скудов, инжеров и баянн. Поднимались больные и немощные и, зажав в руке бокалы, обращали взоры в центр зала, где сверкали нарядами Кари и Ворх. Всем им хотелось выразить свое восхищение вступающими в брак, и они выражали его, что-то выкрикивая, и, хотя разобраться в общем гуле голосов было невозможно, Ворх понял главное: этот меск низшие воспринимают как демонстрацию протеста против Нового Порядка. К центру подбирались восторженные мужчины и женщины, совершенно, как заметил Ворх, незнакомые Кари, чтобы произвести непонятное действие — стукнуть краешком своего бокала об их бокалы и уйти на свое место, не сказав ни слова, но с выражением серьезности, словно свершили какой-то важный поступок.

— Что это значит? — шепнул Ворх Кари.

— А, это наше… Клятва прийти на помощь в случае нужды.

— Мне?

— Нам, — уточнила Кари. — Нас зовут в круг. Наш танец.

Бодрящие соки, будоражащий дым скаракосты, общее внимание, в центре которого оказался Ворх, — все это наполняло тело необыкновенной силой и легкостью, требовало разрядки — каких-то движений, физических усилий, и потому Ворх с радостью повел Кари в круг танцующей молодежи. Их появление было встречено громкими приветствиями, пары расступились, освобождая центр площадки для танца любви. Ворх вышел на середину и остановился, не зная, что делать дальше, как танцевать запрещенный танец.

— Ты — скаракоста, — шепнула Кари, поняв его затруднение, а сама, живо и грациозно изгибаясь, пошла вокруг него кругами, делая мелкие шажочки и перебирая воображаемые ветки руками.

Скаракоста — дерево благоденствия кселян. Оно кормило их питательной мякотью своих плодов, поило соком, одевало и обувало, давая тончайшее волокно, лечило, снимало усталость и напряжение, когда его семена сгорали, рождая дымные шары, которые виртуозно подхватывались на длинные мундштуки и в один-два вдоха втягивались кселянами в себя. С древнейших времен скаракоста обожествлялась, упоминалась во всех ритуалах, символизируя вечно возрождающуюся силу жизни. И Ворх, получив подсказку, понял свою роль в танце — стал изображать растущее дерево, крепнущее на глазах у восхищенных зрителей. Высокий, мускулистый, Ворх подхватил Кари, поднял над собой и замер, предоставив ей возможность извиваться вокруг его шеи, переваливаться через плечи, проскальзывать под руками, изображая вечное движение жизни. Она то опускалась до пола, то вновь поднималась, чтобы на момент изобразить блаженство отдыха на могучих ветвях-руках. А когда наконец замерла в изнеможении, от ближних столиков в Ворху и Кари полетели дымные шары — наступил самый ответственный момент благодарения супругов. Всякий пославший к ним дуновением шар отправлял и свое пожелание, и если шар не лопался и прилипал к слившимся и замершим телам, то считалось, что пожелание исполнится. За несколько секунд Ворх и Кари оказались облепленными шарами, представив собой скаракосту, густо усыпанную плодами.

Кто- то крикнул:

— Собирать урожай!

Зал оживленно зашумел, задвигался, и под звуки сменившейся музыки, пританцовывая, помахивая мундштуками, от столиков и лож пошли к «скаракосте» мужчины и женщины; они весело переговаривались, шутили и, осторожно снимая мундштуками шары, вдыхали их, блаженствуя от того, что вбирали в себя не просто бодрящий дым, а благословенное счастье. И хотя шары эти содержали всего лишь простой наркотический дурман, Ворху было приятно ощущать их устрашающее множество и еще неведанное ранее желание одарить шарами всех желающих.

Так приятно, оказалось, не получать, а именно отдавать другим, и Ворх продолжал стоять недвижно, удерживая на поднятых руках изогнувшуюся кольцом Кари, поджидая и вон ту колченогую старуху, пробивавшуюся с дальних рядов, и того вон паренька с короткими культяшками, торчащими из плеч, как остатки обрубленных крыльев. Пареньку так хотелось успеть получить «плод», он так торопился пробраться через лабиринт лож и столиков, а потому все время застревал в тупиках, что в конце концов отбросил приличия и пошел напрямую перешагивать через короткие бортики.

Кари шевельнулась, пробуя опуститься на пол, но Ворх удержал ее, поджидая безрукого. Тот прибежал запыхавшийся, ткнул мундштуком в шар и, когда тот лопнул от резкого движения, растерянно и жалостно посмотрел на Ворха, словно спрашивая, а дано ли право на вторую попытку. Ворх кивнул и, чуть склонившись, помог безрукому снять шар с колена Кари. Добралась до них и колченогая старуха и, бегая вокруг, жадно вдыхала оставшиеся шары, приговаривая:

— Пусть будет сладок ваш меск. Пусть будет счастлив ваш ребенок. Пусть счастье будет веем-веем…

7. Право живых — борьба

В дверь по-прежнему стучали, но это делали, отметил Тадоль-па, без прежнего неистового напора. Причина такого смягчения стала понятной, когда на глаза попались часы: оказалось, он пролежал в беспамятстве весь день.

В поисках воды Тадоль-па прошел мимо двери и, стукнув в ответ, проговорил:

— Прекрати стучать, надоел.

Он и сам поразился своей выходке, но еще больше опешили те, кто был за дверьми. Они враз притихли и, даже когда пришли в себя, не разразились запоздалой бранью, а вкрадчиво поинтересовались:

— Ты живой, Тадоль-па? Почему молчал?

— Брал вас на подзор. А сейчас заставлю выпрыгивать из станции, если не перестанете меня донимать.

Шума за дверью больше не слышалось.

Смыв с лица кровь и кое-как перевязав голову, Тадоль-па вернулся к пульту надзора. Уже первый беглый взгляд на экраны объяснил ему причину бездействия фаронов. Полковник охраны Попей не мог отдать распоряжений без согласования их с ле-Травом, а тот Гюпея не принимал, потому что с лучеметом в руках сидел у себя в комнате и взирал на приоткрытую дверь, ведущую к экл-Т-трону. На экранах, отражающих их зрительные и мысленные видения, бешено прыгали и менялись одна картина за другой. Бегая по приемной, Гюпей, видимо, обдумывал способы взятия станции надзора: мелькали изображения разбираемых электронных блоков машинного зала, воздуходувов, антенный шпиль на городском куполе и многие другие варианты, хоть и реальные, но труднодостижимые. Видения ле-Трава представляли собой кошмары: то из тоннеля в комнату врывались толпы рабов и он не успевал их поразить лучом, то Предводитель Верховного Гильорта, властелин всего сущего на Кселене, презрительным взглядом гнал ле-Трава из Дворца Гильорта и он, как простой низший, принужденно шагал к приемному бункеру утилизатора…

Тадоль- па с трудом — мешал распухший висок — надел на голову шлем, чтобы услышать их мысли, и ничего не воспринял.

«И никогда теперь не услышу мысленную речь, — понял он, вспомнив про разбитый бионик. — Неужели надеялся на спасение? — спросил себя с удивлением. И ответил с грустью: — Так хотелось увидеть живую травку. Большое-большое поле…»

Остаток дня и ночи он провел за пультом в созерцании потока видений поднадзорных систерии. Тысячи экранов показывали ему, кто что делал, над чем размышлял, о чем мечтал. Больше всего интересовали его коллеги. О тематике их исследований обычной жизни он только догадывался, а теперь даже мог как бы участвовать в творческом процессе, заставляя машину «припомнить» пройденное, чтобы понять настоящее. Мыслеобразы проносились быстро, всполохами озарений. Недоставало восприятия мыслей, но и того, что Тадоль-па видел, чем располагал сейчас, было достаточно, чтобы убедиться в грандиозной силе этой машины, контролирующей мыслительные аппараты сотен ученых Кселены. Тадоль-па понял, что если кселензы не открыли тайн экл-Т-трона, то отнюдь не из-за несовершенства техники, а только из-за своей лени и невежества. Пожалуй, любой посаженный сюда баянн высшей категории знаний мог бы получить за декаду все то, на что ему, Тадоль-па, потребовалось несколько десятков лет. Это было открытие горькое и одновременно радостное от сознания того, что у кселензов недостало умения преодолеть свое невежество.

«А если они сделают это в силу каких-либо обстоятельств?» — подумал он и содрогнулся от мысли, что овладевшим могуществом экл-Т-трона не нужны будут ни низшие касты, чтобы думали за хозяев, ни рабы на заводах и плантациях, чтобы производили материальные блага. Впрочем, Победители какой-то минимум оставят, конечно, но вся масса будет уничтожена, понял Тадоль-па.

Рано утром при осмотре экранов поднадзорных фаронов внимание Тадоль-па привлекло изображение городского купола систерии: по нему кто-то карабкался, приближаясь к торчащей наверху многоярусной антенне. Постояв перед экраном, Тадоль-па дождался, когда поднадзорный оглянулся, и увидел: по куполу лезли наверх фароны, усевшись на моечных роботов. Механические пауки присасывались лапами к прозрачному пластику и неторопливо подбирались к антенной площадке. Прикрывая лицо от пронизывающего ветра, фароны тащили с собой наверх лучеметы и баллоны, должно быть с усыпляющим газом.

«Прожгут дырку и пустят газ. Усыпят, войдут, — понял Тадоль-па. — Так примитивно просто. И я не смогу помешать».

Он сел в кресло и, переведя надзор на главный экран, еще и еще раз пытался взять фарона под диктат, но без бионика ничего не получалось. А как было бы легко с ними расправиться! Техника работала нормально: Тадоль-па легко переводил надзор с одного фарона на другого. Он напрягался, посылал мыслеобразы — и все напрасно: фароны оставались бесчувственными.

Взгляды фаронов зафиксировали облетающий купол глайдер. Серебряная лодочка зависла над антенной площадкой, сметая с нее снег, а потом двинулась к фаронам. Тадоль-па заметил лицо пилота, стоящего за пультом управления, и тут же машинально перевел на него надзор. И только мгновением позже, когда увидел посыпавшихся с роботов, закувыркавшихся вниз фаронов, узнал в пилоте связного из Габара Эйлева. Такое мог сделать только он, возлюбленный Кари. И Тадоль-па почувствовал, что будет спасен.

Окинув взглядом равнодушно шествующих пауков, Эйлев вновь поднял глайдер над антенной площадкой и посадил его возле люка. Потом он отодвинул от двери связанного фарона и, прихватив с собой лучемет, выбрался на площадку.

«Как все просто! — изумился Тадоль-па, наблюдая, как быстро Эйлев прожигал лучом крышку люка. — Как же я не догадался: есть антенна — есть и выход к ней. Можно было сбежать еще вечером. Хотя куда бы ты сбежал без одежды, без глайдера?» — погасил он разыгравшуюся фантазию.

Тадоль- па поднялся с кресла, взял лучемет и, прежде чем искать выход наверх, вывел из строя станцию надзора, сжег и расплавил всю ее внутренность так, чтобы восстановление затянулось на долгое время.

Ворх проснулся от шипящего свиста, доносившегося из-за стен, — возле Дворца садился глайдер, пора уходить. Он освободился от обнимавшей его рук. — Кари и, встав с постели, принялся облачаться в свой костюм Верховного. Сдерну; блокатор с бионика, он охватил для обзора ментальное поле вокруг себя, вновь почувствовал свое могущество, когда увидел глазами связанного по рукам и ногам фарона кабину глайдера и группу выносивших старика скудов. В другом месте пространства, совсем рядом, должно быть, в комнате напротив, Ворх увидел глазами низшего свою охрану, спящую сидя в обнимку с лучеметами. Сам страж измучился без сна, видения его мерцали, расплывались, и Ворху не составило большого труда погасить их вкрадчивым приказом: «Спа-ать… Приятно и хорошо. Сон глубже, глубже…»

Ворх надел свой изодранный на спине костюм, подключил энергопояс — теперь можно уходить. Сделать это лучше резко, решительно, говорил он себе а сам медлил: вдруг сел на край постели и, всматриваясь в лицо спящей Кари, подумал — почему он должен расстаться с этой женщиной? А разве непонятно? Она полюбила под диктатом и, когда пройдет гипноз, с удовольствием разрядит в тебя заряд лучемета, говорил он себе.

Ворх положил руку на ее голову, пальцем сбросил блокатор с биокристалла и, когда Кари сладко потянулась, ощутив прикосновение, углубил ее сон, а затем «вошел» в ее спящий мозг, стал вызывать и воспринимать видения, направляя их к горам и прыжкам на лыжах. Но никак не мог понять, почему так назойливо лез в ее видение экл-Т-трон.

В дверь громко застучали. Ворх оставил Кари и настроился на охранника без блокатора, чтобы заставить его лучеметом перерезать своих друзей и открыть Ворху путь к глайдеру. И рассмеялся, иронизируя над собой, когда увидел у того вместо рук культяшки. Понял: охранник не блокировался, чтобы следить за Ворхом.

Дверь вышибли, отбросили в сторону; в проеме стояли разъяренные рабы, направив лучеметы на Ворха. Поднялась Кари и, прикрываясь одеялом, переводила испуганные взгляды с Ворха на кселян в дверях и опять на Ворха.

— Кари, он входил в твой мозг! — выкрикнул безрукий, выглядывая из-за плеч.

— Я прощался, — объяснил Ворх. — Хотел уйти тихо.

— Экл- Т-троном интересовался! — кричал безрукий запальчиво.

— Горами… Где мы встретились… — повернулся Ворх к Кари и добавил спокойно и грустно: — Где я полюбил тебя.

— Врет он, врет, — прыгал за спинами и неистовствовал безрукий. — Шпионил, вызнавал о нас. Бейте его! Бейте!

— Ты жаждешь моей смерти? А на меске желал счастья, — говорил Ворх успокаивающе медлительно, и только меняющаяся модуляция голоса от интонаций вразумления к ироническому укору выдавала волнение Ворха. Когда пристыженный безрукий перестал выглядывать из-за плеч, Ворх обратился к рабам, наставившим на него лучеметы: — Меня нельзя убить безнаказанно. Фароны тут же бросят сюда полки и загонят вас опять в шахты — вы потеряете все. Прочь с дороги!

Рабы остались стоять плотной кучкой, запиравшей выход из комнаты, и, похоже, не собирались отступать. Взгляды стали жестче, позы — решительней.

— Тогда стреляйте, — предложил Ворх с насмешливым сочувствием. — Кто же первым поднимет руку на Верховного кселенза? Ты?… Или ты?…

— Я! — послышалось за спиной.

Ворх повернулся: перед ним стояла Кари с парализатором в руке.

— Ты нас предашь, — проговорила она с надеждой, что под страхом смерти он заверит в обратном и останется здесь навсегда. Ворх понял это, как и то, что Кари никогда не выстрелит в него.

Предают сторонники, а я ваш враг. Парализуй! Надежнее в мозг, чтоб без конвульсий, — говорил он как об обыденном деле и даже посочувствовал ей: — Нет, у тебя ничего не получится. Надо решительней. А лучше пусть это сделают мужчины. Вот этот, кажется, сможет, — кивнул Ворх на ближнего раба, чуть ли не упиравшего ему в живот ствол лучемета. — Бери парализатор. Не глядя на онемевшую Кари и как бы помогая выполнить им же предложенное, Ворх забрал из ее руки оружие и, передавая рабу, полоснул из него по толпе. Мужчины забились в конвульсиях и осели на пол, изрытая проклятия коварному кселензу. Кто-то, скрюченный, попытался задержать Ворха, но тот вторично выстрелил и через кучу корчащихся тел стал выбираться в коридор.

— Ты не уйдешь! — вцепилась в него рукой Кари, а другой старалась выдернуть из чьих-то скрюченных рук лучемет. Ворх рванулся, и Кари упала под лучом парализатора.

— Прости! — крикнул он и побежал по коридору. Ментально настроившись на фарона в глайдере, заставил того подползти к оставленной открытой двери, чтобы увидеть его глазами, что происходит перед дворцом. А увидев, пожалел, что в руке у него, Ворха, парализатор, а не лучемет, рабы тесно сгрудились вокруг прилетевшего старика, что-то радостно говорили, их не трудно было бы рассечь одним залпом.

Тихо выскользнув из дворца, Ворх непринужденно зашагал по ступенькам вниз к глайдеру; на него глянули с подозрением, а он весело помахал рукой, не торопясь забрался в кабину и захлопнул дверцу. Теперь скорее к пульту, скорее взлет…

Через верхнюю прозрачную сферу глайдера Ворх увидел недовольные лица рабов, заметил, как открылась дверь дворца, и показалась Кари. В первый момент Ворху показалось, что она ползла, но спустя мгновение Верховный совершенно четко увидел, что никаких движений, сопутствующих ползанию, не было, а Кари словно бы летела к толпе рабов на сказочном ковре. Не в силах крикнуть, она тыкала скрюченными пальцами в сторону глайдера. Ее поняли, но было поздно. Взревел мотор, и глайдер взмыл ввысь.

Ворх возликовал: спасен!

Прочертив по небу немыслимый завиток, чтобы не попасть на прицел какого-нибудь стрелка, удалившись от Габара, Ворх блаженно расслабился. «Теперь точно спасен! Перевалить эти горы, — провожал он взглядом отступавшую вершину, — перелететь океан и… Стоп! Как же она не побоялась скатиться с такой высоты? Как забралась?»

Еще не сознавая, только ли любопытство побудило его или то была интуиция, Ворх сбавил скорость и, облетев вершину, направил глайдер в лощину, где встретил Кари. Вскоре увидел прорытую снегоходом канаву, а чуть дальше то место, от которого они с Кари начали свой путь. Сейчас с высоты он казался таким коротким, а каким бесконечно длинным был вчера! Глайдер завис над лощиной, и, разглядывая лыжные следы, Ворх воспроизводил в памяти то, как упорно Кари тащила его по снежной целине, как непринужденно смеялась, когда он падал.

Так что же все-таки здесь произошло?

Ворх направил глайдер к вершине, с которой съезжала Кари. Неестественность ее спуска с горы была им замечена еще из пещеры, до того как сорвался вниз. Но в тот момент, допускал Ворх, он мог быть обманут каким-нибудь оптическим эффектом. По всем известным ему физическим законам Кари не могла перелететь через глыбу с трехэтажный дом, перед которой обрывались следы, вновь продолжавшиеся за камнем. Если Кари не объехала это препятствие, о чем свидетельствовало отсутствие огибающих камень следов, и не перелетела через него каким-то сказочным образом, то получалось… проскочила сквозь камень?!

Это и было абсурдным, но только на первый взгляд. Ворх знал, что именно для таких вот чудес их предки поставили на полюсах таинственные установки экл-Т-трона и создали пылевое энергетическое кольцо вокруг Кселены. Если Кари проскочила сквозь каменную глыбу, то, значит, она всемогуща как бог! Значит, владеет тайной… экл-Т-трона?!

Все это время Ворха не оставляло ощущение, что за его мыслями следят. Он вспомнил про валявшегося на полу связанного фарона, глянул на него — фарон лежал не шевелясь, словно находился в беспамятстве. Ворх настроился на него ментально и уловил, что поток его мыслей и зрительных образов был остановлен на каком-то пятне — искусно проделанная, но примитивная уловка. Боится стать свидетелем моих догадок, решил Ворх. Выходит, и фарон понял, что означают эти загадочные следы, оставленные лыжами Кари…

Ворх снизил глайдер и вихрем, нисходящим от днища, сдул следы с горы; поднялся до вершины, чтобы проделать то же самое с другой стороны, и не нашел их там — вот и еще одно подтверждение догадки! — не нашел даже каких-нибудь намеков на то, что кто-то всходил на гору или был доставлен на вершину каким-нибудь летательным аппаратом. Оставалось признать, что Кари сама взлетела на гору, проделала немыслимый даже для спортсменов головокружительный спуск, а в довершение всего перепрыгнула через глыбу-камень или проскочила сквозь него, потому что не имела трамплина для прыжка. Тайны экл-Т-трона больше не существует — понял Ворх значение очертаний, увиденных им в мыслях Кари.

«Ее можно выкрасть, — заговорил ментально фарон. — Я это сделаю, если пожелает Верховный. Развяжи меня».

Ворх неторопливо набрал на пульте управления программу полета, выбрав алогичный путь, чтобы не иметь неожиданных встреч в небе, и, когда глайдер устремился по курсу, повернулся к фарону, рассмотрел его. Это был красивый, тренированный мужчина, очень похожий на тех, которые стреляли по чехлу скаракосты из снегохода. Фарон не трусил, владел собой и умел ждать, что тоже подсказывало Ворху, что перед ним не рядовой экземпляр, а особа из окружения самого Дабера. Что ж, проверим на прочность, решил Ворх и, ухватившись за перевязь ног, рывком перебросил фарона на середину глайдера, где были проваливающиеся створки десантного люка. В этом рывке и в выражении лица Ворха фарон уловил что-то угрожающее, обеспокоенно задвигался, стараясь отползти от опасного места, заговорил с угодливой преданностью:

«Я буду служить тебе. Рабы мне доверяют, хорошо платят, а я вожу им… что надо. И баянну привезу».

«Почему же тебя связали, если доверяют?» — Ворх положил руку на рукоять запора десантного люка. Увидев это, фарон затряс головой, умоляя не делать задуманного, заговорил поспешно: «Они… Сам попросил, чтобы ты поверил: я не продался».

«Значит, понимаешь, что предатели никому не нужны?» — сбросил Ворх предохранительное кольцо с рукоятки.

«Я в спецкоманде Дабера, прислан убить тебя…»

«Догадываюсь».

«Я не один».

«Шестерых я уже освободил от этой заботы».

«Чем вызвано желание Дабера убить меня?»

«Ты популярен. Не жесток и результативен. Ты станешь Предводителем Верховного Гильорта. А я убью Дабера, я его близкий друг…», «А зачем мне такие друзья?»

Створки люка ушли вниз и, когда фарон провалился, вновь захлопнулись» за бортом несколько мгновений виднелось падающее тело с раскинутыми руками, все-таки запоздало освобожденными в проигранной партии.

Глайдер, перевалив горы, несся над океаном, и Ворху оставалось не так уж много времени, чтобы поразмыслить в одиночестве. Обстоятельства были серьезны и даже страшны своими последствиями. Если Кари откроет тайну рабам, — а она сделает это, как только поправится, — низшие обучатся ее приемам и их уже не остановят ни горы, ни этот океан. Рабы тучами устремятся на метрополию, начнут грабить и уничтожать все, пока полки фаронов стерегут их пустые шахты и заводские ночлежки. И придет конец всему, подытожил Ворх,

А вдруг Кари не откроется им? Вдруг захочет единолично пользоваться тайной экл-Т-трона? Она не глупа, ценит комфорт и не чуждается нарядов — значит, захочет занять высокое положение в обществе, а приобрести то и другое ей можно, только сохранив для себя тайну экл-Т-трона и заполучив его, Ворха, в законные мужья. Ведь она станет матерью ребенка Верховного кселенза, а может быть вскоре и Предводителя Верховного Гильорта!..

Сквозь прогалину облаков показалась кромка берега — скоро снижение, а надо еще столько передумать всего… И все же Ворх задержал взгляд на таинственной дуге над головой, ярко сверкавшей белизной на прозрачной синеве неба, и мечтательно вздохнул: неужели он станет властелином таинственных сил и сможет парить без летательных машин, усилием мысли, уничтожать врагов, не выходя из кабинета? Ее тайна и моя неограниченная власть сделают нас, сделают… Кем же они сделают? — задумался он, затрудняясь подобрать точное определение. А впрочем, не имеет значения, кем стать: главное — стать! И Кари захочет, непременно захочет, — уверял он себя. — Мы создадим новую форму правления, основанную на личном могуществе властелина. Было? Но не так. Все они опирались на заинтересованные в них группы, прослойки, сообщества, и ради сытости одних приходилось грабить других. А нам прослойки и группы не понадобятся. Касты ликвидируем — все равны. Ныне униженные станут опорой власти. А наше правление всегда будет справедливым, потому что исходит не из интересов господствующих сил, а из интересов целого, над которым мы встанем как объективная данность, единая для всех и потому для всех справедливая. Так что не утопия, нет. Это будет принципиально новая форма в исторической эволюции общественного сознания. Только бы согласилась Кари…

Глайдер пошел на снижение, и Ворх, отвлеченный от своих дум, увидел небоскребы столицы, торчащие из белой равнины облаков, как гигантские кристаллы. При приближении к ней белая равнина теряла свою цельность, рвалась на клочья, и в прогалинах становился видимым нижний ярус столицы, утопающий в синеве садов, переполненный мельтешением всевозможных летательных машин. Автоматически снизив скорость, глайдер вошел в их поток.

Появление Ворха в столице вскоре было замечено. Из окна одного из воздушных шаров, которые в виде «поплавков» обозначали трассу полета, выглянул фарон и вскочил с места, бросаясь к приборам связи. Он даже не скрыл радости от выпавшей удачи доложить по инстанции первым.

С простодушием провинциалов поглядывали на Ворха пассажиры громоздкого буссара, плывшего справа. Слева выскакивали щеголеватые флайеры и меняли ярус полета, как только их владельцы узнавали Верховного кселенза, в изодранном зимнем костюме, одиноко стоявшего под куполом полицейского глайдера. Эти трусили, знал Ворх, боялись стать свидетелями подозрительного явления.

Какой- то молоденький кселенз; летевший впереди, настойчиво пытался показать плачущему малышу военный глайдер и тыкал в сторону Ворха пальцем, пока не узнал его, а узнав, тут же спрятался за ребенка. Зато его жена, сидевшая за пультом управления, поднялась с сиденья, оглянувшись, поприветствовала Ворха блистательной улыбкой и изящно отвела свой флайер в сторону, уступая путь. Ворх жестом поблагодарил кселянку за любезность.

Глайдер обогнул территорию Дворца, блиставшего в кущах садов, как ювелирная игрушка, и, отделившись от потока летящих машин, устремился к посадочной площадке Билярга — главного здания, возглавляемого Ворхом ведомства надзора. Билярг стоял посреди толпы таких же, ушедших за облака, тысячеэтажных гигантов. Центральное и осевое положение здания было удобным как для связи с Дворцом, расположенным у подножия Билярга, так и для надзора за мыслями службистов других ведомств и горожан. В то же время и само ведомство надзора было объектом шпионажа всех других ведомств. Ворх знал, что как только он был узнан в городе, количество желающих понаблюдать за его мыслями стало увеличиваться с быстротой покатившегося с горы снежного кома.

Но сейчас это было кстати.

Встречать Ворха собралась многотысячная толпа его службистов. Они тоже внимали его мыслям, а так как Ворх ни о чем сейчас не думал, а только фиксировал окружающее, то толпа видела его глазами людскую массу, себя да еще чувствовала при этом непроизвольную радость, рвавшуюся из сердец. И службисты тут же ответили Ворху радостным порывом, придвинулись к мягко севшему глайдеру, смеялись. Выйдя из глайдера, Ворх остался стоять на его ступеньке, чтобы дать себя обозреть, протянул руки с растопыренными пальцами, и каждый палец тут же был зажат в кулак приближенными пособниками власти из самого близкого окружения, а их пальцы свободных рук достались службистам второго круга; потом образовался третий, четвертый, пятый круг, живые кольца потянулись с посадочной площадки по этажам вверх и вниз, объединив прямым контактом пособников, цузаров и рядовых службистов в один эгрегер одинаково думающих, чувствующих, Живущих.

Право включаться в единую цепь получали только приверженцы, доказавшие каким-либо поступком свою преданность эгрегеру. Сам Ворх запомнил, наверное, на всю жизнь своего первого начальника, который лишь через два года доверил Ворху зажимать в кулак тощий начальнический палец. Самым большим наказанием для подчиненных в эгрегере был запрет на прикосновение к пальцу. Даже поднявшийся на вершину иерархической лестницы мог быть отвергнут эгрегером, если переставал отвечать его интересам. Такое случилось с предшественником Ворха, которому вместо чувств любви и преданности эгрегер послал смерть. Поэтому Ворх служил эгрегеру, знал и защищал интересы каждого, что обеспечивало их ответную преданность.

«Я — с вами!» — сказал мысленно Ворх с чувством охватившей его радости, и она была воспринята всеми в цепи прямого контакта, породив ответный порыв чувств.

«Мы с тобой!» — произнес каждый, как клятву.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

По ту сторону добра

1. Блаженство вечных

Они были молоды, наивны и безгранично счастливы, хотя и не догадывались об этом. Имели собственный флайер, недорогой, зато новенький. И прибыли в столицу по делам, обещающим дальнейшее благополучие.

Их радость чуточку омрачалась его чрезмерной боязнью потерять ее. Его постоянная настороженность, особенно на людях, раздражала ее, заставляла говорить ему колкости. В каждом оказавшемся рядом мужчине он видел соперника и принимался выяснять, не обратила ли жена на него внимания. Вот и сегодня на встрече Ворха подчеркнуто любезный взгляд жены встревожил его. А когда она сказала шутливо: «А Верховный красив», — ревнивое чувство обожгло его. «Пожалуй, она могла бы полюбить этого Ворха», — подумал он с досадой.

Ладен была восторженной, пылкой, увлекающейся. Ей доставляло удовольствие играть роль покорительницы сердец и тем мучить Биза. Однако в этой роли она не переигрывала и знала точно, где надо остановиться или сделать паузу.

Глянув на поникшего головой мужа, Ладен рассмеялась:

«Ревность к Ворху! Как тебе это пришло в голову? Он же правитель. Любовь женщины для него — ничто. Ворха любит народ. Видел, как его встречали? Их любовь равносильна смерти. Тысячи лягут, чтобы он по их телам прошел к высшей власти…»

«И мы?» — боязливо спросил Виз.

«Может быть, и мы. Чтобы стать сильными, надо прикоснуться к сильном) Сила передается».

Решимость какая-то горела в глазах Ладен, и она напугала Виза.

«Не дело женщины вмешиваться в борьбу великих. Она легко может сгореть в этом огне страстей».

Ладен бросила с вызовом:

«Конечно, если сама слаба…»

Подтекст сказанного еще более напугал Виза:

«Не думаешь ли ты проверить свои силы? Лучшим применением способностей женщины была и остается забота о доме и детях. Кстати, что делает наш малыш?»

Маленький Гулик, предоставленный на время самому себе, открыл коробку со сладкой пастой и торопливо уничтожал ее.

— Ах, ах! — кокетливо сокрушаясь, воскликнула Ладен. — Ты весь измазался. Такой внук бабушке не понравится.

— А где она?

— Во- он в том большом доме, — показала Ладен.

— Там деревья растут, — разглядел Гулик навесные сады, винтом опоясывающие здание. — Бабушка любит, чтобы деревья были.

«Он умница! Он не задает вопросов, он сразу отвечает», — приподнялась Ладен и, дотянувшись, потрепала сына за щечку.

— Ты прав, бабушка очень любит деревья, и мы сейчас прилетим в ее сад, вздохнула Ладен и мечтательно добавила, адресуя мысли мужу: «Ах, если бы ты служил в ведомстве надзора».

Виз нахмурился, не понимая, что бы тогда изменилось.

«Я бы не отдала свою мать на хранение в эти мерзкие склады, — сказала Ладен уже раздраженно. — Цузары имеют высокие доходы, получают рабов-носителей, сколько захотят, а мы четвертый год не можем получить хотя бы одну рабыню для возвращения мамы. Мне стыдно, стыдно!.. Неужели ты этого не понимаешь?»

Придерживая малыша, увлеченного разглядыванием навесных садов пристыженный Виз оглянулся, проверяя, не уловил ли их разговор кто-нибудь не ближних флайерах, но они уже вышли из потока и свернули к посадочной площадке Каролл-дома. Ответил он жене подчеркнуто сдержанно: «Я все понимаю, но… Эгрегер не меняют по собственному желанию. Эгрегер — на всю жизнь. Даже если бы я сменил его в силу каких-то обстоятельств, то все равно остался бы рядовым первой руки. А вот когда я сам стану первой рукой, тогда мне и в нашем эгрегере будет не хуже, а, может быть, и лучше, потому что в энергетике я все-таки разбираюсь. Главное для меня сейчас — это стать первой рукой и получить подчиненных».

«И когда ты станешь первой рукой?»

«Теперь скоро».

«Ты что- нибудь сделал… такое важное?» — заметно оживилась Ладен.

Виз тоже был рад, что, наконец, вызвал у жены интерес к себе, но с детства прививаемая осторожность взяла верх, и он боязливо повел глазами в сторону башенных антенн надзора Билярга. Ладен не придала значения его опасениям: «Неужели ты всерьез считаешь, что мы кому-то нужны здесь? Скажи, а тебе дадут рабов?»

«Как положено».

«Не раба, а много рабов? — уточнила Ладен, и в глазах ее засветился азартный огонек. — А что ты сделал?»

Ее восторженность заражала Виза. Так приятно, оказывается, рассказывать любимой о своих успехах! Он немного помялся, разжигая ее интерес, и ответил уклончиво, явно рассчитывая на дальнейшие расспросы: «Придумал один эксперимент с пылевым кольцом», — кивнул он на небо. Ждал восторженного изумления, но Ладен озабоченно уставилась на Каролл-дом, к которому приближался их флайер.

— Мама, ты совсем медленно летишь.

— Потому что будем садиться. И пойдем к бабушке. Собери свои игрушки, — сказала Ладен и, заняв малыша, обратилась к мужу: «Придумал, это, значит, ты… думал?»

«Да».

«Какая непростительная глупость!» «Но… у меня получилось».

«Тебя могли поймать. И спросить, по какому праву ты осмелился думать. Захотел стать умнее всех?»

«Но кто- то ведь должен…»

«Кто- то! Но не ты. Твое дело — исполнять. Если узнают в эгрегере, ты никогда не станешь первой рукой».

«Я стану… Пособником, а может и выше!» — объявил Биз с замиранием от прорвавшейся решимости выразить наконец такое, о чем думать не смел; ждал ответной радости или, по крайней мере, уважения во взгляде жены, но на-толкнулся на жалостливое снисхождение на ее лице.

Их флайер завис над посадочной площадкой. Ладен покружила и аккуратно посадила его в углу, в отдалении от сверкающих яркой краской новеньких летательных машин, разместившихся в центре. Такой выбор места был сделан ею, возможно, непроизвольно, но и его воспринял Биз как упрек себе в том, что все еще не может купить дорогой летательный аппарат. Но разве это главное?… И вообще, после такого признания, какое сделал он, Ладен должна была выразить хоть какое-нибудь вежливое понимание. И потому Биз упрямо допытывался: «Ты не веришь мне? И напрасно, — передернул он узкими плечами, и тонкое лицо его побледнело от обиды. — Возможно, я скоро стану могущественнее Ворха. Да, да!..»

Ответом ему был взгляд почти такой, каким Ладен посматривала на расшалившегося малыша. Биз вознегодовал, готов был в запальчивости тут же выложить доказательства, но момент был явно неподходящим: малыш дергал замок запора раздвижного купола, и Ладен собирала вещи, которые надо было захватить с собой.

Приемный зал Каролл-дома заполнял многоголосый акустический и ментальный гул голосов. Биз с малышом на руках и Ладен с коробкой остановились на момент в проходе, словно раздумывая, вступать ли им в это всеохватывающее гудение и кружение, но раздумывать не пришлось: Гулик услышал знакомую речь кукольных героев, а потом с высоты отцова плеча увидел их на экранах видео, застучал ножками и, опущенный на пол, побежал «к экрану, вокруг которого собралась группа детей, переживающих бесконечные приключения смышленого летуна-храбреца. Проблема с ребенком была решена, оставалось найти свободное место, чтобы как-то разместиться. В Каролл-доме, как и в тысячах других общественных учреждений, кресла и ложа обособлялись гнездами вокруг столика: подставом для курения скаракосты. В таких гнездах размещались семьи кселензов. Те из них, что сдавали Баук своего родственника на хранение, держались подчеркнуто хмуро, озабоченно, как полагалось на теперь уже забытых похоронах, а получавшие Баук для воскрешения его на теле привезенного с собой или полученного здесь раба — эти веселились: дымили скаракостой, распивали пенящиеся соки и оглашали» зал взрывами хохота. Одна такая шумная семейка готовилась покинуть Каролл-дом, и Ладен потянула за собой Биза, чтобы занять освобождающееся место. Задерживала уходящих молоденькая, остроносая, заплаканная девчонка с Бауком, устраивающимся на ее голове. Баук то приподнимался на своих тонких золотых ножках, то вновь оседал, передвинувшись, и погружал в голову девушки щупы, отыскивая нужные для овладения телом центры. Лицо девчонки искажалось от боли, а из глаз беспрерывно бежали и бежали слезы, падали на руки женщины, подклеивающей рабыне порванное при усмирении платье.

«Вы только посмотрите, сколько у нее слез, — возмущалась женщина. — Видимо, совсем мозгов нет, одна вода. Гибера, как ты будешь жить на такой дуре?» «Хорошее тело, здоровое», — отозвался Баук Гиберы, занятый проникновением в мозг девчонки.

«Нет, вы только вообразите степень невежества этих рабов. Их берут в семьи кселензов, кормят, как богов, просвещают, дают возможность пережить столько счастья, а они… протестуют».

Семья поднялась, наконец, и шумно прошла мимо с выражением торжества горделивой уверенности сильных мира сего, хотя, как заметил Биз, в — сословной иерархии они занимали место не выше второго круга.

«И может, ждали эту рабыню не меньше нас», — заметил он уже для Ладен, но жена не отреагировала никак, принялась размещаться на освободившемся месте.

К ним подошел дежурный службист первой руки, поинтересовался, привезли ли они своего раба или ждут очередника. Ладен торопливо поднялась и, подступив к службисту, стыдясь признаний, зашептала: «Мы приехали только… посетить. Надо обсудить кое-что, а потом, очень скоро, мы привезем носителя». Она кинула взгляд на Биза, как бы предлагая подтвердить сказанное.

Службист понимающе кивнул и увел за собой Ладен. Она семенила за ним, униженно сутулясь, и, чтобы не видеть ее такой, Биз отвернулся, стал читать

плакаты: «Не думай, но действуй!», «Кто не думает, тот хорошо исполняет!» «Помни! Твоими мыслями могут воспользоваться рабы в борьбе против Нового Порядка».

Плакаты даже не подновляли, должно быть, с установления Нового Порядка — так были они тусклы и засижены насекомыми. И текст их довольно староват, подумал Виз и тут же понял, что, наверное, это сделано специально чтобы возродившиеся к новой жизни Бауки сразу увидели все то, что потеряли, утратив свое первородное тело. Эта мысль порадовала Виза, как еще одно! доказательство того, что он научился… думать. И может теперь обдумывать все все. Главное, формулировал он для себя, думать в одном направлении, а не] позволять мыслям скакать, как вот сейчас. Я же думал о плакатах и пришел к выводу, что их не обновляли специально. Должно быть, и флайеры делают по старым чертежам потому, что в новых конструкциях Баукам просто не разобраться: они хранят в себе опыт той жизни, при которой имели первородное тело… Вот еще одно доказательство умения думать, потаенно радовался Виз и незаметно оглядывался: не поймал ли его кто-нибудь за этим занятием? Но вокруг все были заняты своими делами и собой.

Вернулась Ладен, держа на руках, как младенца, овальную капсулу пневмопочты, поискала взглядом Гулика и мысленно передала мужу, что им разрешили свидание в саду, — пусть берет вещи, ребенка и идет за ней. Увидев мать с непонятной ношей, Гулик прибежал от экрана и запрыгал вокруг Ладен, требуя:

— Мама, а где бабушка? Ты обещала показать меня бабушке.

— Обязательно покажу! Помоги папе, мы пойдем в сад.

«Там ветрено», — предупредил Виз.

«Зато безлюдно, — ответила Ладен. — Не могу же я с родной матерью общаться принародно».

Они вышли в навесной сад, на одну из тех площадок, которые серпантином опоясывали Каролл-дом. Здесь росли деревья и кустарники; они раскачивались в потоках воздуха, шелестели листвой так угрожающе, что Гулик боязливо прижался к ногам отца.

От ветра укрылись в небольшой беседке, построенной в виде причудливо торчащего валуна. Здесь были все те же стандартные ложа, столик; выпячивающаяся полусфера беседки была прозрачной изнутри и позволяла семейству Виза, не выдавая своего присутствия, наблюдать за жизнью сада, населенного всевозможной летающей, ползающей и бегающей живностью. Гулик сразу же разглядел зубатку, подбирающуюся к птичке, и прилип к стене, желая, чтобы краснокрылка заметила опасность.

Ладен положила капсулу на столик и, явно не торопясь ее открывать, набиралась сил, как перед броском. Виз понимал причину ее медлительности и этой вот тягостной отрешенности. Давным-давно, когда люди умирали навсегда, прекращались и заботы о покинувших свет родственниках. А теперь, когда научились сохранять информационный потенциал личности, выделять ее энергетическое «я» и, по сути, заново воскрешать эту личность, появилась обязанность обеспечивать воскресших телами специально выделяемых для этого рабов-носителей. Но рабов постоянно не хватало. Особенно трудно приходилось простым кселензам. Тот фонд рабов, который выделялся на эгрегер, каким-то непонятным образом расходился по верхним кругам иерархической пирамиды власть имущих, а бывшим внизу оставалось только надеяться, что, когда удовлетворят потребности знатных, насытят богатых, останутся излишки для распределения и среди таких, как Виз и Ладен.

«Можешь сказать ей, что теперь уже недолго придется ждать, — сказал Виз, виновато глянув жене в глаза. — Я все сделаю… для тебя».

«Спасибо, Виз. Я тоже люблю тебя. Так я открою? Она уже сердится, наверное. Они не терпят капсул…»

— Папа, зубатка птичкой пообедала, — огорченно обернулся Гулик и, увидев, что мать открывает пневмопатрон, полез к ней под руки. — А что это такое? Дай я посмотрю.

— Осторожно, Гулик. Смотри, не трогай, — открыла Ладен половинки патрона, и в одной из них засверкал гранеными плоскостями Баук со множеством золотых ножек. Ладен положила на панцирь Баука руку, вступив в прямой контакт.

«Здравствуй, мама».

«Здравствуй, дочь. Долго же вы не объявлялись. Богато зажили на моих деньгах! Ладно, где рабыня? Дайте мне скорей ее тело». «Мама… Пойми правильно. Рабыни нет…» «Как это… нет?! Что за шутки?! Я уже четыре года сижу в этом склепе, в этой каменной могиле. Я не могу больше, слышишь! Дайте мне тело!.. Я же сохну без живого мозга».

Ладен заплакала. Гулик удивленно закрутил головой, почувствовав какую-то связь между блестящим предметом под рукой матери, ею самой и хмуро — насупленным отцом, стал теребить их:

— Почему ты плачешь? Она тебя укусила? Папа, стукни ее.

Гулик, — подозвал его к себе отец. — Мама разговаривает с бабушкой, не мешай им.

— А где… бабушка? — навострился Гулик, подозрительно поглядывая на многоногое блестящее существо.

— Бабушка здесь, — показал взглядом Биз на Баук.

— И нет. Бабушки большие, она туда не поместится.

Но ты же маленький, — подводил Биз сына к пониманию. Ладен услышала их разговор и сказала мужу, что ребенку еще рано знать такие вещи, но Биз упорствовал. — Мы можем быть большими, как я, и маленькими, как ты или Рукия. Ты помнишь маленькую Рукию тетушки Олен?

— Да-а… — согласился малыш, но, подумав немного, вновь усомнился: -

Рукия тоже не поместится туда.

— А давай подумаем. Вот ты сейчас произносишь слова. А кто их говорит?

Может быть, нога?

— Нет. Ноги — чтобы ходить.

— Правильно. А твой живот может говорить?

Малыш рассмеялся и заявил, гордый познаниями:

— Говорит рот!

— А думает кто? Тоже рот?…

— Нет. Голова…

— А в твоей голове есть маленький Гулик, совсем-совсем маленький. И когда ты постареешь, твои ноги не будут быстро бегать, а руки не будут слушаться тебя, твой маленький Гулик покинет голову и перейдет в такой вот домик, — показал

Биз взглядом на Баук.

— Там сейчас маленькая-маленькая бабушка? — потянулся Гулик к Бауку. -

Мама, дай я посмотрю бабушку. Дай же!..

— Гулик, ее нельзя увидеть, — испугалась Ладен за Баук, прикрыла его ладонями, выговаривая мужу: «Отвлеки же ребенка, займи его чем-нибудь».

— Можно! Можно! — настаивал Гулик. — Вон окошечки. Я посмотрю и увижу маленькую-маленькую бабушку. Дай мне посмотреть бабушку!

Гулик схватил Баук и чуть не уронил его, оказавшийся тяжелым для рук малыша. Ладен подхватила Баук.

— Ты мог уронить домик!.. Теперь понял, что тебе нельзя доверять бабушку?

Займись лучше игрушками! — прикрикнула Ладен строго. И отец смотрел на малыша с холодным осуждением, а потом стал смотреть через стенку в сад.

Пристыженный Гулик виновато склонился над коробкой с игрушками, а Ладен с матерью вернулись к своему разговору.

«Нам обещали тысячу лет бессмертия, а я уже четыре года без тела. Четыре года! Ты не представляешь еще, что это такое — не иметь тела! Есть память, желания, и нет возможности проявить свою волю. Это казнь. Зачем тогда ваш Новый Порядок?! Зачем?…»

«Новый Порядок — ваш».

«Но правите сейчас вы, твой муж!»

«Он еще маленькая личность».

«Пусть станет большой. Что ты отмалчиваешься, дорогой зять? Когда ты, наконец, станешь большой личностью? Ты же всегда был умником, я видела».

«Я скоро повышу свою квоту власти, — отозвался Биз. — Но если говорить в общем, то должен сказать, что проблема с носителями становится с каждым

годом все острее».

«Почему?… Просвети меня, если ты такой знающий».

«За триста лет Бауков накопилось столько, что на всех не хватает рабов…» «Так размножайте их!.. — зазвенел возмущенный, волевой и властный голос матери, прежней хозяйки дома, главы семьи, долго не позволявшей Ладен соединиться с Бизом браком. Он это хорошо помнил. От гнева и цвет ее Баука поменялся, став синевато-красным, словно раскаленным. — Обещанное тысячелетие было рассчитано на прирост Бауков. Но вы калечите рабов на заводах, чтобы производить предметы роскоши; строите новые флайеры, как будто на старых нельзя летать. Вы, вы — расточители, мы — создали, а вы — расточаете наше благо, да еще упрекаете, что Бауков стало много. А их будет еще больше. И ты, и она станете Бауками и захотите еще и еще раз пожить. Так надо что-то делать, что-то придумывать!..» «Мама, он придумал кое-что», — сказала Ладен и, видя, что мать притихла в ожидании продолжения, стала ласково внушать матери, что ее мужу надо оказать маленькую помощь деньгами из семейного фонда, чтобы он мог проявить свои способности…

«Зачем?» — оборвала ее мать.

«Чтобы Визу купить место».

«Какое место? Пусть сам скажет».

«Место первой руки», — ответил Виз, стараясь произнести эти слова как можно мягче.

«Тебе и так должны его, по выслуге. Или что-нибудь натворил, умник? Отвечай».

«Ничего он не натворил, — вступилась за мужа Ладен, предупредив его ответную вспышку раздражения прикосновением руки. — Мы хотим взять тебя отсюда, для этого Виза надо быстрее повысить в должности. Ты же понимаешь, заработать можно тогда, когда имеешь подчиненных. А Визу дадут целых пять».

«Пять бездельников… Нет, я не намерена швырять семейные деньги на подъем престижа, который нам ничего не даст».

«Как ты не поймешь, мама! Эта должность даст ему право… думать. Я говорю о служебном думанье, когда будет можно что-то изобретать, получать за это деньги и чины. И рабов… Ты же хочешь тело? — задела Ладен больное место. — И нам хочется поскорее вернуть тебя домой. Ты же знаешь, как нам трудно без тебя».

«Без моих денег, — продолжала ворчать мать, хотя и без прежней раздраженности, — Свои уже распылили на пустяки».

«Ты все. равно не даешь на пустяки. Значит, нам трудно не без твоих денег, без тебя, без твоих советов. Мама, пойми, это деловое предложение. Виз придумал такое, такое… — запнулась Ладен, натолкнувшись на предупреждающе замкнутый взгляд мужа. Спросила его с удивлением: «Чего ты?» И когда в ответ Виз показал взглядом на антенны мысленного надзора Билярга, кивнула ему и сказала матери: — В общем, он станет первой рукой, а то и выше».

— А-а!.. — испуганно завопил Гулик, кинувшись к отцу.

Причина его крика стала понятной, когда Виз и Ладен, увидели через прозрачную стену убежища громадного саблезубого леопарда, проходившего мимо. Хищник был грозен, но стар; склонив книзу голову, смотрел прирученно и скучно. На его голове и на спине густо, один к одному, сидели…

«Нет, не может быть…» — не поверила глазам Ладен.

«Бауки, — подтвердила мать, восприняв посредством Ладен увиденное. — А что еще делать, когда надоест сутками смотреть ваши глупые видеосны. Гуляем так. Хоть что-то живое под тобой».

А потом, после этой унизительной процедуры выпрашивания денег, у них наступил праздник. Из Каролл-дома они полетели в Центральный магазин ведомства товарного обеспечения, уверенные, что разменный счет их будет пополнен, сделали необходимые покупки: Гулику — игрушки, Визу приобрели наимоднейший трикет для вечерних гуляний, а Ладен — темно-бордовый роскошный ланджамен, приталенный, отороченный кружевами с рубиновыми вставками. В этом ланджамене Ладен пошла в ресторан и имела успех у столичных гурманов, как и Виз в своем трикете. Один из постоянных завсегдатаев, сморщенный и позеленевший уже старичок, обратил внимание своих сотрапезников на молодую чету и долго завистливо поглядывал на них, прислушивался к их разговорам, настраивался на восприятие еды и самочувствие здорового красивого тела. И Ладен не противилась ментальному прощупыванию, вела себя раскованно и щедро, как сказочная богиня плодородия Вана, у которой не убывает того что берут.

«Я люблю тебя, Ладен», — шепнул Виз, любуясь женой.

«Я люблю тебя, Виз», — произнесла Ладен громко, так, что на них стали оглядываться с соседних гнезд, а зеленый старикашка со своей компанией пустили в их сторону дымные шары скаракосты и ментально пожелали здоровья и счастья.

Но они и так были здоровы и счастливы и любили друг друга. И вообще, все-то у них было удачно и хорошо, а будущее обещало еще больше счастья.'

Домой собрались они к вечеру, когда подзолотилось и зарумянилось пылевое кольцо и на южной половине неба появились белые пятнышки проступавших звезд. Ладен и Виз порядком устали от столичных впечатлений, а Гулик как сел во флайер, так сразу же повалился в трансформирующееся для сна сиденье и уснул.

«Теперь его до утра не разбудишь, — подумала Ладен и посмотрела на мужа, сидевшего за пультом управления. — Помнишь, как он бегал по зверинцу? И удивлялся, почему звери не разговаривают с ним. А тебе приготовить постель?»

«Нам», — поправил он ее, улыбнувшись, и Ладен нежно дернула его за ушко.

Они вылетели на магистральный поток, оставалось пересечь город, а дальше можно было включать автоматику и мчаться по прямой к дому. Но у «поплавка» воздушной инспекции им просигналил фарон, приказав сесть на посадочную

площадку.

«А что случилось? — удивилась Ладен. — Мы ничего не нарушали».

«Не спорь, — попросил ее Виз, сажая флайер. — Сейчас выясним».

«Выясним, выясним», — донесся до них ментальный голос фарона, когда флайер опустился, перед ними предстал остроносый с колючим недоброжелательным взглядом мужчина в черном, трепещущем от ветра плаще. По другую сторону флайера появился другой фарон, он показал знаком, чтобы открыли кабину, а запрыгнув в нее, с бесцеремонностью столкнул Виза с кресла прямо в руки первого фарона, который ловко защелкнул на запястьях Виза наручники.

— Что вы делаете! — закричала Ладен, пытаясь защитить мужа, но ее грубо оттолкнули.

— Спокойнее! Не возбуждай беспорядков! — прикрикнул фарон.

— Мы ни в чем не виноваты. Мы…

— Разберутся. Они там быстро во всем разбираются, — сказал фарон, сев за пульт управления. Закрыв кабину, он рывком поднял флайер вверх и по прямой повел его к Биляргу.

Опустились они на той самой площадке, где встречался Ворх со своим эгрегером. Ладен осталась со спящим Гуликом во флайере, а Виза повели к черноте открытого дверного проема.

Пока Виз шел до двери, он мысленно цеплялся за Ладен, и она тоже держала мужа в своем ментальном объятии. Отдаляясь, они оставались единым целым и, как в порыве нежности, передавали друг другу только импульсы чувств: «Боюсь за тебя». — «Любимая, береги сына». — «Они отпустят тебя, ты не виноват ни в чем!» — «Конечно. Я люблю тебя, люблю…» — «Я не могу без тебя. Слышишь меня, слышишь?…»

В Билярге металла было больше, чем в обычных зданиях, и связь оборвалась,

как только Виз скрылся в дверном проеме.

2. Достижение

Широкая в плечах и бедрах сильная женщина разминала парализованные мышцы Кари, бесцеремонно поворачивала ее на чьей-то постели, трясла, давила до боли, вызывавшей стоны баянны, и, отыскав таким образом новый очаг поражения, энергично убирала его, восстанавливая подвижность мышц. Кари покорилась чужим рукам, только старалась не встречаться с глазами женщины, заметив в них презрительную иронию. В первый момент баянна не поняла этого красноречивого осуждения и даже рассердилась: за что? Получила такой удар, а ее еще осуждают! Но постепенно до Кари доходил весь ужасающий смысл происходящего: ведь она привезла в Габар кселенза, да еще Верховного, как оказалось, и влюбилась в него внушенной любовью. Но и этого ей было мало, казнила Кари себя, вспоминая унизительно легкомысленный меск и свою беспомощность, рабскую робость в момент, когда могла мановением мысли остановить его, рвавшегося к глайдеру. И даже взлетевшего на глайдере могла настичь и швырнуть на скалы, но не сделала ничего. И за все это было теперь стыдно, так что больше не открывала глаз, боясь встречи со взглядом женщины. В комнатку заглянули, и кто-то спросил деликатно:

— Может, нужна помощь?

— Скажи, что сейчас придем, — ответила женщина и махнула рукой, приказывая закрыть дверь. Добавила, уже обращаясь к Кари: — Не терпится им, видишь ли… Тебе легче стало?

— Отпустило, — пошевелилась Кари и вдруг захлебнулась, закашлялась, ошеломленная громадной пригоршней мокрого снега, опущенного на ее лицо.

Стряхнула снежную кашицу с лица и увидела, как женщина зачерпнула откуда-то снизу новую пригоршню снега и собралась бросить его на обнаженную грудь больной. Кари попыталась увернуться, но только беспомощно дергалась в сильных руках женщины, размашисто растиравшей ее холодным и противно мокрым снегом. Пискнула:

— Не надо. Хватит.

— Надо! Я врач. Звать меня Дава, — представилась женщина.

Она насухо вытерла Кари, одела в теплый, ворсистый изнутри костюм, и по мере того, как проделывала все это, взгляд ее теплел и на лице появилась улыбка с оттенком любопытства, а потом даже некоторой гордости — вероятно, за результаты своей работы. — Вот ты и красавица опять. Пошли.

— Нет, — запротестовала Кари. Необходимость куда-то идти, а действовать против Ворха, вызвала протест. — Я не могу… Я должна его прежде увидеть.

— Ворха?! — насторожилась Дава. — Как ты его найдешь?

— Это не проблема, — присела Кари на край постели, и взгляд ее устремился в пространство.

— Ты что задумала? — вцепилась ей в плечи Дава и тряхнула, привод = в чувство. — Тебя ждут наши. Тадоль-па и все… Это не твой секрет, чтобы рисковать им. Ты наше оружие, слышишь! Наше!..

— Я понимаю. Но я ненадолго. Только посмотрю на него и… вернусь сюда

— Предстанешь перед ним такой вот, — скривилась Дава, утрирование изображая перекошенное лицо Кари, и, когда та кинулась к зеркалу, спросила: -

Это он так изуродовал тебя за любовь? И влюбил, конечно, гипнотером?! Знаешь как они это делают?

— Знаю, — выдохнула Кари, теряя силы. Искать Ворха, конечно же, было бессмысленно. О чем говорить? Что выяснять, когда все ясно.

— Пойдем. Ждут.

— Но я… — Кари обеспокоенно уставилась на Даву.

— Твоей красоты хватит на сотню женщин. Идем…

Они прошли в узкое, длинное помещение, заполненное народом. По экранам, составлявшим мерцающие ряды, Кари узнала диспетчерскую, в которой была вчера. Где-то впереди, за спинами плотно стоящих, а далее-сидящих рабов, слышался тихий и такой близкий голос Тадоль-па. Кари надо было пройти к нему, но спины, тесно прижавшиеся друг к другу, не отреагировали на ее толчки.

— Дайте пройти, — развернув две спины, как створки дверей, Дава шепнула следующим: — Расступись, Кари идет.

Расступиться было невозможно, разве лишь склонить головы. Это позволило Кари увидеть согнутую фигуру Тадоль-па, обратившего взор на вход, где послышался говор; он увидел Кари, обрадованно замахал ей, чтобы скорее пробиралась к нему. Кари ткнулась раз-другой и, поняв тщетность своих попыток, поднялась над головами, полетела к Тадоль-па, вызывая суеверный ужас и немое оцепенение рабов. Опустившись возле Тадоль-па, она обхватила его руками, повисла на нем и зарыдала, не в силах сдержать и колыхнувшуюся в душе нежность к самому близкому существу, и радость от сознания, что все трудное осталось позади, и непонятное отчаяние от предчувствия, что с этого момента все в ее жизни приобретает другой смысл. Она рыдала. Ронял слезы и Тадоль-па, безуспешно пытавшийся успокоить Кари. Сумрачно притихли рабы.

— Это истерика, — сказала Дава, пробившаяся к Минтарлу. — У нее полнейшее истощение энергетического поля. В таком состоянии она, вам ничего не скажет.

— Она уже все сказала своим полетом, — заметил Минтарл и распорядился: — Уведи ее.

Дава подошла к Кари, приложила к ее затылку руку и сама передернулась от волной прокатившегося по ее телу напряжения. Подхватила мгновенно уснувшую Кари на руки, как ребенка, и, успокаивающе кивнув Тадоль-па, мол, делается все как надо, унесла ее через запасной вход под восторженный шепот.

Кари спала. Такого сладкого сна у нее не было, наверное, за всю жизнь. Это был первый сон на свободе, когда не надо вставать в предписанный час, а потом весь день спешить, ловчить, изощряться — производить тысячи дел под ментальным контролем, подстегиванием психопарализатора и вечным страхом лишения тела или жизни. А тут она в блаженстве просыпалась, оглядывала чистенькую и до глухоты тихую комнату с вечно сидящей в каком-то странном, опутанном проводами кресле Давой, улыбалась ей и опять уплывала в сон, как в тихую, ласковую реку.

Вскоре паузы между сном увеличились, и Кари могла уже переговариваться с Давой.

— Ты меня лечишь?

— Лечу.

Меня никогда не лечили так… Расскажи, что ты делаешь.

— В общем-то ничего особенного, — улыбнулась Дава, поднимаясь со своего необычного кресла. Она подошла к Кари, отодвинула присоединенные к ее телу провода и присела на край кровати. Рассказывая, водила рукой над Кари, не дотрагиваясь до покрывала, но та чувствовала, как за рукой Давы прокатывалась по ее телу какая-то волна. — Все живые существа имеют кроме кровеносной, лимфатической и нервной системы еще и энергетическую систему.

— Я это знаю.

— Тогда тебе просто будет объяснить. Каждое существо имеет свой энергетический каркас. И каждый орган имеет свое энергетическое поле, в строгих границах которого он функционирует. Как только уменьшился энергетический накал, назовем его так, хотя это слово, видимо, неточное, тут же энергетическое поле уменьшается, становится меньше физических объемов органа, и он, лишенный энергетической защиты и подпитки, начинает истощаться.

Почему уменьшается накал?

— Иногда пи простой причине, когда перекрыт энергетический канал, вроде бы перекручен, как шланг, спазмами мышц. Так произошло с тобой там, кивнула Дава, вспоминая о схватке во Дворце Габара.

— А как ты лечишь?

— Руками, — показала Дава широкие крепкие ладони и поднесла к груди

Кари правую, а затем левую руку, вызвав заметно разные ощущения. Усмехнулась добродушно. — Правой рукой отдаю энергию, левой — отнимаю. Такое их свойство. Когда заболевает какой-нибудь орган, он забирает недостающую ему энергию у соседнего, связанного с ним одним каналом. А я руками выравниваю биополе, убираю лишнее напряжение, добавляю недостающее.

Дава рассказывала о принципах работы концентратора биоэнергии, изготовленного по ее чертежам, сыпала медицинскими и технологическими терминами, говорила вдохновенно, явно гордясь своим детищем, но Кари с трудом удерживала в глазах интерес, изо всех сил боролась с наваливающимся на нее сном. И засыпала…

А когда проснулась в очередной раз, Давы в комнате не было. Свет горел ночной, чуть-чуть рисовавший контуры мебели и всевозможных медицинских приборов. По тому, как много их было в небольшой комнате, Кари догадалась, что все это время находилась в исследовательской лаборатории Давы. Ментальный взгляд за стену убедил ее в этом предположении — она увидела перестроенную в больничные палаты штольню и множество кселян в ней, спящих при таком же тусклом ночном свете. Взгляд глубже, через породу, позволил Кари рассмотреть действующие выработки, где не прекращалась добыча руды. Непонятные механизмы, управляемые инжерами, вламывались в гору, удлиняя штреки, а подсобники-скуды перекидывали породу в грузовые капсулы, закрывали их накрепко верхней полусферой, откатывали в зияющее жерло трубопровода и тут же получали новую капсулу, раскрывавшуюся, как пасть, для приема руды.

Смотреть, преодолевая сопротивление горы, оказалось занятием трудным, и Кари стала думать о себе, о Ворхе… Все в ней опять тоскующе заныло. Ей захотелось побыть с ним, и Кари размечталась о том, как он вернется, чтобы украсть ее и выведать секреты. Ведь он видел ее летящий и захочет узнать, как это делается. Научиться преобразованию энергии в своем биополе, не зная работ Тадоль-па и не побывав на экл-Т-троне, Ворх не сможет никогда. Значит, приедет за ней, увезет с собой. Конечно, его именитые, богатые родственники не потерпят ее в семье. Кто она такая? Кто ее родители? Где они?

Но как Кари ни копалась в памяти, вспоминая себя в детские годы, так и не вспомнила никого из окружающих ее кселян, в ком можно было бы увидеть мать или отца. Вспомнилась лишь мягкая клетушка, в которой она ползала на четвереньках. Почти такими же пустыми были воспоминания отрочества и юности. Мелькали типовые, стандартно меблированные комнаты и какие-то стертые, похожие друг на друга лица детей, которых постоянно сортировали, куда-то отсаживали, формировали в группы непонятного тогда назначения, увозили. Еще не осознавая того чудовищного преступления, которое творили над ее жизнью, Кари инстинктивно противостояла усилиям кселензов сделать из нее послушную рабыню. И была она такой не одна, в чем убедил ее однажды эпизод, до сих пор сохранившийся в глубинах памяти…

В комнату для занятий вошла новая группа прибывших учениц. Стандартные платья, раз и навсегда установленные Предписанием прически и, казалось, одинаково равнодушные выражения лиц. Но вдруг одна из девочек класса бросилась к прибывшим и обняла одну из них, радостно затормошила:

— Виолонна! Я — Гайрана, помнишь?! Тахмирский детский питомник!

Виолонна как бы просыпалась, сбрасывая с себя равнодушие, потом, наверное, настороженность и, наконец, восторженно всплеснув ресницами над загоревшимися глазами, прижалась к Гайране. Больше они ничего не говорили, а только плакали. Ученицы тоже зашмыгали носами: каждая понимала, что встретились дети, воспитывавшиеся до учебы вместе. У девочек не было родителей, они не знали родственных чувств, но что-то, еще не выраженное словами, пробуждалось в их душах, вызывая потребность вот так же, как две их подруги, обнимать близких людей и без стеснения плакать.

Вспыхнул экран, и, прежде чем появилось лицо воспитателя, послышался его голос:

— Обе в воспитательскую. Быстро! Бегом!!!

Виолонна и Гайрана не сдвинулись с места. Воспитатель, появившийся на экране, закричал:

— Я приказал бегом в воспитательскую! А теперь пойдете в карцер и на отработки. Марш! На пять суток!

— Все равно развезут, — остановила Виолонна Гайрану, когда та вжала голову в плечи и подалась к двери. — Кого встречала из наших?

— Никого. Ты — первая.

— И я — никого. Ах, зачем ты показала, что узнала меня? Мы были бы вдвоем.

— Срочно наряд надзирателей в седьмой класс баянн, — распорядился воспитатель.

Кари и сейчас, много лет спустя, не могла понять, что толкнуло ее на тот безумный поступок. Как разогнувшаяся ветка, она метнулась к двери, закрыла ее и ножкой стула, подхваченного на ходу, что было силы грохнула по блоку запора. Выведенная из строя автоматика наглухо заклинила дверь.

— Это… это… — вытаращил глаза воспитатель, не находя слов, но тут же исчез с экрана, и его место заняло изображение перекошенного от гнева лица

Предводителя колледжа. Кселенз рявкнул:

— Бунт?! Захотелось к скудам?! В шахты?! Прекра…

Глухо разорвался экран видео, со звоном осыпав осколки, — это кто-то швырнул в него вычислитель. Еще одна девочка — всегда тихая и покорная — к удивлению Кари, допрыгнула до телекамеры и, выдернув ее из крепления, оборвала провода, грохнула об пол. И тут, как по команде, все воспитанницы повскакивали с мест, стали выковыривать из столов и стен аппараты подслушивания, крушить мебель, наполняя учебную комнату протестующими криками. Когда раздался стук в дверь, по команде Кари воспитанницы подтащили к двери столы и завалили ее так, что надзирателям пришлось хорошо поработать, прежде чем они ворвались в учебную комнату. Девчонки сбились вокруг Виолонны и Гайраны.

— Запомним друг друга на всю жизнь, — кричала Кари, когда ее оторвали от подруг и поволокли в карцер…

Так Кари впервые узнала, что означает это страшное для кселензов слово «бунт», и сейчас, вспоминая прошлое, почувствовала удовлетворение от того, что бороться начала с детства. Их учебную группу, конечно же, расформировали, и Кари больше никогда не встречала своих соучениц, но всюду, куда бы она потом ни попадала, старалась сеять сомнения в правильности Нового Порядка, подготовить какую-нибудь общую вспышку протеста.

Кари секли, зондировали, сажали в карцер. И не избежать бы ей участи носителя Баука, не будь у нее больших способностей к наукам. Она не уставала их совершенствовать, училась везде, всегда, всему, понимая, что в борьбе с обленившимися кселензами больше всего будет нужен ее мозг. За год до окончания специализированного физико-энергетического колледжа научной систерии, куда она была направлена за предъявленные шесть новых способов доказательства теоремы Ситурка, Кари дала теоретическое обоснование необычного электромагнитного эффекта. Ее работой заинтересовался Тадоль-па и добился перевода Кари к нему в лабораторию. Конечно же, она быстро была понята Тадоль-па и приспособлена им для более важного, чем наука, дела — подготовки восстания против кселензов…

И вот стала самой могущественной женщиной Кселены, усмехнулась Кари, рассматривая пальцы ног, высунутые из-под одеяла. «А что, интересно, он делает сейчас?» — подумала Кари о Ворхе. Если у нас раннее утро, то у них там вечер.

Воссозданный образ Ворха позволил ей телепатически настроиться на него и даже уловить обрывки каких-то мыслей Верховного, но гора противилась, не давала возможности воспринимать их, создавала помехи. Кари почувствовала усталость, тошноту и поторопилась расслабиться, поскорее убежать в спасительный сон.

Проснулась она от разговора, доносившегося из соседней комнаты, узнала голос Давы и Тадоль-па. Обрадовалась: пришел, наконец! И обиделась: а почему не приходил так долго? Поднялась с постели и почувствовала необыкновенную легкость во всем теле и звонкую чистоту, какая бывает, может, в раннем детстве. Конечно же, тут не обошлось без Давы, поняла Кари, отсоединяя от ноги проводок энергетической подпитки. Возле кровати нашла одежду и косметические принадлежности, появившиеся здесь впервые, — значит, пришло время общаться с кселянами. Разглядывая себя в зеркале, Кари опять вспомнила Ворха, но тут же пересилила себя, отметив, что, видимо, как ни старалась Дава избавить ее от любви гипнозом, но ничего-то не получилось. И от этого признания ей стало грустно и сладостно.

Кари вышла к Тадоль-па спокойная и сдержанная. Поприветствовала и хотела чинно сесть за столик, но Тадоль-па торопливо поднялся с кресла, обнял Кари.

— Что с головой? Почему повязка? — спросила Кари.

— Пришлось пожертвовать биокристаллом, чтобы уйти от диктата. Как твое здоровье?

— Прекрасно.

— Сейчас, — заметила Дава, занимаясь приготовлением завтрака. — А было предельное энергетическое и нервное истощение.

— Рассказывай, что там, — потребовал Тадоль-па, усаживаясь поудобнее в кресле. — Как все открылось? Все-все говори.

Кари покосилась в сторону Давы и с недоумением посмотрела на Тадоль-па: разве можно при посторонних?

— Говори, — кивнул он и, видя, что Кари медлит, заговорил сам: — Когда не будет тайн, не будет и преимуществ у одних кселян перед другими. С древнейших времен ученые отдавали народу свои открытия — огонь, колесо, пар, атом… Для того мы и существуем.

— Но это… оружие.

— Пока. А после победы станет обычным средством нашего существования.

— Говори.

— Извини, Дава, — повернулась к ней Кари. Дава стояла в дальнем конце комнаты с подносом в руках, тесно уставленным брикетами завтрака и посудой, и сосредоточенно смотрела на поднос. В первое мгновение Кари показалось, что врачу неловко поднять глаза после выраженного ей недоверия, но тут же поняла, что ошиблась. Дава развела в стороны руки, а поднос остался висеть в воздухе, затем качнулся раз-другой и поплыл к Кари.

— Получилось, — захохотала Дава, хлопнула в ладони, закружилась и совершенно счастливая свалилась в кресло у столика, поглядела на Кари хитро и торжествующе. — А силенок много берет! Ух, как есть хочу. Не наемся теперь.

Вот почему ты выдохлась, понятно?!

— Вот и решение проблемы, — улыбался довольный Тадоль-па. Он помог растерявшейся Кари поставить на стол поднос и принялся раскрывать кюветы с едой, подкладывая их Даве. — Как ты это сделала?

— Точнее — решилась. Все боялась: разведу руки, а поднос грохнется, оставлю вас без завтрака. А потом думаю: и пусть останется без еды за такие слова.

— Я не хотела обидеть тебя, — сказала Кари.

— А Ворх… сможет ли Ворх проделать такое? — задумался Тадоль-па. Вопрошающе глянул на Кари. — Он ведь тоже видел твою левитацию.

— Левитация-еще не все…

— А что еще?

— Нуль- транспортировка… Там, в стене экл-Т-трона, скелет…

— Скелет? — переспросил Тадоль-па, заметно волнуясь. Он теоретически обосновал возможность нуль-транспортировки, телекинеза, левитации, а вот в практическое претворение своих трудов верил и не верил, ждал подтверждения и боялся, что их у него не будет.

Кари сняла с бионика защитный блокатор и мысленно воспроизвела картину торчащего из бетонной стены скелета. Походило, что половина его каким-то фантастическим образом была мгновенно забетонирована, а другая часть выступала горельефом. Дава сосредоточенно обдумывала увиденное; Тадоль-па жалостливо улыбнулся и, разведя руки, напомнил, что лишен мысленного контакта, который, как теперь стало ясно, не только зло, но и большое благо.

— Извини, Тадоль-па, — сказала Кари и вновь заблокировала бионик. — Скелет мог оказаться в стене двумя путями. Первый: если бы его залили бетоном, как железную арматуру. Второй…-

Кари огляделась, отыскивая, чем бы воспользоваться для показа, озорно глянула на задумчиво жующую Даву, потом опустила глаза на столик. Раздался хлопок — столик исчез, а сверху на них посыпался весь тот завтрак, который только что громоздился на подносе, грохнулся и сам поднос.

Онемела с раскрытым ртом Дава; неестественно улыбался и Тадоль-па, озирая валявшуюся в ногах кучу продуктов.

— А где… он?

Кари подняла взгляд к потолку. Там стоял столик, наполовину утопив в бетоне потолка ажурные ножки.

— Это нуль-транспортировка, — сказала Кари.

Тадоль- па поднялся с кресла и заходил по комнате. Схватился за то место на голове, где был бионик, и вопросительно посмотрел на Даву: можно ли что-нибудь сделать?

— В принципе возможно, — сказала Дава, но тон, каким она произнесла слова, не внушал уверенности.

— Ты был прав, Тадоль-па, — заговорила Кари, восприняв его жест п своему. — Бионик, вживлявшийся кселянам, был придуман не для шпионажа мыслями. Он — составная часть целого. Пылевое кольцо вокруг Кселены и эк Т- трона на ее полюсах сгущают энергетическое поле, а бионик позволяет на пользоваться им. Если настроиться определенным образом, вызвать вибрации тела, его атомов, то одним усилием мысли мы сможем летать по воздуху, в одно мгновение переноситься в любую точку Кселены. И это нетрудно делать. Все просто, как вдох. Важно сделать его первый раз, а потом дыши всю жизнь, не задумываясь о механике. Поднимись, Дава, я покажу…

— А может, не надо… сейчас? — оглянулась Дава на Тадоль-па.

— Нет, сейчас! — сказала Кари, потупив взор. — И скорее. Я все-таки люблю его… А у тебя быстро получится.

3. Реставраторы тьмы

Обед у Ворха проходил в обстановке всеобщего проявления преданности, любви и глубочайшего уважения. За столом собрались только самые приближенные. Развалясь в обширных трансформируемых креслах, позволяющие принимать любую позу, они ели, пили и внимали мысленному рассказу Ворха о посещении Габара. Испуганно замирали в момент воспроизведения им картинг снежного обвала, а затем мучились, срываясь со скользких лыж баянны, и чувствовали себя почти героями, оставаясь ночевать в логове злостных бунтарей.

Ворх верил в искренность чувств своих пособников, зная, что в случае его смерти назначение на должность Верховного предводителя надзора могло бытьне из их ведомства, что создало бы для его приближенных массу неприятностей. Но он выжил.

Застольную беседу воспринимали сейчас и все цузары Билярга, а через кого то из них трансляция шла на другие правительственные небоскребы. Ворха это обстоятельство не пугало. Шпионаж был привычным явлением, к тому же нынешняя утечка информации была в высшей степени полезной, так как прибавляла ему популярности.

О покушении на него Ворх дипломатично промолчал, умело упустив из мысленного показа разоблачающие сценки. В свое время Даберу будет предъявлен отдельный счет, решил он.

После обеда Ворх занялся разбором накопившихся дел. Докладывал Первый пособник Бармал. Он был вдвое старше Ворха, а потому, может, медлителен, не зато обладал другими, компенсирующими этот недостаток, достоинствами — не приносил с собой никаких записей, все помнил, говорил с четкостью автомата о новых волнениях низших, о разрастающейся спекуляции рабами для Бауков о равнодушии многих кселензов к общественным делам, к укреплению Нового Порядка.

«Когда нет права говорить, народ пользуется правом не думать», — подытожил Ворх доклад Первого пособника и горько усмехнулся. Бармал в ужасе округлил глаза и обвел ими кабинет, давая понять, что всюду тут могут быть подслушивающие их мысленную речь устройства. Ворх рассмеялся и, жестами попросив Бармала нагнуть голову, надел ему на биокристалл блокатор — один из двух, привезенных из Габара.

— Это та самая придумка рабов, о которой ты докладывал когда-то, — сказал Ворх. — Теперь наши мысли никто не воспримет. Говорить будем вслух

Вдруг Ворх обеспокоенно дернулся и вскочил с кресла. Ему показалось, что его кольнула иголка. Он ножом вспорол обивку: под тканью, вмятый в пористую подкладку, замер, боясь пошевелить ножками-усиками, Баук.

То, что за ним шпионили, Ворха не удивляло. Но на этот раз был подложен не записывающий мысли «жучок», а настоящий Баук кселенза! Впрочем, этому тоже не следовало удивляться. За триста лет накопилось столько Бауков, что удовлетворить их всех телами рабов, как обещалось Новым Порядком, было невозможно Бауки годами находились в Каролл-доме в ожидании нового тела, а этот решил заслужить его пораньше — согласился быть шпионом.

Сняв с биокристалла блокатор, Ворх услышал мольбы Баука:

«Не убивай меня, я все расскажу… Меня нанял Дабер. Обещал: если узнаю что-нибудь важное, он вернет мне вечность. Но Дабер врет. Я уже выпытал о Верховном энергетике, как он торгует рабами. Сделал маленькую аварию, а инженеров с каскада гидроэлектростанций продал Ведомству снабжения, списав их как погибших».

«Интересная информация», — глянул Ворх на тоже снявшего блокатор Бармала, но тот не разделил его восторга, поскучнел, поджался.

«Ты не убьешь меня?» — спросил Баук.

«А разве можно?»

«Нельзя. Если убьешь, тебя будет судить Гильорт. Есть свидетели, что я… что меня…»

«Свидетели будут молчать. Ну кто же признается, что шпионил за Верховным? — усмехнулся Ворх и лезвием ножа постучал по Бауку. — Говори, почему ты пошел на контакт».

«Я перестал слышать твои мысли. Ворх, не убивай меня, я пригожусь».

«Кому? — разозлился Ворх. И как всегда, когда бывал зол, стал холоден и расчетлив. — Удивительная тупость. Неужели ты надеешься, что после всего этого останешься существовать? Тебя уничтожат если не я, то те, кто подложил сюда, чтобы не проболтался. Ты ведь уже числишься погибшим при какой-нибудь аварии?»

«Да… Я разбил своего носителя в аварии. И попал в сейф Дабера. Ты полагаешь, он списал меня?»

«Подумай сам. Почему он не вернул тебя в Каролл-дом, как предписано Новым Порядком? Ты обречен».

«Ворх, спаси меня, — молил Баук. — Я тоже спасу тебя. Они убьют тебя, уже все приготовлено…»

«Спокойнее! Помолчи, — сказал Ворх. — Я спасу тебя, если все, что ты рассказал мне, повторишь на Гильорте».

«Все расскажу! О всех рас…»

«Осторожно!» — вскрикнул Бармал.

С необычной для себя прытью он подскочил к Бауку, оттолкнув Ворха, и ударил по панцирю рукояткой парализатора. Панцирь Баука хрустнул, расколовшись, по обивке кресла потекла фиолетовая жидкость.

«Он хотел тебя парализовать, — сказал Бармал, отводя в сторону перепуганные бегающие глазки. — Я знаю их привычки. Сейчас бы осел на теле и нанес удар. Хорошо, что я успел…»

— Хорошо, — согласился Ворх, надевая на биокристалл блокатор. Повернул кресло с разбитым Бауком, вмявшимся в спинку, и оттолкнул его подальше от стола. На Бармала смотрел с прежним дружелюбием во взоре, не замутненным и тенью подозрения. — Что там у нас дальше?…

— Ереси!

— Как это понять?

— Это невозможно понять! Некоторые, например, считают, «что если нарушить энергетическую решетку атомов и молекул, из которых состоит, допустим, стол, то он может утечь, как струйка света…

Ворх замер от мелькнувшей догадки: «… как струйка света». Конечно! А если на другом конце пути эту струйку света как-то трансформировать, то вновь возникнет этот же стол. Так это же нуль-транспортировка! Неужели Кари?… Что он там говорит еще?»

— … абсурд. Такого не может быть никогда.

— А ты знаешь, что может и чего не может быть?

— Но это же очевидно, — нахмурился Бармал, разыгрывая благородное возмущение.

— Понятно. Что еще?

— Группы из низших и даже кселензы верят, что «я» кселян, которое мы после смерти физического тела переселяем в биокристалл, а потом превращаем в Баук и обеспечиваем таким образом продление жизни, — это «я», по их мнению, должно умирать.

— Почему?

Бармал приподнял голову на длинной шее и вновь угодливо пригнул ее, выразив высшую степень своего сановного непонимания глупости.

— Появились верующие в естественное переселение «я» как мыслеформы во вновь рождающихся. Говорят, мудрость природы безгранична, и потому только высокоорганизованное энергетическое «я» может стать первоосновой воссоздания кселян. И еще говорят…

Ворх расхохотался, глядя в бегающие глазки Бармала, и с нескрываемым больше презрением рассматривал его мешкоподобную фигуру, украшенную всеми, какие только Бармал мог добыть для себя, орденами и знаками отличий. Бармал, конечно же, догадался о природе столь саркастического смеха Верховного предводителя. Он посерел, поджался, но тут же пересилил охватившую его панику и стал хихикать, с преданностью поглядывая на своего повелителя.

— Всех этих… «верующих» — арестовать! — распорядился Ворх, резко прервав смех.

— Их много. Не хватит тюрем.

— Не в тюрьмы, а в рабы их! Разжаловать, лишить имущества.

— Предводитель, такой приказ ты не можешь отдать самолично.

— Могу подготовить для Верховного Гильорта, а ты мне его напишешь.

Собственноручно! Иди.

Бармал ушел, и Ворх покинул служебный кабинет. Проходя мимо кресла с разбитым Бауком, вспомнил, какую быстроту проявил его Первый пособник спасая себя от разоблачения. Предательство Бармала не удивило Ворха, хотя немного задело самолюбие. Ведь Бармал знал, что станет Верховным, если Ворх возглавит Гильорт. Очевидно, Дабер тоже пообещал ему повышение, и Барма подумал, что сыграет без проигрыша. Ошибаешься, пособник смерти, игры твои закончатся, как только принесешь собственноручно подготовленный проект о аресте нескольких миллионов кселензов…

И все же было досадно, что у него нет друга, с которым можно хотя бы поговорить, поделиться сомнениями. Вспомнил о Кари. Стал думать о Кари, все острее сознавая, что любит маленькую отважную баянну. Ах, была бы она рядом или хотя бы в пределах досягаемости, чтобы в такие вот минуты отчаяния прийти к ней, укрыться от суеты, раствориться в ласках и любви, Надо найти ее, привезти сюда, говорил себе Ворх и не верил в реальность задуманного, вспоминая ее таинственное могущество. Скорее всего, не он, а она может выкрасть его отсюда. Он вспомнил безжизненные залы и комнаты дворца, равнодушную мебель, вечно угодничающих приближенных и пришел к выводу, что сам он — песчинка. Лежать бы ей тихонько где-нибудь на берегу моря под лучами Зведона и наслаждаться покоем, а она — нет, не желает покоя, раздувает в себе самолюбие, чтобы булыжником. А этот булыжник потом возьмут в руки, чтобы разбивать череп бунтовщикам.

Обидно? — травил Ворх себя. Зато истинно. И весь смысл твоей борьбы заключается в том, чтобы убедить, что именно ты, а не Дабер будешь боле прочным булыжником. Пригодность каждого лидера определяется тем насколько лучше он будет удовлетворять интересам выдвинувшей его группы касты. Поэтому и выжидал Бармал, хотя давно мог нанести решающий удар пользуясь его, Ворха, расположением и некоторым доверием. Но неужели вес смысл моей жизни — служить Бармалам и их консервированным мозгам? Неужели ради них я должен отказаться от Кари?! Лишь потому, что у них когда-то хватило подлости накинуть на народ оковы. Если быть честным перед собой размышлял Ворх, надо признать, что Новый Порядок не что иное, как величайший разбой, перед которым меркнут ужасы минувших тысячелетий. Преступление не только перед униженными кастами, но и перед кселензами. Ни для кого не секрет что в условиях тотального контроля за мыслями народ перестал думать и технический прогресс за истекшие триста лет почти не сдвинулся с места, Остались нераскрытыми тайны экл-Т-трона, пылевого кольца вокруг Кселены и многое другое. Конструктивно не изменились даже колесные моторсы, и выпускают такими же, как в эпохи становления Нового Порядка, потому что Баук не способны переучиваться и живут памятью прошлых времен, когда формировались их биокристаллы. Кселена агонизирует, и никому нет дела, что все мы гибнем, гибнем…

Предводитель Верховного Гильорта Линг сидел в кресле, слегка прикрытый листвой оранжерейного дерева. Линг был не столько стар, сколько изношен В последние годы он не ограничивал себя ни в чем, развлекался так, словно бы торопился добить свое первородное тело. Его не предостерегали. Ведь впереди избавление от управленческих хлопот и беззаботная вечность. Молодые рабы носители Баука с прекрасными желудками и здоровой секрецией желез дадут пережить заново все, что недополучил Линг в этой жизни, пока карабкался наверх. На смену изношенному рабу придет второй, третий, трехсотый… И Ворх, и каждый кселенз знали это и лишь удивлялись, почему так долго держится в дряхлом теле Линг. Но к его биокристаллу не пристроишься подслушать сокровенные мысли, Единственный из кселензов, Предводитель Верховного Гильорта не был поднадзорным.

…«Значит, хочешь возглавить Гильорт», — сказал Линг, и на лице его сдвинулись морщины, выражая подобие улыбки. Ворх вскинул на Предводителя взгляд, полный восторженного удивления, и скромно потупился, как бы поражаясь его проницательности.

«В молодости я тоже выезжал в горы, прежде чем принять решение,- усмехнулся Линг и добавил: — Ты повторяешь меня. Рад». Его мысленный голос сохранял молодую звонкость и резко контрастировал с внешностью старика, которого уже выпали волосы, а брови нависли над глазами, придавая лицу выражение вечного уныния. Собрав силы, Линг тряхнул головой и объявил:

«Я принял решение перейти в вечные. Власть передам… — Линг помедлил, наблюдая за выражением лица Ворха, — достойному. Утром советовался с бывшими Предводителями Верховного Гильорта. Мнения разделились, но большинство высказалось за тебя. Можешь рассчитывать на нашу помощь».

«Благодарю вас», — выдохнул Ворх с облегчением. Получить поддержку экс-Предводителей значило многое, если не все. Это верная гарантия, что выберут, а точнее, назначат Предводителем Верховного Гильорта его, Ворха.

«Должен предупредить тебя, помощь была обещана и Даберу».

Ворх вскинул удивленный взгляд и застыл, так ничего и не понимая: почему?

«Пойми нас, — проговорил Линг с заметной жалостью. — Баукам — а я могу причислить к ним уже и себя — безразлично, кто станет снабжать их живым материалом, Дабер или Ворх. Главное, чтобы снабжал без ограничений. Мой предшественник обещал колонизовать ближайшую к нам планету, но исчерпал резервы низших здесь и погубил их там. Его пришлось убрать раньше, чем он перешел в Вечные естественным путем. С трудом я восстановил нанесенный ущерб, а мой преемник должен умножить полученное. И мне, и всем Баукам важно знать, что ты предложишь Верховному Гильорту в качестве программы».

«Наверное, я не буду оригинален, — ответил Ворх после минутного сосредоточения, — но я бы продолжал нынешнюю политику Верховного Гильорта. Колонизация космоса перспективная, но не первоочередная задача. Нам есть над чем поработать здесь, на Кселене. Прежде всего-подавить назревший бунт. Я был в Габаре, все видел своими глазами». «Знаю. Продолжай». «Ужесточить режим исполнения указаний Нового Порядка. Никаких свобод!

Всех под надзор, под контроль».

«Существует закон природы: отбирая, надо давать. Что ты дашь им взамен отнятого?»

«Религию».

Линг посмотрел на Ворха удивленно и заинтересованно. Поерзал в кресле.

«Но… с религией давно покончено. Неужели еще кто-то верит?…»

«Да, и я этим воспользуюсь. Рабы верят в переселение «я», в то, что в новой. жизни они станут кселензами. Пусть так и будет: им — жизнь будущая, нам настоящая».

«Кажется, я не ошибся в тебе, Ворх, — кивнул Линг удовлетворенно, — ты получишь нашу поддержку. Но Дабер так просто не уступит тебе власть, борьба у вас будет жестокая».

«Уже идет. Он покушался на мою жизнь», — заметил Ворх как бы между прочим, но Линг никак не отреагировал на его жалобу.

«Тебе будет нужен верный пособник, Ворх. Принеси вон то, — показал взглядом Линг на лакированную коробку, стоящую на шкафчике возле стены, и, когда Ворх принес, сказал: — Здесь Баук Барри-коварного. Его полк и сам он стоят корпуса фаронов. Правда, методы их несколько старомодны, но положиться на них можно. Открой».

Ворх открыл коробку, и с крышки упал ему на руку Баук, вцепился в нее ножками контактов. Мелькнула мысль тряхнуть рукой, чтобы сбросить его, но Ворх не смог этого сделать и бессмысленно смотрел на темно-фиолетовый панцирь Баука, на то, как золоченые ножки все глубже погружались в его, Ворха, тело. Ворх почувствовал ко всему безразличие. И вдруг произнес слова, совершенно к нему не относящиеся, достигающие его сознания как бы из другой жизни: «Долго же ты держал меня на том свете. Линг, это не по правилам. Мы завоевали тебе вечность, а ты обеспечь нам жизнь в свое правление. Иначе зачем ты нужен нам здесь!»

«Успокойся, Барри, — сказал Линг, поморщась. — И не внедряйся, это не тот.

Стража, ввести!»

Дверь распахнулась, и два фарона ввели в галерею упирающегося инжера — крупного, крепкого парня. Узнав Предводителя Верховного Гильорта, инжер пал на колени, взмолился: «Предводитель, я хороший наладчик. За что меня лишают жизни?! Я даю пользу…»

«Почему не зондирован?» — невозмутимо спросил Линг у фаронов.

Фароны потянулись за парализаторами. Инжер воспользовался моментом, вырвался и с криком «убийца!» кинулся к Лингу. Неведомо почему Ворх бросился навстречу парню. Тот увернулся, и Ворх, скользнув по его шее рукой, повалился под ноги фаронов, «Убьет! Что будет?!» — промелькнули в голове страшные мысли. Ворх оттолкнул упавших на него фаронов, со страхом глянул в ту сторону, где сидел Линг, приготовился к самому страшному, но увидел, что Предводитель Верховного Гильорта с прежней невозмутимостью сидел, развалясь в кресле, а рядом с ним стоял инжер, воинственно уперев руки в бока и прирученно склонив голову с затуманившимися глазами. На шее у инжера фиолетовым нарывом темнел Баук, перескочивший с руки Ворха.

«Так вот как это бывает», — удивился Ворх, поднимаясь с пола. О принципе подчинения тела Бауком он, разумеется, знал, и все же был крайне поражен силой его воздействия на организм, только испытав это на себе.

«Вон отсюда! Вон, трухлявые мешки!» — погнал из галереи фаронов Барри — Баук. Затем он согнул руки, любуясь бицепсами, похлопал себя по плоско животу, попрыгал на месте и рассмеялся. — Вот это подарок, достоин Правителя! Не то, что прошлый хлюпик. С таким телом я проживу еще добро тридцать лет, а?!»

Инжера больше не было — стоял, любуясь собой, кселенз Барри-Баук, самонадеянный и по праву гордый победитель. Не торопясь, с медлительной основательностью он перенес Баук с шеи на голову, уместил на темени и опять возрадовался, поигрывая мышцами.

«Приятная минута возвращения к жизни. Скоро и ты ее познаешь, Линг, — заверил Барри-Баук, уловив, с каким восхищением наблюдает за ним Предводитель. — Обед будет? Ты специально его не кормил? Так шевели слуг».

Обед принесли в галерею. Несколько баянн попытались прислуживать столом, но Барри-Баук прогнал их. Сбросив крышку, он потянул носом, восхищенно вдыхая запах, затем прямо руками вытащил тушку птицы, разломил ее. «С дымком! Я чувствую запах дыма. О наши добрые старые времена!»

Он наслаждался каждым куском, не смущаясь, что перемазал себе лица и руки, оставлял жирные отпечатки пальцев на тончайшей, изысканного изготовления посуде. Ворх приложил усилие, чтобы не подумать: как все по-животному грубо. Он взял мундштук и, откинувшись на спинку кресла, снимал с подстава курения скаракосты дымные шары. Линг тоже не ел, но очень внимательно! следил, как поглощает обед Барри-Баук, раздумывая: раб ест — понятно, он голодный и никогда не ел такой пищи, а какое при этом получает удовольствие! Баук?

«О! Несказанное. Я вновь обрел тело. Самое страшное — мысль без тела, без возможности обрести свободу движений, действий. Существовать без тела — казнь. Когда-нибудь Бауки взбунтуются и покорят вас, если вы не можетеобеспечить нас носителями из низших каст. Я уже проверял такую возможность и все были согласны — учти, Линг».

«Учти, Ворх», — добавил Линг.

«Претендент?» — спросил Барри-Баук.

«Расскажи ему об экл-Т-троне».

Барри- Баук, наконец-то, отвалился от стола и, полуулегшись в кресле, принял поданный Ворхом мундштук с подрагивающим дымным шаром скарокосты блаженно затянулся. Глаза его носителя оставались мутными и пустыми свидетельствуя о полной парализации воли раба Бауком, зато воспроизводимые картины прошлого были ярки и красочны.

Барри- Баук вспоминал с удовольствием: «Народ взбунтовался, не желая вживлять бионики и носить Бауки. Произошел раскол на низы и верхи. Естественно, мы не могли уступить свое право управлять народу и, когда не подействовали слова, взялись за оружие. Началась война кварталов и улиц, поселков и городов. Численно мы не смогли бы побороть нижестоящих. Помогли Бауки, которых накопилось уже предостаточно. Нам было сказано: «Хочешь жить — завладей телом!» Мы очень хотели жить. Без тепла под панцирем, без живого мозга биокристалл сохнет. Без рук и ног носителя мы беспомощны. Да что говорить — узнаете сами. Наш полк пошел на грызунах…»

Ворх увидел воспроизводимую Барри-Бауком картину громадной массы крыс, построенных в ряды. На спине каждого зверька фиолетово сиял Баук. По команде какого-то кселенза зверьки нырнули в осеннюю жухлую траву, зашелестевшую от их торопливого бега, разбежались по сторонам.

Судя по мерцанию разнообразных деталей, воспроизводимых Барри-Бауком, он проник в расположение отряда самообороны завода. Зверек прыгнул на часового с лучеметом, и Барри-Баук перескочил на парня, завладел его телом.

«Теперь ты знаешь, как это происходит», — сказал Барри-Баук Ворху, и тот закивал:

«Да… Не хотел бы оказаться вновь носителем».

«Они тоже не хотели, но не могли ничего поделать — своими руками убивали командиров и друзей, запоздало схватившихся за оружие. Мы захватывали заводы, поселки — растекались по всей Кселене. Трудно было с учеными. Нам всегда нелегко было понять, что там они напридумывали. Но я все же захватил экл-Т-трон! И спас кселензов, скажи ему, Линг», — потребовал Барри-Баук.

«Говори сам. И поподробнее, — попросил Линг. — Ему нужны детали».

«Понял… — кивнул Барри-Баук. — Мне сказали, что это новейшее оружие низших. Только я там не увидел ничего страшного, кроме толпы боевиков. Их там было очень много, очень…»

Ворх воспринимал воссозданную Барри-Бауком громадную массу боевиков, стоящих в пространстве, похожем на кратер вулкана. Молодые, прекрасно вооруженные, они стояли так тесно и так долго, что сыпавшийся сверху снег покрыл их плечи до подбородка, угрожая завалить и головы. Солдаты сдували снег, пересмеивались, ожидая какого-то события.

Барри- Баук пробрался к экл-Т-трону и сразу был втиснут в массу боевиков напиравшим сзади новым пополнением. Применить лучемет было невозможно; он протиснулся к стене, отыскивая свободное пространство, и выбрался к нише с приоткрытой массивной железной дверью. Из-за двери выглянул генерал и сердито прикрикнул на Барри-Баука, овладевшего телом офицера.

— Почему нарушаете единство энергополя? Встать в строй, и плотнее. — И ликующе добавил громко: — Передать по рядам, готовность номер один!

Получилось, друзья. Теперь дело за вами.

Такое скопление боевиков и слова генерала говорили сами за себя. Готовилось что-то опасное для кселензов, медлить было невозможно, а тут все еще шли, пробирались вдоль стен новые подразделения боевиков. Один из них, молоденький парнишка, поправлял лучемет на спине и сбил с Барри-Баука шапку.

— Лейтенант, на тебе Баук, — вскрикнул он, испуганно тараща глаза.

На крик встревоженно оглянулись.

— Так убей его скорей! — прогремел Барри-Баук, и тут же рывком повалил на себя боевика, чтобы прикрыться его телом. Свободной рукой Барри-Баук подхватил упавший лучемет, отодвинулся к двери и всей мощью луча резанул по людской массе.

Крики тысяч голосов, готовых вырваться из перекосившихся ртов, погасли, не успев родиться. Вся тесная, воедино слившаяся масса боевиков была перерезана надвое, сдвинулась к двери, осела.

— Измена… — прошептал генерал и попытался захлопнуть железную дверь.

Барри- Баук успел швырнуть в проем визжащего солдатика, дверь его смяла, прекратив крик, а оставшаяся щель позволила Барри-Бауку лучеметом так же жестоко расправиться и с генералом.

«Я отыскал их главный бункер, — продолжал рассказ Барри-Баук, мельком показывая перепуганные лица. — Там собрались, наверное, все их ученые. Понимал, что надо их было взять живьем. Но я был в крови, с Бауком на голове. Людишки перепугались, закричали. А тут выскочил еще один генерал, с парализатором, и я их срезал…»

«Жаль», — вздохнул Ворх.

«Решало мгновение: кто кого убьет первым…» — Барри-Баук рассмеялся, а его носитель, подверженный вызванному рефлексу смеха, спазматически закашлялся. Линг обратил внимание на такую несинхронность поведения Баука и его носителя. Барри-Баук успокоил его: «Натренирую. Не таких объезжал».

«А что было дальше?» — спросил Ворх.

«Появился какой-то старикашка… — Барри-Баук потянулся за новым шаром и блаженно затянулся дурманящим дымком, растягивая паузу. — Я хорошо запомнил, что никого не оставил живым. Еще пожалел, что так неудачно они стояли, попав под луч. А тут возник передо мной старичок, такой улыбающийся, чем-то довольный. А когда огляделся — побежал. Я кинулся за ним, решив, что этого-то не упущу, загнал в какой-то угол, кинулся, чтобы схватить, и… стукнулся о стенку. Старикашка исчез».

«Как исчез? — рассматривал Ворх каменную стену, воспроизведенную Барри-Бауком. — Куда же он делся?»

«Каким- то чудом старик оказался позади меня. И наверное убежал бы, да поскользнулся на крови, когда перепрыгивал через трупы. Я повалился на него, прижал, уже выкручивал ему руки. И вдруг он опять исчез — из-под меня, а я плюхнулся в лужу крови».

«Убежал?» — не выдержал Ворх новой паузы Барри-Баука, растягивающего удовольствие от произведенного на слушателей впечатления.

«Недалеко. Вижу, шагов за двадцать от меня, в коридоре, полулежит мой старикашка в той же позе, в какой был подо мной, только одна половина его туловища здесь, а другая — в стене…» Не замечая того, Ворх привстал и подался к Барри-Бауку, разглядывая воссозданную им картину: из серой бетонной стены торчал старик и, умирая смотрел, смотрел… В его глазах было столько отчаянной жалости и обиды столько страданий, что Ворх невольно попятился.

«На этом их чудеса не кончились, — продолжал Барри-Баук и, придав голосу интонацию особой значимости, отчеканил: — Когда я вышел в тот кратер слоеного пирога из трупов там уже не было. И ни капли крови. Чисто».

«Куда же все делось?»

Линг приподнял руку, давая понять, что будет говорить. Взгляд его потускневших слезящихся глаз был устремлен за прозрачную стенку галереи, где перед голубым Дворцом Гильорта в лучах полуденного Зведона рдело, словно сочилось кровью, поле красных цветов. Линг направил туда палец и сказал: «Все появилось здесь!»

«Нуль- транспортировка! — воскликнул Ворх и не мог удержать поток рванувшихся мыслей. — Значит, возможно… Хотели перекинуть нам армию, целую армию. И если б не Барри… Феноменально!»

«Да, да, нуль-транспортировка, — ворчливо проговорил Линг и обратился к Барри-Бауку, кивнул на Ворха: — Ему быть Предводителем, если соперники не отправят его в вечные. Побереги его. Собери свой полк и обеспечь охрану, помоги в чем надо».

«Линг, мы на тебя не были в обиде. Если он — как ты, мы сами внесем его в Гильорт и никто не пикнет», — горделиво заявил Барри-Баук, пружинисто поднявшись с кресла.

«Не преувеличивай своих возможностей», — проворчал Линг, попрощавшись жестом.

«До вечера, претендент. Приготовь место в своем сарае, нас будет тысяча бессмертных. И побольше скаракосты, баянн приведем сами».

Барри- Баук ушел щеголеватой походкой. Линг проводил его завистливым взглядом и тихо вздохнул. Затем его взгляд ушел за прозрачную стенку галереи и заскользил по цветам. Его дальнозоркие глаза разглядывали тончайшие прожилки лепестков, причудливые формы соцветий; богатство красного цвета уловил Ворх. В душе Линга при этом не было восхищенного умиления красотой. И Ворх подумал, что это красное поле цветов перед Дворцом, похожее на кровоточащую рану, сохраняется триста лет для напоминания Предводителелям Верховного Гильорта о прошлом.

«Ты правильно понял, — заметил Линг. — Эти цветы — предостережение. Наш строй — не идеальное мироустройство, и первый открывший тайну экл-Т-трона получит оружие, которому нечего противопоставить. Переживем эту беду, если окажется им кселенз, — власть перейдет к сильному, и только. Но всех нас ждет гибель, если овладеют секретом низшие. Помни об этом, Ворх. А когда не будет выхода, знай: под цветником пульт взрывателя ядерных запасов…»

Линг замолчал, вновь уставясь на цветы. Он ничем не показывал, что закончил разговор, а просто отдыхал. Ворх в это время думал без обычных ухищрений, скрывавших истинные мысли, потому что было бы нелепо сомневаться в искренности того, кто только что столько сделал для его возвышения! Ворх порадовался тому, что судьба его решена, и тут же посуровел от накатывающихся — волна за волной — мыслей о судьбе вверяемого ему мира, о своей судьбе. В отличие от прошлых времен, когда властелины не считались с волей своих предшественников и порой полностью меняли политику, а с ней и придворных, ее проводивших, в эпоху Нового Порядка деятельность Предводителя Верховного Гильорта постоянно контролировалась теми, кто передал ему власть. Все они, когда-то правившие миром, жили в образах Бауков и в любое время, собравшись, могли потребовать отчет. Не оправдавшего их доверия отстраняли, а бывало, и безжалостно уничтожали, лишая не только первородного тела, но и вечности.

«Ты правильно все понял, — кивнул Линг. Он с трудом поднялся с кресла и, шаркая подошвами, направился к Ворху. Ворх вскочил, поддержал старика за локти, и Линг, умиленно оглядывая Ворха, положил руки ему на плечи, потом стал нежно гладить по щекам. — Ворх, ты замечал, что тебе кто-то помогает?»

«Замечал. И не только я. Дабер меня прозвал Везунчиком. Мне всегда везло, думал я… А это ты помогал, Линг?»

«Я, Ворх, все я. Обеспечил тебе образование, потом ускоренное продвижение по службе, проникновение в правящие круги…»

«Как мне отблагодарить…»

«Помолчи. Потом я спас тебя, когда ты был уличен в получении взяток от Ведомства продобеспечения».

«Мне стыдно, Линг. Я рос один. Моя мать разбилась в экспедиции на соседнюю планету, а родственники не баловали средствами к жизни — захотел подкрепить свой счет. Но после этого случая не был замешан ни в чем предосудительном».

«Это я тоже знаю, Ворх. Ты получил потом крупную сумму денег».

«Я их не трогал. И вообще не дал разрешения перевести на свой счет».

«Почему?»

«Не знаю, чьи это деньги. Может быть, Дабера. Боюсь ловушки».

«Этого я не учел».

«Ты?»

«Деньги тебе перевел я, Ворх».

«За что?»

«Ты очень похож на свою мать. А я ее любил, — грустно улыбнулся Линг и вскинул на Ворха грустный взгляд. — Ты мой сын, Ворх».

Ворх растерялся. Мысли его сбились, запрыгали бешеным потоком вопросов, догадок, сомнений; замерцали короткие всполохи воспоминаний сиротского детства, обездоленной юности, когда так нужен рядом кто-нибудь близкий, любящий. Да, он был везунчик, как дразнил его Дабер. Но чего это стоило Ворху — не знал, кроме него, никто!

«Я не мог признаться раньше, чтобы не повредить твоей карьере. Гильорт не наследуется, ты это знаешь. А потому запрячешь мое признание так далеко в недра памяти, чтобы никто, никогда ничего не узнал. Не обижайся, сын мой…»

«Еще минута… Расскажи про мать».

«Я был Верховным кселензом, когда мы встретились с ней и полюбили друг друга, — стал рассказывать Линг, осторожно посаженный Ворхом в свое Ворх остался стоять рядом и держал отца за руку, всматривался в воспроизводимые им картины былого, в черты матери, вслушивался в ее голос, еще звучащий в памяти Линга. — А потом была эта экспедиция… Я был против, умолял ее не лететь, словно чувствовал беду. Она не послушалась… Ворх, ты должен позаботиться о сыне. Кто эта женщина?…» — воспроизвел Линг образ Кари.

«Ты знаешь о ней?»

«Я все о тебе знаю, Ворх».

«Она баянна».

«Это даже лучше. Никто ничего не заподозрит. После родов отдашь ребенка в семью кселензов и повторишь все, как было у нас с тобой. Власть мы наследуем так семьсот лет».

4. Подножие тайны

Моторс мягко скользил по заснеженным, насквозь продуваемым улицам-трассам Герленда — северного скопления заводов и фабрик, протянувшегося на сотни километров в предгорьях знаменитого Габара. Здесь не было привычных для метрополии утопающих в садах коттеджей или устремленных под облака небоскребов. Улицу-трассу составляли тут и там разбросанные или притиснутые друг к другу громадные и размером поменьше прозрачные купола, под каждым из которых размещался какой-нибудь завод со всеми необходимыми службами, спальными сотами для черных каст, жилыми каморками для инжеров, казармами фаронов и обязательной станцией надзора.

Через купола просвечивали огни, какие-то вспышки, мерцание, вызывая у Ворха ощущение тревоги от непонятности происходящего там. Раздражали и катившиеся навстречу грузовозы с высоко приподнятыми для лучшего обзора, но пустыми сейчас кабинами водителей, которых заменила автоматика. Ворху все время казалось, что стоящие там приборы могут не сработать и какой-нибудь грузовоз прокатится колесом по его скорлупке-моторсу. Надо было успокоиться, обрести уверенность, и, повинуясь неосознанному порыву, он свернул к воротам ближнего завода-городка, приказав следовавшей за ним охране подождать его на трассу.

Окинув ментальным взором пространство за воротами, Ворх настроился на бионик фарона охраны, увидел его глазами происходящее в дежурной комнате. Взвод истомленных от безделия охранников истязал баянну. Один из них уже раздевался, готовясь овладеть баянной насильно. Баянна взвизгнула, метнулась к двери, но была поймана и брошена на пол.

Баянна чем-то походила на Кари. Ворха охватила ненависть к этим сытым бездельникам и к их Верховному — Даберу. Настроившись на бионик обнаженного фарона, Ворх взял его под диктат.

На миг фарон замер и тут же, по приказу Ворха, включил автоматику открывания ворот, а затем в рогатой каске, с лучеметом в руках выбежал на улицу и вытянулся перед моторсом в парадной стойке. Ветер осыпал фарона снегов. Стражник корчился, дрожал, но Ворх не отключал диктат и не торопился въезжать в тамбур. Из дежурной комнаты выбежала баянна, видимо, ускользнув от переполошившихся фаронов, и, бросив ненавидящий взгляд на корчившегося от холоде мучителя, брезгливо передернувшись, удалилась. Ворх это отметил: фароны вызывают у низших не страх, а ненависть и брезгливость.

Из дверей фарону выбросили сверток одежды, но вихрившийся в тамбуре ветер растрепал его, понес одежду в дальний конец, поднял к потолку и развесил там на переплетении стальных решеток. Фарону достались обувь и меховая накидка.

Ворх еще раз заставил фарона вытянуться, отсалютовать браво вскинутым лучеметом. Расспросив фарона, как ему добраться до транстоннеля, чтобы вернуться в метрополию, Ворх развернул моторс и помчался прочь по заснеженной трассе на север. За ним рванулись моторсы его свиты.

Настроение улучшилось, и Ворх, защитив бионик блокатором, предался обдумыванию своих действий. С того дня, когда Линг укрепил его полков Бессмертных Барри-Баука, дела Ворха пошли лучше. Он проверил хранилища материальной культуры прошлых веков и эту, казалось бы, обычную, бюрократическую процедуру повернул как свидетельство бездеятельности фаронов, попустительством которых воспользовались низшие касты. Дабер и его эгрегер вначале не придали значения затее Ворха, а потому оказались неподготовленными к сопротивлению, когда по видеосети, подчиненной ведомству надзора за мыслями, пошли одна за одной передачи, показывающие все несовершенстве организации национальной безопасности, Ворх рассказал, как сам был свидетелем массового просмотра запрещенных видеофильмов в Габаре, и показал отрывки из них, где изображались зверства кселензов во время установления Нового Порядка. Он обвинил фаронов в предательстве интересов правящей касты. Разъяренный Дабер обратился в Гильорт с встречным обвинением в неэффективности организации мысленного надзора, но момент им был упущен, к тому же Дабер защищался, и все это понимали. Авторитет Дабера был подорван в глазах кселензов и могущественного Гильорта.

Расправившись с фаронами, Ворх занялся Ведомством энергетики и с помощью Бессмертных Барри-Баука собрал неопровержимый обвинительный материал, уличающий Верховного предводителя в торговле рабами, в преднамеренном развале работы, коррупции и многих других нарушениях Нового Порядка. Ворх потребовал у Гильорта лишить Верховного предводителя энергетики права на вечность, и его поддержали.

Жестокая расправа с высокопоставленными лицами, преподнесенная как борьба за совершенствование Нового Порядка, обеспечила Ворху широкую популярность у простых кселензов. Они увидели в нем своего заступника от произвола, и Ворх всячески поддерживал эти иллюзии. Он регулярно выступал в передачах, организовал выпуск нескольких видеоснов о своей жизни, где играл сам себя. Видеосны делали в двух вариантах. Для мужчин — это были героические повествования, где Ворх выступал защитником интересов простых кселензов, демонстрируя при этом веселый нрав, природное великодушие и щедрость. В видеоснах для женщин Ворх был ко всему еще пылким, преданным возлюбленным, которому, увы, нельзя обременять себя узами брака, потому что ему предопределена иная судьба…

Каждые сутки Ворх становился для миллионов кселензов и кселензянок самым лучшим другом, мудрым наставником, благодетельным вождем, так что они легко могли оценить все его достоинства, чтобы на выборах отдать за Ворха голоса. И хотя итог выборов был предрешен, Ворх не снижал накала кампании, понимая, что успешно руководить народом можно лишь тогда, когда он хочет быть руководимым тобой и никем другим.

Для Дабера и еще нескольких Верховных предводителей тоже делали видеосны и разного рода передачи, но были они почему-то всегда похуже, во время их трансляций происходили какие-то раздражающие сбои, заставлявшие просыпаться, а значит и нарушать цельность восприятия. К тому же включали их трансляцию во время показа видеоснов о Ворхе, которому массовый зритель оказывал предпочтение.

Заигрывая с простыми кселензами, Ворх не забывал и высокопоставленных. Грозно одернув Дабера и уничтожив Верховного предводителя Ведомства энергетики, он совершенно неожиданно повел себя с другими предводителями: проявлял дружеское участие в их делах, выносимых для обсуждения на Гильорте, советовался с ними — словом, делал все, что убедило бы Верховных в незыблемости их положения при его правлении. С этой же целью Ворх приехал на Север. Он уже побывал у нескольких Верховных предводителей промышленных отраслей и сейчас мчался в систерию к Ле-Траву. Но это был всего лишь повод. Главной целью Ворха было увидеть экл-Т-трон…

Ворха встретил Барри-Баук с десятком Бессмертных, приехавших в систерию заранее, чтобы предупредить непредвиденное. Переговаривались, не выходя из моторсов.

«Он тебя не ждет»,

«Уверен?»

«Отменил большой пир, когда узнал, что ты направился в метрополию через трансконтинентальный тоннель».

«Очень хорошо. А ты, кажется, недоволен?»

«Ха- ха!.. Там столько было хорошеньких баянн, — сказал Барри-Баук и, уловив озабоченные возгласы своих головорезов, успокоил их. — Пригонят еще раз, По десятку на каждого. Здесь их столько!.. Все за мной! Держать дистанцию. Ворх в середине. Едем».

Дворец Верховного предводителя действительно был свободен от скопища народа, обычно собиравшегося на встречу с возможным главой Гильорта. Ворх и его охрана прошли почти до покоев Ле-Трава, когда тот выбежал навстречу в полурасстегнутом мундире. Он радовался гостю и возмущался своими олухами, которые донесли ему, что Ворх изменил маршрут и вернулся в метрополию, и опять радовался, что друг все-таки приехал к нему на самый север, пробился сквозь мороз и пургу…,

«Собрать всех!» — распорядился Ле-Трав, обратившись к подвернувшемуся на глаза полковнику охраны Гюпею.

«Не нужен сбор, — остановил его Ворх. — Устали. Лучше будет просто посидеть в тесном кругу».

«Тогда за стол!» — провозгласил Ле-Трав и повел за собой гостей и выбежавшую с ним свиту в зал, где уже звучала музыка, кружились в танце молоденькие баянны, дымились подставы скаракосты.

Сопровождавшие Ворха Бессмертные кинулись пировать. Они ели и пили, дурманили своих носителей дымом скаракосты, неуклюже плясали с баяннами танцы своей прижизненной молодости. Так же разгульно вели себя и приближенные Ле-Трава. Ворх тоже не скромничал, делал вид, что дошел до высшей степени подогрева, и требовал того же от всех. Его поддерживал Барри-Баук, с грубоватой бесцеремонностью совавший каждому мундштуки с дымными шарами. Но его носитель, видел Ворх, был совершенно трезв и бодр, а карманы его оттягивали парализатор и миниатюрный лучемет.

«Надо поговорить», — шепнул Ворх, одурманенно повалившись на Ле-Трава.

Вошли в кабинет, и Ворх сбросил маску притворства, уперся колючим взглядом в Ле-Трава. Поняв происходящую перемену в госте, Ле-Трав с почтением склонил голову.

«Я приехал осмотреть экл-Т-трон, — твердо заявил Ворх, не отводя взгляда от глаз Ле-Трава. И добавил решительно: — Поедем с тобой сейчас, пока они пируют. До утра вернемся, надеюсь».

«У тебя, конечно, есть разрешение Гильорта?» — поинтересовался Ле-Трав.

«Конечно», — ответил Ворх и подал ему пропуск с подписью Линга и печатью Гильорта.

«Поздравляю тебя, Ворх».

«С чем?»

«Допуск на экл-Т-трон получают только будущие Предводители Гильорта, — заметил Ле-Трав, доставая ключи и отпирая потайные двери. — Недавно здесь был Дабер».

«Дабер? — встревожился Ворх. — С пропуском?»

«Н- нет, — помедлил с ответом Ле-Трав и принялся надевать меховую накидку. Дал такую же и Ворху. — Надень. На полюс едем».

«А чего он хотел?»

«Того же, что и ты. Но я его не пустил. Закон для всех один! Без разрешения Гильорта никто никогда не увидит экл-Т-трона».

Они спустились вниз к электроиндукционному тоннелю, устроились полулежа в капсуле и понеслись со все увеличивающейся скоростью, вмявшей их в мягкие кресла. Разговор шел все о той же, интересующей Ворха, теме, и они быстро нашли взаимопонимание по основным вопросам политики. Ворх дал понять, что будет править миром, опираясь на ученых, которые должны подсказать решение назревших проблем, а Ле-Трав недвусмысленно выразил свою готовность служить новому правителю и как бы мимоходом заметил, что ему нужны особые привилегии для дополнительного набора в систерию талантливой молодежи из кселензов — для организации научных работ — и молодых исполнителей из числа низших каст — для проведения практических исследований. К концу пути и разговор стал более откровенным, и Ле-Трав доверительно заявил: «Как я рад, Ворх, что Гильорт возглавишь ты, а не этот живодер Дабер. Ему бы только выбивать мозги, а не править миром».

«Претендент — это еще не Предводитель».

«Будешь Предводителем! С твоим умом, тонким пониманием всего — обязательно будешь. А во мне можешь быть уверенным: проголосую только за тебя!»

Скорость полета по тоннелю стала сниматься, капсула мягко остановилась отодвинулась дверца. Ле-Трав, а за ним озирающийся Ворх выбрались из капсулы на узенький перрон с редкими светильниками. Поднялись наверх к кратеру.

Сюда подходило несколько тоннелей. Все они заканчивались бронированными дверьми с колесными запорами. Открыли одну и переступили за порог Ворх оглядел в полутьме стены, поднял взгляд выше, еще выше, запрокидывая голову, и невольно ахнул от их высоты. Однако он заметил, что этотустремленный в небо ствол сужается вверху. Там, в высоте, белело северное небо и блеклый свет его доходил до днища сооружения.

«А почему мало снега? — спросил Ворх, вспомнив рассказ Барри-Баука. — За триста лет здесь его должно быть полно».

«Это еще одна тайна экл-Т-трона, — сказал Ле-Трав. — Сыплется сверху постоянно, но… исчезает».

Они потоптались еще немного, пощупали гладкие, словно недавно отполированные, стены.

«Металл?»

«Полупроводник. Параметры все сняты, взяты образцы. Я покажу потом. Не холодно?»

«Холодновато», — согласился Ворх. Глянул последний раз на отверстие вверху, бледную россыпь звезд и побежал к Ле-Траву, приготовившемуся закрывать дверь,

Потом они осматривали служебные помещения экл-Т-трона. Постройка была массивная, с толстыми стенами, с арочными потолками и без каких-либо излишеств. Отсутствовали даже самые примитивные украшения, отметил Ворх. Походило на то, что строители очень спешили и заботились только о надежности своего сооружения.

«А где скелет?» — спросил Ворх. Ле-Трав вздохнул и жестом предложил пройти в следующее помещение.

Скелет торчал из стены как горестное и грозное обвинение в многовековой безмятежности Победителей. Вон оно, подтверждение возможности нуль-транспортировки, подумал Ворх, позабыв о Ле-Траве. Здесь наше могущество, гарантия незыблемой власти, а они бездельничают, пируют.

«Я возглавляю систерию почти тридцать лет, — обиженно напомнил о себе Ле-Трав. — И за это время узнал об экл-Т-троне больше, чем мои предшественники за три века».

«Не сердись. Я думаю про баянн. Сдай их в утилизатор, набери молодых, талантливых. Работы надо форсировать. Знаешь ведь, готовится бунт. Рядом с тобой, в Габаре. И готовят твои же ученые, удравшие в горы. Что они знают про экл-Т-трон?»

«В целом — ничего. Только разрозненные детали».

«А кто знает в целом?»

«Я», — потупился Ле-Трав.

«И что же ты знаешь?»

«Без математики будет трудно объяснить».

«Попытайся все же».

«Ось сооружения пушки экл-Т-трона совпадает с осью планеты. А вместе с пылевым кольцом экл-Т-трон усиливает энергетическое поле Кселены.

«На сколько? Как это можно использовать?»

«Исследуем, — уклонился от ответа Ле-Трав. Он кивнул в сторону уходящего вправо коридора: — Там аппаратная экл-Т-трона, можно посмотреть приборы, чертежи…»

Ворх торопливо прошел в указанный коридор, осветившийся при пересечении скрытого фотоэлемента, а за ним шаркал догонявший его Ле-Трав, давая пояснения. «Нашли ее случайно, когда делали замеры. Думали-стена, а тут…» — Ле-Трав остановился у ниши и показал Ворху, где надо надавить. Сам он пригнулся, отставил для упора ногу и с исказившимся от напряжения лицом навалился на стенку ниши. Ворх тоже надавил — стенка легко поддалась его нажиму, крутанулась вокруг оси, и Ворх полетел вниз. Высота была небольшой, но Ворх все же сильно ударился об пол, так что не сразу сумел подняться и только судорожно двигал ладонью по гладкому полу. Наконец он пришел в себя.

Сообразил, что свалился в какую-то яму, и, еще не понимая, почему это произошло, посмотрел наверх. На фоне освещенного проема двери стоял Ле-Трав.

«Что случилось?» — спросил Ворх.

«Хм… Значит, тебе не повезло, — с издевкой сказал Ле-Трав. — Другие сразу же разбивались».

«Что это значит?» — закричал Ворх грозно, хотя тут же понял, что попался в ловушку. Пересиливая боль от ушибов, он поднялся на ноги и достал из потайного кармана парализатор. Ле-Трав тут же исчез из поля видимости.

«Эту игрушку можешь использовать только для себя, — засмеялся он. — Или все еще ничего не понял? Удивительная самонадеянность. И с такими мозгами претендовать на предводительство Гильортом!»

«Тебя будут судить! Тебя казнят, тебя…»

«Ты в этом уверен?»

«Допуск подписал сам Линг. Он знает, что я поехал сюда. Меня разыщут, и тогда ты будешь казнен».

«Грозен, и все же глуп, — ответил Ле-Трав. Как бы сожалея, что приходится разъяснять азбучные истины, терпеливо добавил: — Пошутив над фароном, кстати, весьма остроумно, ты выспросил дорогу к трансконтинентальному тоннелю, чтобы вернуться в метрополию. Об этом стало известно всем, я даже отменил твою встречу, как тебе известно…»

«Но я — здесь! Меня видели…»

«Кто?… Слуги будут уничтожены, а эгрегер умеет молчать».

«Моя охрана…»

«Горстка тупоумных Бауков? Они будут тоже убиты. А потом где-нибудь под океаном взорвется капсула и Гильорту будет доложено, что погиб Верховный предводитель Ворх со свитой. Теперь ты все понял?… Прощай».

Ле- Трав уходил, и мысленная связь их слабела.

«Погоди, — попросил Ворх. — Зачем тебе убирать меня? Какой смысл? Я дам тебе привилегии, брошу сюда все силы и средства».

«Вот именно. Все силы? Будешь сидеть здесь и днем и ночью. Ты честолюбив и поумнее Дабера. Доставишь много хлопот, Ворх. Я это понял, наблюдая, с каким жадным интересом ты рассматривал здесь каждый пустяк, на котором Дабер даже взгляда не остановил».

«Так он был здесь? Без допуска Гильорта?»

«Тебе так важно это узнать сейчас?»

«Что ты задумал, Ле-Трав? Хочешь уморить меня здесь?»

«Другие разбивались, — сказал Ле-Трав с сочувствием и посоветовал: — У тебя парализатор. Останови им сердце. Если, конечно, хватит воли».

«Я бы с удовольствием разрядил всю батарею в твое сердце, предатель»,

«И это говорит политик… — усмехнулся Ле-Трав. — Ты мой потенциальный враг, Ворх. Но я тебя жалею и советую воспользоваться парализатором. Иначе ты будешь заживо раздавлен. Ты сидишь в нише, куда вдвигается брус стены, открывающей вход в аппаратную экл-Т-трона».

Глаза Ворха привыкли к полутьме, он присмотрелся и увидел, что действительно находится в узкой щели, в которую, как теперь он знал, вдвигался гранитный монолит стены. А вот и вещественное доказательство: на торце монолита не четко, но все же явственно вырисовывался силуэт раздавленного. Особенно впечатлял след его поднятой руки, тянувшейся к недоступно высокому краю ловушки. На противоположном конце ниши было пятно такой же конфигурации.

«Кто это?! — закричал Ворх. — Кто был здесь раздавлен?!

Ле- Трав отозвался чуть слышно. Он удалялся, и разделявшие их стены, с большим содержанием металла, нарушали ментальную связь.

«Их там много. Последний был соперник Линга. Он тоже хотел подчинить себе систерию».

«Ле- Трав, вернись, не уходи. Я должен тебе сказать… Ты слышишь меня?»

«Пока слышу. Говори быстрее».

«Линг — мой отец. Отец, ты понял?»

«Нет, ты неисправимо глуп, Ворх. Да какая мне разница, отец он тебе или брат. Все мы, Верховные, родственники между собой. Успокойся и приготовься к смерти. Я не могу поступить иначе».

«Тебя подкупил Дабер?! Он, он?!» — кричал Ворх, но ответа не услышал. Ворх заметался по ловушке, обшарил углы и стены — они были гладкие, без единой шероховатости. Допрыгнуть до верхнего края было невозможно, но он все же прыгал. И вдруг заметил: что-то произошло. Замер и увидел: к нему медленно приближалась гранитная стена с отпечатком раздавленного. Ворх отскочил в дальний конец ниши.

«Нет, нет!.. Не хочу!» — вскрикнул он, согнувшись, закрыв лицо руками. Отказываясь верить в реальность происходящего, Ворх все явственнее осознавал, что неминуемое произойдет сейчас, через два десятка секунд. Эти секунды словно бы остановились, вместив в себя поток мыслей о прошлой жизни, о неосуществимости задуманного, На миг бесконечно стало жалко себя. Вспомнилась Кари, ее нежность… Эта нежность трансформировалась в не слышанную им никогда музыку, поднимавшую его куда-то в небеса, а мозг с поразительной четкостью препарировал подсмотренные видения спящей Кари, формулировал решение. Оно казалось бредовым, немыслимым, но придвинувшаяся вплотную стена заставила поторопиться: Ворх сфокусировал внимание на бионике и, потеряв ощущение своего тела, поплыл вверх, как бывало в детстве во сне. А может, это и был сон? Где нет Дабера, Ле-Трава.

Ударившись головой о потолок ловушки, Ворх осознал, что летит не во сне; он испугался и обрадовался одновременно, потерял какую-то поднявшую его силу и упал на верхнюю плоскость стены, вдвигавшейся в нишу.

Раздался мягкий стук — стена замерла. Все еще не веря своим глазам, Ворх осмотрел оставшуюся щель, — пространство, где должен был погибнуть.

Наконец он поднялся. Вытер с лица слезы и пот, привел себя в порядок и, слегка прихрамывая, подошел к боковой стене, толкнул ее и вышел из ловушки… Ле-Трав сидел в кресле перед панелями приборов, занимавших стену большого зала, и бессмысленно скользил взглядом по дрожащим стрелкам, по ритмично вспыхивающим лампочкам. Ворха он не жалел, понимая, что, не убрав его с пути, погиб бы сам. Вероятно, Ворх избавился бы от него, Ле-Трава, не так жестоко, но ведь суть оставалась одна: лишившись звания Верховного, Ле-Трав потерял бы все привилегии. К тому же обязывал быть жестоким и сам экл-Т-трон, завораживающий своими неограниченными возможностями. В этом зале, еще за одной раздвижной стеной, лежали чертежи и расчеты. Оставалось изучить науки и разобраться в записях. Ле-Трав садился за учебники десятки раз, Но всегда находился повод отложить занятия на день, на год… Но теперь, в связи с предстоящей сменой власти, надо будет серьезно засесть за работу, размышлял Ле-Трав. А может, и самому попытать счастья. Он представил, как, будучи главой Гильорта, осуществляет перестановки в правительстве, расправляется со строптивыми, награждает достойных. В его голове разыгрались устрашающие по размерам баталии, из которых он, обладая сверхъестественной силой экл-Т-трона, неизменно выходит победителем и получает почести благодарного народа.

А если не открою ничего и потеряю время? — подумал Ле-Трав. Ведь ни один из предшественников так и не приблизился к тайне. Да и зачем она, если и так устроена жизнь неплохо. Есть власть, почести, блага. Дни проходят в довольстве и развлечениях, а там уже недалеко до перехода в Бессмертные, и опять покатятся годы, как один праздник, несколько утомительный своим однообразием, но все же вечный. Нет, тайной пусть займутся другие, решил наконец Ле-Трав.

Он оперся на подлокотники кресла, готовясь встать. Пора. Предстояло еще убрать охрану Ворха, уничтожить слуг, подготовить аварию в трансконтинентальном тоннеле — десятки дел. Признание Ворха, что Линг — его отец, осложняло положение: старик от горя может выкинуть непредвиденное… Но, впрочем, есть Дабер. Поможет.

Ле- Трав подцепил пальцем за колечко сцепку ключей, лежавших на панели, решительно поднялся с кресла, повернулся и… остолбенел: в проеме отодвинутой стены, привалясь плечом к ее торцу, стоял Ворх.

«Т- ты?… — с трудом выдавил из себя Ле-Трав. Он стал дрожать и позванивать. Звон шел откуда-то снизу. Перехватив взгляд Ворха, Ле-Трав увидел, что звенят ключи, и выронил их, а потом и сам повалился на пол. — Прости, Ворх. Не убивай. Я все сделаю, все, что ты скажешь. Прости меня».

Он подполз на животе, целовал Ворху ноги и униженно молил оставить ему жизнь. Ворх молчал, воспринимая его мысли, но ничего, кроме суеверного страха и панической боязни за свою жизнь, в голове Ле-Трава не было. Оттолкнув ногой Ле-Трава, Ворх отрешенно смотрел за его спину. Ле-Трав скосил взгляд и увидел, как связка брошенных им ключей тронулась с места, поползла по полу, как бы разгоняясь, и полетела, ударилась в ладонь Ворха.

«Левитация?! — прошептал Ле-Трав, заискивающе и восхищенно заглядывая Ворху в глаза. Он уловил в мыслях Ворха, что имеет шанс сохранить жизнь, что нужен Ворху именно таким, ничтожным и слабым, и потому заверил поспешно: — Буду слушаться! Рабом твоим стану! Все сделаю, только прикажи…»

«К экл- Т-трону не приближаться. Всех ученых — в утилизатор, а бездельникам кселензам создать условия для еще большего безделья. И отыщешь мне баянну Кари, ЗЭТ-78-45».

«Знаю ее, она исчезла. Наверное, выкрали: она красавица. У нас часто воруют баянн. Но я разыщу, я…»

«У вас не воруют баянн, а продают, — оборвал его Ворх. — Кари будешь искать в Габаре, в шахтах. И каждый день будешь мне сообщать о Дабере, как его лучший друг. Выйди».

Ле- Трав боязливо прошел мимо Ворха, показал ему замок двери и, когда стена выдвинулась из ниши, закрывая аппаратную с оставшимся в ней Ворхом, подумал, что сюда он, Ле-Трав, уже никогда не войдет.

5. Начало конца

Билярг, казалось, накалялся от напряжения. День и ночь вращались его антенны и лазерные установки связи, слетались на посадочные площадки и разлетались с них тысячи флайеров, у подножия небоскреба кружили колесные моторсы, а кселяне разных возрастов, рангов, положений мельтешили по этажам с выражениями восторженной озабоченности, недоумения, страха, азартного энтузиазма на лицах. Каждый член эгрегера ощущал приближение исторического момента перехода власти и прилагал максимум стараний быть более энергичным и заметным, чтобы в последующей сдвижке не упустить шанс, поднять свою квоту власти в иерархии их синдиката, хоть на ступеньку пробиться вверх.

Ворх тоже чувствовал приближение исторических изменений, но не так, как другие. Переход власти для него был пустой формальностью. Практически он уже правил миром и безжалостно мог расправиться с любым Верховным предводителем, осмелившимся бы в чем-либо противоречить Ворху. Сидя в кресле перед столом прямого контакта, максимально расслабленный, Ворх погружался в раздумья, при этом делал их свидетелем каждого подсаживающегося к столу исполнителя. Не тратя усилий на объяснения, Ворх с помощью диктата вкладывал в голову исполнителя программу действий и отправлял осуществлять приказ, как будто швырял камень, который обязательно достигнет цели. Исполнитель соскальзывал с кресла, исчезал из сферы мысленного восприятия Ворха, и тут же на его место садился другой исполнитель, преданно глядя на своего повелителя.

«Посыльный к Даберу, — сказал Бишон, выступив из толпы стоящих за спиной Ворха пособников власти. — На южнополюсном континенте рабы подняли бунт. Предлагаю срочно пятый флот повернуть…»

«Нет, — отмел Ворх подсказку и заговорил, глядя в глаза посыльного, а обращаясь к Даберу: — Бунт отвлекающий, не реагируй. Главное сейчас — север. Пятый флот везет тебе осадную технику. Вскрой шахты и, не жалея сил и средств, проникни в горы — их логово. Дабер, запомни. Даже если ты погубишь всех фаронов, это не будет большой ценой за уничтожение Габара. Там создается оружие красных цветов, — изобразил Ворх алую поляну перед Дворцом Гильорта. — Ты должен успеть, как успел когда-то Барри-Баук. Иначе все мы потеряем все».

Последняя фраза была сказана с такой пронизывающей безысходностью, что касавшийся кресла, а потому и воспринявший диктат Бишон растерянно поджался и отошел от стола.

В Габаре не подозревали, что мог быть отдан приказ уничтожить их. И, даже узнав, никогда бы не поверили, что кселензы согласятся потерять добрую треть добываемых металлов, не говоря о десятках тысяч кселян, так нужных им для ношения Бауков. И только Тадоль-па, зная возможности экл-Т-трона и вероятность скорого открытия его тайн кселензами, их взгляды на низших как на рабочую скотину, — только он был уверен, что дело окончится именно уничтожением лишнего для кселензов населения планеты и, в первую очередь, жителей Габара. Поэтому все остатки своих сил Тадоль-па тратил на подготовку опережающего восстания: переубедил избранников Сбора переходить от пассивного сопротивления к активной борьбе, заставлял их связываться с другими промышленными центрами Кселены. В условиях тотальной слежки это казалось невозможным. К тому же угнетенные представляли собой разрозненную массу, действующую сообща только в трудовом процессе под надзором цузаров. После работы — не имея семьи, детей — многие баянны торопились уйти в мир представляемых им в изобилии изысканных сюжетных сновидений. В этих условиях рассчитывать на то, что рабы Кселены повсеместно восстанут против кселензов, понимал Тадоль-па, было бы наивно. Он искал свой путь перемен.

Прежде всего продумал уязвимые места авторитарной власти кселензов. Они предусмотрели, казалось, все. Но что-то же должны были не учесть? Что?., Древний контроль за мыслями и настроениями народа при помощи обязательного для всех религиозного исповедания они заменили прямым надзором за мыслями Добились полного повиновения масс, но и полнейшего равнодушия ко всему на свете. Именно поэтому они столетиями топчутся на месте там, где свободному, заинтересованному кселянину хватило бы года. Их Бауки паразитируют: не могут сами генерировать новых идей и сушат мозги своих носителей. Чем больше Бессмертных — тем слабее их каста. Но самое главное, пожалуй, не в этом. Авторитарный режим прошлого покоился на массах, выполняющих простую рутинную работу. Казнить какого-нибудь рудокопа для острастки других было не сложно. И совсем иначе сейчас, когда этот рудокоп-инжер управляет комплексом разрабатывающих недра машин или командует всей электроникой Габара.

Чтобы не быть в зависимости от народа, кселензы разделили его на касты, а внутри каст ввели узкую специализацию, поддерживают жесткое разделение труда. Каждый в отдельности — никто, и сила — когда собраны все вместе под надзор цузара. И если уничтожить этот надзор, как было в систерии, то сразу все развалится. Вот где их уязвимое место! — обрадовался открытию Тадоль-па. А уничтожить надзор можно будет, подготовив хотя бы две-три тысячи боевиков — таких, как Кари. После того как Кари полностью передала свои познания Даве, потратив на это несколько суток, Тадоль-па решил, что эффективнее будет создать учебный видеосон, чтобы с его помощью можно было обучать сразу тысячи, а в последующем и миллионы кселян. И Кари принялась за работу. Выполняя одновременно роль учителя и модели для съема психомоторных действий, она не жалела времени и сил. Останавливало ее, сбивало с ритма только одно обстоятельство — глаза Эйлева. Она натыкалась на них почти ежедневно, видела, как они умоляли, ждали, терпели… Кари ускользала от них, пыталась не видеть, но от этого становилось еще хуже — она их чувствовала и, даже закрыв за собой дверь, продолжала ощущать зов этих потухших глаз.

— Не могу больше, Дава, — однажды призналась Кари.

— А может, ты все же поговоришь с Эйлевом?…

— О чем?… О том, как я люблю Ворха?

— Я помогу тебе. Вытравлю эту любовь к Ворху и верну любовь к Эйлеву.

Сделаю, как только Тадоль-па освободит нас от съемок видеосна.

— Убить любовь?!

— А что особенного?… Любовь — чувство, такое же, как и другие. Помогала же я людям избавляться от страха.

— А мне показалось, ты тоже любишь Минтарла. Я ошиблась, Дава?… Он так на тебя смотрит… По-настоящему влюблен.

— Влюблен…

— И ты молчала?

— Говорить, собственно, не о чем. Он считает себя стариком и калекой. А ты?

— А мне некогда его переубеждать. Займусь этим после победы…

Разговор этот происходил в одном из уголков лаборатории Тадоль-па. Сам он занимался в этот момент просмотром отснятых кадров для видеосна.

Сегодня до нуль-транспортировки, видимо, не добраться, — подумал Тадоль-па, когда в комнату вошел комендант Габара Минтарл и, охваченный возбуждением, позабыл поприветствовать ученого. Минтарл поднял свою единственную руку, требуя внимания, и, напоминая о требованиях конспирации, ткнул пальцем в бионик; заговорил лишь после того, как женщины проверили наличие блокаторов.

— Ворх посетил экл-Т-трон.

Тадоль- па озабоченно посмотрел на Кари. Она тряхнула головой.

— Это еще не страшно.

— В систерии уничтожены все ученые-баянны, занимавшиеся экл-Т-троном. — В голосе Минтарла звучали тревога и гнев.

Обсудить создавшееся положение тут же отправились на Сбор. По длинным, слабо освещенным штольням пошли парами: впереди Минтарл с Давой, за ними Кари и Тадоль-па.

Минтарл относился к касте инжеров. Он получил раннее техническое образование, проявил себя в обслуживании, а вскоре и в проектировании космических грузовозов, с помощью которых кселензы намеревались грабить недра ближайшей планеты, и мог бы очень скоро достичь привилегий распорядителя работ, но вдруг — сорвался, был пойман на мыслях о нелепости существующих порядков. Для острастки его наказали в пульсаторе-специальной клетке, прутья которой наносили электрические удары в непредсказуемом порядке, заставляя пленника метаться до потери сил и сознания. Наказывали принародно, на глазах у собранных баянн и инжеров конструкторского центра. Но устрашающего урока у кселензов не получилось: Минтарл не бился в клетке, не молил о пощаде, не раскаивался в противоправных поступках, как должно было быть, а повел себя совершенно неожиданным образом. Он, напрягая волю, выдерживал силу получаемого удара до того момента, когда электронный мозг пульсатора направлял ток к другим прутьям клетки, к которым, по замыслу ее создателя, должна была отпрянуть жертва. В минуты пауз от электроударов Минтарл смеялся над тупоумием кселензов, которые не могут придумать даже машину пыток, вслух проклинал и мучителей, и Новый Порядок, и всю их систему угнетения, которая все равно развалится, потому что противоестественна и глупа. Ничего, кроме протеста, он тогда не мог выразить, выплеснул лишь накипевшее.

Верховный кселенз центра космонавтики еще некоторое время после наказания пытался Минтарла образумить, а когда потерял терпение — вышвырнул вон.

Так Минтарл стал носителем Баука из высокопоставленной семьи кселензов, представители которой правили миром. Прошел через все муки подавленной воли, испытал все радости жизни, которыми прельщали носителей, и страдания, им отведенные. Однажды он уловил момент пассивности Баука и, споткнувшись, ткнулся головой об пол, раздробил на куски своего мучителя. За это кощунственное, потрясшее всех кселензов преступление Минтарла приговорили к медленному расщеплению в утилизаторе. Готовилась показательная казнь. Вся Кселена ждала утверждения приговора Предводителем Верховного Гильорта Лингом. Линг, конечно же, был взбешен поступком неблагодарного носителя, но еще больше тупостью судей, которые сделали известным всей планете факт протеста против кселензов. Политические соображения перевесили. Линг назначил новое расследование, которое выявило, что Минтарл любил своего Баука, был бесконечно благодарен ему за полученное просветление ума, служил правильно и преданно, а непоправимое произошло из-за несчастного случая. Но Новый Порядок — это незыблемый порядок, за преступлением должно следовать наказание, а потому Минтарла отправили на вечную каторгу в Габар. Обо всем этом и было оповещено миру.

… Как всегда, в диспетчерской было шумно от сотен маленьких и больших экранов видео официальных и перехваченных передач. Узкий и длинный зал заполняли стоящие тесными группами свободные от работ инжеры и кажущиеся здесь особенно громоздкими чернорабочие скуды специальной селекции. По угрюмо-сосредоточенным взглядам можно было определить, что произошло что-то важное. Минтарл и его друзья присмотрелись и тоже тревожно переглянулись: на экранах шел показ отправки карательных соединений фаронов и военной техники на подавление где-то вспыхнувшего бунта.

— К нам? — спросил Минтарл с замиранием, а в голове пронеслось вихрем: не готовы!.. А не должно бы. Идем на любые унижения, чтобы не гневить.

Неужели?… И с облегчением вздохнул, когда услышал:

— На юг отправляют.

На континенте южного полюса Кселены, как и на северном, размещалась промышленная зона, приближенная к источникам сырья и удобно отделенная от метрополии океаном. Южный полюс, как и северный, к тому же весьма удачно решал для кселензов проблему охраны низших каст: полярные морозы стерегли рабов надежнее фаронов, так как выйти из-под заводского купола без специальной экипировки было равнозначно самоубийству. Но, похоже, южане пошли на это…

— Бунт? — спросил Минтарл.

— Пока не знаем, — диспетчер подал ему картограмму. — А нам приказы вают поменять программу.

Минтарл принял от обступивших диспетчеров еще несколько документов, требующих неотлагательного рассмотрения, и прошел в помещение Сбора.

Экстренное заседание Сбора вел распорядитель Ригцин. Он сидел перед главным пультом электронного «Разумника» на вращающемся кресле, явно маленьком для грузного, оплывшего тела Ригцина, и расслабленно, как могло показаться на первый взгляд, а на деле внимательно выслушивал информацию членов Сбора, размещавшихся за дугообразным столом, считывал данные с загоравшихся экранов и экранчиков и виртуозно работал на клавишах, ведя разговор с машиной. Завидев вошедших, приветливо кивнул.

— Что произошло? — спросил Минтарл. Он сел на свое место и тут же опустил картограмму в приемник индивидуальной приставки — на экранчике перед ним поплыли данные перестроенной программы работы шахт Габара.

— Вроде бы меняют гарнизоны, но постоянно грозят, похваляются мощью, — сказал Ригцин.

Минтарл выслушал его и перевел взгляд на Тадоль-па. Спросил:

— Сколько времени вам понадобится, чтобы подготовить отряд боевиков?

— Мы сделали пока черновую запись, — ответил Тадоль-па. — Она может быть воспринята за двадцать суток сна. Но сейчас мы ее переделаем и сможем, наверное, сократить до трех суток.

— Сколько потребуется времени на переделку?

Тадоль- па задумчиво посмотрел на большой экран приставки, привлекая к нему общее внимание. Показывалось, как фароны трогательно прощаются со своими близкими, ласкают детей, жен и, словно оставив им последнюю доброту, встают в строй непримиримо суровые, готовые к любой жестокости во имя сохранения своего благополучия, обеспеченного Новым Порядком. Кивнув на экран, произнес:

— Они нам не дадут его. Будем готовить по черновой записи.

Ригцин толкнул пальцем клавишу на пульте, вывел на большой экран показатели и цифры новой программы работы. Они говорили, что Габар почти вдвое должен увеличить добычу руд. А этого невозможно было добиться даже при посылке в шахты всех каторжан, даже при двойном увеличении времени их работы. Невыполнение же новой программы, понимал каждый, даст повод Верховному кселензу Ведомства горнорудной промышленности расценить их действия как бунт, лишить самоуправления, а при отказе подчиниться — ввести в Габар фаронов, как уже бывало не один раз.

— Значит, поплывут они на север, а не на юг, — сказал Эйлев, и в глазах его загорелись огоньки ярости от предчувствия скорой схватки.

— На север есть трансконтинентальный тоннель, — заметил избранник

Ланзер и быстро застучал на клавишах своего дисплея. — Зачем им тащиться через океан, когда по тоннелю за сутки могут бросить сюда любое количество фаронов.

— Технику не перебросишь по тоннелю, — сказал устроитель материального обеспечения, тихий, малоразговорчивый Окен. Имея дело с прибытием и отправкой грузов, он лучше всех знал возможности трансконтинентального тоннеля.

— Ригцин! — поднял руку Ланзер, требуя большой экран.

Ригцин выполнил просьбу, и на большом экране появилось изображение быстро работающего счетчика, поставленного на входе в трансконтинентальный тоннель для подсчета отправляемых и прибывающих грузов. Сейчас счетчик показывал бесконечное прибытие из метрополии транспортных капсул.

В зале установилась тишина, в которой четче зазвенели приглушенные голоса комментаторов видеопоказа, расхваливающих сокрушительную технику ксе-лензов. На экране стройными рядами шагали и ехали на боевых моторсах фароны в касках с рожками антенн и светящимися индикаторами новеньких батарей лучеметов; мощно завывали тенгеры, тяжелые лучеметы которых способны за считанные минуты вспороть любой купол взбунтовавшегося завода-города; одна за другой проползли громоздкие установки метания электронных гранат. По небу проносились тяжелые глайдеры и скрывались за горизонтом — им, по залихватски многозначительным словам комментатора, предстояло вступать в бой с воздуха.

— Обратимся к нашим, — произнес наконец Минтарл. Он поднялся и с жалостью посмотрел на дежурного по Сбору молоденького инжера. — Ты понял, Ойлен, о чем будем говорить?

— Понял, — вытянулся Ойлен.

— Тогда распорядись: работы прекратить. Всем наверх. К оружию.

Ойлен вышел. Минтарл повернулся к Тадоль-па:

— Сколько вам дать людей?

— Всех! Кроме отрядов обороны.

— Но… Но этого нельзя делать… Невозможно!

— Почему же?

— А ты не понимаешь?… Тогда я расскажу о беседе, которая состоялась у меня вчера в жилом боксе инжеров. Я спросил, что они станут делать, когда увидят тонущую в реке кселензянку? И мне ответили: «Поможем захлебнуться».

Второй, третий и тридцать третий сказали то же самое под одобрительный гул.

— Их можно понять.

— Можно! А можно ли давать им могущество экл-Т-трона? Ты представляешь, что будет, когда обозленная масса получит неограниченные возможности.

А в Габаре таких десятки тысяч. И сотни тысяч на окрестных заводах.

— Каждый, кто воспримет таинства экл-Т-трона за время двадцатисуточного сна, проживет еще и жизнь Кари, станет таким, как она. А в нравственной чистоте

Кари, надеюсь, не сомневается здесь никто.

Тадоль- па обвел взглядом избранников Сбора и ни у кого не встретил в глазах сомнений. С благодарной признательностью, любовью, восхищением они смотрели на Кари, смущенно прижимавшуюся к Даве.

Минтарл встал к транслятору, заговорил с суровой простотой:

— Кселяне! По каналам правительственного видео идет показ отправки фаронов на подавление очередного, как они говорят, бунта. Возможно, что уже завтра мы вступим в бой. Габар переходит на военное положение. Работы по добыче прекратить, отгружать припасенное. Боевикам охраны выйти на защитные рубежи, подготовиться к обороне. Все остальные переходят в распоряжение

Тадоль- па.

Минтарл отошел в сторону и жестом попросил Тадоль-па встать перед окуляром транслятора. Тот шагнул вперед. Заговорил мягко, спокойно:

— Будем спать в анабиозе. Двадцать суток. Во время сна вы воспримете знания и чувства этой самоотверженной женщины, — обернулся Тадоль-па к Кари, жестом руки приглашая ее приблизиться.

Кари смутилась, попыталась избежать показа себя, но тогда Дава, озорно улыбнувшись, забрала ее в энергетическое поле и, как неодушевленный предмет, передвинула к Тадоль-па. Он обнял Кари за плечи и продолжил свое выступление:

— Вы воспримете весь ее жизненный опыт, который вел к овладению тайной экл-Т-трона. Многое в этом опыте будет сугубо личное. За неимением времени я не смог отфильтровать некоторые чувства и взгляды Кари, да и не хотел. Пусть войдут в вас и ее нравственная чистота, и бесстрашие убежденного борца, много-много всеохватывающей любви, нежности, доброты, доверия. Мир ее чувств и убеждений, слитый воедино с вашим жизненным опытом интеллектуальных рабов, даст нам новый тип кселян, которым можно будет доверить могущества нашей цивилизации без опасения, что они будут использованы во зло. Мы желаем вам спокойного сна и пробуждения в облике добрых богов Кселены.

6. Когда приходит бессмертие

Габар спал. В диспетчерской бодрствовали однорукий Минтарл (потому что калека может подождать с обретением могущества экл-Т-трона, как решил он), бессменный оператор «Разумника» Ригцин, несколько избранников, обязанных обеспечить оборону рудников, и, конечно же, Тадоль-па, Кари и Дава. Собравшись вокруг «Разумника», на экране которого мелькали кадры участков обороны, они обсуждали способ наилучшей переброски Эйлева на южнополярный континент для координации совместных выступлений с южанами против кселензов.

Но Эйлев не слушал их, так как прощался с Кари. Все у них в прошлом, понимал он, а в прошлое возврата нет. «Прощай», — мысленно сказал Эйлев и резко поднялся с кресла. На смущенном лице Кари запылал румянец. Эйлев понял: его мысленное прощанье было воспринято. Ему стало стыдно.

— Есть еще один вариант, — сказала Кари. — Я переброшу его на юг нультранспортировкой. На это потребуется мгновение. Оставлю где-нибудь возле завода и вернусь.

Взгляды всех обратились на Тадоль-па: разрешит?

— Мы не можем тобой рисковать, — подумав, решил он.

— А Эйлевом можем?! — Кари поднялась с кресла и, приблизившись к Эйлеву, обняла его рукой за плечо, устремила взгляд в бесконечность.

— Не смей! — закричал Тадоль-па.

Эйлев отпрыгнул от Кари и, встав в стороне, за спиной крутившего головой Минтарла, отрицательно покачал головой:

— Там полярная ночь, холод. Первый вздох сожжет нам легкие… Будет лучше, если я сделаю все по-своему. Прощайте.

— Стой! Тогда я покажу, как это делается. Ты поймешь. Не все, но хоть это…

Сними блокатор.

Кари вновь подошла к Эйлеву, обняла его и, сгущая вокруг него и себя энергетическое поле, зашептала:

— Нуль- транспортировка требует точного видения места, куда хочешь перенести тело. Закрой глаза и смотри ментально, устремляй взгляд спиралью.

— Чернота…

— Это порода горы. Дальше…

— Вертикальная пустота… Скобы лестницы. Должно быть, воздуховод, обрадовался Эйлев и повел взгляд смелее, пробиваясь через толщу горы.

Тадоль- па следил за Кари, не понимая, что она задумала. Ригцин, Минтарл и избранники Барбан и Ланзер, сняв блокаторы, настроились на бионик Эйлева и воспринимали его ментальное пронизывание взглядом горы, увидели пустоты штолен и штреков и, наконец, погрузочную, где капсулы наполнялись рудой и уходили в ствол тоннеля. Раздался хлопок от воздуха, рванувшегося в пустоту после исчезновения Кари и Эйлева, на пол упала их смявшаяся одежда и лежала, приковав к себе взгляды всех наблюдавших за чудом. Им все еще не верилось, что такое возможно, хотя доказательство реальности происшедшего было перед глазами: Кари и Эйлев исчезли.

В этот момент оба они материализовались под куполом погрузочной штольни. Обнаженные, как боги, появившиеся из ничего. После некоторого зависания в воздухе, чтобы оглядеться, они мягко опустились на свободную часть платформы.

— Ты понял, как это делается? — спросила Кари.

Он кивнул ошарашенно.

— Материей управляет сознание, это главное, — сказала Кари. — Раньше мы думали, что существует только материя и ничего больше. Потом узнали, что материя всего лишь разновидность энергии. Но теперь стало понятным, что существует еще какой-то третий уровень за пределами энергии. Тебе осталось отработать принцип фокусировки, чтобы не врезаться головой в потолок или ногами в пол. Повторим…

— Нет. Некогда, — отказался Эйлев и показал на отдельно стоявшую на возвышении капсулу с открытым верхом и собравшихся вокруг нее и изумленно взиравших на Кари и Эйлева боевиков. — Мой транспорт готов к отправке. Они работают ради меня. Отправят и взорвут тоннель. Подожди здесь, я принесу тебе одежду.

Он принес ей тяжелые башмаки, длинный свитер и долгополый плащ. Сам был уже одет в щеголеватую одежду кселенза, а на голове его покоился Баук.

— Что это? — содрогнулась Кари.

— Фальшивый Баук. Мы их наделали миллионы. Если бы не твое открытие тайны экл-Т-трона, мы двинулись бы на кселензов с ними, — щелкнул ногтем по панцирю Баука Эйлев. — Я уже много раз выезжал с ним в метрополию.

Действует надежно.

Они прошли к капсуле. Мужчины поприветствовали Кари поднятым оружием. Пока Эйлев выслушивал сообщения готовивших его переброску боевиков, Кари поднялась и,'зависнув, заглянула в капсулу. Это была с виду обычная ребристая полусфера, но внутри нее находилась небольшая кабина из металла, способная выдержать груз наваленной сверху руды.

— Прощайте, — сказал Эйлев и, поднятый мощными руками скуда, перевалился через край капсулы, пролез в люк. Помедлил, закрывая его, чтобы подольше видеть Кари, запомнить ее подбадривающую и озабоченную улыбку.

Скуды взяли капсулу и поставили на полозья под погрузку, транспортер наполнил ее рудой, полусфера закрылась и груженый снаряд скользнул в ствол тоннеля, чтобы проделать в сцепке таких же капсул тысячекилометровый полет под горами и лощинами, под океаном и появиться на поверхности Кселены в другом индустриальном районе метрополий.

Проводив Эйлева и увидев, что мужчины принялись убирать технику, готовя тоннель к взрыву, Кари ушла из погрузочной. Полутемными, длинными и непривычно пустыми тоннелями, перебираясь с одного уровня на другой, она неторопливо шла в диспетчерскую, грустно думая о том, что к Эйлеву возврата нет, несмотря на все ее старания, и с Ворхом ей никогда не быть вместе, никогда…

Вздрогнула, качнулась под ногами почва, посыпались сверху камешки, и тут же пришел гул взрыва. Кари удивилась его силе, но не больше, и продолжала не торопясь шагать по пустому и таинственно притихшему Габару.

Она вошла в диспетчерскую и с первого взгляда поняла, что за время ее отсутствия здесь произошло что-то ужасающее. Были погашены все экраны, не светился даже экран «Разумника», а присутствующие диспетчеры и избранники с мрачными лицами стояли вокруг Тадоль-па и Минтарла. Давы в зале не было.

— Что случилось? — прошептала Кари.

Ее услышали. Вскинули головы, и в оживших глазах блеснул огонек надежды.

— Ты! — двинулся к ней обрадованный Тадоль-па, и Кари оказалась в кругу обнимающих ее мужчин.

Где Дава?

— Нет больше Давы. Думали, и тебя нет… Они хотели взорвать нас электронной бомбой. Прорвались в нижний уровень…

Так вот какой это был взрыв, вспомнила Кари.

Ей прокрутили видеозапись происшедшего. Надвигавшаяся колонна тангеров с десантом снесла заграждения и, увеличив скорость, развернувшись по лощине веером, двинулась атаковать входы в рудники. Сопротивление боевиков было подавлено шквальной пальбой самонацеливающихся на живое лучеметов и безжалостной стрельбой по входам электронными снарядами. Оценив положение, Сбор принял решение взорвать все входы, и «Разумник» выполнил бы приказ, не появись одно обстоятельство: захватив главный вход и проникнув по магистральной штольне глубоко под переплетения горных выработок, фароны вдруг прекратили наступление и ринулись бежать назад. Бежали панически, бросив легкий тангер, которым таранили перегородки отсеков.

— Почему бегут? Почему бросили тангер?

Там ядерная бомба, — сказал Тадоль-па. Они взорвут нас изнутри и заживо погребут.

— Отряд Дрейка, срочно вывести тангер из штольни, — приказал Минтарл.

В штольню вбежали боевики Дрейка и, прячась за грибы, похожие на наполненные мешки, стали приближаться к тангеру, предварительно срезая с него оптические прицелы.

— Он брошен. Навалиться всем и вытолкнуть его из штольни! — командовал

Минтарл, нервничая оттого, что боевики медлят, боясь за свою жизнь и обрекая на смерть всех.

В зале раздался хлопок — Дава исчезла и тут же появилась в грибной штольне перед тангером. Она решительно подступила к грозной машине, коснулась ладонями ее брони и, забрав в сгустившееся энергополе, стала выталкивать из штольни с убыстряющейся скоростью, пока не исчезла из зоны видения телеприборов. Чуть позже раздался взрыв.

Выслушав рассказ, Кари долго еще смотрела на пустой экран. Что произошло- ей было понятно. Дава выбросила тангер со всей его начинкой, но не успела сфокусироваться на штольню горы, чтобы вернуться.

— Я должен увидеть, что там… — тряс скрюченным пальцем, тыча в пустой экран, Минтарл.

— Там раскаленные камни и ничего живого, — заметил Ригцин.

— Но я должен, ты это понимаешь?! — закричал Минтарл.

Ригцин сжался под этим жестоким криком, и все вдруг увидели, какой он уже старый и слабенький. Не зная, как образумить Минтарла, Ригцин избегал смотреть ему в глаза и только беспомощно бормотал:

— Нельзя, Минтарл. Мы не знаем, какой был взрыв. Может быть радиация.

Кари подошла к Минтарлу и обняла его.

— Дава любила тебя.

Минтарл закивал, не в силах выговорить слово.

— Я покажу тебе все…

… Они оказались на вершине горы, в той же позе, обнаженные и укрытые сгустившимся энергополем. Минтарл глянул вниз и отпрянул. Он не узнавал лощины Габара и гор. Они были черные. От служебных построек, Дворца и крепостей фаронов, запиравших лощину, остались дымящиеся руины. Непривычная чернота вокруг просматривалась до горизонта, обозначенного стеной дыма и, должно быть, пара от растопившихся снегов. Белая мгла под напором полярной стужи постепенно приближалась к эпицентру взрыва, между гор образовались воздушные потоки и несли с собой холод.

«Она погибла там…» — показала взглядом Кари на белую круговерть пурги.

«Прощай, любимая, — говорил мысленно Минтарл. — Ты одна поняла меня. Вселила надежду… Как мы ускоряли победу, чтобы выйти из этих нор под свет солнца, нашего Зведона. Без тебя нет ничего, никого…»

Кари взглянула на Минтарла и чуточку отодвинулась, чтобы лучше рассмотреть. Веки ее удивленно вскинулись, но он не замечал ее взгляда, погруженный в мир переживаний. Тогда она вновь сфокусировалась на зале Сбора…

… Они появились в диспетчерской, вызвав вздохи облегчения у всех присутствующих здесь. Опустив Минтарла на пол, Кари повела его за руку в Центр зала, восторженно глядя на Тадоль-па: смотри же!

Первым заметил происшедшее избранник Ланзер и закричал:

— Рука! У него появилась рука!

Минтарл дернулся, словно просыпаясь. Посмотрел на Кари, на руку, за которую Кари взяла его, — ту самую, которую он потерял во время наладки придуманной им врубовой машины и которая все эти годы напоминала ему о себе почесыванием несуществующих пальцев. Подбежали Ланзер и Барбан, с ликованием рассматривали восстановленную руку и обновленного, помолодевшего Минтарла.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Возвращение богов

1. Познание себя

После того как Виза увели в Билярг и с ним прервалась мысленная связь, Ладен впала в состояние повышенного возбуждения. Она металась по посадочной площадке вдоль ограждающего парапета, невидяще смотрела на сверкавшую огнями столицу и все пыталась понять, что произошло. Почему забрали его? За что? Он ведь ничего не сказал. Может быть, думал? Он ведь хвастался, что научился думать. А почему нельзя думать, спрашивала она себя, хотя отлично понимала, что думать вредно, так как никогда не знаешь, к какому выводу приведут мысли и на чем поймают тебя цузары мысленного надзора или просто любопытные соседи. В какое-то время Ладен считала, что никакого надзора нет и не может быть: кому хочется копаться в чужих головах, когда своей заняться не хватает времени. Но выходило, времени не хватало у нее, а у цузаров его хватало. Она стала вспоминать случаи разоблачения гнусных критиканов, которые происходили в разных городах и казались какими-то потусторонними, за пределами ее жизни.

«Жена разоблаченного критикана, поставившего под сомнение правоту Нового Порядка, выбросилась из окна своей квартиры на семьсот одиннадцатом этаже и разбилась на нижерасположенных выступах здания», — явственно прозвучала в ее голове когда-то услышанная краем уха информация. Ладен прекратила свой бег вдоль барьера и, обмирая, уставилась на далекие, постоянно умножающиеся огоньки вечернего города, лежащего у подножия тысячеэтажных домов-гигантов. Вспомнила, что в той информации говорилось еще об оставленных женщиной детях. Ладен бросилась к своему флайеру, чтобы прижаться к сыну и шепнуть, что она его никогда не покинет. А мужа?… Нет!.. Но после психотрепанации он будет идиот. В лучшем случае, останется ребенком того возраста, до которого дойдет психозондаж. Надо спасать Виза. Любой ценой!.. Только как? Кто поможет?… Ворх! — пронеслось в голове Ладен. Ведь произошло все из-за него. Он улыбнулся ей, а Виз стал ревновать и напридумывал. Глупый, неуемный… Садились и улетали флайеры, а мимо Ладен проходил, проскальзывал или пробегал — в соответствии с возрастом и чином — служивый люд Билярга. Некоторые бросали на нее любопытные взгляды, проговаривая ментально: «Какая красотка!», «Пойдем со мной, не пожалеешь!», «А вот и я! Вспомни, меня ждешь». Занятая своими переживаниями, Ладен не видела этих молодых нахалов, не воспринимала их намеков. Но ведь кто-то должен был провести ее к Ворху, и Ладен стала всматриваться в лица: кто?

Неожиданно остановился и, оглядев, подошел к ней старичок, восхищавшийся Ладен в ресторане. Ладен вспомнила, бросилась к нему: «Помоги мне, умоляю!..» «Что случилось?» — спросил он удивленно.

«Виз… Мой муж. Его забрали сюда. Он не критикан, поверь». «Это неудивительно. А что я…» «К Ворху. Надо попасть к нему, я все объясню…»

«Долго. До утра твоего мужа прочистят так, что он забудет свое имя». «Что же делать? Помоги мне. Я никого не знаю здесь, никого. Я заплачу. У меня есть деньги».

«Я прощаю тебе слова о деньгах, — оборвал он ее резко и насторожился, как будто поймал преступника, которого уже не отпустит. — То, что сказала ты, — это обещание взятки. За одно только это можно привлечь тебя к анализу мировоззрения. Ты понимаешь, что поставила под сомнение праведность цузаров, на плечах которых держится весь мир? Так вся твоя семья о нас думает? Теперь понятно, почему взят на психозондаж твой муж».

«Но я же не о взятке, — взмолилась насмерть перепуганная Ладен. -

Я думала, может быть, штраф…»

«Я уловил, о чем ты думала. Но успокойся. Я прощаю тебя. Пойдем…»

«Куда? У меня сын… Он пропадет без меня. Пожалей!»

«Ты не поняла меня. Пойдем выручать твоего мужа. Ты очень его любишь? Готова на все?»

«Да- а…»

Они прошли в проем входа, ударивший струями горячего воздуха тепловой защиты, опускались на лифте, опять шли по внутреннему коридору с множеством дверей. В одну, из них вошли и оказались в комнате отдыха за служебным кабинетом, как объяснил старик.

«Кстати, зовут меня Гульбер, — назвался он и, кивнув на мягкое ложе возле столика с подставом для курения и фруктами, сказал мысленно, очень мягко и естественно: — Раздевайся, ложись…»

«Я… не понимаю тебя…»

«Все понимаешь, — нахмурился Гульбер. — Что другое ты могла бы преподнести Ворху? Может, свои жалкие гроши?…»

«Я люблю мужа», — сказала Ладен с отчаянием, все еще надеясь, что старик над ней сжалится.

«А это не унижение — твой подвиг во имя любви, — поторопил старикашка, ловко расстегнув застежку ее ланджамена. — Ты спасешь мужа. Конечно, это неприятно, но пойми, ты отдаешь свое тело на мгновения, а возвращаешь себе и мужу тысячелетия. Ведь знаешь, критиканы и всякие враги Нового Порядка лишаются права на вечность, теряют свободу, детей — все теряют», — говорил ей мысленно цузар и переводил взгляд с одной застежки на другую, которую тут же расстегивала Ладен, пока ланджамен не упал к ее ногам.

… Ладен не помнила, как она оказалась в своем флайере, где уже валялся в беспамятстве Биз, как вылетела за город. Перед глазами стояло, не желая оставлять ее, сморщенное, трясущееся личико Гульбера. Нет, старик цузар не помог Бизу. Он действительно занимал высокий пост и мог остановить психотрепанацию, но в момент, когда это нужно было сделать, Гульбер развлекался с уступившей ему Ладен. Но Ладен не знала ничего и, садясь во флайер, где уже спал крепким сном Виз, верила, что выполнила свой долг жены и друга, сделала для спасения мужа все возможное.

Но муж ли он теперь? Первый раз Ладен подумала об этом во время полета, когда Виз, открыв глаза и с непониманием глядя на нее, на разбросанные по кабине флайера вещи, на спящего ребенка, спросил, морщась от боли: «Где я? Болит голова… почему болит голова? У-у…»

Ладен замерла, боясь того момента, когда он заглянет в ее мозг, все поймет, будет потрясен… Но Виз — она это явственно видела — не узнал ее. Закрыл глаза, пересиливая приступ боли. Ладен вновь испугалась, теперь уже не за себя — за него: неужели не помнит? Неужели Гульбер солгал?…

«Ты Ладен», — с усилием произнес он и подумал, какая она старая. А спит ее сын, должно быть…

«Виз, — бросилась к нему Ладен, вцепилась руками, стала трясти. — Говори же, говори…»

«Почему ты не пришла?… Халгер брал у отца флайер, и мы летали на зеленый остров. Всем так было весело», — сказал он фразу семилетней давности, и Ладен зарыдала: Виза «обработали» до возраста учебы, когда он даже не был в нее влюблен.

«Почему ты плачешь, Ладен? Прекрати, мне больно. Почему мы… здесь?»

«Ты мой муж. Ты полюбил меня, и я… Мы поженились».

«Я люблю Венду».

«Выслушай, Виз. И постарайся понять…»

С усилием он слушал ее рассказ — как расстался с Вендой, полюбив Ладен; как стал службистом эгрегера юго-западного каскада энергостанций, женился на Ладен и у них родился сын Гулик; как они прилетели в столицу, чтобы выпросить у матери денег; как он был пойман на каких-то мыслях и психотрепанирован…

«Этого не может быть», — сказал Виз. Устало отвернулся, чтобы уснуть, и в голове его замелькал калейдоскоп его юношеских лет: девчонки, флайеры, увеселительные палаты, купания — стандартный набор радостей зеленых юнцов.

Вот тогда и пришла к Ладен отнимающая силы уверенность, что все ее старания бесполезны. У нее нет мужа. В лучшем случае, будет второй взрослый ребенок, которому предстоит повторно влюбиться в зрелую женщину.

… Как ей сообщили позже, опасных для Нового Порядка мыслей у Виза не нашли, а открытие, о котором он намекнул Ладен, оказалось самой банальной фантазией. Ладен вспылила:

«Тогда зачем?… Почему?…»

«Затем, что мы должны знать мысли кселян, чтобы обеспечить сплоченность, — наставительно проговорил с видеоэкрана службист из Билярга. — Твой прямой долг жены — сообщать нам все о муже, тогда бы он не пострадал. Так что сама виновата. Прощай».

Экран погас, а Ладен еще долго смотрела, видя на нем отвратительное лицо Гульбера. Говорила ему, глядя в маленькие бегающие глазки:

«Зачем тебе наши мысли? Нет своих?! Мой муж фантазер. Но он умел думать. А ты? А вы?»

«Так их, так! Хи-хи-хи», — услышала Ладен ментальный смех кого-то, подслушивающего ее мысли. Передернулась, как от удара по самому больному.

Чтобы быстрее избавиться от добровольного надзора любопытствующих соседей, Ладен включила первый попавшийся канал видеопередачи и внимала каждому слову диктора. На этот раз говорилось об искусстве создавать радость. Сладкоголосая красавица, которая вчера щеголяла своими пышными формами в вечерней развлекательной программе для мужчин, сейчас поучала их избегать проблем:

— Блаженство создает избыток, — наставительно произносила она, изо всех сил стараясь удержать на лице мудрую строгость и. выговаривая слова, смысла которых красавица явно не понимала. — А у нас есть избыток во всем. Осуществилась вековая мечта кселензов о создании общества счастья и радости. Так радуйтесь! Каждый день и всему. Никаких проблем! У нас есть все: пища, жилье, вещи. Нам не надо трудиться: за нас это делают скуды. Нам не надо ломать головы над сложными проблемами — для этого у нас есть думающие рабы. Каждый делает свое — провозгласил Новый Порядок. Низшим — труд, нам — блаженство. Но если ты хочешь иметь чуточку больше, чем все, если ты имеешь таланты управления — служи, поднимай свою квоту власти. Гильорт приветствует служебную активность, ибо мы каста правящая и все наше благополучие было создано благодаря мудрому управлению хозяйством Кселены. А лично я призываю вас, милые мужчины, радоваться жизни и любить нас. Право, это лучшее употребление ваших сил, энергии и фантазии… — кокетливо улыбалась красотка. Сбросив наконец остатки чопорности, она объявила танец «Блаженство Лени» и растворилась в появившейся на экране группе женщин, раздевавшихся под лучами восходящего Зведона.

Под впечатлением передачи Ладен невольно подумала: может и надо жить именно так — развлекаться, не видеть проблем? Хотя бы сейчас. Она даже представила, как однажды проснется, поднимется с постели и встанет под лучи Зведона, яростно бьющего в их широкое, во всю стену спальни, окно. Ощутит его жар, потрясет своими золотыми космами и вновь станет беспечной, как краснокрылка, веселой и бесконечно счастливой…

За стеной послышался призывный крик Гулика:

— Мама, он не дает!..

Сын жаловался на отца, отнявшего у него игрушку.

… В эгрегере, куда пришла Ладен за помощью, отказались от Виза с подчеркнутым негодованием:

«И ты осмелилась прийти сюда просить помощи! После того, как его уличили в сокрытии замыслов! Поразительная наглость! Невероятная!» — возмущался принявший ее пособник.

Ладен застонала, увидев, что преследующее ее лицо Гульбера совмещается с лицом пособника. Отвечала как в бреду: «Он не скрывал, они подтвердили. Были детские фантазии. Он думал, что…»

«Вот ты и призналась — думал! Тайно от нас. В то время, когда весь эгрегер концентрировал энергию, чтобы помочь нашему Верховному предводителю напрячь мысли и решить проблему, твой муж отделялся от всех и думал в одиночку. Он преступник!»

«Какой же он преступник? — ужаснулась Ладен. — Он…»

«Утаивал мысли, которые принадлежат всем».

«Мысли не могут принадлежать всем. Они — личные».

«Твои, действительно, никому не нужны. А он получал специальные знания, пользовался информацией нашего ведомства — его мысли не могут быть личными. Своими раздумьями в одиночку он ослаблял потенциал эгрегера, что преступно. И показал свое невежество, так как еще не понял, что время гениев прошло, что сейчас только эгрегер, работающий на своего лидера, способен решать труднейшие задачи. Твой муж предал эгрегер и больше не может рассчитывать на его поддержку!»

Окончив разговор, пособник заметил, как бы вскользь, что помочь может только ей лично, выжидающе уставился на Ладен: поняла? согласна? Ладен смерила его уничтожающим взглядом — это все, что могла себе позволить, — брезгливо передернулась и выбежала из кабинета.

«Ну и дура!» — услышала она чей-то раздосадованный голос.

«Гордячка какая», — дребезжал другой.

Ее укоряли, кололи, терзали сотни невидимо следивших за ней кселензов. Образовавшаяся вокруг Ладен пустота, когда от нее отшатнулись подруги и соседи, была наполнена подсматривающими взглядами, колющими со всех сторон. Походило на то, что Ладен оказалась в каком-то загоне на виду у всех. Ее разглядывали, подслушивали; к Ладен проникали в мозг, стремясь полюбопытствовать: каково ей? О чем думает? Как мучается? Как сходит с ума? При этом — открыла Ладен с ужасом — никто ни разу не пожалел ее, не посочувствовал ее горю.

И еще одно обстоятельство удивило Ладен: казнили ее, а не Виза, подвергшегося психотрепанации.

«Он свое получил», — ответил кто-то.

«А я за что должна страдать?»

«А ты не страдай, — сказал невидимка. — Ты привлекаешь нас, потому что остро переживаешь. Это такая редкость! Не увидишь такое ни в одном видео-сне. Станешь как все, и тут же отстанут от тебя…»

В отличие от Ладен, Биз воспринимал случившееся с легкостью, соответствующей тому возрасту, к которому его сознание было отодвинуто психотрепанацией. Перетерпев изнуряющие послеоперационные головные боли, он радовался, что может теперь просто жить, щуриться на слепящий глаза Зведон, ходить по комнатам. Несколько раз Ладен рассказывала ему, как они полюбили друг друга, поженились и прожили эти стертые из его памяти годы. Они просматривали видеозаписи событий их семейной жизни: вступление в брак, переезд на Юго-Запад, рождение Гулика, покупку флайера и первые полеты на нем — такие далекие теперь, до боли дорогие дни для Ладен, и абсолютно чужие, лишь непонятно тревожащие для Виза.

«Почему ты молчишь?» — допытывалась Ладен.

«Не знаю… наверное, все так и есть, как ты говоришь. Только я этого не помню. Извини, я устал. Можно мне выйти из дома? Хочу погулять». «Я провожу тебя».

«Я сам».

«Ты ведь не помнишь город».

«Мне будет неудобно с тобой… Скажут: ходит с женщиной, — признался Виз, что стесняется появляться с ней, так как, по его возвращенным в молодость понятиям, гулять он мог только с ровесницами. Уловив испуг и удивление во взгляде Ладен, растерялся. — Я неправильно говорю, да?… Прости меня, я все еще… не понимаю. Мне все время кажется, ты придумываешь какую-то нелепую сказку про нас, хотя вижу: ты — Ладен из клуба пловчих, только поста… извини, повзрослевшая. И мое тело не мое. Я, кажется, все понимаю, что ты рассказываешь, и не понимаю…»

«Чего?»

«Как это можно лишить памяти? Взять и стереть. А может, здесь, — постучал он по голове пальцем, — были не фантазии, а фактическое открытие, которое не поняли недоучки. И теперь оно пропадает?»

«Ты хотел гулять. Иди», — поторопилась выпроводить его из дома Ладен.

Флобург, как и родной город Биза, утопал в зелени бесконечных многоярусных навесных садов. Собранные в гроздья компактные особняки, вращающиеся на оси по прихоти владельцев, и уходящие под небеса небоскребы размещались на разновеликих возвышенностях вдоль реки, соединенных древними мостами, и на фоне близких гор представляли красивейший уголок Кселены. Жизнь текла здесь размеренно и благочинно. Каждый был на виду не только господствующей над городом станции надзора, но и ее добровольных помощников, от мысленных подсматриваний которых не ускользал ни один сколько-нибудь выделяющийся поступок. Каждый знал друг о друге абсолютно все. А если не интересовался, то лишь из-за притупившегося любопытства, потому что у всех было одно и то же: стандартный набор мебели с небольшими вариациями в отделке и излишествами для богатых, типовые моторсы для поездок и флайеры для полетов, привычный набор продуктов, единые для всех видеопрограммы и видеосны, и как результат всего этого — одинаковость взглядов на все и во всем. Это и предстояло Визу познать.

Первыми, кого он увидел, спустившись на лифте и выйдя из своего высотного дома, были старухи и старики. Прогуливая маленьких детей и всевозможных домашних животных, они в то же время заполняли ментальное пространство нескончаемым перечислением своих болезней и жалобами на лечащих баянн, которые «ничего не знают», сплетничали о владевших высшей властью и завидовали тем, кто перешел в Вечные и сейчас наслаждается новым телом и всеми радостями жизни; осуждали критиканов, из-за которых слабеет могущество господствующей касты, а старики не могут получить причитающихся благ. Этим дала тему для разговоров его психотрепанация, понял Виз и тут же убедился, что угадал.

«Вот он. Появился! — ненавидяще объявил кто-то. — Почему его выпустили?» «Он теперь «пустой».

«Вот именно — «пустой». А надо не опустошать их головы, а отрезать, как делали в старину».

«Учили его, учили. А он — критиковать. В утилизатор его!» Виз шел и крутил головой, чтобы понять, кто бросал эти. реп лики, но натыкался на окаменевшие лица с негодующе поджатыми губами и ненавидящими взглядами. Он пошел быстрее, а потом резко свернул с аллеи и побежал через парк, окружавший их высотный дом. Этого нельзя было делать. Все прирученное зверье, увидев убегающее существо, почувствовав его страх, рванулось за ним с воем, визгом, рычанием. За ними кинулись владельцы зверей, и тоже с криками и шумом. Виз бросился в одну сторону — там появился выбежавший на шум клыкастый сербер с тянувшейся по траве цепочкой. Тогда Виз юркнул в куст в другую сторону, но тут подоспела стая и с гомоном, охватывая Биза полукольцом, погнала дальше, все приближаясь к жертве.

Стая настигла Биза у стены противоположного дома. Удар в спину, в голову. Упал. Покатился в комке шерсти, крови, визга, боли. И потерял сознание… Очнулся дома. Над ним склонился седой и морщинистый баянн с маской на лице и в серебристом пылеотталкивающем одеянии. С равнодушием автомата он обрабатывал раны и прикладывал к ним присасывающиеся баночки с проводами, протянутыми к аппарату. В ногах стояла Ладен. Увидев, что Виз открыл глаза, обрадовалась: «Наконец-то!.. Ты помнишь, что произошло?»

«Помню», — сказал Виз, морщась от проснувшейся и растекавшейся по телу боли.

«Ему лучше не разговаривать сейчас, — сказал баянн и, повернув на аппарате рычажок, мгновенно усыпил Биза. Повернувшись к Ладен, объяснил: — По мере затягивания ран и роста кожи эти баночки отпадут сами. Ночью проснется».,

В вечернем выпуске местных новостей было сообщено о том, что стая прирученных животных искусала кселена. Показали и смущенных владельцев хищников, не обеспечивающих безопасность прохожих. Назвали спасителя. Им оказался сын капитана фаронов Жег. Увидев из окна квартиры бегущую за кселензом стаю, он выхватил из кобуры отцовский парализатор и метко направил луч в сбившуюся кучу тел. Далее говорилось, что одними штрафами нельзя ограничиться: этот случай показывает, что несчастье может повториться, потому что в городе развелось слишком много четвероногих тварей и не предпринимается никаких мер к их сокращению.

… Как и было сказано врачом, Виз проснулся далеко за полночь.

«За что?»

«Зло делают не за что, а почему-то, — сказала Ладен и сама удивилась пришедшей в голову мысли. — Но почему они делают так, я не знаю. И не хочу знать».

«Почему?»

«Потому что лучше ничего не знать, это я хорошо знаю».

«А разве можно не знать? Ведь что-то все равно надо знать. Иначе, как жить?»

«Как все! Низшие нас кормят, одевают и обувают. Лечат. Чего тебе еще надо?!» — говорила она громко, истерично, пытаясь вылить на него всю накипевшую боль. Виз ничего не понимал, а только испуганно и удивленно смотрел на нее. Она заметила его состояние, стала просить прощения, а потом снова долго объясняла ему, какая у них большая беда.

Наутро передача о нападении на Виза прирученных зверей повторилась и была пространной, с показом дома, парка, животных и их владельцев. Поменялся и акцент передачи. Если вчера говорилось о плохом надзоре за зверями, который привел к несчастному случаю, то сегодня — Ладен не могла поверить своим ушам — говорили о животных, помогающих выявлению критиканов, предателей правящей касты и вообще недовольных Новым Порядком.

— Мой сербер давно рычал на этого Виза, — говорила костлявая старуха, властно держа за ошейник оскалившегося зверя, — кидался на него, а я не знала почему. Оказалось, сербер уже тогда чуял предателя и не любил его. Я считаю, надо не препятствовать содержанию диких животных, которым все меньше остается места на Кселене, а, наоборот, больше их приручать и использовать для выявления всяких преступников и критиканов…

«Он, правда, рычал на меня?» — озирался Виз на Ладен.

«Ты и не видел его никогда — летал на флайере и не спускался в парк…»

Выступили другие старики и старухи и тоже с фанатичной убежденностью доказывали, что их звери задолго до психотрепанации Виза уличали его в неверности Новому Порядку, ворчали на него и кидались. Далее выступил какой-то чин из зоопарка и подтвердил предположение о наличии у зверей способности читать мысли кселян без биоников, а значит, и отличать хороших от плохих. Опять склонялся Виз, теперь уже не как жертва, а как преступник, понесший справедливое наказание. В обеденной, а потом и в вечерней передачах, теперь уже из столицы, говорилось о случае во Флобурге как о факте непозволительной терпимости к разного рода отступникам от объединяющих касту принципов Нового Порядка, о потере бдительности в тот момент, когда карательные соединения наводят порядок в Габаре и других местах, о необходимости еще крепче сплотить свои эгрегеры и не допускать разрушающего их единство влияния тщеславных выскочек и всяких критиканов.

Обоим не дано было знать, что они вновь стали невольными жертвами политики Ворха, начавшего ужесточать надзор за мыслями. Случай с Бизом был для ведомства Ворха прекрасной находкой в силу своей сенсационной нелепости: звери разоблачают отступника, в то время как живущие с ним рядом кселензы заняты собой и не следят за соблюдением единомыслия и кастовой чистоты нравов. Раздуваемый ажиотаж давал Ворху богатейшие возможности для устранения неугодных лиц, поводом к чему могло служить теперь даже простое рычание соседского сербера.

С этого дня жизнь Ладен и Виза стала невыносимой из-за непрекращающихся бесцеремонных вторжений в их мозг соседей и бывших друзей, торопившихся заявить о своем разрыве с ними. «Ты слышишь меня, Виз?»

«Да- а…»

«Хопер говорит. Мы с Эг возмущены твоим предательством и больше не хотим знать вас». «А кто ты, Хопер?»

«Не притворяйся идиотом. И забери свой колесный дублет, иначе я выброшу его в утилизатор».

«Ладен, кто такой Хопер?»

«Твой лучший друг», — усмехалась Ладен. Она тоже вела непрекращающиеся ментальные диалоги.

«Как ты могла, милочка, так опозорить наш клуб пловчих? — выговаривали ей с торопливым возмущением. — Мы приняли тебя как родную, а ты…»

«Что я?… Чем я виновата?»

«Она еще спрашивает, чем виновата! Ты нарушила первую заповедь — быть для мужа главным воспитателем. Пусть в эгрегерах они занимают любые посты, но дома мужчины подчиняются женщинам как самым верным хранительницам устоев семьи и всей нашей касты. Твоя обязанность — знать, о чем муж думает дома, и направлять его мысли».

«Я так и буду делать».

«Надо было раньше. Клуб порывает с тобой все отношения. Прощай».

«А это я, я… Визи…»

«Тоже порываешь? — иронизировала Ладен. — Прощай».

«А ты не воображай из себя, — обозлилась Визи. — Ты… ты…»

Невозможно было укрыться от проникающих в мозг ментальных слов. Они жгли, кололи, терзали, доводили до сумасшествия. Несколько раз Ладен ловила себя на желании выбежать на межэтажную прогулочную площадку и, перевалившись через перила, броситься вниз. И однажды не выдержала, выскочила за дверь и… столкнулась с плачущим Гуликом.

— Мама, они меня бьют и не пускают играть, — показывал он на таких же малышей, воинственно загораживающих песочницу.

«Здесь тоже расправа», — поняла она, подхватила сына на руки, прижалась, как к спасителю.

И закричала мучителям с ненавистью:

— Вы грязь! Вы мерзость! Хуже скотов. Хуже зверья, которое терзает ради сытости. А вы от сытости жрете детей и женщин!

Оставили их в покое через несколько дней, когда в городе начались, по примеру столицы, общественные самоанализы, на которых заподозренные в чем-либо кселензы в присутствии их надзирающих цузаров доказывали свою невиновность и преданность касте, Новому Порядку. Не только в эгрегерах, но и в семейных и домашних клубах, в юношеских и детских группах поднимались на помосты в чем-либо заподозренные и клялись в преданности обществу, Новому Порядку. Самоанализы транслировались по видео. Видя на экране знакомое лицо, слушая торопливые саморазоблачения, покаяния, наблюдая униженные попытки добиться прощения в уличенных поступках, Ладен мстительно думала о саморазоблачающихся: так вот ты какой! Виз не помнил этих лиц, он спрашивал: «Почему они такие, Ладен?»

«Ты опять думаешь. Перестань!»

«Но как же не думать? Мысли сами плывут и плывут».

«Тогда тебе рано смотреть такие передачи. Иди займись Гуликом: он что-нибудь ломает».

Биз послушно ушел, а Ладен отметила, что он с удовольствием всегда уходит в детскую. И даже спит там. А к ней относится как к «постаревшей женщине» — вспомнила она тот, первый разговор… Прошло столько дней, а они ни разу не были близки. Первое время после унижения в Билярге Ладен было противно об этом думать вообще, позже — тошно от мысли, что за этим будет следить сотня бесстыдных сластолюбцев. Ладен видела, что Биз не знает, как себя вести с ней: юношеские понятия диктуют сдержанность, а ее заверения об их супружестве не подкрепляются ничем. Она усмехнулась. И обрадовалась своей усмешке. Ведь если дошло до усмешки, то придет день улыбок. Ах, как хочется избавиться от этого кошмарного сна!

Ладен выключила видео и упала на постель. Прислушалась к звукам из детской — тихо. Что там такое? — настроилась она на Биза и увидела личико сына, его внимательные глаза. Биз рассказывал ему сказку:

— Давным-давно жил повелитель. Был он не хуже и не лучше других, но зато мог по-волшебному заглядывать в чужие головы. Как только он узнавал, что есть кто-то умный, он приглашал его к себе во дворец, заглядывал в голову и все умное забирал себе. Повелитель умнел, а несчастный уходил от него и ничего уже не помнил…

— Как ты? — спросил Гулик, и Ладен уловила, как у Биза перехватило горло.

Биз кивнул, смутно вспоминая потное, злое и раздосадованное лицо цузара, с которого, по словам Ладен, начался отсчет его новой жизни. Сверкал шлем цузара, утыканный спицами, между которыми подрагивали свитые в спиральки разноцветные провода датчиков, чем-то похожие на ядовитых червей, выползающих из цузаровой головы.

— Говори дальше, — дергал Виза за руку Гулик. И Виз отбросил видение, погладил сына, кивнув: сейчас.

— Так как повелитель был и не плохой и не хороший, то захотел он с помощью своего волшебства стать самым умным. Пригласил во дворец своих полководцев, поковырялся у них в голове и все военные таланты забрал себе.

Потом привели ему ученых, поэтов, художников, врачей — и у них повелитель отнял все таланты. И так понравилось ему умнеть, что вскоре во дворец стали приводить простых скотоводов, пахарей, портных, так как умнее их уже никого не оставалось. Последний раз заглянул повелитель в голову своего повара и остался без обеда, потому, что тот навсегда позабыл, как готовить:

— Хи- хи… — смеялся Гулик.

— Остался повелитель без прогулки на моторсе, потому что механики позабыли, как надо ездить. И без вечерних сказок остался повелитель, потому что поэты больше не умели их сочинять.

— И без флайеров, — подсказывал Гулик. — И… и…

— И даже без штанишек, — сказал Виз, и Гулик опять заливисто засмеялся.

Виз тоже смеялся, продолжая рассказывать. — Конечно. Ведь портные позабыли, как шить и клеить одежду. Но самое страшное было потом. Не только повелителю, но и всем стало нечего есть, негде жить, не во что одеваться — все все позабыли.

И началась разруха. Падали дома, потому что их не умели строить. Рассыпались глайдеры, потому что их не умели делать. В море сталкивались корабли, в небе — флайеры. Увидели все это рабы и подумали, что теперь они стали умнее правителей. Подняли восстание и пошли в наступление на дворец. Повелитель рассердился, собрал армию, а командовать полками некому. Ведь все полководцы позабыли, как воевать с врагом. А я сам, решил повелитель, умнее всех полководцев. Приказал палить из пушек, но пушкари забыли, как пушки заряжать.

Заменить полководцев можно было, их мало. Но где взять тысячу новых пушкарей?… Обрадовались рабы и всю армию кулаками переколотили, а самого повелителя выгнали из дворца…

Гулик молчал, поджав губу. Думал.

— Понравилась сказка? — спросил Виз.

— Нет. Он дурак! — без колебаний заявил Гулик.

— Правильно понял. Молодец. А теперь спи.

— А еще расскажи.

— Мы договаривались об одной. Еще будет завтра.

Ладен забеспокоилась: Виз не понимает, что рассказывает. Где только услышал такое! Она позвала мужа в спальню, мысленно показав, что не может без него снять запутавшуюся в волосах заколку. Он вошел, робко приблизился к Ладен, сидевшей на постели в ночном белье, и принялся осторожно высвобождать заколку.

«Где ты раскопал эту сказку?»

«Слышал».

«По видео?»

«Нет- ет… В голове».

«Как это, в голове?! — вскинулась Ладен, чтобы увидеть его лицо: шутит, нет? Он не шутил. Ладен стала допытываться: — Что ты имеешь в виду? Тебе ее нашептал кто-то. Только так ты мог услышать ее в голове. Нас хотят погубить, ты понимаешь?»

«Не- ет., Не нашептали. Я сам ее вызвал», — изобразил он что-то, похожее на глаз.

«Не понимаю. Что это?»

«Ты говорила, раньше я умел думать, а не сказала, как это делать. Стал присматриваться к Гулику и понял: все дети умеют думать, а их потом отучивают…»

В памяти Ладен всплыл зловещий облик Билярга, но Виз не придал этому значения, развивал мысль:

«А потом я стал учиться думать, начал присматриваться к тому, как появляются мысли. Оказывается, от предмета! Вот ты сейчас смотришь на меня, и у тебя побегут мысли обо мне. Посмотришь на кресло — побегут о кресле. Что-нибудь вспомнишь — побегут о том, что вспомнила. И так у всех, я проверял. В головах сутолока, суета, ничего интересного. Но если не спешить и задержать на чем-нибудь внимание до тех пор, пока установится в голове черное молчание…»

«Как может быть молчание черным?» — перебила Ладен.

«Оно всегда черное. Как бездна, как дыра в космосе, — показал он вновь то, что Ладен приняла за глаз. — Если увидишь ее или почувствуешь, то услышишь из этой бездны все, что захочешь узнать».

«Что ты… узнал?» — не сводила с него испуганных глаз Ладен.

«Ничего, — пожал он беспечно плечами. — Я слушал сказки. Рассказать?»

Ладен кивнула. Она чувствовала приближение новой беды. А Виз улыбался, приступив к рассказу, сопровождаемому изображением мысленно рисуемых картин и действующих в них персонажей.

«В давние, а может и не совсем давние, времена один кселенз захотел стать властелином. Осуществить задуманное без богатств и армии, понимал он, можно только хитростью. Начал он думать: как?

И придумал. Пошел в народ нашептывать, что если, мол, их старенького властелина бросить в дворцовый колодец, то вода в нем превратится в волшебную и каждый окунувшийся в нее никогда не умрет.

Кселяне смеялись над глупой выдумкой. Но ведь в народе всегда есть верующие в разные чудеса или такие, которым не хватает одной жизни. Собрались они и силой захватили дворец. Старенького властелина бросили в колодец, чтобы вода в нем стала волшебной, а во дворец посадили править своего хитроумного предводителя. Напомнили: сделай нас бессмертными!

Тогда новый властелин привел пособников к дворцовому колодцу и велел прыгать в воду. Побросались они в колодец и все утонули. Повелел тогда властелин отлить каждому утонувшему статую из золота в полный рост, чтобы обессмертились глупцы в драгоценном металле, расставить статуи на городских площадях навечно.

Волшебный колодец тоже цел. Наследники властелина хранят его для новых героев, которые никогда не изведутся на нашей Кселене…»

Виз кончил сказку картиной, изображающей статуи на городских площадях; показал колодец и владельцев дворца. С улыбкой посмотрел на Ладен, спросил: «Понравилось?»

Ладен отрицательно мотнула головой. «Мне страшно. Забудь и не делай так больше… Это плохие сказки».

«А мне кажутся очень хорошими», — обиделся Виз.

«Они хорошие, но и плохие. Плохие потому, что не понравятся Ворху».

«А ты поняла?» — обрадовался Виз, и глаза его загорелись совсем как у Гулика.

Ладен опять замотала головой: «Ничего я не поняла и не хочу понимать».

«Но почему?»

«Тебе не надо больше слушать «черную дыру». У нас есть видео, десятки программ трансляции и снов».

«Их совсем неинтересно смотреть. Одно и то же с небольшими вариациями. А я могу каждую передачу переделать по-новому. Так — интересно получается!»

«Нет, нет и нет. Прошу, не пугай меня больше». Ладен взяла его руки и, положив себе на колени, перебирала пальцы. Почувствовала, как он замер от охватившего его волнения, тяжело задышал. Ладен все поняла и готова была помочь ему, только попозже, потом… Сейчас надо увести его от новой беды, решила она и давила на Виза устрашающими картинами Билярга, от вида которого у нее самой появлялась тошнота, и видом цузара с проводами на шлеме, так похожими на ядовитых червей. Ладен убеждала, что надо навсегда разучиться думать, потому что блага дают не за мысли, а за исполнение; что Визу пора приступать к учебе, чтобы вновь служить, как все мужчины. Говорила, что лишь Бауки могут праздно жить тысячу лет, а первородные кселензы обязаны управлять хозяйством Кселены и повышать свою квоту власти, от которой зависит их личное благосостояние и счастье.

«Я… люблю тебя, — сказал он вслух. — Я не хочу уезжать от тебя».

«От нас, — воссоздала она образ сына. — Нам будет без тебя очень трудно, Виз, но я все вытерплю, поверь. Ты должен учиться. Займешься энергетикой?»

«Нет. Я хочу сочинять видеосны. Это я сумею. Даже получше, чем их делают».

«Не зазнавайся».

«Мне можно остаться здесь?» — перевел он смущенный взгляд на свободную часть постели.

Ладен нежно улыбнулась, обняла его. И вдруг услышала чужой вкрадчивый голос: «Можно». Отпрянула от Виза, вскрикнув:

«Нет, нет».

Виз непонимающе смотрел на Ладен, на то, как заметалась она по комнате, брезгливо кривясь и выкрикивая: «Нет вам… Твари! Мерзкие и гадкие. Скоты!.. Не будет вам зрелищ. Никогда!..»

Виз все понял. Поднялся и ушел в детскую. Бороться с подлостью он еще не мог.

2. Чем тушат вулканы

Защемило в груди, и по телу расползлась слабость, когда Виз увидел, что доставивший его глайдер направился к поднебесной цитадели эгрегера мысленного надзора. Виз осел в кресле, повел взглядом по просторной кабине с одиноко стоящим у пульта управления стареньким фароном, оглядел его затылок с венчиком желтоватого подпушка, тонкую шею…

«Ты чего это?» — повернулся к Визу фарон и посмотрел на него водянистыми глазами.

«Меня зондируют?»

«Тогда бы нас двоих послали за тобой. А тебя — в наручники. А раз без наручников, то не бойся, хотя, конечно, никогда не знаешь, в каком месте споткнешься», — вздохнул фарон и вновь отвернулся к панели управления.

На посадочной площадке их встретил молоденький верткий службист первой руки, сказал, что Виза давно ждут и, не слушая оправданий фарона о тихоходности старого глайдера, повел Виза за собой в здание, нисколько не заботясь о том, что прилетевший может отстать. Такая бесцеремонность обращения успокоила Виза.

Его привели в приемную Ворха.

«Ты заинтересовал Верховного. Жди».

Службист ушел, и Виз остался в кресле под ветвями комнатного дерева, одного из многих, образующих удобные для ожидания уголки. Огляделся. Тут все было для его прочищенного мозга интересным и необычным. Входили пособники власти, увешанные орденами так густо, что все время хотелось сорваться с места и почтительно вытянуться. Но пособники не обращали внимания на Виза, собирались в группки под ветвями и принимались смеяться, совсем как мальчишки в компаниях.

Виз видел их оживленные лица, но боялся воспринять мысли, помня наказы Ладен, что лучше ничего не знать, не отвечать, не думать. Чтобы отвлечься, вопроизвел образ Ладен, перепуганной приходом в дом фарона, увидел вновь, как заметалась она по комнате, стараясь защитить мужа от невидимой опасности. Милая, дорогая Ладен, я не могу без тебя жить, признался он, представив ее сидящей напротив за столиком. Только вот почему-то Ладен не обрадовалась его словам, а предостерегающе прижала к губам пальцы: молчи и не думай! Но ведь как не думать? Миллионы лет по крохам на планете накапливалось серое вещество мыслящей материи, создавался нынешний мыслительный потенциал. Не думать — значит не пользоваться им. Кому это выгодно, если не врагам цивилизации и прогресса?

Надо разрушить абсурдный запрет. И начать думать всем вместе. Каждый о своем, а в целом — об общем. А если что запрещать, так неумелые попытки думать, снижающие коэффициент эффективности мыслительного потенциала. Надо учить думать правильно: без суеты и сосредоточенно — так, чтобы терялось ощущение пространства и времени, чтобы установилось черное молчание и творилась мысль, единственно правильная… Но этого тоже мало, понял Виз. Нужна всеобщая осведомленность о придуманном. И надо считать преступником каждого, кто не думает, как и того, кто не обеспечивает воплощение в жизнь придуманного…

Побаиваясь воспринимать разговоры высоких особ, чтобы не знать их секретов, Виз не мог не слышать разговора, затеянного почему-то вслух группой пособников, разместившихся за его спиной по другую сторону ствола серпантинного дерева. Они говорили о новом способе активизации научной работы систерии, который должен, по их мнению, произвести переворот в отрасли. Толстенький низкий пособник громко рассказывал о том, как он хитро заставил интеллектуальных рабов придумать единственно возможное решение. Видимо, он старался привлечь к себе всеобщее внимание. Виз прислушался, задумался над проблемой по своему способу погружения в черное молчание и сразу понял, что ничего оригинального пособник не предложил, а придуманная им новая форма контроля не активизирует работу, а приведет к новому торможению прогресса, к еще большему застою.

«Да это же… критикан!» — раздался резкий возглас, и приемная вмиг заполнилась гулом возмущенных голосов:

«Взять его!»

«Стража!» «Как он проник сюда?!»

Виз испуганно озирался на окружавшую его стену из блистающих мундиров. Он старался отыскать хоть одно доброе лицо, чтобы взмолиться перед ним: «Я же не критикую. Я так просто… Подумал про себя. Я не…»

«Успокойся, — сказал Ворх, появившийся в дверях. Он с улыбкой оглядел своих пособников, раздвинувшихся, чтобы образовать проход к Визу, властным взмахом руки представил его: — Виз из Флобурга! Брать его не надо. Взят. И доставлен к нам для проявления этих самых уникальных способностей, которые вам так не понравились, к сожалению».

«Но ведь это тот самый, которого, э-э…» — начал мямлить коротышка.

«…терзали серберы за опасное своемыслие, — договорил Ворх, не любивший медлительности. — А еще раньше был психотрепанирован за всякую чепуху. Я его пригласил, чтобы познакомиться с феноменом мыслительной активности после стирания части памяти».

Ворх приблизился к Визу, робко выглядывающему из-под ветвей, сел перед ним в кресло и откинулся на спинку, показывая всем видом, что разговор состоится в присутствии собравшихся. Столпившиеся за его спиной пособники удовлетворенно заурчали, возвеличивая мудрость главы эгрегера. Виз ждал, что еще приготовила ему судьба, и думал, как права была Ладен, остерегавшая от мыслей.

«Напротив, — сказал Ворх. — Именно твои мысли привлекли к тебе наше внимание. Ты перейдешь в наш эгрегер и станешь сочинять сказки. Оформить…»

«Ко мне…» — торопливо предложил кто-то.

«Нет, ко мне, — заспорил другой. — Сказки-для детей, а я…»

«В мою обслугу, — примирил их Ворх. — Перед сном будешь мне рассказывать, что сочинил, и самое лучшее я передам для экранизации. Доволен?»

«Спасибо. Очень доволен. Рад…» — лепетал Виз, еще не веря свалившемуся счастью.

Ворх поднялся, пошел в свой кабинет, пригласив пособников следовать за ним, и те потянулись один за другим, а проходя мимо Виза, почтительно кланялись ему, заглядывая в глаза. Биз не понимал, почему произошла такая неожиданная перемена их отношения к нему, надеялся только на Ладен, на то, что она все разъяснит и подскажет.

За столом прямого контакта сидели главные лица эгрегера. Объединенные мысленной связью, они представляли как бы единый большой мозг: каждая появившаяся у одного идея тут же становилась достоянием всех, ускоряя таким образом процесс обдумывания. Дирижировал процессом Ворх: «Сейчас можно со всей убедительностью доказать, что выступление Дабера против низших предпринято с единственной целью — привлечь на свою сторону Бауков, которым он предоставил тела носителей. Но Дабер не понял, что тем самым подрывается его авторитет у живущих первой жизнью. Начались перебои с энергией, с поступлением продуктов питания, уменьшился выпуск передвижных средств и многого другого».

«В метрополию увеличился приток рабов, а они под Бауками только едят…»

«И губят технику».

«Фиксирую недовольства».

«Гильорт тоже поймет авантюризм Дабера. Взрыв бомбы в Габаре Даберу не скрыть».

«Надо помочь «не скрыть», — подталкивал Ворх.

«Как?»

«Предлагаю провести кастовый траур».

«Кто?…»

«Я, Верховный», — поклонился Бишон,

«Тонко придумано, Бишон. Получишь знак отличия».

«О Верховный. Ты щедр. Я стараюсь не ради наград, только во имя эгрегера, который ты так славно возглавляешь».

Бишон кланялся, кивал головой и ловил на себе завистливые взгляды.

«Траур — хорошо, мы добьем Дабера. Но это — тактическая задача, а нам надо думать о стратегии, предпринять экстренные меры по спасению Нового Порядка».

В ментальном поле установилась тишина, и явственно почувствовалась вибрация страха. Не понимая, что произошло, Ворх оглядел своих потупившихся пособников. Что случилось?

«Ты оговорился, Верховный. Неточно выразил мысль, — робко пролепетал толстощекий Жираз. — Сказав «спасение», ты как бы выразил сомнение в жизненности, а значит, и в правоте Нового Порядка. А мы, как ты знаешь, наказываем сомневающихся. Надо говорить, что мы заботимся о дальнейшем совершенствовании Нового Порядка, об его укреплении, расцвете, развитии… Поверь, нам не хочется терять тебя, если враги придирутся к словам…»

«Кто еще так думает?» — обвел взглядом Ворх сидящих за столом и по смущенным, растерянно-взволнованным лицам понял: все! Не падения строя боятся — своего падения. Те, кто специально возвеличены, чтобы иметь право думать и охранять интересы касты, защищать Новый Порядок. Какой абсурд!

«Мы триста лет учим, что такое хорошо и что — плохо. Твои слова…»

«Стоп! Триста лет… А если за эти годы хорошее постарело, подохло и смердит — все равно будем твердить, что оно хорошее?! Кселензы, одумайтесь!

Принаряженная правда — ложь. А на лжи не сделаешь правильных выводов.

Нужна голая правда, как бы она ни была неприятна нам. Наша система рушится.

Скуды не хотят работать на нас, баянны не хотят за нас думать, а сами мы не умеем ни думать, ни работать».

«По наследственным способностям мы призваны управлять и властвовать».

«Властвовать — это постоянно побеждать. А побеждают сейчас не сильные мускулами, а изворотливые мыслью. Мы же стали рабами своих рабов».

«Ты говоришь страшное, Верховный».

«Вас пугают слова, а дела будут страшнее. Я их уже вижу». У пособников постепенно проходил испуг, вызванный свободомыслием Предводителя, они начали заражаться его тревогой.

«Если мы позволим вывезти с севера всех рабов, чтобы передать Баукам в носители, то тем самым возвеличим Дабера».

«И он получит Гильорт».

«Он не достоин, Ворх».

«И он не может так гениально рассуждать, как ты, Верховный».

«Прекратить! Мне нужны ваши советы, а не лесть. Мы на краю кратера разбуженного вулкана. Нужны срочные меры, чтобы потушить его».

«Вулкан?! Потушить?!»

«Иначе погибнем со всеми своими претензиями на вечность».

«Что же делать, Ворх?»

«Думайте, мыслители. Только вам дано право думать о судьбах мира», — иронизировал Ворх.

«Что ты предлагаешь?»,

«Не знаю… Может быть, вернуть кселензам мозги?» Ворха не поняли. В ментальном поле установилась тишина. «Давным-давно жил повелитель, который умел заглядывать в чужие головы и забирать все умное себе, — стал рассказывать Ворх, поглядывая на своих пособников. — Пригласил он полководцев, поковырялся у них в головах и забрал себе все их воинские таланты, чтобы стать непобедимым. А полководцы хоть и остались в мундирах, но превратились в дураков. Потом приводили повелителю других военачальников, пушкарей, ученых и поэтов, пахарей и портных. Все таланты присвоил себе повелитель и однажды остался без обеда и без штанов. Все все позабыли, началась разруха. Увидели это рабы и сообразили, что они теперь самые умные, раз вокруг дураки. Подняли восстание и пошли на дворец. Рассердился повелитель, велел армии покарать бунтовщиков, а полководцы не умеют командовать, пушкари — стрелять. Ни один гений не заменит солдата там, где надо применить силу. Так рабы всю армию кулаками переколотили, а повелителя и его мудрых пособников власти пинками выгнали из дворца…» Ворх ждал. Пособники надменно молчали.

«Не пронял!»

«Почему же… Только обидно: какой-то сказочник учит нас».

«А у вас нет времени обижаться, вам надо вулкан тушить. Ну так тушите. Ты!..» — уперся взглядом Ворх в высокомерного Жельмета, обычно претендующего на всеобщее внимание.

«Надо усилить контроль!» — изрек тот с видом победителя и потух под насмешливым взглядом Ворха.

«Тебе уже ответил сказочник, что дает твой контроль. Ты!» — перевел Ворх вопрошающий взгляд на соседа

Жельмета, высокородного Тапуза…

«Я не…»

«Как же ты вышел в пособники?»

«Нет, я… не о том. У меня есть баянна. Очень умная. Если ее…»

«Посадить сюда вместо тебя, хочешь сказать. Они как раз готовят это».

«Но я использую ее… как мыслительный инструмент».

«И еще кое для чего, — засмеялся Ворх и перевел взгляд на третьего пособника. — Ты!»

«Для решения таких глобальных и экстренных задач надо собрать эгрегер».

Мысль понравилась, и ее поддержали несколько голосов: «Правильно. Для этого он и создан!»

«Энергетическая подпитка усилит мыслительные процессы».

Ворх вспылил:

«От того, что будут тужиться десять тысяч сцепивших руки дураков, не прибавится извилин там, где их не было. Ты!..»

«Я согласен с тобой, Верховный».

«В чем?» — ехидно прищурился Ворх.

«В том, что ты не дождешься от нас помощи».

«Равным тебе нельзя быть, Ворх», — прибавился еще один льстивый голос.

«Ты мудрый…»

«Великий…»

«Хватит! Это же страшно, кселензы. Вы, цвет мыслительного эгрегера, призванного управлять миром, не можете думать! Мы погибнем».

«Говори, что делать, Верховный».

«А что вы можете?…»

«Все, что скажешь».

«Думать, — сказал Ворх и глубоко вздохнул, как бы набирая воздуха для прыжка с высоты. — Оценивать, решать, предлагать. Ты, Бишон…»

«Нет, нет, — задрожал трусливо, поджался Первый пособник. — Я не критикан…»

«Говори!» — рявкнул Ворх.

«Не… Не могу…» — Бишон судорожно дергал ворот; лицо его деревенело, выпученные глаза закатывались. Он повалился на соседа.

«Обморок!»

«Привести в чувство, — распорядился Ворх, поднимаясь из-за стола. — И думать! Всем. Иначе я вас не выпущу отсюда, ни одного»,

Ворх ушел во внутренние покои, чтобы не видеть непривлекательную картину приведения в чувство Бишона и дать время прийти в себя подавленным пособникам власти. Он был взбешен, а потому полон решимости довести угрозу до конца — не дать никому тихонько отсидеться, а потом обвинить других в критиканстве. Почему трусят? Разве не понимают, что не себя надо спасать, а в том числе — себя! Строй, вся его система потеряли питающие соки. Когда-то мы дали блага, и ради них кселяне гнули спины. Ради богатства они не жалели друг друга. Ради бессмертия не пожалели народ и превратили его в касты новых рабов. А в душах рабов со временем появилась ненависть к хозяевам. А теперь нужен новый стимул, ради которого рабы снова станут послушными. Что это может быть?… Что?

По вызову Ворха в комнату вошел Биз и преданно следил за ним, излучая радость обласканного новичка.

«Сочинил сказку?» — спросил Ворх.

«Нет».

«Продолжишь старую. Про повелителя, который забирал себе все таланты, рабы восстали, пошли на дворец, а он должен разбить их, раз он стал самый умный».

«Но он не может…»

«Может! Думай. Как он мог это сделать?»

Биз сосредоточился, ушел в мир сказки, переживая все ее перипетии, воспроизвел картины, чувства и состояние повелителя, но так и не смог найти спасительное решение. Открыл глаза, чтобы честно признаться в неведении, и увидел перед собой парализатор с красным кристаллом, выглядывающим из ствола.

Биз попятился и остановился, поняв, что бежать ему некуда.

«Вот именно, — подтвердил Ворх. — Теперь у тебя такое же безвыходное положение, как и у повелителя. Придумаешь — вернешься к Ладен, а нет — умрешь. Думай!»

Под красным зрачком парализатора Биз лихорадочно ушел в сказку, в образе повелителя заметался по дворцу, тряс обезумевших от страха слуг и фаронов, пытался учить уму-разуму полководцев и солдат, под гул наступающих рабов бился головой о стены и кричал истошно: «Верну! Всем верну умы, только спасите!..»

«Довольно, — остановил его Ворх и, пряча парализатор, добавил с усталой усмешкой: — Я тоже так думал. Дальше сам дорисую картину».

«Я не критиковал».

«Конечно, нет. Ты помогал мне. И за помощь получишь флайер. Тебя больше никто не обидит. Сочиняй сказки, люби свою Ладен. Свободен».

Ворх вернулся в кабинет и увидел, что Бишон спокойно сидит на своем месте и, как Первый пособник, дирижирует ментальным разговором. Взгляд его встретил Ворха без прежнего заискивания и какого-либо смущения. Да и другие пособники, отметил Ворх, приобрели новое, непривычно вольное выражение лиц, поз, движений. Он сел на свое место, включился в ментальное поле.

«Мы поняли тебя, Предводитель», — сказал толстощекий Жираз и тяжело задвигался в кресле, готовясь к пространному разговору. Ворх не дал ему рассесться.

«Говори. Суть!»

«Нельзя любить свой народ с завязанными глазами, с сомкнутым ртом, с заткнутыми ушами. А мы изощряемся только в том, чтобы ослепить, закрыть, заткнуть…»

«Цитата из допроса критикана?… Ты!»

Ворх перевел взгляд на следующего за Жиразом пособника, но Жираз воспротивился:

«Не подгоняй, если просишь совета».

«Это что- то новое», — вскинулся Ворх, рассматривая нисколько не смутившегося Жираза. Что-то произошло здесь, пока он, Ворх, отсутствовал. Что?

«Осознали неизбежность нашей совместной…»

«…и очень скорой…» — добавил кто-то, не узнанный Ворхом.

«…гибели! — подчеркнул Жираз. — А так как перед лицом смерти все равны, не подгоняй нас, Верховный, окриком».

«И забудь на время, что ты Верховный», — посоветовал тот же не узнанный Ворхом голос.

«Кто?» — спросил Ворх. К столу качнулся обычно тихий и не выделяющийся из толпы пособников Холифан. Раньше бы он никогда не осмелился на такую дерзость. Значит, действительно «осознали», понял Ворх и кивнул Жиразу: продолжай.

«Лишив народ памяти о многообразном прошлом, правительство отнимает у него возможность понимать настоящее как связку с будущим. Без осознания своей роли в настоящем нельзя творить будущее. Отсутствие такого осознания — корень зла, который надо подсечь, чтобы выжить». «Умно, Жираз. Но почему молчал раньше?»

«Потому что у нас правду подают к столу по заказу. А за подачу ее без заказа лишают памяти, чтобы не был умнее вышестоящих».

Вторым рвался выговориться Холифан. Ворх кивнул ему: говори. «Истинный показатель цивилизации проверяется не уровнем богатств тех, кто имеет много, а способностью обеспечить имеющих мало. Наша цивилизация погибнет, потому что поставила целью не обеспечение малоимущих, а лишение их даже последнего — возможности существовать».

«Стоп! Вы не так поняли меня. Я не хочу призывать вас к мелкому критиканству. Поймите…»

«Поняли! — резко прервал Ворха Первый пособник, недавно бывший в обмороке. — Извини за…»

«К делу!»

«Я за лишение их этой возможности-су-ще-ство-вать, — иронизировал Бишон. — И предлагаю взорвать Габар и все прочие гнезда заразы на севере и юге».

«Взорвали! — сказал Холифан. — Представь гипотетически: низших больше нет. Но нам надо жить, что-то есть, носить, передвигаться, кем-то управлять… Придется расслоить правящую касту и кого-то послать вниз, чтобы остаться самим наверху».

«Нельзя их уничтожать», — поддержал Холифана один голос, потом второй, третий. Завязался горячий спор.

«Куда деть Бауков? Кто будет носить их? Как обеспечить бессмертие без носителей?»

«А ты, Бишон, откажешься от квоты власти?»

«Дождешься от него!»

«Как и от тебя!»

«Может, он хочет равенства? Покажет пример».

«Спокойно, кселензы! Продолжай, Бишон».

«Говорил я!» — вытягивал шею Холифан.

«Бишон!» — уточнил Ворх в установившейся тишине.

«Не меньше вас понимаю, что уничтожать их нельзя. Значит, придется дать свободу».

«Он с ума сошел!»

«Молчать! — рявкнул Ворх. — Говори, Бишон».

«Вернуть права, свободы. Главное для нас — сохранить власть, чтобы управлять низшими. И поскорей дать им вещи, чтоб начали копить их, жадничать. С вещами появится страсть к обогащению, разрушающая нынешнее голодное единство. А страсть — это уже способ подчинения. Разовьем эгоизм, подсунем им теорию отъединения: живи для себя! Не делись! Накапливай богатства!.. Как только появится жадность, возникнет и страх: как бы не отняли накопленное. Они сами придут к нам за опекой: оберегите! Лучшее управление то, которое опирается на желание управляемых. Как пишется в Новом Порядке: «властвуя, побеждай!»

«Так побеждай, если властвуешь. А не зови нас к отступлению».

Реплику бросил Холифан. Этот тихоня начинал нравиться Ворху. И вообще, все его льстивые, почтительные и заискивающие пособники вдруг проявили неожиданный ум, напористость. Да, правящая каста могла бы иметь совершеннейший аппарат управления, если бы в свое время не было принято требование единомыслия как основополагающей части их системы. Ведь для вечного самообновления нужно столкновение разных точек зрения, разных мнений. В недрах единого появляется новая мысль, обрастает сторонниками и выходит на спор с господствующей концепцией. Она погибнет, если несовершенна, или победит и сама станет господствующей концепцией, пока не появится новая мысль. И это появление нового не запрещать надо, а всячески поддерживать. Только так можно получить идею, которая спасет их мир, понимал Ворх, и торопил пособников.

«Говори, Холифан».

«Прости мою дерзость, Верховный. Она была вызвана только восхищением тобой. Я подслушал твои мысли, когда ты вышел отсюда. И кажется, к счастью…» «Дальше!»

«Ты подумал: теперь нужен новый стимул. Я развил твои мысли и понял… Этим новым стимулом должен стать… бог!!!»

«Это называется новым?!» — Бишон расхохотался, и другие пособники поддержали его таким же саркастическим смехом.

Однако Холифан никак не отреагировал на смех, сосредоточившись на формулирующейся мысли: «Конечно, бог не новость. Кселяне им переболели в прошлых тысячелетиях. И когда не нашли его в небе, в макро- и микрокосмосе, хорошо забыли по причине нарушения связи веков. И прекрасно. Дадим им бога. Внесем лишь маленькую поправку: будет не бог, а боги — все кселензы, облаченные правом на бессмертие. А так как богов положено любить…»

«Да как ты их заставишь любить нас?!» — крикнул взорвавшийся от

негодования Бишон.

«Диктатом!!!»

Это сказал так же громко Ворх. Затем оглядел пособников и добавил уже тише, со снисходительной улыбкой, показывающей, что все произносимое им не плод скоропалительных выводов, а результат долгих раздумий:

«Мы столетиями заставляли низших нас бояться. Чего-то мы не учли, они стали нас ненавидеть. Диктатом вытесним боязнь (с ней уйдет и ненависть), внесем любовь. Любовь надежнее боязни. Любовь исключает ненависть. Это надолго, проверено… Приказываю: завтра, нет…, сегодня, сейчас же! — составить гамму любви к кселензам и тотально вводить ее низшим под страхом смерти. Не любящий нас не имеет права на жизнь!»

3. На чужом теле

Комнату заполняли звуки информационной программы видео, а лежавшая на постели Ладен держала еще на бионике контакт видеосна и забивала голову сумбуром голосов и видений, глушила в себе мысли и чувства с единственной целью — не давать их обозревать многочисленным соглядатаям из числа соседей, бывших друзей и просто любопытствующих. После рассказа о Визе по видео они оба постоянно испытывали то прилив, то отлив внимания к себе. Уже почувствовали некоторое облегчение, когда отступили от них друзья, прекратили встречи и, видимо, повыбрасывали снимки, чтобы при случайном просмотре не выйти на телепатическую связь с критиканом и его женой. И вдруг новый прилив назойливого интереса. Первыми объявились Хопер и его милашка Эг.

— Привет, Ладен, — заискивающе улыбался выплывший на экран связи

Хопер. Из-за его головы то с левой, то с правой стороны выглядывала Эг и, как ни в чем не бывало, щебетала:

— Ты посмотри, она еще валяется! Ладен, я так скучала без тебя. Ну, чего ты молчишь? Скажи, что рада нас видеть. Можете звать меня милашкой, как всегда.

Ладен молчала, стараясь понять, почему объявились они вновь. Что хотят вызнать? Кому донести?

— Не бесись, Ладен, — примирительно заговорил Хопер, и его похожая на треугольник голова, торчащая клином на покатых плечах, подбадривающее дернулась. — Все будет как надо! Тогда мы с Эг немного перетрусили, но теперь осознали свою ответственность за вас и как настоящие друзья…

— Ладен, миленькая, ты простишь нас, да?

— Что вам надо? — остановила их Ладен,

— Каждый кселенз несет ответственность не только за себя и жену, но и за друга, за соседа, и мы торжественно заявляем, что вам поможем встать на путь исправления. Мой долг друга повелевает взять на себя трудную обязанность опекуна. С этой минуты я буду контролировать каждый шаг Виза, каждый порыв его мысли, пока он не станет настоящим кселензом, достойным правящей касты.

— Ладен, а я — тебя, тебя стану опекать, так интересно!

— Совать свой нос в чужую жизнь? — вспылила Ладен. — А кто вас просит об этом?

— Но так велят! — сказала Эг с обезоруживающим простодушием. — Так теперь все будут делать, чтобы не пропало… это… Что? Ну, говори, — дернула она мужа за рукав.

— Кастовая бдительность, — подсказал Хопер, отодвинутый на второй план.

— Ладен, миленькая! Нам будет безумно интересно, поверь. Ведь Виз почти ребенок, а мы с тобой начнем обучать его супружеским обязанностям, хи-хи-хи…

— О да! Тебе это всегда было безумно интересно. Только мы постараемся обойтись без вашей опеки, — бросила им в лицо Ладен и отключила экран связи.

И тут же восприняла ментально предупредительно-угрожающий голос: «Не выйдет! Мы всем домом будем опекать вас. Нас ты не отключишь, как экран связи. Я т-тебя выд-рес-си-рую. Б-будешь по пунктам отчитываться за каждый шаг, к-кра-сот-ка!»

С этого дня жизнь Ладен превратилась в непрерывный кошмар. Все, кто еще недавно объявлял о своем с ними полном разрыве, вдруг прониклись озабоченностью их судьбой. Поскольку Виз был увезен в столицу, вся тяжесть опеки обрушилась на плечи Ладен, Друзья и соседи, сослуживцы мужа и просто знакомые постоянно лезли на связь, встречались на улицах и в магазинах, проникали в голову и вели наставительные беседы, как ей жить, что говорить мужу и сыну, какую пищу готовить, куда пойти, когда вставать, как лечь; разъясняли, какую выбирать программу для видеосна, о чем можно говорить, а о чем нельзя и думать. И, конечно же, заставляли твердить основы Нового Порядка, заучивать наизусть его правила, положения, разъяснения…

Ладен не дано было знать, что всем этим она обязана Ворху, который искусно вызванной вспышкой всеобщей подозрительности и боязни размышлять о неположенном надежно ограждал экл-Т-трон от случайных открывателей его тайн, каким оказался сам. Ладен страдала. А когда становилось совсем невмоготу, она включала самую скучную видеопрограмму и ею забивала голову, избавляясь так от соглядатаев. На этот раз показывали ловлю очередного критикана, изобличенного с помощью серберов. Бедолага метался по улицам города, прыгал в люки, выскакивал из лазов, ускользая от разъяренной толпы с рвущимися впереди серберами на звенящих целях. Ладен не знала, что убегал каскадер и его ловкость была запрограммирована, чтобы вызвать у зрителей ненависть к критиканам, обычно прикидывающимся беззащитными тихонями. Настоящая жертва была спрятана до поры. И наконец появилась — на экране мелькнуло крупным планом помятое лицо кселенза. Вероятно, жертву вытолкнули откуда-то под объектив транслятора. Внимательный взгляд мог бы увидеть, что кселенз не предполагал, к какой предназначен роли, потому что на лице его появилась улыбка, понять которую можно было лишь однозначно: свободен. Напряженность на лице и страх в глазах появились чуть позже, когда он услышал и, должно быть, увидел рычащих зверей и ревущую толпу. Он стоял и смотрел, что никак не входило в планы создателей видеопоказа. Ему крикнули: «Беги!» Он еще помедлил, раздумывая, а зачем бежать. Спущенные с цепей звери приближались, кселенз стал отходить в сторону, чтобы пропустить их мимо себя, споткнулся — ага! Это уже нравилось операторам, они показали его с нескольких точек. Поднявшись, кселенз поторопился убраться и опять упал, теперь уже сбитый сербером. Замедленный показ дал возможность разглядеть зверя и его челюсти, сомкнувшиеся на шее жертвы.

Подбежали другие звери, накинулись, завертелись, и не нашлось парализатора усмирить их. Ладен смотрела и стонала, как будто сама умирала сейчас под безжалостными зубами. Конечно, можно было переключить программу видео, но и по другим каналам, знала она, показывали не менее жестокие расправы с отступниками от Нового Порядка, самоанализы подозрительных личностей, осмелившихся выделиться из общих рядов единомыслящих какими-либо странностями.

— А ты дома, оказывается? — услышала Ладен грубый мужской голос. Подняла голову — в комнате стоял незнакомый мужчина с Бауком на голове. Что-то Ладен показалось знакомым в панцире Баука, но она не могла поверить, пока ментально не услышала голос матери, капризный и властный: «Да, я это! Почему валяешься в постели?»

«Ты… на мужчине?! — изумилась Ладен. — Женщина на мужском носителе?! Разве можно?…»

«Как видишь».

«Но… естество, привычки, взгляды?…

«Я тоже так думала. А они мне привели потаскуху, родившую, наверное, тридцать рабов. Зачем мне такое естество? Сама была старухой пять лет назад, и опять становиться старухой?! Не-ет! Меня не проведешь, девочка! Категорически отказалась и пригрозила, что донесу, как они платят за верность. И вот получила этого крепыша. Смотри, какой, — сказала мать с ликованием, и ее носитель согнул руки, демонстрируя бицепсы и перевитый мышцами торс. — Во!»

Ладен поднялась с постели и, придерживая полы ночного халатика с удивлением смотрела на поворачивающегося перед зеркалом мужчину с Бауком на голове. Как-то не укладывалось, что этот мускулистый мужчина и ее мать теперь уже одно и то же.

«Разумеется, нет! Он мой носитель. Конечно, непривычно стать мужчиной, но интересно… Я потом расскажу тебе такое!.. А пока дай мне твои платья, переодену, чтоб не смущать тебя, пока не привыкнешь. Да не запахивайся, он ничего не видит. Его глазами смотрю я, а тебе нечего меня стыдиться».

Мать- Баук прошла в гардеробную и, сбросив мужскую одежду, принялась примерять костюмы Ладен, мелькая в проеме раздвинутых дверей, чтобы показаться:

«Подойдет?»

«Как столбу. Надень спортивный костюм».

«Ты умница, Ладен. Гулик в детской группе? А где Виз?»

«Увезли».

«Куда?»

«Далеко».

«Как ты со мной разговариваешь?»

«Как, мама?»

«Напряженно. Как будто я тебя чем-то обидела. А я так переживала за вас, так плакала!»

«Плакала? — удивленно уставилась Ладен на глянцево-блестящий панцирь Баука на голове раба. — Каплями физраствора или еще чем-нибудь?»

«Не иронизируй. Я внутренне рыдала. А это еще мучительней, чем ронять слезы».

Мать- Баук еще долго перечисляла свои страдания, воспроизводила боль испытанных мук, а Ладен безучастно смотрела на то, как топтался бесштанный раб, не стыдясь своей наготы. Она старалась понять, что же произошло и почему она не рада. Ведь пришла мать. Как ждала Ладен ее, как мечтала иметь рядом хоть одно близкое существо, с которым можно поделиться болью или просто поплакать, припав к груди под ласковые руки. Пусть бы были они другими, чем те, которые ее в детстве пеленали. Но не эти же — разглядывала Ладен мускулистые рычаги раба.

«Так что с твоим мужем? Куда его увезли?»

«Должно быть, переучиваться, — вздохнула Ладен и воспроизвела для матери картину появления в квартире фарона, быстрых сборов Биза, отлета. — Они убьют в нем все живое. А он сочинял сказки, представляешь?»

«Он всегда был размазня, — отрубила мать-Баук и, уловив у дочери вспышку протеста, подавила ее: — И хватит о нем. Вычеркни. Забудь. С ним все кончено».

«Почему ты решаешь за меня?»

«Помогаю осознать. Из таких, как он, готовят фаронов специального назначения для подавления рабов. Он станет зверем. И ты согласишься жить с таким? Моя красивая, изнеженная Ладен?… Не поверю. И потом, где жить? Его место — в колонии. Холод. Мрак. Вечная мерзлота. Бр-р… А у тебя сын. Неужели погубишь сына?… Ради кого?… Мужей можно менять — сына не поменяешь, он у тебя останется единственным. В нем твое будущее. Мой материнский совет: забудь Биза навсегда. И начнем строить жизнь заново».

«Так просто?… Как по видео?»

«И ты не осложняй, — не поняла мать-Баук иронической интонации Ладен. — Все давно предрешено. Отступишь — накажут. Жить надо, как все».

Мать- Баук одела своего насителя в обтягивающий ноги брюгет и широкую пышную кофту, скрывающую отсутствие положенных округлостей; на шею навесила сцепку декоративных камешков. Придирчиво оглядела себя в зеркало. Ладен тоже оглядывала ее… его… Или их?

Разумеется, она видела Бауков и носителей, так как выросла в среде, где все ее дедушки и бабушки проживали свои очередные жизни на телах таких же вот рабов и рабынь — носителей. Они баловали Ладен, таскали на руках и позволяли притрагиваться к святая святых — Баукам, венчавшим голову рабов. Но тогда носители соответствовали полу Баука, и в сознании Ладен не было этого раздражающего диссонанса.

«Хорошо, я подкрашу его, как женщину», — ответила на ее раздумья мать-Баук.

«Не надо. Будет еще уродливей».

«Ничем тебе не угодишь. А я же для тебя старалась, хотела вырваться скорей с того света, помочь моей девочке. Дай обниму тебя, родненькую мою…»

Мать- Баук не рассчитала сил своего носителя, и та пискнула: «Больно!»

«Ну, ничего. Привыкнешь. Есть хочу».

«Ты?»

«Я, он — какая теперь разница. Его потребности стали моими потребностями, мои чувства — его чувствами. Все едино».

«Извини, я не знала таких деталей».

«Я тоже не знала, пока не села на него»,

Они прошли в кухню. Мать-Баук застучала по клавиатуре, заказывая автомату любимые блюда, и страшно сердилась, когда вместо приема программы на табло загоралась надпись: «Нет компонентов». Дергала ручки накопителей и хлопала дверцами, выговаривая: «У тебя же ничего нет! Чем ты питаешься?»

«Я долго не выходила из дома, чтобы не попадаться им на глаза. Лезут в голову, следят, учат…»

«Пусть лезут, кому положено. А этих всех бездельников отучу! — грозно бросила в ментал мать-Баук. — Пусть только сунутся еще раз! Я им такой надзор устрою, быстро выведу на самоанализ!»

Угроза возымела действие. Ладен почувствовала, как из головы уходит удручающая стесненность — следствие бесцеремонности соглядатаев, которые в момент подслушивания мыслей допускали небрежность настройки. Стало легко и хорошо. Совсем как прежде.

«Убедилась?! Вот и не поддавайся. Сама кусай. Я многому научилась, пока хранилась там… И тебя научу. Мы здесь каждому перекроем воздух, если заденут нас».

Обед пришлось готовить древним методом при отключенной автоматике.

Инициативу взяла мать-Баук. Она резала мясо, крошила остатки овощей, добавляла специи — делала все это несколько неуклюже из-за отсутствия практики у носителя, но зато с повышенным старанием и смакованием, которые могли понять только воскресшие к жизни. И говорила, говорила: «Волю его подавила я сразу, а как заставить ходить и двигаться — позабыла. Кричу ему: иди! А он стоит. Представляешь мое состояние?! Называется, дождалась вечности. Воскресла. Носителя получила, а пользоваться им не могу, представляешь?!» Ладен осмотрела носителя взглядом владелицы, заполучившей новое имущество. Раб был крупный, сильный и, судя по цвету лица, абсолютно здоровый. И красивый, пожалуй, отметила она его правильные черты лица. Вспомнила Биза и украдкой вздохнула: где он? Вернется ли? Неужели все кончено?

«А ты знаешь, что надо делать? — продолжала увлеченно рассказывать мать-Баук. — Просто хотеть!» «Чего… хотеть?» «Идти хотеть, взять, поставить, встать, лечь… Хотеть, а он все сделает механически, соответственно своей натренированности».

Ели они на кухне. И если закрыть или как-то отвести глаза, чтобы не видеть мелькающих над столом чужих рук, а только слышать голос матери, то можно легко представить, что вот она, Ладен, вернулась в свое беззаботное детство…

«Тело преходяще, — говорила мать. — Стареет. Дурнеет. Умирает. А мы — кселензы, мы — вечные и меняем тела, как одежду. Так и пользуйся телами, как подобает Вечным, И не отводи глаз».

«Я не отвожу, мама».

«А я вижу, что отводишь, не хочешь привыкать к моему новому обличью. Тебе не нравится, что я на мужском теле. А я, может, специально взяла его для тебя».

Ладен непонимающе вскинула взгляд на мать, но увидела перед собой чужого мужчину, с хрустом пережевывающего хрящи. Соединения внутреннего образа с внешним не происходило, и Ладен опять потупилась, заговорила лишь затем, чтобы не молчать:

«Для меня?… Зачем?»

«Затем, чтобы в доме был настоящий мужчина, а не слизняк. Ты же, уверена, еще не знаешь, что это такое. Ох, ох, как она застыдилась, — подсмеивалась мать. — Ручкой закройся еще. Ах, девочка моя неумная. Не скорби, а радуйся».

«Чему?»

«Тому, что живешь».

«Как?»

«Хоть как! Жизнь полна условностей, их велят соблюдать, а ты отбрасывай, — заговорщицки шептала мать-Баук, — Я это там поняла. И поэтому противно видеть, как вы здесь киснете по пустякам. Смотришь на лица, а на них — страдания. Свет не в радость. И морщатся, и скулят друг другу. Не знают, каково на том свете, когда вокруг тьма, а у тебя нет даже какого-нибудь отростка, чтобы пошевелиться, почувствовать себя живой. Готова вновь стать старухой, больной и несчастной, лишь бы жить. Червяком стать готова. За глоток жизни все на свете отдашь».

«Ты Виза отдала?…» — сказала Ладен и насторожилась, воспринимая поток заметавшихся мыслей матери.

«Кто сказал?… А, ты подозреваешь. Свою родную мать подозреваешь. Ладен, девочка моя, как ты можешь, — говорила мать, а носивший ее Баук раб тупо смотрел на Ладен, напрягаясь от внутреннего дискомфорта. Голос матери переменился из напористо-поучающего на заискивающе-обволакивающий, словно усыпляющий, уводящий куда-то в сторону от опасной темы. — Я подвожу тебя к пониманию осмысленного там, хочу, чтобы ты не была дурой, а пользовалась жизнью, как я».

«Не надо, — тряхнула головой Ладен, чтобы уйти от появившегося перед глазами абриса зеленого цузара. — Если ты не предала Биза, то за что тебе дали носителя?»

«Наводила порядок».

«На том свете?»

«На том свете и идет самая лютая борьба, чтобы выбраться на этот свет. Тебе-то безразлично было, каково мне там. Сдала — и довольно, терпи, мама», — говорила мать-Баук с появившейся ноткой обиды. Накормив своего носителя, она заставила его соскрести остатки пищи в кухонный утилизатор, опустить посуду в мойку и усадила в кресло перед подставом закурившейся скаракосты. Раб вдыхал дымные шары, а мать-Баук блаженствовала, хотя и продолжала укорять дочь в равнодушии.

«Ты несправедлива. Ты знаешь, зачем мы прилетали, — говорила Ладен, вспоминая так хорошо начавшийся день. Только сейчас Ладен поняла, какой безмерно счастливой она была. Полет на собственном флайере, за спиной — сын, рядом — муж. Любимые. А впереди столько надежд! — Биз все равно стал бы первой рукой даже без его придумок. Кому они мешали? Тебе, мама. Кроме тебя, ведь никто не знал, что он что-то придумал».

«Над городом сотни антенн мысленного надзора. С каждой могли уловить наш разговор, как и сейчас, между прочим».

«Наши кухонные разговоры никому не нужны. А если бы тогда уловили наш разговор, то тебе не дали бы носителя в обход годовой очереди».

«Но… сейчас их везут сюда миллионами. Идет усмирение рабов».

«Я видела их. Они тощие и больные».

«Я… я откормила своего. Я уже двадцать дней на нем».

«А рабов стали усмирять три дня назад», — сказала уличающе Ладен, уже не сомневаясь, что причиной всех ее бед стала собственная мать. Зачем?

«Затем, что он враг Нового Порядка. Затем, что открыл и хотел припрятать для себя что-то такое…»

«Что? Какое?… Фантазии недоучки».

«За фантазии не дают таких носителей, — сказала мать-Баук, приподняв своего раба. — Это генет специальной селекции для высокопоставленных Бауков. Он лишен агрессивности, глуп и обладает неистощимой потенцией. А твой Биз все равно бы погиб. При нашем надзоре за мыслями нельзя ничего укрыть, и тогда я потеряла бы деньги и не получила этого тела».

«Предала!.. Бросила в эту грязь!..» — истошно забилась Ладен в рыданиях, не слушая, чем еще оправдывается мать. Пошатываясь, прошла в спальню и упала на кровать.

Мать- Баук последовала за ней и села рядом. Заговорила жестко, нетерпимо: «Прекрати! Предала не тебя, а твоего слюнтяя, чтобы спасти нас от него. Вспомни своего сына. Ради него ты пойдешь на все. Или нет?… Может, отнять его у тебя? Как твоя мать я могу это сделать, чтобы сохранить наш род».

«Нет! Я не отдам! Я… я…»

«Успокойся тогда и пойми: я тоже не отдам тебя никаким дуракам. Я тоже сделаю для тебя все-все…»

Ладен продолжала плакать, а мать говорила о своей любви, которая преодолеет все преграды. Вразумляла. Советовала. И сетовала на то, что была слишком мягкой, когда ее глупенькая девчушка увлеклась этим безродным Бизом. Вспоминала, как за Ладен ухаживал Рембег, у которого отец был пособником ведомства транспортников и имел наивысшую квоту власти в их городе. Брак Ладен с сыном столь высокой особы позволил бы им подняться на такую высоту, на такую… На какой не знают, что значит после смерти оставаться по пять лет без тела. Но глупая девочка пренебрегла их интересами, плакалась уже мать-Баук, а Ладен, притихшая и опустошенная, внимала ей, потеряв представление о времени. Ей казалось, что оно сдвинулось и Ладен, как семь лет назад, валяется в слезах перед матерью, вымаливая разрешение на брак с Бизом, и слушает рассуждения матери о том, что ей надо подумать о вечности, а уже потом, имея в запасе тысячу лет, любить, кого вздумается, и жить, как захочешь.

Иллюзия пребывания в прошлом была настолько реальной, что Ладен не воспротивилась, когда на спину ей легла горячая ладонь и заскользила, поглаживая, как в детстве. Все-таки мать есть мать, и Ладен повернулась к ней, чтобы заглянуть в глаза, а увидела перед собой мужчину со сладострастной тоской на перекошенном лице.

«Что он… так смотрит?»

«Инстинкт пробуждается. Контроль идет через сознание, а инстинкты, сама понимаешь, первичны, трудно подавляемы, вот и корежит его при виде красивой женщины, — объяснила мать с пренебрежением. — Да забудь про него. Он раб, носитель. Какая разница, кто носит наше «я». Все меняется. Вот и ты была маленькой девочкой, стела женщиной, будешь старушкой. А потом будешь менять тела. Поэтому нельзя привязываться к форме, я это хорошо поняла там… Вот только не знаю, как тебя просветить».

«И не надо…»

«Необходимо, моя девочка. Ты кселензянка, и я должна тебя сделать вечной жительницей Кселены. Пойми, за форму цепляются рабы, обреченные жить одну жизнь. Им дорого каждое мгновение, мила любая родинка на лице любимой. А мы не должны ценить все эти пустяки, не должны эти родинки замечать, как ты не должна сейчас видеть этого раба, чтобы со всей ясностью воспринимать только мое «я».

Горячая ладонь опять коснулась тела Ладен, и мать-Баук зашептала с нежным томлением: «Милая моя доченька, единственная моя на всем свете. Если бы ты знала, как тосковала я там, как хотела запустить руку в твои золотые волосы, прижать тебя, кровиночку мою…»

«Но это… форма».

«В этом и вся трудность: понимаешь одно, а делаешь другое».

«Так и я люблю Биза, хотя понимаю все, что ты говоришь».

Скользившая по телу рука проявила некоторую вольность, заставив Ладен поджаться.

«Пусть… Я же специально взяла мужчину. Он твой. Бери его». Смысл слов стал понятен Ладен, когда распаленный раб придавил ее своей. тяжестью в мягкую постель так, что не выскользнуть, и с бесцеремонностью самца наступал, сметая торопливую заграду ее рук. «Что он делает!.. Уйди. Я люблю Биза». «С ним кончено». «Возненавижу тебя!»

«Но это инстинкт. Теперь он неуправляем».

«Ты врешь! Все врешь!» — извивалась Ладен, насколько позволяли силы. Под руку попал проводок транслятора видеоснов, она потянула его, пропуская через пальцы, и нащупала пластмассовый коробок присоски с торчащим из него штырем. Этим штырем Ладен ударила насильника по голове, била еще и еще, пока не услышала хруст проломленного панциря Баука.

«Неужели… Баук?» — мелькнула испуганная мысль.

И тут же ей ответил кто-то со злорадным торжеством: «Разбила! Убила свою мать!»

«Следили!» — поджалась Ладен, боясь шевельнуться под неподвижным телом раба, словно под прикрытием.

«А ты думала — испугались?»

Это уже сказал кто-то другой. Голоса стали множиться. Посыпались советы немедленно вызвать фаронов, выговаривались угрозы казнить ее, бросить живьем в утилизатор. Ладен выбралась из-под застонавшей туши раба и заметалась по комнате, обдумывая, что ей делать, куда бежать. Взять сына и…

«Так тебе и отдадут его».

«Мужчины, закройте ей выход».

«Надо связать ее».

«Парализовать. У кого есть парализатор?»

Ладен кинулась к дверям, побежала по лестнице вниз на межэтажную прогулочную площадку, где в навесных садах проводили день дети и размещались флайеры. Каждый ее шаг отмечался хором множившихся комментаторов:

«За сыном бежит».

«Уведите детей!»

Когда Ладен выбежала на прогулочную площадку, то увидела, что в оранжерее, где обычно играли дети, никого уже не было, а перед дверьми стояли шеренгой и воинствующе поглядывали — только подойди, растерзаем! — вооружившиеся тяжелыми предметами соседи.

«Отдайте…» — протянула к ним руки Ладен.

«Вот она! Хватайте!» — донеслось справа.

Группы стариков и мальчишек выскакивали из дверей, и один из них целился в Ладен из парализатора. На лицах только одно — азарт погони. Схватить и казнить. А за что?

«Еще спрашивает!»

«Хватайте ее!»

Ладен метнулась в другой конец площадки, к стоянке флайеров, но и туда путь ей был уже перекрыт. Ее окружали, и выступающие впереди толпы парни шли, приподняв руки и пригибаясь, как на военных занятиях. Ладен попятилась к парапету их межэтажной навесной площадки. Шаг, еще… Ветер затрепал ее волосы, заплескал полами расстегнутого халатика. Загнанно озирая сужающийся полукруг, Ладен нащупала рукой парапет из зернистых каменных блоков и запрыгнула на него. Краем глаза охватила высоту и содрогнулась.

«Испугалась!» — проговорил кто-то в напряженно замершей толпе и хихикнул.

Ладен распрямилась, теперь уже не боясь ветра, посмотрела на толпу, на свой дом — тот десяток этажей под козырьком вышерасположенной такой же прогулочной площадки их небоскреба; увидела в окнах мелькающие лица и окуляры домашних видеозаписывающих приборов. Ее рассматривали. И ждали. Смерти?

«Сойди».

«Тебя исправят, дура».

«В утилизаторе, — сострил кто-то. — Вот уже фароны летят».

Ладен оглянулась и увидела приближающийся новенький флайер. «Вот и все, — сказала она, представив себе Гулика и Биза. — Прощайте».

Она повела головой, дав ветру последний раз взлохматить ее золотые волосы, и прыгнула вниз головой, как с трамплина в клубе пловчих.

«Ла- ден!» — разорвал притихшее ментальное поле истошный голос Биза.

Толпа никак не отреагировала на этот крик из гражданского флайера; кселензы были оскорблены, уловив в сознании Ладен не ужас от падения, а брошенные им ненависть и презрение.

4. Между прошлым и будущим

Габар спал, а Кари бессменно бдила, оберегая его, как птица оберегает свое будущее потомство. Кутаясь в пушистую накидку, оставшуюся в наследство от Давы, Кари забиралась с ногами в кресло так, чтобы видеть экран «Разумника», и надолго уходила в ментальные блуждания над Габаром. В какие-то моменты докладывала:

— Откапывают боковой выход.

Ригцин принимал информацию от «Разумника» и передавал Кари:

— Там надежно. Не управятся и за декаду.

— Подвозят технику. Опрокинуть?

— Здесь не трать сил., атакуем сами через воздуховод. Иди дальше.

Кари кивала и погружалась в сфокусированную расслабленность, чтобы,

пользуясь могуществом экл-Т-трона, на расстоянии видеть, слышать и действовать. А забот у нее не убавлялось: фароны с каждым днем становились неистовее. Как насекомые, они ползли по остекленевшим после взрыва ядерной бомбы склонам гор, копошились в черных остовах сгоревших построек, заглядывали в каждую щель, отыскивая хоть какой-нибудь проход в Габар. И находили их, разгребали завалы, но все оказывалось безрезультатным. Какая-то неведомая для них сила разрушала найденное и сделанное, порождая страх. Но был строгий приказ, и фароны выполняли его. Захватив входы в рудники и найденные воздуховоды, они стягивали горнопроходческую технику и упорно лезли в недра гор. По замыслу Дабера, прилетевшего самолично руководить уничтожением Габара, такой изматывающий силы обороняющихся напор должен был отвлечь их внимание от тайно подготавливаемой диверсии: из дальних лощин с севера специальные отряды двигались под толщей снега к древним и давно забытым копям, чтобы через них приблизиться к жилой зоне Габара и взорвать ее.

Каждый новый день для Кари был утомительнее вчерашнего. Все чаще ей приходилось исчезать из диспетчерской, чтобы разобраться в кознях фаронов на месте и произвести необходимые действия. И этот день она завершила энергетически опустошенной до дрожи в теле. Прекратив ментальный осмотр, она оглядела мужчин, часами сидевших вокруг, чтобы мгновенно исполнить ее указание, и проговорила наконец:

— Все! Есть хочу. Скорее…

Сильные руки Минтарла повернули и поставили кресло с Кари к столу, а дежурные диспетчеры, обслуживающие «Разумник», принялись подставлять ей судки и чашечки, откупоривать флаконы с соками. Трясущимися руками Кари приняла двуручную кружку с соком скаракосты и припала к ней.

— До озноба иссушила себя, — ворчал Минтарл, подвигая ей пищу. Потом привычно опустил руку в пух ее накидки, коснулся шеи и зашелся от возмущения: Что же ты делаешь с собой! Опять мокрое тело, холодное, как камень. Совсем тепла нет. Ты же убьешь себя.

— Ни- ни-чег-го…, -выдавила Кари, не выпуская кружки.

— Что, ничего?! Мы запрещали тебе так работать, запрещали или нет? — не унимался Минтарл и с трогательной заботливостью вытирал ей шею платком, подпитывал своей горячей рукой энергетические центры ее тела.

— Сейчас же в ванну!

— Нет, поесть… В ванну потом…

— Почему же экл-Т-трон не подпитывает тебя?

Кари только вздохнула перед новым глотком и просительно глянула на Тадоль-па: ответь. Тадоль-па хмурился. Это был уже не прежний немощный старик. За столом сидел крепкий мужчина в возрасте здоровой зрелости. Гордо поднятая голова венчала раздавшийся вширь торс, глаза блистали умом и мудрой сердечностью. После восстановления руки и молодости Минтарла Кари повторила эксперименты с Ригцином, а потом и с Тадоль-па. Оба помолодели. И теперь сидели перед Кари молодые, задиристые, требовательные. Хотя не ворчали, как Минтарл, видела Кари, но все равно осуждали ее.

Тадоль- па действительно сердился на Кари за потерю чувства самосохранения, но не выговаривал ей, понимал: истинное положение дел больше всех сидящих здесь знала только Кари, и, по сути, лишь она могла уберечь Габар от гибели.

— Экл-Т-троны на полюсах и пылевое кольцо создают вокруг Кселены как бы — в добавление к воздушному — уплотненный энергетический океан, — стал объяснять Тадоль-па Минтарлу, но свою озабоченность адресовал Кари, не сводя с нее глаз. — Мы в нем можем плавать, как рыбы, только преобразуя собственную энергетику. А эту собственную энергетику — клеток, органов — надо постоянно пополнять питанием, дыханием, физическими нагрузками. Нельзя вот так, — кивнул он на Кари, — истощать организм. При обычной жизни потеря энергетического обеспечения ведет к болезням, а в энергетическом океане — к гибели,

— Я знаю… — говорила Кари, не отрываясь от еды. — Сейчас полегчает… Много сил потратила на западный рудник. Там бурят скважину, чтобы запустить к нам газы…

Все сидящие за столом тревожно переглянулись. Ригцин пружинисто поднялся со стула. Высокий, подтянутый, стройный, он прошел к пульту «Разумника», постучал на клавишах и встал вполуоборот к Кари, дожидаясь новой информации. Жуя и глотая, устало прикрывая глаза, Кари докладывала:

— Им везли ядерные бомбы… Но корабль столкнулся с айсбергом… Потонул. И опять все переглянулись восторженно — такая сила! — и тревожно. Если везут бомбы — будут новые взрывы. А у них уже не хватает боевиков отбиваться от фаронов, недостает продуктов питания. Даже накормить Кари становится уже проблемой…

— Погиб один корабль — пошлют другой, — сказал Тадоль-па.

— И продублируют тоннелем, — мрачно добавил Минтарл, все еще согревавший ладонями плечи Кари.

— Завтра… проверю… — сказала Кари, повернув голову к Минтарлу. — Теперь горячую ванну, и спать…

Минтарл поднял ее расслабленное, легкое для его могучих рук тело и бережно понес из комнаты. После гибели Давы он взял на себя все заботы о Кари и стал преданной нянькой, отдавая ей всю силу своей неистраченной любви и нежности.

Утром Кари пришла в диспетчерскую посвежевшая, веселая. Одетая в белое платье кселензянки, неизвестно каким образом появившееся у нее, с высокой прической, она легко и вместе с тем гордо прошествовала к столу, поприветствовала онемевших, восторженно взиравших на нее мужчин. Вроде бы прежняя, давно каждым любимая и обожаемая, Кари вновь поражала их обновлением, светящейся красотой немыслимого совершенства.

— Прошу извинить за опоздание, — сказала она, усаживаясь в подставленное Минтарлом кресло. Оглядела стол, увидела в руках диспетчеров белковые брикеты и, кивнув на приготовленный для нее флакон с соком скаракосты, распорядилась:

— Разлить всем.

— Нет, — заявил Минтарл.

— Не надо нам, — замахал руками молоденький Ойлен.

Кари поняла: настаивать бесполезно.

— О чем разговор шел? — спросила она.

— О новой нравственности, — ответил с готовностью Ригцин.

— Суть которой, увы, останется старой, — добавил Тадоль-па. — Все упрется в вечный вопрос — как распределять блага.

По заслугам, — сказал Минтарл как о само собой разумеющемся. И, подкладывая в тарелку Кари грибов, добавил: — Больше дал — больше получил. Просто и понятно.

— Беда в том, что каждый считает, что дает обществу больше, чем берет, — сказал Тадоль-па.

— А мы разрешим брать. Бери каждый, сколько хочешь, — убежденно произнес Ригцин.

— Не получится, — улыбнулся Тадоль-па. — Нелегко удовлетворить запросы в пище, одежде, в удобствах быта. Но еще труднее удовлетворить потребности информационные для интеллектуального развития. А потому всякое распределение благ должно осуществляться по справедливости.

— А что такое справедливость? — спросила Кари.

— Признание равноправия.

— Утопия, — сказал Минтарл с насмешкой.

— Зачем же так категорично, — поднялся из-за стола Тадоль-па и пошел вокруг «Разумника», на ходу формулируя мысль: — Справедливость не утопия, а насущная необходимость новой формации. Смотрите, что получается. В своей жизни мы пользуемся благами, созданными другими или накопленными обществом за многие тысячелетия: это достижения науки и культуры, энергостанции, города, дома, продукты питания — да все-все вокруг. А потому главным правилом нашей жизни должны быть справедливость и равноправие в использовании этих общественных благ, так как наши личные добавления всегда мизерны. Нет нравственности без справделивости, как нет справедливости без равенства!

— Пожалуй, это правильно, — поддержал Тадоль-па Минтарл.

— Ты заявил: надо распределять блага по заслугам, — уколол его Ригцин. -

«Больше дал — больше получил»…

Под насмешливым взглядом Ригцина Минтарл попытался пробраться сквозь дебри своих перепутавшихся представлений:

— Я к тому говорил, что у каждого из нас будет семья… и дети. Каждый захочет постараться для них… Чтобы стали счастливее нас… Я против наследования богатств, когда оставляется много. А когда немного, то можно, по-моему.

Детям нужна любовь, а не наше имущество, — ответил Тадоль-па. — Ведь жизнь не исчерпывается потреблением, она жаждет творческой плодовитости. Для детей разумнее создавать не личные наследуемые богатства, а более развитый, чем достался нам, общественный потенциал. Пусть принимают его и творят дальше. А вот чтобы творили, а не превращались в потребителей полученного, надо создать им правила жизни, направленные именно на укрепление общественных начал. Как я это понимаю? Когда-то самым выгодным было грабить. И общественное мнение поощряло грабителей, объявляло их своими героями. Потом выгоднее стало эксплуатировать, и фокус симпатий переместился с грабителей на эксплуататоров. А в обществе, построенном на справедливости и равенстве всех, нравственным может быть только общественная полезность.

— И мирные добродетели, — сказала Кари.

— Да, — кивнул Тадоль-па. — Можно принять такую заповедь: делай для других так, как хотел бы, чтобы другие делали для тебя.

— Заповеди-это законы, что ли? — спросил мрачно Минтарл. — Мало их было, чтобы опять писать?

— То были законы кселензов, ограждающие их интересы. Теперь будут законы наши, — сказал Тадоль-па. — Что тут непонятного тебе?

— А сами вы не видите, что ли? — удивился Минтарл и показал взглядом на задумчиво притихшую Кари. — Какие законы могут быть установлены для всемогущих? Вчера она, вот так же сидя здесь, мановением мысли где-то в океане столкнула корабль с айсбергом, позавчера взорвала склад аккумуляторов… Какими законами можно ограничить таких?

Кари с интересом прислушалась.

— Законами, самими для себя установленными.

Кари подумала и отрицательно мотнула головой.

_ Нельзя заставлять каждого решать заново для себя, можно убить ближнего или нет. Кроме того, в самом высокоразвитом обществе может оказаться индивид е агрессивными инстинктами. Значит, что-то должно ограничивать этот генетический сбой. Мне кажется, надо сделать так, чтобы каждый знал, что огонь горячий, пробовал он его рукой или нет.

— Так ты за законы? — удивился Минтарл.

— Почему ты удивляешься?

Не удивляюсь — постигаю. Ты можешь — «за». Я могу, он, они… Но ведь получить могущество может индивид с генетическим сбоем, как ты говоришь. И пренебрежет твоим законом.

— Не моим, а общественным. Установленным большинством.

— Я всю жизнь имел дело с большинством. И вынес убеждение, что возглавляет его — меньшинство. Во все времена всякая новая истина зарождалась в малом круге лиц, хотя бы потому, что первый раз она приходила на ум кому-то одному. А если я в силу своей отсталости не соглашусь с этим умником? И не подчинюсь даже сгруппированному им большинству? Будучи всемогущим, конечно, как бог.

— Путаешь понятия, — вернулся к столу Тадоль-па. — Мнение становится общественным не потому, что его навязали большинству. Наоборот, большинство принимает это мнение от своего индивида как ответ на возникшую задачу. Поэтому разумнее не противопоставлять себя «умникам», а создавать им условия для того, чтобы они свободно находили своих сторонников и несли в жизнь новые истины… Что касается ссылки на могущество, то, должен сказать, это древнейшая уловка. Идет к нам, наверное, с тех времен, когда первый наш пращур вооружился дубинкой. Потом потрясали копьями, пушками, ядерными бомбами и требовали себе особых привилегий.

— А я бы предложила для всех один закон, — сказала Кари и, выждав, когда все взгляды собрались на ней, договорила: — Любовь!

Ее слова, заметила Кари, вызвали какую-то странную реакцию.

— Красиво, — сказал Ригцин, потупясь.

Смутились и отвели взгляды Тадоль-па и молодые дежурные по обслуживанию Центра Ерик и Барбан, а Минтрал крутил головой, чтобы не смотреть ей в лицо, и вышел из-за стола, пробормотав:

— Любовь не бывает вечной.

— Разве? — с уличающим удивлением следила за ним Кари, не понимая, что произошло. Почему любовь вызывает у них смущение?

— Я любил Даву… И наше с ней останется здесь, — стукнул Минтарл себя в грудь и вновь уперся взглядом в Кари. — А что может дать любовь обществу?

— Ничего, — улыбнулась Кари таинственно, — кроме самой себя.

— Какая же тогда обществу польза от моей к Даве любви?

— А какая польза от законов, которые вы тут придумываете для нас?

— Закон вносит порядок.

Короче, приносит условия игры. Так делай, а так — нет… Делаешь хорошо — получишь благо, плохо — наказание. Все законы — это частокол, который ведет стадо в нужном направлении. Но мы уже не стадо, нам не потребуются большие загоны и пастухи с дубинками, копьями и ядерными бомбами. Поймите, наконец, нам нужна любовь. Всеобщее состояние постоянного внутреннего расцвета как единая для всех форма жизни. Тогда не потребуется придумывать наказания и поощрения, любовь сама поведет каждого делать добро, и научит, и вдохновит.

— Не бороться, а терпеть, — кольнул ее Минтарл, — и не просто терпеть, а еще радоваться тому, что служишь им, восхищаться, боготворить.

Кари перевела непонимающий взгляд с Минтарла на Тадоль-па.

— Да, Кари, — кивнул он. — Именно то, о чем ты говоришь, кселензы взяли на вооружение. По всей Кселене идет насильственное внушение диктатом чувства любви к кселензам. Сопротивляющихся казнят, прошедшим акт влюбления позволяют появляться в кварталах кселензов и проявлять чувства боготворения кселензов, провозглашенных богами.

— Не может быть, — обмерла Кари и трясла головой, отказываясь верить. — Как он мог такое?… Насильно!

— А разве ты полюбила его добровольно? — взял Кари за руку Тадоль-па и смотрел пристально в глаза. — Ты же любила Эйлева. Да или нет?

— Любила… — вздохнула Кари.

— Значит, диктат! Насильно!

Кари отняла у него руку, отвела глаза. Но Тадоль-па не отступал от нее, допытывался:

— А ты счастлива?

— Очень.

— Пусть так. А могла бы ты ради него отказаться от борьбы и бросить нас, перейти на его сторону?

Кари задумалась, воссоздала образ Ворха. Какое-то время лицо его то появлялось, то растворялось в мерцающей зыби, но усилием воли Кари заставила его определиться с такой ясностью, что казалось, можно было разглядывать его черты. Этого уже было достаточно для телепатической настройки, и она отпустила мысль в поиск, как стрелу в полет, и тут же увидела Ворха уже не воображаемого, а такого, каким он был в этот момент — устало входящим в покои отдыха. Теперь осталось сфокусироваться и…

Раздался хлопок — в кресле остались скомканное платье и блокатор биокристалла.

— Вот и ответ тебе, — заключил Минтарл.

Тадоль- па молчал, опустив голову, потупив взгляд.

День пролетел незаметно, оставив ощущение обессиливающей пустоты. Казалось, из тела ушла энергия. С трудом передвигая ноги, Ворх добрался до внутренних апартаментов отдыха с единственной мыслью: поскорее повалиться в постель.

Уже готовый броситься в кровать, Ворх почему-то вспомнил Кари, как бы увидел ее перед собой. Видение исчезло, и тут же он уловил в комнате чье-то присутствие. Оглянулся — в кресло опускалась Кари. Она была совершенно обнажена. Мелькнула догадка: уже сплю. Сидя на кровати, Ворх расстегивал одежду и разглядывал Кари как посетившее его сновидение, в чем все больше убеждался, видя ее неестественную, какую-то фантастическую красоту. Она и раньше была красивой, но сейчас ослепляла. Видение Кари исторгло волну воспоминаний и тоски. Захотелось увидеть ее живой, стиснуть в объятиях и ласкать, упиваться, любить.

Кари коснулась пальцем бионика. Он вздрогнул: значит, не… Отыскал в кармане блокатор, но он выскользнул из рук Ворха и уплыл к ней; Кари заблокировала им свой бионик. Он достал новый блокатор, надел его, склоняясь к подушке, и, когда потерял ощущение ментального пространства, вновь поднялся и уставился на Кари.

— Как ты появилась здесь?

— Во сне, — улыбнулась Кари.

— Да, мне показалось — снишься… Я и сейчас не верю.

Он протянул к ней руки, но Кари осталась неподвижной. Продолжала смотреть на него то ли любуясь, то ли раздумывая. А Ворх уже не мог сдержать охватившего его порыва чувств, рванулся к ней и вдруг — нет, этого не может быть! не должно быть! — натолкнулся на невидимую упругую стену. В первый момент она поддалась его напору, но тут же легко оттеснила в прежнее положение.

— Ты… ты не веришь мне? — спросил он с растерянностью. — Тогда… зачем здесь?

— Не знаю. Захотелось увидеть. Не надо было?

— Надо. Но зачем тогда барьер?

— Он всегда был.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой ум, — вздохнула Кари.

— Но я люблю тебя.

— Твой ум не любит. Все взвешивает, рассчитывает, вооружается. Я не осуждаю тебя, нет. Такова наша природа — быть готовыми к борьбе. Даже в любви, — грустно улыбнулась Кари. — Поэтому не понимаем друг друга.

— Может, ты и права. Конечно, права, — говорил Ворх с самоиронией. — Мы пришельцы из прошлого, где жизнь — борьба за существование.

— Вам плохо существовать?

— Плохо вам. И потому я должен, обязан предпринять нечто облегчающее судьбу народа.

— И приказал реставрировать религию? — иронизировала Кари. — Бог всегда был прекрасный надсмотрщик: не укради, не убей, не ленись — лучше не придумаешь. Поздравляю. Не пойму лишь, зачем тебе понадобилась насильственная любовь?

— Для счастья! — ответил Ворх, выдерживая ее взгляд. — А почему бы и нет?! Вот я люблю тебя, и весь мир для меня прекрасен. Даже когда тебя нет со мной, я все равно счастлив от одного сознания, что ты есть, ты у меня в груди. И я ради тебя…

— Послал ядерную бомбу.

— Дабер!.. Я убью его за это, и ты скоро узнаешь. А что касается насильственности… Какая разница? Любовь всегда насилие. Приходит, когда захочет, распоряжается тобой. Ты можешь подозревать меня, но я — то полюбил без диктата. Полюбил так, что без тебя мне не нужны ни этот пост, ни Гильорт. Мне моя жизнь без тебя не нужна.

Кари вздохнула, и тень улыбки пробежала по ее лицу: если бы было так…

— Но почему ты не веришь?

— Когда любишь, ничего не жаль. Все отдашь. И все примешь в себя… Ты же — агрессивен. Грозишь. И торгуешься.

— Тогда я докажу тебе. Я… Я… — озирался Ворх в поисках средства доказать. Взгляд упал на окно, закрытое светофильтром. Ворх рванул запор окна, створ приоткрылся, и комнату наполнил рванувшийся в нее ветер. — Вы давно хотели убить меня. Я облегчу вам задачу. Без тебя мне все равно не жить.

— Ты хочешь улететь с помощью транспортации?

Кари спросила с улыбкой, показывающей, что она знает о его способностях, понимает его уловку.

Ворх задвинул окно и раздосадованно прошелся по комнате, не зная, что делать, как доказать свою любовь, потому что действительно любил Кари и готов был умереть у ее ног. Он подошел к заграждающей сфере и, раскинув руки, повалился на нее, нависая над Кари. Рот и нос его забила упругая невидимая масса, он задыхался, умирал, и Кари это видела.

— Прекрати.

Он отрицательно мотнул головой.

— Ты… задохнешься.

Он кивнул. Лицо его искажали муки удушья, а глаза просили, потом — умоляли и… прощались.

Кари убрала защиту, и Ворх упал ей на руки — посиневший, лихорадочно хватавший воздух, обессиленный так, что Кари пришлось помочь ему добраться до постели. Он приходил в себя, не выпуская ее руки, и по мере того как возвращались силы, Ворх погружался теперь уже в восторженное онемение от красоты Кари. Никак не мог понять, откуда такое преображение баянны? Видимо, причина очарования крылась в нем самом, решил Ворх. В его невероятной любви. И, стараясь продлить блаженство, он парил над Кари, как ветерок, ласкающий долины и возвышенности Кселены, обтекал ее, припадая, оглаживая в бесконечном своем путешествии.

Потом они шептались, чтобы не разрушать гармонии тишины.

— Мы создадим новое мироустройство на принципах равенства всех и каждого перед богом. Он — там, в космосе, а ты и я — его наместники — здесь.

— Почему же наместники, а не боги?

Ворх не почувствовал подтекста ее жалостливой интонации, не понял, почему скользившая по его телу рука Кари из ласково расслабленной стала напряженной. Не придавая этому значения, он изощрялся в логических доводах:

— Боги живут по ту сторону смерти.

— Так далеко?

— И прекрасно. Чем дальше удален идеал от действительности, тем он желаннее. А так как желание достичь его порождает силу, то мы получим в свое распоряжение неисчислимый энтузиазм масс…

Он еще долго нашептывал, каким искусным будет их правление без каст и раздирающих единство целого привилегированных группировок, как они счастливо проживут жизнь и какими воспитают своих детей. Говорил о многом. Она молча гладила его рукой, и Ворху казалось, что он нашел полное понимание. А когда проснулся после короткого, непонятно как пришедшего сна, Кари рядом не было.

5. Всемогущие

Исчезновение Кари-без прощания и объяснений — оскорбило Ворха. Только долго переживать не пришлось — в дверь стучали. Робко, но все же настойчиво кто-то пытался привлечь его внимание. Ворх вспомнил про блокатор на бионике, снял его и услышал гомон встревоженной охраны.

«Что случилось?» — спросил он растерянно. Беспокоить Верховного, да еще таким способом, было верхом бестактности!

«Верховный, тебя вызывают в Гильорт», — ответил полковник его охраны Барри-Баук.

«Ночью?»

«Давно день, Верховный».

«Передай — одеваюсь. Что там произошло?» — спросил Ворх и замер в ожидании желаемого: неужели свершилось?

«Зовут на суд».

«Кого судить?»

«Тебя, Верховный. Дабер ввел в столицу соединения фаронов. Мы окружены».

«Понял», — сказал Ворх. Он настроился на Барри-Баука и глазами его носителя увидел часть комнаты, где двое охранников обрабатывали кровоточащую рану на плече третьего. Узкая конфигурация раны говорила, что нанесена она режущим лучом. Вот до чего дошло, отметил Ворх и приказал: «Жди команду».

Ворх одевался и, накинув на бионик блокатор, обдумывал происшедшее. Если Дабер в столице, значит, выполнил то, что должен был сделать в Габаре. Он умен, иначе бы не вернулся драться за власть, которую может потерять раньше, чем ощутит. И значит, Кари жива. Все произошло, пока она была здесь, — теперь помечется над руинами и вернется. Нас будет двое против тьмы. Двое любящих… Это уже сила. Тогда в бой, пока я для них слаб и ничтожен.

Он открыл окно, переждал первый порыв ветра, рванувшегося в его апартаменты, а потом, тихо скользнув за подоконник, поплыл, как рыба, вниз к голубому Дворцу Гильорта.

Радиальный зал, где проходили собрания Гильорта, был полупустым. Наметанным взглядом Ворх определил, что сегодня здесь собрались в основном сторонники Дабера из тех, кто остался еще незамененным. Сам Дабер — крупный мужчина с квадратной головой и красивыми дерзкими глазами-стоял уже на трибунном возвышении Предводителей Гильорта, расположенном в центре зала, и говорил ментально, сопровождая слова непроизвольным дерганием головы. Видимо, был очень увлечен, если не замечал этого смешного дергания. Увидев соперника, Дабер замолчал, чем и подтвердил догадку Ворха, что должен был умереть на пути к Гильорту. Измерив Дабера презрительным взглядом, Ворх поднялся по ступеням к трону Линга. Предводитель Верховного Гильорта, издали смотревший на Ворха с предостерегающей тоской в глазах, удивился, когда тот смело зашагал наверх, и ревниво заерзал, когда рука Ворха успокаивающе легла на кулачок Линга, придавив его к подлокотнику. Такое восхождение к трону и столь вольное обращение с Предводителем Верховного Гильорта было вызывающе дерзким, что заставило онеметь и Верховных, сидевших в радиальных рядах, и экс-Предводителей Гильорта, теснившихся вокруг трона. Каждый подумал, что, должно быть, произошло нечто настолько важное, что сейчас не до церемониала, и потому все выжидающе взирали на Ворха при общем молчании.

«Да; произошло страшное преступление, — заговорил Ворх, уличающе глядя на Дабера. — Билярг окружен фаронами и атакован. На меня покушались. Этот вызов сюда на суд тоже акт произвола Верховного предводителя фаронов. И сейчас все собравшиеся здесь должны будут, в соответствии с великими законами Нового Порядка, определить степень его преступления и вынести приговор».

«Теперь вы убедились, что он сумасшедший? — сказал вдруг Дабер очень спокойно и даже с нотками искреннего сочувствия. — Если не сумасшедший, то предатель. Из-за любви к какой-то потаскушке он решил дать низшим равные с нами права. Триста лет мы держим их в страхе, заставляя работать. А теперь они бросили стачки и вышли на улицы… любить! Да, Верховные, любить! Потому что Ворх заменил страх на любовь к нам. Их теперь нельзя ничем заставить работать: они не могут представить, что любимый ими фарон станет сечь их парализатором. Все улицы городов заполняются праздноболтающимися рабами. Рабы славят нас, жрут, пьют, а я не могу к ним придраться, потому что все тихо и чинно. Вот почему я ввел фаронов в город и блокировал Билярг. Ворх сошел с ума, придумал бога, возвел себя в сан наместника его и вон, — кивнул Дабер, — даже стал выше Предводителя Верховного Гильорта…»

Глаза их встретились — Дабер смеялся. Ворх как бы взвесил нанесенный удар и, отдав должное изобретательности врага, с почтением кивнул: прекрасно!

«Сойди вниз, божок, — иронично бросил Ворху экс-Предводитель Баук-Кубтарм и, ткнув пальцем в радиальные ряды Верховных, добавил: — Туда! Пока не решим твою судьбу».

«Мою судьбу здесь уже никто и никогда не будет решать!» — сказал Ворх. Кулачок под его рукой беспокойно дернулся, и Линг шепнул: «Спокойнее. Не зли их».

«Это почему же не будет? — с издевкой рассмеялся Баук-Кубтарм, и носитель его, украшенный знаками отличия и орденами, поднялся с кресла и картинно опустил руки на бедра. — Может, тебя твой бог защитит? Так мы его не боимся, мы сами боги. Вот я уже живу триста семьдесят лет и еще буду жить, сколько…»

Раздался звук лопнувшей под давлением консервной банки, и брызги вязкой жидкости обдали сидевших на трибунном возвышении и тех, кто располагался в ближних рядах. Что произошло, стало понятным, когда грохнулся на пол носитель Баук-Кубтарма, с головы которого сползал сплющенный Баук.

«Кто еще сомневается?» — спросил Ворх, озирая насмешливым взглядом присмиревших экс-Предводителей и растерявшихся, вопрошающе поглядывающих то на Ворха, то на Дабера Верховных, все еще не понявших, к кому надо примкнуть.

«Ты не имеешь права! Ты пользуешься силами экл-Т… — продолжить Дабер не смог, вдруг стал задыхаться, синеть. — Отпусти… Я, я… не буду…»

«Разве тебя кто-нибудь держит?» — обратил Ворх невинный взгляд к Верховным.

«Да- а… О-ха… оха… а… — хватал Дабер ртом воздух и скрюченными пальцами водил возле горла, стараясь отодрать что-то невидимое, мешающее ему дышать. — Прости, Во-рх, Ворх!» — крикнул, наконец, Дабер и с беспомощной ненавистью зыркнул на победившего врага.

Но Ворха не устраивала эта вырванная капитуляция.

«Теперь расскажи Гильорту, как ты посягал на мою жизнь-жизнь Верховного кселенза! Как плел заговоры, брал взятки и сам подкупал недостойных. Поведай, как дошел до того, чтобы ввести в столицу соединения фаронов и осадить Билярг — основу основ всей нашей системы. Рассказывай, Дабер. Ты же собрал нас на суд, так не молчи».

Дабер рванулся из невидимых тисков, но сил хватило только слабенько шевельнуться. Появилась боль в животе и, усиливаясь, поползла вверх, рождая желание завопить, но он, лишенный дыхания, не мог позволить себе и этого. Оставалось только одно — торопливо говорить, чтобы поскорее избавиться от боли…

С Верховным предводителем фаронов было покончено за несколько минут, а физическое существование Дабера больше не волновало Ворха.

Габар проснулся. Жилые штольни, прогулочные залы и переходы наполнились толпами рабов. Они ликовали. Обнимаясь, сливаясь в единую массу, переполняемую нежностью и взаимной любовью, воспринятыми от Кари, мужчины и женщины праздновали свое возрождение к новой жизни, к новой эволюции в образе всемогущих богов. Как салют победе, тут и там раздавались хлопки от исчезновения кселян и возгласы безудержной радости, когда исчезнувшие возвращались вновь, помолодевшие, красивые.

— Пойдем к Кари! Все к Кари! — раздался призыв и гулом побежал по штольням. — Кари!.. К Кари!.. К Тадоль-па!..

Кари и Тадоль-па стояли в прогулочной штольне на небольшом столике, чтобы возвышаться над протекающей мимо людской массой, и, улыбаясь, приветствовали кселян взмахами рук. Оба были счастливы, как могут быть счастливы родители, впервые взявшие на руки долгожданного ребенка. А родившихся было много. Они шли и шли нескончаемой чередой, вскидывая вверх руки с кольцом единения, бросали взгляды, полные любви и преданности.

— Смотрите, а он плачет, — переговаривались в проплывающих рядах.

— Все будет прекрасно, Тадоль-па!

— Кари, Кари! Я вылечилась, — кричала молодая женщина, в которой Кари с трудом узнала ту колченогую старуху, собиравшую с нее дымные шары скаракосты на меске. Тянул к Кари руки паренек, тоже запомнившийся с меска.

— Кари, у меня руки! Руки!..

Она сжала их — крепкие, горячие ладони, наполненные жизнью. Это также был миг ее торжества, вливающийся в поток переживаемого блаженства.

Прошествовав мимо Кари и Тадоль-па, бывшие каторжане попадали в распоряжение Ригцина и его помощников. От них каждый получал карточку предписаний дальнейших действий. И теперь уже не рабы, а всемогущие боги, вобравшие в себя все достижения цивилизации, перенявшие опыт трезвого Тадоль-па и пылкую влюбленность в жизнь Кари, они расходились, чтобы изучить задание, а запомнив предписание, тут же исчезали из Габара, известив об этом хлопком ворвавшегося в пустоту воздуха.

А потом наступил момент, когда в Габаре вновь стало тихо. Ушли к «Разумнику» Ригцин с помощниками.

Кари и Тадоль-па, все еще держась друг возле друга, с утомленными от улыбок лицами тоже пошли из прогулочной штольни. Шагали по дорожке из оставленных при исчезновении кселян одежд и карточек предписаний, которая привела Кари и ученого в оранжерейную штольню — любимое место отдыха, куда каторжане приходили раньше как на свидание с жизнью. У многих здесь были любимые растения, о чем говорили сейчас те же карточки, аккуратно пристроенные между веточек или просто воткнутые в почву возле ствола. Кари взяла одну и, прочитав, вскинула удивленный взгляд на Тадоль-па: «Смотри».

Неизвестному исполнителю поручалось освободить их систерию. Кари и Тадоль-па читали и вновь перечитывали указания, как надо вывести из строя станцию надзора за мыслями, уничтожить запасы оружия и силами поднятых на борьбу рабов разоружить фаронов, обеспечить сохранность научного центра по изучению экл-Т-трона.

— Но он же там ничего не знает, — сказала Кари, глянув на Тадоль-па просительно, — можно, пойду я?

— Как и все. И, как все, разберется на месте. А этот даже в выигрышном положении. Он знает о систерии все, что знаем мы.

Кари кивнула, потупив голову. Да, знает. Многое из тога, что хотелось бы ей никогда не знать и не помнить. Столько циничных унижений и мерзостных обид, слез и отчаяния! И все же ей хотелось бы вернуться туда.

В диспетчерской у «Разумника» собрался повстанческий Сбор. Здесь были те, кто получил посвящение, и те, кто обеспечивал охрану Габара. Сжимая лучеметы, обвешанный сумками с запасами батарей, грязные и обтрепанные, изнуренные голодом и бессонницей, с наскоро сделанными наклейками на раны, они были живым воплощением тех жертв, которые пришлось принести для обеспечения перерождения новых боевиков, молодых и сильных, наполненных радостью обновления и ощущением своего особого могущества. Те и другие с пристрастием рассматривали друг друга, новички расспрашивали о погибших друзьях, побывавшие в сражениях передавали опыт боев, который должен пригодиться там…

— Они хотели нас взорвать, — доложил Минтарл, увидев Тадоль-па и Кари. — Под снегом прокрались к древним копям.

Кари встрепенулась, готовая действовать, но Минтарл с улыбкой отрицательно мотнул головой.

— Теперь у нас вон сколько богов, — кивнул он на боевиков, готовых выполнить приказ. — Бомбы у них изъяли, оставив пустые контейнеры. И пусть лезут дальше, чтобы не замерзнуть в бездействии. Осаждавших Габар фаронов разоружили и направили на заводы, чтобы заменили эксплуатируемые касты. Пусть поработают, если хотят жить. Словом, все идет по плану м можно перемещаться в столицу.

— А как там? — спросил Тадоль-па.

— Празднуют. Линг переходит в Вечные.

На большом экране «Разумника» изображалось праздничное шествие экс-Предводителей и Верховных кселензов из Дворца Гильорта на столичную площадь. Гремела музыка, пестрели, светились, переливались красочные транспаранты с призывами крепить единство правящей касты, утверждать всюду и во всем Новый Порядок. Горожане и гости столицы, рядами выстроенные вдоль пути следования кортежа, восторженно глазели на самые знаменитые лица Кселены и исторгали радостные проявления верноподданнических чувств.

Торжественный голос диктора, вкраплявшийся в показ, перечислял свершения бывших Предводителей Гильорта и заслуги нынешних Верховных кселензов. Был сделан легкий поклон и в сторону низших каст, любезно предоставивших Предводителям свои тела, чтобы те могли по достоинству насладиться плодами своих трудов, получить заслуженные почести благодарного им народа. И, как бы в подтверждение истинности этих слов, тысячи рук вскинулись вверх в кастовом приветствии.

За Верховными кселензами на площадь вошли, сопровождаемые такими же неистовыми криками восхищенных участников торжеств, полки Бауков-ветеранов. Прекрасно вооруженные и экипированные в мундиры времени установления Нового Порядка, они солдатской выправкой своих носителей демонстрировали мощь и дисциплину.

Кари ждала появления на экране Ворха. И он предстал скоро, глядя задумчиво-скорбными глазами. Такое внимание одной персоне как бы подсказывало зрителям, за кем надо следить.

— А где же Дабер? Я не видел Дабера, — сказал Минтарл и оглянулся, ожидая, что кто-нибудь ответит на его вопрос. Но Дабера никто не разглядел в рядах Верховных. Это было непонятно.

Раздались звуки, требующие всеобщего внимания, гул толпы смолк, и в сопровождении эскорта высших чинов фаронов на площадь вывезли катафалк с телом Линга. Выше головы покойного на голубой подушечке сверкал Баук; его золотые ножки-усики мелко вздрагивали, как бы от нетерпения получить тело носителя. Появился и он — будущий носитель. Из рядов фаронов вытолкнули полуобнаженного мужчину, чтобы каждый мог оценить красоту его тела, и повели к катафалку. Наступила торжественная минута. Весь мир замер, готовясь увидеть воскрешение к новой жизни Предводителя Гильорта.

— Право отдать свое тело Предводителю Верховного Гильорта заслужил скуд металлургических заводов южного континента Аз, — со сладким почтением в голосе говорил диктор.

— Но это же… — всматривался в экран и не верил своим глазам Минтарл. Оглянулся на задвигавшихся товарищей.

— Эйлев!.. — произнесла Кари.

И все заговорили, зашумели:

— Как он попался? И жив…

— Он должен был погибнуть.

— Значит, попался уже на юге, когда снял фальшивый Баук.

— Чтобы надеть настоящий.

— Надо спасти его. Это же просто.

Взоры всех невольно сошлись на Кари: что думает она? А Кари уже расслабленно смотрела сквозь экран в бесконечность и глазами Ворха увидела площадь, переместила ментальный взор за толпы людей, отыскивая удобное место для фокусировки.

— Удобный момент для появления в столице, — объяснила она свои действия притронувшемуся к ней Тадоль-па. — Да и пора.

— Пора! — согласился ученый. Он посмотрел на избранников, повскакивавших из-за столиков, на вытянувшихся боевиков и, подбадривающе тряхнув головой, прощаясь, плотно придвинулся к Кари.

Раздался хлопок-Кари и Тадоль-па исчезли… Один за другим стали исчезать из зала другие командиры и боевики, составлявшие особый ударный отряд по захвату Гильорта. Оставались обтрепанные и немощные, те, кто уже взваливал на себя трудную судьбу защищать Габар.

Последним собирался исчезнуть бывший дежурный диспетчер Ойлен. Он медлил, сочувствующе глядя на остающихся.

— Я бы взял, но еще не могу, как Кари, — объяснил он, встретившись с вопросительным взглядом Минтарла.

— Спеши, мальчик, — сказал ему Минтарл. И, охватив взглядом оставшихся, как бы от их имени добавил: — Мы для того и страдали, чтобы летали вы лучиком. Вам будет тоже нелегко.

Исчез и Ойлен…

А на экране тем временем продолжался помпезный показ воскрешения экс-Предводителя. Под елейные слова диктора, распространявшегося о том, как всю жизнь готовился этот скуд быть носителем Баука великого кселенза, чтобы просветить свой убогий мозг его выдающимся сознанием, Эйлев пошатывающейся походкой подошел к катафалку и, склонившись над подушечкой, коснулся теменем Баука Линга.

— На нем уже сидит Баук, — заметил Ригцин. — Иначе бы Эйлев раздавил его.

Эйлев распрямился с Бауком на голове и воздел руки к небу, вызвав восторженный рев зрителей. Под этот гул экс-Предводители Гильорта облачили носителя своего собрата в пурпурный плащ, выказывали другие знаки внимания. И никто не заметил появления над столицей фигурок кселян, которые быстро уплывали из зоны видимости.

Чудо произошло на глазах собравшихся на площади и было хорошо увидено с экранов, наверное, всем населением Кселены: носитель Баука Линга, одетый в пурпурный плащ и потому приметный, этот раб-носитель вдруг… полетел. Взвился над площадью и с плавным ускорением унесся в небо, скрылся за проплывающим облачком. Онемевшие на миг толпы кселян взревели: кого-то это пугало как предвестие более страшных событий, о которых теперь день и ночь говорили расплодившиеся проповедники; кого-то радовало как подтверждение слов других проповедников о силе новой всепланетной религии.

— Он… вознесся! Взят в космос! — зазвенел голос диктора. Захлебываясь от восторга, он выбрасывал в мир весь запас приготовленных слов о деяниях бывшего Предводителя Верховного Гильорта, пока не запнулся от пришедшей на ум кощунственной мысли, что вознесся раб с Бауком, а не… Если бы Линг, то не потребовался бы его носитель. И диктор замолчал, предоставив миру длительную паузу для самостоятельного обдумывания произошедшего.

Единственный из всех собравшихся на площади, истинный смысл случившегося понял Ворх.

«Всем в Гильорт, — крикнул он ошарашенно переглядывающимся Верховным. И по пути к моторсу приказал подскочившему Бишону, сменившему Дабера: — Прикажешь фаронам уничтожать всех летающих. Они вышли из Габара… Действуй. А я подниму касту».

«Сделаю все, наш бог!»

Как пощечина, ожгли Ворха эти не к месту сказанные слова, и тоска разлилась в душе, пока он смотрел в бездумно выпученные глаза своего бывшего Первого пособника, готового выполнить любой его приказ, не прибавляя и грамма собственной сообразительности. Можно ли с такими противостоять Кари и наверняка тысячам других, ею подготовленных? Ворх рванул дверцу моторса и приказал сидевшему за рулем фарону: «В Гильорт. Быстро!».

Моторс взревел и помчался на толпу, раскалывая ее; за ним в образовавшемся проходе катились, предупреждающе завывая сиренами, другие машины с Верховными.

Не такого восшествия за главный пульт электронного мозга Гильорта ждал Ворх. Пришлось суровым взглядом прогнать охрану, попытавшуюся было показать знание своих прав, одному подняться на трибунный помост и сесть в кресло за пульт управления Кселеной. Перед Ворхом на повышающихся уровнях вогнутого пространства зала стояли пульты отраслевых Верховных. Вбегали Верховные кселензы, рассаживались по своим местам и с преданным вниманием во взорах следили за Ворхом, дожидаясь разъяснений.

«Скобу Предводителя, да быстрее!» — крикнул Ворх экс-Предводителям, сохранившим чинную медлительность при подъеме на трибунный помост.

«А что случилось?»

«То, что больше не существует тайны экл-Т-трона. Ею овладели рабы! И они теперь здесь, в столице».

«И в Троите, — добавил кто-то. — Захватили порт и все корабли».

Ворх сменил, наконец, свою головную скобу на скобу Предводителя Гильорта, позволявшую входить в прямой контакт с электронным мозгом, и повел с ним диалог, подключая при надобности нужных ему Верховных:

«Систерии севера, Ле-Траву. Срочно взорвать экл-Т-трон!»

На Ворха уставились изумленные Верховные. Такого поворота не ожидал никто.

«Непонятно, что ли! — зыркнул на них Ворх, нетерпеливо тыча в кнопку вызова на связь. — Экл-Т-трон служит им, а не нам. Успеем взорвать — выживем».

На экране появилось перепуганное лицо Ле-Трава, Увидев, что он вышел на связь с Гильортом, Ле-Трав торопливо затараторил:

— Ворх, восстали рабы. Разбили станцию надзора за мыслями. Мы…

— Не теряй головы! — оборвал его Ворх, впившись взглядом в трясущегося Ле-Трава.

— Но их много. Они… разгоняют охрану.

У тебя тоже полки фаронов.

— Их блокировали, разоружают…

— Вооружай кселензов. Всех в бой!

Взорвали арсенал…

— Возьмешь фаронов из-под Габара. Приказ тебе отдан, получишь от машины. Выполняй любой ценой. Любой, Ле-Трав. Ты все поймешь, действуй!

— Но их там… разоружили. Загнали в заводы под купола, а рабов отправляют на континет к вам.

— Действуй, как можешь! Действуй, не жди! — крикнул Ворх, чтобы скрыть появившуюся предательскую вибрацию в голосе. Отключив Ле-Трава, тут же вывел на прямую связь Верховного транспорта.

«Взорвать трансконтинентальный тоннель».

«Захвачен…»

На экране перед Ворхам поплыли строки вариантов осуществления приказа, предложенные электронным мозгом, но все они были неисполнимыми в столь короткое время, которое требовалось. К тому же на экране высвечивалась другая, более угрожающая надпись: «Не работают станции надзора за мыслями». Ворх включил Холифана, сменившего его за пультом Верховного:

«Что там случилось? Срочно отремонтировать и брать под диктат всех подозрительных».

«Станции уничтожены… — сказал Холифан и согнулся за пультом так, что виднелись только его перепуганные глаза. — Они захватили Билярг…»

До слуха Ворха донеслись хлопки разрывов электронных гранат — положение оказалось гибельным.

«Где фароны? Где вчерашние полки, осаждавшие Билярг?»

«Они бросают оружие».

«Трусы!»

«Нет… Там что-то такое.,» — не смог объяснить Холифан и мысленно показал отбивавшихся фаронов, над головами которых вдруг повисла электронная бомба. При виде ее фароны цепенели или, побросав оружие, истово молили о пощаде.

Разговаривая с Верховными, Ворх дал машине задание определить наибыстрейший вариант уничтожения экл-Т-трона, и она, кажется, нашла его.

«Космонавтика! — переключился он на следующего Верховного. — Срочно поднять ракеты. И направляй их на экл-Т-трон. Пока не развалишь его».

«Космодромы захвачены».

«Отбить!»

«Но…»

«Что еще?»

Ответом было молчание. Ворх поднял голову и увидел, как в зал Гильорта вбегали низшие, а некоторые появились под потолком из ничего и мягко парили над перепуганными Верховными кселензами. В руках ворвавшихся было оружие. Мгновения хватило Ворху оценить обстановку. Он бросился на пол, под защиту пульта, от губительного луча, и натянувшиеся провода, соединившие с электронной машиной его скобу Предводителя Гильорта, сорвали ее с головы. Спасать ее было некогда — приближался топот ног, и Ворх на корточках скользнул за дверь, ведущую в машинный зал.

Выбрался в хозяйственную часть дворца, где громоздились грузовые моторсы, глайдеры, тут и там валялись брошенные ящики. Обслуживающих дворец скудов не было, и только в караульной у ворот Ворх нашел взвод перепуганных фаронов.

— Офицеры! Почему не в бою? Отсиживаетесь, предатели? — наорал он на вытянувшегося перед ним с трясущимися губами полковника. — Собрать всех. Через машинный зал нападем и прикончим их в зале Гильорта. Быстрее!

Не проявлявший прыти полковник показал Ворху лучемет, ствол которого непонятным способом был загнут назад и, следовательно, направлял смертоносный луч на каждого, кто вооружится им. Такие же погнутые, искореженные лучеметы и парализаторы с раздавленными рукоятками-батареями молча показали и другие фароны.

Ворх побежал из помещения. Но куда?… Перед ним возвышался Билярг — его крепость и оплот могущества правящей касты. Сколько раз он туда возвращался отсидеться, набраться сил, чтобы вновь и вновь продолжать свое устремленное вверх шествие. Но сейчас видел и понимал все явственнее: возврата туда не было, так как не было прежнего Билярга — не мельтешили вокруг разноцветные флайеры, не сновали озабоченные кселензы, а на боку поднебесного великана висели на тросах и беспомощно скрипели на ветру антенны для мысленного надзора, некогда устрашавшие мир.

Улицы и площади города заполнялись народом. Было много баянн, инжеров, скудов. Они смеялись, кричали что-то восторженное, тут и там пели и плясали, проявляли каждый на свой лад бьющую из них радость. Среди низших Ворх видел кселензов, выделявшихся одеждой и глупым смущением оттого, что не знают, как себя вести на чужом застолье. Он даже узнал одного — тонколицый мужчина с ребенком на плече стоял на перекрестке и добровольно направлял группы, двигавшиеся к Дворцу Гильорта, где должны были, как понял Ворх, собраться прибывающие в город низшие.

— Сказочник! И ты с ними? — окликнул он Биза, смерив презрительные взглядом.

Сидевший на плече отца Гулик прижался к голове Биза и испуганно зашептал:

— Папа, кто это?

Виз посмотрел на Ворха с выражением полного безразличия и, отвернув от него сына, сказал, успокаивая:

— Никто.

Это безразличное «никто» ожгло Ворха, как пощечина. Он взмыл вверх, пронесся над толпами, стекавшимися по улицам к Дворцу. Скорее к Каролл-дому! Там Бауки! Много! Хотят вечности — пусть завоюют ее, как тогда… Засыпать ими рабов, и посмотрим, кто здесь властелин!

Каролл- дом встретил Ворха оскалом трещин по вздутым от внутренних взрывов стенам, черной слепотой выбитых окон и струившихся из них прядей дыма. Поздно!.. Что же теперь делать? — размышлял Ворх, зависнув в воздухе над площадью, заполняемой прибывающим со всех сторон народом. Заметил, что его увидели, показывали на него пальцами. Могут навести и лучемет, вспомнил он свое распоряжение фаронам сбивать всех летающих. Значит, больше нет их — вооруженных фаронов… Он не помнил, какими тайными переходами и хитроумными спусками добрался до бункера с вечно светящейся кнопкой на пульте. Увидел ее — фиолетовую, интенсивного свечения, и такие же фиолетовые пальцы свои, приближавшиеся к прикрывающему кнопку прозрачному защитному колпаку. Хотя от кого же защищать ее, несущую начало разрушения? Может, поставлен специально, чтобы, добираясь до нее, успеть подумать, а надо ли доходить до такой крайности?… Надо! Проверим, что там по ту сторону смерти… Нет, не проверишь… Почему же?… Ах, да — убью все!.. Всех!! И даже Бога!!! Вот и проверим, есть ли ты, всезнающий и всемогущий, если уничтожит тебя «Никто».

Ворх открыл нехитрый запор и сбросил с кнопки предохранительный колпак, но сразу утопить ее не хватало решимости. Он только потрогал ее, гладкую и неожиданно холодную, и тут же посмеялся над своей медлительностью…,

Кнопка не поддалась нажиму пальца. Удивленный этим, он оглянулся и увидел Кари, ее глаза, осветившие его сознание как вспышкой света. Стало до невозможного жалко своей несостоявшейся любви и всей жизни…

«Мы будем счастливы!»

«Без власти?!.. Нет!»

«Да, да!» — порывисто шагнула она к нему и вскинула руки для объятий.

Ворх воспользовался ее доверчивостью, замкнул Кари в энергетическое поле, как проделал это с Дабером, и давил, лишая воздуха и сил, так необходимых для противоборства.

«Подумай… Там дети… Кселена погибнет…»

Кнопка ушла вниз, и что-то там сработало с резким щелчком, но взрыва не последовало мгновенье, другое, третье… Ментальным взглядом Ворх прошел за стену, оказавшуюся легкой перегородкой из пластика, и увидел продолжение уходящего вниз тоннеля, по стене которого был проложен кабель. Большая его часть была порвана, разъята на валявшиеся по полу куски, а в стене торчал, погрузив в камень ноги и руку носитель Баука Линга, унесенный в небо.

— Эйлев, — поплыла к нему Кари, выдавив стену. Обняла его, приподняла обессиленно свесившуюся голову. — Как же ты!..

«Поспешил… Я успел, Кари! Успел… А там дальше завал, он ничего не сможет. Ты уходи скорее, здесь радиация».

«Я спасу тебя, Эйлев. Только не теряй сознание, слышишь. Все время представляй себя каким ты хочешь быть».

«Любимым…»

И вдруг Кари заметила краем глаза какое-то движение под ногами — кусок порванного кабеля, как живой, распрямлялся, продвигаясь к месту обрыва под сосредоточенно-напряженным взглядом Ворха.

«Какая мерзость!» — презрительно сверкнули ее глаза, и тут же Ворх вплющился в стену, растекся по ней красным пятном. Спохватилась: «Как же я?…» И как эхо услышала: «Не жалко! Скорее спасти Эйлева…»

Приподняв свесившуюся голову Эйлева, она сфокусировалась на вылет в небо и ждала от него маленькой помощи — помнить себя:

«Эйлев, ты слышишь меня?… Слышишь?!..»

И к своему ужасу поняла, что проклятый кселенз опять отнял у нее Эйлева, и теперь уже навсегда.

·

Content

Юрий Иванович Слащинин
Боги в изгнании

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Предписано умереть 1. Запасный вариант

2. На грани жизни

3. Последний оплот

4. То самое…

5. Наследник победы

6. Познавшая тайну

7. Право живых — борьба

ЧАСТЬ ВТОРАЯ По ту сторону добра 1. Блаженство вечных

2. Достижение

3. Реставраторы тьмы

4. Подножие тайны

5. Начало конца

6. Когда приходит бессмертие

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Возвращение богов 1. Познание себя

2. Чем тушат вулканы

3. На чужом теле

4. Между прошлым и будущим

5. Всемогущие