И. Калашников

Последнее отступление

Роман

Художник А. А. Черномордик

ИЗДАТЕЛЬСТВО • СОВЕТСКАЯ РОССИЯ •

Москва — 1965

Глава первая

1

Три года назад семейский мужик Захар Кузьмич Кравцов, по прозвищу Лесовик, поцеловал свою бабу Варвару в соленую от слез щеку, прижал к груди вихрастую голову сына Артемки и уехал защищать «веру, царя и отечество». Окопная грязь, холод, смерть товарищей и ожидание своей неминуемой гибели — все это довело Захара до отупения. Равнодушный ко всему на свете, измученный до крайности, он тянул солдатскую лямку, словно заморенная лошадь скрипучую телегу по грязной дороге. Подкошенные смертоносным металлом падали однополчане Захара. А он оставался цел. Но даже не удивлялся и не радовался, что остается жив и невредим. И был он как бы без сознания. Бегал, стрелял, окапывался, позже вместе со всеми сдирал погоны с офицеров и опять бегал, стрелял, кричал «ура», ел солдатские сухари…

В себя он пришел, когда по руке ударило что-то тупое, а из рукава поползли красные струйки. В госпитале вдруг почувствовал, что хочется домой, в родимый Шоролгай, к ласковой Варваре, к сыну… Впервые за три года затосковал по-настоящему.

Рука его, несмотря на все старания врачей, висела плетью, пальцы едва шевелились. Ему выписали дорожное довольствие и отправили домой.

До Верхнеудинска Захар добирался в поезде вместе с потоком солдат, покинувших окопы, а в городе встретил шоролгайского купца Федота Андроныча Гущина, и тот охотно согласился довезти солдата до дому.

Стояла поздняя осень. Засохли травы на полях, опали с кустов тальника листья. Мужики давно свезли с полей снопы, многие уже, наверное, и отмолотились, а снегу все еще не было. Сопки, покрытые летом зеленью, теперь посерели, их как будто присыпали пеплом. На косогорах чернели пробитые домашней скотиной тропинки. Они начинались у речки, подымаясь в гору, разветвлялись. Издали тропинки напоминали безлистые ветви деревьев, нарисованные черным карандашом на серой бумаге.

Меж сопок змеилась дорога с глубоко выбитыми колеями. Пара сытых купеческих лошадей с усилием тянула тяжелую повозку.

Захар сидел за спиной у Федора Андроныча. Зябко кутаясь в потертую шинель, он смотрел на желтое жнивье полей, на оголенные распадки, на знакомые повороты дороги, и его худое, заросшее колючей щетиной лицо становилось светлее.

Дорога перехлестнула через бугор. Внизу Захар и Федот Андроныч увидели свое село. Лучи заходящего солнца красноватым блеском играли на окнах. Внутри домов, казалось, полыхало пламя.

Лошади побежали быстрее.

— Слава те господи! Кажись, приехали. — Купец вздохнул и размашисто перекрестился. — Беда как неспокойна купеческая жизнь.

Захар посмотрел на широкую спину купца, на короткую, бурую, давно не мытую шею. Богат, черт, а пропах навозом и потом, как последний мужичишка. И зипун носит в заплатах, наверно, еще отцовский, по наследству достался.

От батьки своего, Андрона, Федотка, почитай, только зипун и получил. Не зарный был его родитель на работу. Мужики горбатились за сохой, а Андрон в прохладном амбаре потягивал самогон. Напившись, разговаривал сам с собой и пел печальные песни. По слухам, к пьянству Андрон пристрастился после того, как, не смея перечить воле родителей, женился на глупой, некрасивой, засидевшейся в девках дочери богатого никольского мужика.

Вскоре после свадьбы отец Андроновой жены помер. Сыновей у него не было, дочь одна, и все имущество досталось Андрону. Многие завидовали ему. Еще бы, не сеяно, не пахано, а урожай — будь здоров! Андрон же не обрадовался богатству, часто избивал жену до полусмерти, а наследство скоро промотал. Баба, родив Федота, зачахла и умерла. Андрону бы жениться в другой раз и жить, как все люди, но он уже не мог остановиться. Подросшего Федотку заставлял бегать за самогоном. Кончил Андрон тем, что пьяный забрел зимой на речку и провалился в прорубь.

Федот вырос сильным парнем. Работал крепко. Но вылезти из нужды было не просто. Вряд ли стал бы он справным хозяином, но привалило ему шальное счастье.

Дождливой весенней ночью в его избенку постучался молодой поселенец. Обсушился, переночевал и остался жить. Прошло что-то около двух месяцев, и в деревню нагрянула полиция. Федотов постоялец как очумелый бросился задами к лесу. Но уйти не смог: на опушке настигла парня пуля. Тело его положили на телегу, накрыли мешком и увезли. В доме Федота все перерыли. Оказалось, парень был беглый каторжник, ловкий фальшивомонетчик. После этого события прошло три года. Об убитом забыли. Мало ли в ту пору бродило по Сибири беглых каторжников, мало ли их убивали. Федот осенью убрал урожай и по первым заморозкам уехал в Монголию. Вернулся оттуда со стадом овец. Как видно, плохо искали полицейские, перепало кое-что от фальшивомонетчика Федоту. Мужики поговаривали даже, что досталось ему фальшивых денег не менее мешка. Ну, мешок не мешок, а все же, по-видимому, немало. Дома эти деньги он в оборот не пускал, боялся.

В Монголию Федот Андроныч ездил несколько лет подряд. Пригнанных овец забивал и по санному пути отправлял в Верхнеудинск, в Иркутск, на золотые прииски в Баргузинскую тайгу. Старую избенку он снес, на ее месте поставил новый дом с резными наличниками, построил крепкие амбары и сараи, усадьбу обнес высоким заплотом из лиственничных плах.

Зажил новый купец на зависть всей округе. Перестав ездить в Монголию, он открыл лавку, где было все, начиная от соли и спичек, кончая полным набором добротной сбруи. У мужиков редко водились деньги, и торговать Федоту Андронычу приходилось по-особому — он обменивал товары на зерно и муку. Давал и в долг. Долговых расписок не составлял, так как поначалу был неграмотным. Потом научился царапать толстым карандашом, но и после этого предпочитал записям древний способ исчисления долгов. Брал круглую палочку, вырезал на ней зарубки, каждая зарубина — пуд зерна, затем палочку раскалывал. Одну половину отдавал должнику, другую оставлял себе. При уплате палочки складывались, и зарубки должны были на той и другой половине совпадать. Не смошенничаешь!

Федот, как и прежде, пахал землю, сеял хлеб. И пашни было у него не меньше, чем у самого богатого мужика в деревне. Один управляться не мог, нанимал работников.

Много ли денег у Федота Андроныча — никто не знал. Он не любил говорить о своем богатстве, вечно жаловался, прибеднялся. Немало потешал он мужиков своими выездами в город за товарами. Лошади у него были добрые, рослые и широкогрудые, а закладывал он их всегда в простую крестьянскую телегу, хомуты надевал хотя и крепкие, но до того убогие с виду, что брось на дороге — не каждый домой потащит.

— Много бездельников на чужие крохи зарится. У меня, может, в кармане вша на аркане, а разряжусь, и найдутся лиходеи — кокнут по черепу, — говорил он мужикам.

Припоминая все слышанное о купце, Захар смотрел на его грязный затылок, на замызганный ворот зипуна, думал: «Жизнь тоже! Денег, наверно, торба, а ходит, как побирушка».

Лошади, стуча копытами, прошли по шаткому мосту и резво побежали под гору. Замелькали частоколы огородов и прясла гумен.

— Тебя до дому подвезти или напрямик махнешь? — спросил Федот Андроныч, натягивая вожжи.

— Теперь дойду. Большое спасибо. Помоги мне мешок на спину поднять. — Захар соскочил с телеги и, не вынимая левой руки из кармана шинели, правой взялся за ремни котомки. Федот Андроныч, не слезая с воза, помог Захару поднять мешок на плечи.

Еще издали Захар заметил над родной крышей легкий дымок и ускорил шаги. Через гумно, знакомой тропинкой — во двор. Большой старый пес, звякнув цепью, бросился навстречу, готовый вцепиться в полу шинели.

— Шарик, ты что, сдурел? — прикрикнул на него Захар.

Пес остановился, вильнул хвостом, радостно взвизгнул.

— Узнал ить! Ах ты подлец! — изумился Захар. Осторожно, будто боясь обидеть, оттолкнул его ногой и быстро пошел в дом.

В избе стоял полумрак. Топилась железная печка. Над ней с ложкой в руке склонилась Варвара. Оглянувшись на стук, она вздрогнула, глаза ее округлились от удивления, потом часто-часто заморгали и в них заблестели слезы.

Здоровой рукой Захар притянул ее к себе. Варвара всхлипнула, уткнулась лицом в шинель.

— Ну, ну, радоваться надо, а ты — в слезы.

— Живого увидеть не чаяли…

— Живой я, хоть ощупай.

Варвара сняла с Захара котомку. Он разделся и повесил шинель на деревянный колышек, где когда-то вешал, возвращаясь с работы, свой зипун.

Варвара стояла рядом и не спускала с него своих больших черных глаз.

— Я сейчас ужин сготовлю, — заторопилась она. — Артемка к суседям ушел. Я сбегаю за ним. Али нет, не побегу, зайдет — обрадуется-то как!

В избе было тепло, пахло наваристыми щами. Потрескивали в печке поленья. Сколько раз он думал об этом дне, возвращаясь домой. Все представлялось именно таким, как есть. Ленивый кот, растянувшийся на кровати, сытый запах кислой капусты и жирной свинины. Дома все так, как должно быть, ничего не изменилось.

В сенях послышались быстрые легкие шаги, распахнулась дверь, и в избу вбежал Артемка.

— Мама! — он сорвал с головы шапку, бросил ее на кровать и тут увидел отца.

— Здоровайте! — не узнавая, сказал он смущенно.

Захар сына узнал сразу. Черные большие глаза, белокурый чуб, широкие плечи…

— Здоровенько, сынок! Что ж ты стал, али не рад приезду батьки? — Захар шагнул навстречу и троекратно, по русскому обычаю, поцеловал сына.

— Ну и вымахал ты, паря! — засмеялся, хлопнул по плечу. — За девками бегаешь небось?

— Бегает, — весело ответила за сына Варвара.

Сели за стол. И тут только Варвара увидела, что левая рука мужа не в порядке.

— Батюшки, да ты никак раненый? — испуганно вскрикнула она.

— Не совсем здоровый, — вздохнул Захар. — Пальцы почти не шевелятся. Но доктора говорят — пройдет… Мячик мне дали, мни его, говорят, хорошенько. Теперь уж стало лучше.

— Вот горюшко-то! Что они с тобой наделали, проклятые ерманцы, — запричитала Варвара.

— Что рука! Ладно хоть голову принес без дырки. На руке все заживет. Доктора сказали — главные жилы целы…

Варвара принесла покрытую пылью бутылку самогона. Пробка была залита воском. Это, пояснила она, осталось от проводов Захара в солдаты.

Посидеть Захару со своим семейством одному в тот вечер не удалось. Прослышав о приезде фронтовика, пришел хромой учитель Павел Сидорович, старый политический ссыльный. За ним явился сосед Клим, по прозвищу Перепелка. Он тоже недавно вернулся с фронта, на левом глазу его чернел кожаный кружок, на лбу, поперек морщин, лежал узкий рубец.

Захар разлил в стаканы крепкий первач. Выпили.

Павел Сидорович положил локти на стол, наклонился к Захару:

— Как там, а?

— Да как… Царю, известно, по шапке дали, слободу установили. Власть новая…

— Власть новая, — подхватил Клим, — а порядки старые.

— Оно, конечно, не совсем так, — Захар посмотрел на свет пустую бутылку, поставил на место. — Раньше, скажем, были «благородия», теперь — «господа». Однако оттого, что прозываются они иначе, умирать не легче. Я, слава богу, отвоевался. Теперь чихать, кто как зовется. Мое дело десятое. Буду земельку пахать.

— Хо-хо, земельку пахать! — засмеялся Перепелка. — Ишь, чего захотел. Разевай рот шире — дадут тебе пахать.

— Почему же, дадут, — сказал Павел Сидорович, скосив глаза на повисшую руку Захара. — А вот другим…

— До других мне дела нету. Всяк за себя отдувается.

— Ну-ну, — протянул Клим. — Окопы тебя, кажись, уму-разуму не научили. Зачни мы жить по твоему рассуждению — всем крышка будет.

— Что ты от меня хочешь? — удивился Захар. — Орать на улице: не желаю новой власти, подавайте еще новее? Нет уж… Каждому свое предназначено. Нам с тобой землю пахать, Павлу Сидоровичу царей с трону сдергивать. Так-то, Клим.

— Совсем не так! — дернулся Клим. — Из меня война все жилы вымотала. А дома? Дети жрали лебеду, пухли от голода! Дочка померла. Маленькая. Разор во всем! — Клим озлился, единственный глаз, как раскаленный уголь. — За все стребую!

— Эх, Клим, — вздохнул Захар, — что стребуешь? Голову расшиби, а не вернешь войной отобранного… — Увидев, что Клим крутит головой и сейчас снова начнет выкрикивать без пользы горькие слова, Захар призвал на помощь Павла Сидоровича: — Правильно я говорю?

— Да, конечно. Кто теперь вернет сиротам отцов, кто исцелит увечных? — Павел Сидорович задумчиво прищурился. — А война все идет. Каждый день умирают солдаты. Вот что самое страшное. Не остановим войну, все больше будет сирот, вдов, разоренных хозяйств. Война и тут, за тысячи верст от окопов, несет людям горе. Ты, Захар Кузьмич, говоришь — отвоевался. Да. Станешь пахать, сеять, а хлеб заберут: надо кормить армию.

— Тут еще бабка надвое сказала.

— Да нет, не надвое она сказала, бабка. Господа свое дело знают. Царя кто сбросил? Народ. А власть где? В господских руках, в руках царевых пособников. Потому и войне конца не видно. Пока мы всем миром не навалимся на господ и не отберем власть, будут умирать солдаты, нищать мужики.

— Так это али нет, я не скажу. А только не нашего ума дело — политика. Наше дело работать. — Спорить Захару не хотелось, не хотелось впускать в душу тревогу. Пропадай оно все пропадом! Он дома. В теплой обжитой избе. Рядом Варвара, Артемка. На кровати мягкие подушки в чистых наволочках… Да, он дома. И это главное.

2

Захар тихо радовался отдыху. Ни думать, ни говорить о тяготах не хотелось. Но разве убережешь себя от размышлений, если вся жизнь в деревне перекосилась, и все разговоры у людей — о горестях, обидах? Правда, Варвара не жаловалась, не приучена к этому.

— Жили, Захарушка, не сильно в достатке, но нужда, слава богу, стороной обошла. Другие горя нахлебались досыта. Оскудели люди совсем. Мужиков мало, а бабы, известно, с ребятней в поле много ли сделают? Климиха замытарилась со своей ордой. Девчонку не уберегла. И ни коня, ни коровы не осталось во дворе. — Руки у Варвары с поломанными ногтями, в мелких черных трещинах, лицо задубело, у глаз прорезались морщины. Рядом с широкоплечим, рослым сыном, она кажется маленькой и слабой.

— Почему никто не подмогнул?

— У каждого своя болячка, до чужой ли тут.

А сын, до того молчавший, сказал:

— О подмоге, батя, спрашиваешь? Будто не знаешь семейщину жаднючую! Увидит, что подыхаешь, вороньем налетит и глаза выклюет.

— Ну и сказанул! — Захар неодобрительно покачал головой. — Откуль тебе знать семейщину-то? Ты бурушок[1] еще, только-только на подножный корм выходишь. Рановато тебе судить людей, да еще всех скопом.

Артемка покраснел, пряча смущение, теребнул чуб, но не согласился с батькой:

— Не слепой, вижу, что к чему. Федот Андроныч корову последнюю с Перепелкиного двора свел, не постеснялся. Будь я на месте Клима, раскровянил бы морду кабану здоровому!

— Ого! Ты шустрый у меня! — удивился Захар. — Не хвалю. При нас с матерью толковать таким манером еще можно, но при людях язык придерживай. Слово — серебро, а молчание — золото. Недаром это сказано-то. Не зря, поди, увел корову Федот Андроныч?

— За долги.

— Ну вот. Кто же попустится своим добром?

— Добро добром, но и совесть должна быть.

— Вот ведь как! Ты ему одно, а он — другое. Это отцу-то? Старина забывается. От веку у семейских молодые помалкивают, когда говорят старшие…

А сын, что ни день, охотнее встревает в разговоры, и слова у него проскакивают какие-то непонятные, чужие, не мужицкие слова. Перенял, должно, у Павла Сидоровича. Дурное — оно прилипчиво.

И уже сердясь на сына, строго сказал ему:

— Ты смотри! К политике не прикасайся, живо попадешь в тюрьму. Да и на что воробью колокольчик?

Про тюрьму Захар сказал, конечно, для острастки. Сам он боялся пока другого. Не начал бы сын походить на Клима Перепелку, всем недовольного, не охладел бы к хозяйству. Клим только тем и занят, что о жизни судит-рядит на все лады. Забежит, свернет папироску в палец толщиной, сядет по-бурятски перед открытой печкой, жжет табачище и рассуждает:

— Никакого устройства в нашей жизни нету, Захар. Одного она гнет и ломит, другому песенки поет. Вот Савоська… Пока мы таскались по окопам, он, сучий сын, дом себе сгрохал. И какой дом! Откуда что взял? Воровал у бурят коней, продавал. С этого копейка повелась.

Сначала Захар его жалел. Житуха у мужика — не дай бог злому лиходею, поневоле начнешь отводить душу в разговорах, но потом, вникая в его рассуждения, стал злиться. Какого лешего зудит? Самому все не по нутру — ладно, но ты для других сомуститель. Зудит, зудит, смотришь, подманил дурачка, вроде Артемки. Нашелся один дурачок, будет и второй, а где два, там и четыре… И пошло-поехало, и заваривается каша. А расхлебывать ее всем.

— Ты, Клим, бросай это дело. На кой ляд тебе Савостьян?

— Несправедливость же! Деньги чужие…

— И ты добывай, как он, если можешь.

— А совесть тебе взаймы отдам?

— Спасибо, своей хватает, — сухо ответил Захар. — Если украсть не можешь, добывай пропитание руками. Языком трепать — бабье дело.

— «Руками», — передразнил Клим. — На чужого дядю горб ломать я не большой охотник. Хочешь, чтобы я за ковригу хлеба стайки чистил? К черту! — Клим вскочил. — Не хочу!

— Э-э, Клим, нас не спрашивают, чего мы хочем.

Хватит! — махнул рукой Клим. — Что с тобой говорить. В твоей голове, как ночью в бане — темнота.

Клим ушел и приходил после этого редко, говорил мало и все больше о пустяках. Рассердился, кажется. Ну и пусть.

А через несколько дней Захар и с Павлом Сидоровичем чуть было не поссорился. Высказал ему все, что думал:

— Ты парня моего грамоте обучил — спасибо. А вот забивать ему голову разными штучками не надо. Нам они ни к чему.

— Какие штучки? Не понимаю.

— Ну что тут непонятного? Парень сейчас мягкий, как теплый воск, кого хочешь, того вылепишь. Можно честного пахаря, можно каторжника. Я бы хотел, чтобы он походил на меня и жизнь у него была такая же.

— Вот теперь понятно. — Павел Сидорович долго постукивал пальцами по столу, и Захар уже подумал было, что здорово обидел учителя — не хочет разговаривать, но Павел Сидорович совсем не сердитым голосом спросил: — Значит, ты хочешь, чтобы у него судьба была, как твоя?

— Конечно. Твоей во всяком разе я не пожелаю.

— А есть ли разница?

Захару стало весело.

— Чудак ты, Павел Сидорович!

Учитель тоже улыбнулся, но очень скупо.

— Чудак, говоришь? Скажи, пожалуйста, что ты получил в наследство от своего отца?

— Надел, что ли? Не обижаюсь. Выделил мне батька дом, значит, коня дал, коровенку — что еще? Ну, сапоги хорошие, остальное по мелочам, чашки-ложки…

— Хорошо… Как бы это тебе сказать? Каждый из нас смертен… Проживешь ты свое, что оставишь сыну?

— Откуда мне знать?

— Примерно. Два-три дома? Пять-десять лошадей?

— Не-ет! С неба мне это свалится? Останется ему дом, конь, конечно, и корова…

— Сапоги, — подсказал Павел Сидорович.

— Сапоги истрепались…

— Не богато, ведь, а, Захар Кузьмич?

— Что уж есть. Богатство — оно вроде тени, ходит рядом, но попробуй ухвати!

— Я вот о чем. Ты своей судьбой как будто доволен, с моей ее равнять не желаешь. Ничего я не имею — это правильно. А у тебя своего, твоим трудом нажитого, сколько? Что получил, то и отдашь.

— Погоди, — Захар растерянно заморгал, — погоди. Хреновина какая-то! Всю жизнь работаю, баба работает…

Он стал перебирать в памяти все покупки. Конь, батькой выделенный, издох. Купили. Плуг купили. Одежонку брали, ситчики-сатинчики разные. Железо на телегу. Больше что-то и не припоминается. Куда что уходит? Чудеса!

Павел Сидорович молча сидел у стола, подперев рукой квадратный подбородок. Вот ведь черт вреднучий, куда копнул! И помалкивает, а ты думай, как и куда твоя жизнь уходит. А что придумаешь? Сам он небось тоже не знает. Сколько лет тут продержали. Убегал не один раз, ловили и побитого привозили обратно. Колченогим через то стал — подстрелили. Теперь, кажись, можно ехать — живет. А там, в Расее, дочка, сказывает, есть, Артемке ровня. Приметил, какая жизнь у других, а что своя кувырком идет, не видит.

— Был слух: политикам слобода вышла. Домой не собираешься? — спросил Захар.

— Вышла-то вышла, — нахмурился Павел Сидорович. — Только боком. Все осталось, как было. Пока что.

— Сызнова начнете?

— Не сызнова, доведем до конца начатое.

— А чего добьетесь?

— Между прочим, и того, чтобы нашим детям осталось чуть больше, чем досталось нам.

— Без стрельбы, без убийства не обойтись ведь…

— А что делать, Захар Кузьмич? Есть маленькое насекомое клещ. Впивается скотина в шею и сосет кровь. Не стряхнешь, не сшибешь его — убить надо. Или пусть сосет?

— Не знаю я, ничего не знаю! — сердито засопел Захар.

От этих разговоров голова идет кругом. А тут еще бабье… Соберутся вечером к Варваре и шепчутся, шепчутся о приметах да знаменьях, предвещающих и кровь, и мор, и светопреставление. То огненные буквы на небе видели, то курица петухом закричала…

Однажды прибежал Клим. Полушубок нараспашку, рваная шапка на одном ухе.

— В волости был. Слушок есть, сковырнули временных. Будет, кажись, и на нашей улице праздник. Побегу мужиков порадую.

Захар осуждающе покачал головой. Веселится, дурья голова, праздника дожидается. Как раз дождешься. Заместо праздника зададут баню, почище той, что задали в пятом году мастеровым Верхнеудинска.

«Мужику надо работать!» — твердил про себя Захар. Сам он начал понемногу втягиваться в хозяйство. Кормил скотину, убирал навоз, поправлял заборы. Острым взглядом примечал большие и малые порухи в хозяйстве. Туговато придется. Не скоро будет все налажено, не скоро. Подолгу стоял на задах, вглядываясь в бугристую засугробленную даль. Там — поля. Они, бог даст, не подведут. А перемены, о которых судачат, — туман. Подует ветерок, и ничего не останется. Но пока туман держится, человеку в нем не мудрено заблудиться…

Надумал Захар податься в тайгу, охотой на белку себя побаловать, отдохнуть от разговоров. Поживет в зимовьишке недельки две-три, глядишь, все развиднеется.

3

Вечером, когда Артемка помогал батьке снаряжаться на охоту, пришел товарищ, Федька, сын Савостьяна. Он высыпал на стол орехи из кармана, сел на лавку, небрежно кивнул головой:

— Щелкайте.

Первый драчун в деревне, Федька и старого и малого считал своей ровней. Ему ничего не стоило посмеяться над седобородыми дедами, надавать подзатыльников ребятишкам. Но если у Федьки заводились гроши, он щедро угощал стариков самогоном, а ребятишкам покупал леденцов. Поэтому-то старики не таили на него обиду, ребята, получив затрещину, не жаловались родителям, Федьке многое сходило с рук.

С отцом лишь не было у него дружбы. Когда Федька был поменьше, Савостьян чуть ли не каждый день дубасил его ременным чембуром, стараясь выбить своевольство. Но не успевали зажить на спине рубцы от чембура, он опять брался за свое.

— Всыпали нашим ерманцы? — спросил Федька у Захара.

— Не тебе, парень, про это дело рассусоливать, — хмуро отозвался Захар.

— А чего мне не рассусоливать? — Федька выплюнул на пол скорлупу от орехов. — Нам с Артемкой тожа скоро придется на войну идти. Вот и охота узнать, по какому месту ерманцы бьют больнее, чтобы остерегаться.

— Сначала подштанниками запаситесь, вояки.

Артемка умылся, расчесал свой чуб перед осколком зеркала, вмазанным в печь над очагом.

— Ты куда налопатился? — спросил Захар. — Смотри, не шляйся долго-то. Утром рано подыматься…

— Ладно, — Артемка прошел за печь. Над деревянным корытом-сельницей мать трясла сито, готовясь заводить квашню, чтобы напечь Захару на дорогу свежих колачей.

— Мама, дай мне коврижку хлеба, — неловко улыбаясь, попросил он.

— На посиделки? — Варвара вздохнула. Хлеба немного, беречь надо, чего доброго, не хватит до нового. Придется бегать с мешком по соседям. А это известно какое дело: кто бы дал, да у самого нету, а у кого есть — не шибко раздобрится. Но отказать сыну не могла. Сама когда-то была такая же. Тоже таскала калачи на вечерки. Испокон веков заведено это. Как зима, так и собирается молодежь на посиделки. Попеть, поплясать, словом перемолвиться… А кто даром разрешит проводить у себя посиделки? Молодежь — она ведь суматошная, спать до полуночи не даст, грязи на ногах полную избу натащит. Вот и идут с родительскими калачами за пазухой. Калачи обычно но просят, а потихоньку от родителей берут сами. Но Артем-ка стеснительный, на воровство у него рука не подымается. Уж за одно это не откажешь.

Варвара вздохнула еще раз.

— Казенка[2] отперта, на верхней полке возьмешь. Да гляди, кабы батька не приметил. Обворчится. Совсем переменился за последнее время. Сердитый стал.

По пути на вечерку Федька зазвал Артемку к себе. Семья Савостьяна ужинала. На столе стояла большая миска со щами. В тишине постукивали деревянные ложки.

— Хлеб да соль! — произнес Артемка обычное в таких случаях приветствие.

— Кушать с нами, — нелюбезно ответил Савостьян и тут же набросился на Федьку: — Явился? Бродишь по дворам, домой залучить нет никакой возможности.

Он встал из-за стола, одернул холщовую рубаху, стряхнул с рыжей бороды крошки хлеба. Не спеша стер пот с рябого лица. В детстве Савостьян переболел жестокой оспой, лицо стало похожим на дыню, поклеванную курами.

— Садись жри, да пойдем орехи из закромов выгребать, — сказал Савостьян, посмотрел на Артемку, добавил: — Садись и ты. Ужинайте.

— Спасибо. Я только что поел.

— А-а-а… Как батька здоровьем? Хорошо? Ну и слава богу. Здоровье на базаре не купишь. Ты, Федька, веселей ложкой работай, ждать мне тебя некогда.

— Без меня будто не обойдетесь? И так с утра до ночи работаешь, как конь слепой. Баргут, поди, уж храпака задает? Пусть он поработает.

— Ты на Баргута не кивай. Он в работниках живет, а делает в десять раз больше, чем ты. Тебе бы только жрать да гулять! Разговорчивый стал за последнее время, замечаю. Спина, видно, зачесалась.

Савостьян оделся и вышел.

Федька тотчас бросил ложку, достал из-под кровати сапоги. Весело поблескивая озорными глазами, он сказал Артемке:

— Пока не поздно, надо деру давать.

Но уйти не успели. Вернулся Савостьян. И по тому, как он хлопнул дверью, Артемка понял, что его возвращение ничего хорошего не сулит. Федька схватил шапку, готовый в любую секунду убежать. Но Савостьян протянул вперед руки и медленно пошел на него.

— Наловчился батькино добро спускать, кобель? — ядовито спросил он. — Продавал, паскудник? Р-разоритель!

Федька пятился от отца до тех пор, пока не стукнулся о стенку. От толчка внутри в него будто пружина распрямилась.

— Брал, продавал… И еще буду… По тайге я лазал…

— Вот ты какую линию повел, подлая твоя душа. Грабитель! Ворюга! — Не размахиваясь, Савостьян ткнул кулаком в лицо сыну. Федькина голова мотнулась в сторону, он стал медленно клониться набок. Новый удар в ухо заставил его выпрямиться.

Заревела девчонка. Завыла Савостьяниха и вцепилась в рукав мужа. Савостьян хрипел и наседал на сына. Рябое лицо его налилось кровью, волосы на голове топорщились.

— Изничтожу! Жизни решу, стервец! — кричал он, стараясь ударить Федьку. Но сын, изловчившись, схватил его за руку, по-бычьи нагнул голову и боднул в грудь. Савостьян икнул, выпучил глаза и плюхнулся на пол. Федька перепрыгнул через отца и опрометью бросился на улицу. Артемка — за ним.

За оградой у высокого частокола остановились. Набрав в пригоршни снега, Федька стал умываться. Он всхлипывал, сморкался и вполголоса ругал отца.

— Тварь поганая, а не батька. Жадюга проклятая… Все ему мало, утробе ненасытной. Обожди, я тебя научу, сатана рябая.

— С чего это он напустился?

— Пудишка два орехов продал. А он, видно, заметку на закромах сделал, — неохотно ответил Федька. — Все примечает, так и зырит глазами. Посмотри, как у меня рожа? В порядке? Нос на бок не съехал? Здорово он саданул…

— Нос где следует. Только потолстел малость.

— Беда небольшая. Идем к Назарихе, черт с ним, с носом, да и с батей. Вскорости стригану я отсюда, Артемка. Пусть Баргут на моего батю спину ломит. Опостылело тут все, глаза бы не глядели. Только одно и слышишь: работай. Уеду на прииски. Глядишь, самородок с кулак выкопаю. Я фартовый, мне завсегда везет.

— Хвастаешь все?

— Какая мне польза хвастать? Хочу, чтобы денег у меня полны карманы были. Самородок мне позарез нужен. И не маленький, а с кулак.

— Таких не бывает.

— Бывают и побольше, приискатели мне рассказывали. А не найду — не надо. Я и так смогу деньгу заколотить. А денег много будет — приеду домой. Батя ногти изгрызет от зависти, а я ему ни копеечки не дам, черту жадному. Назло ему напротив дом построю окно в окно, коней разведу породистых. Женюсь на купецкой дочке и заживу припеваючи. Хотя нет, на купецкой дочке жениться не стану, — уже другим тоном закончил Федька. Он сердито пнул ногой смерзшийся ком грязи. Ком покатился по дороге, подпрыгивая, как убегающий ушкан.

Давно уже Федька надумал удрать из дому. Парень он был своевольный, упрямый и хитрый. Все подготовил втайне от других. О своем намерении он до этой поры не говорил даже Артемке, своему лучшему другу: боялся, что тот проболтается.

Теперь-то Федька плевал на батю своего с высокой колокольни. В подкладке нового плисового кафтана зашито несколько хрустящих бумажек, на первое время хватит, а потом все уладится. О деньгах ли думать, когда едешь их добывать? Тут заноза другая. Артемка остается дома, не стал бы прилипать к Ульке.

Федька остановился, повернулся к Артемке.

— Знаешь, что я придумал. Рванем-ка вместе счастья искать. Поедем, а?

Артемка не сразу сообразил, что сказать Федьке: никогда не думал об этом. А здорово бы, города повидать. Интересно там. В книжках, какие Павел Сидорович давал, про городской рабочий народ Артемка читал. Они, рабочие, революцию делают, у них свой праздник есть — Первое мая. «В этот день, — вспомнил Артемка слова Павла Сидоровича, — рабочие в городах собрания устраивают, демонстрации». «Вот бы поглядеть. Рабочая пролетария — сила, царя прогнала. Никакая полиция не помогла. Вот бы с ними пожить с годок. И просто махнуть с Федькой…»

— С батей потолковать надо. Не отпустит…

— А ежели убежать?

— Не побегу. Весной надо пахать, сеять, а батя с покалеченной рукой.

— Много ли пахать у вас, молчал бы уж. Попросись, и держать он тебя не станет. Вдвоем-то мы такие дела завернем, что вся деревня ахнет от зависти.

— Я поговорю с батей.

К Назарихе пришли, когда у нее уже полно было ребят и девчат. Хозяйка, молодая еще, бездетная солдатка, разбрасывала на столе карты, гадала. На лавках, на табуретках сидели парни и девчата и грызли семечки, орехи. Карпушка Ласточкин, склонив голову на мехи гармошки, тихо наигрывал «сербияночку».

— Ой, девки, везет нам сегодня! — громко сказала девушка в легком кашемировом полушалке. — Ухажеры так и прут на огонек. Еще двух бог послал…

— Обрадовалась? — засмеялся Артемка. — Ухажеры есть, да не про твою честь, Уля.

Она фыркнула и сказала звонкой скороговоркой, как горсть гороху на пол высыпала:

— Не больно и нужны вы такие… На морозе мерзнете, на жаре таете, ни то ни се — водичка.

Федька подсел к Назарихе, попросил ее сворожить. Назариха пухлыми, белыми руками, с бронзовыми широкими кольцами на пальцах, разбросила карты.

— Счастливый ты, — позавидовала она, — карты показывают, что тебя ждет король трефонный в казенном доме. У него ты получишь нечаянный денежный интерес. Бубновая дама к тебе с сердцем, со свиданием…

— Брешешь ты, Степанида. И в прошлый раз набрехала.

— Брешу — не верь. Кто тебя заставляет? Я говорю то, что показывают карты, — обиженно подобрала она сочные, красные губы.

— Ну-ну, не лезь в бутылку, у нее горло узкое, — остановил ее Федька. — А ты вон какая. Нагуляла жиру без Назара. Приласкала бы меня, парень я бравый.

— Тю, бесстыдник! — Назариха шлепнула колодой карт Федьку по лбу. Он засмеялся и сел рядом с Улей.

— Что пригорюнилась? — спросил он.

— Откуда ты взял? Что горевать, когда нечего надевать — знай наряжайся. А вообще-то горюю. Ухажер от меня убежал, — она со смехом показала на Артемку.

Артемка глянул сердито на Улю. Вот еще, вздумала насмехаться при всем народе! Он хотел ей ответить как-нибудь позанозистее, но тут Карпушка рванул мехи гармошки и заиграл веселую «подгорную». Артемка озорно свистнул и пропел:

Чем вы, девушки, гордитесь?

Ваша спесь ить всем видна.

Так и этак повернитесь —

Три копейки вам цена.

Парни одобрительно зашумели. Ловко отбрил, в другой раз не станет задаваться. Но нет, не на ту напал! Лукаво сощурив глаза, Уля тут же ответила:

Девки стоят три копейки,

А ребята стоят рупь,

Но задумают жениться —

Трехкопеечну берут!

Перестрелка частушками между Артемом и Улей развеселила молодежь. Попросили Карпушку сыграть плясовую. Федька вышел на середину избы и, лихо топнув ногой, понесся по кругу. Невысокий, кряжистый, в другое время он бы ничем не выделялся среди парней. Но сейчас Федька был красив. Черная сатиновая рубашка, стянутая малиновым витым пояском с пушистыми кистями, ловко облегала его крепкую фигуру. Преобразился Федька.

Он остановился перед Улей, похлопал ладонями по голенищам и подошвам сапог, дважды требовательно топнул ногой и отступил назад.

Уля не заставила себя уговаривать. Она сбросила с головы полушалок, обнажив густые русые волосы, заплетенные в косу.

В конец косы был вплетен голубой бант. Когда Уля плясала, бант летал за ней, как большая бабочка. Ноги Ули в красных высоких полусапожках выбивали четкую, чистую дробь.

После Федьки и Ули плясали другие ребята и девушки. Плясал и Артемка. Он любил быструю «русскую» и плясал ее не хуже любого парня в деревне.

Карпушка-гармонист под конец умаялся до того, что, отложив гармонь в сторону, привалился спиной к стенке и сидел, вытирая со лба пот, отдуваясь, словно пробежал добрый десяток верст.

Расходились поздно. Федька и Артемка вышли вместе. Падали на землю редкие снежинки. Ночь была темна, ветрена, холодна. Федька молчал.

— Чего приуныл? О чем печалишься? — спросил Артемка.

— Непогодь, а мне в город надо, — неожиданно зло ответил Федька. — Сто верст с лишком по морозу не фунт изюму. Ты поедешь али нет, скажи, а то будешь тянуть кота за хвост.

— Я же сказал: попрошусь у бати. Прощевай…

— Обожди. Ты того… как его… С Улькой-то не шибко… Не лапай ее. Понял? Заранее упредить хочу, чтобы греха не было. Знай, эта девка занятая.

— Ну и чудило ты, Федька, — засмеялся Артемка. — Чудило!

4

Дед Захара Кузьмича был человек нелюдимый. Он не переносил деревенскую сутолку, драки мужиков в праздники, досужие пересуды баб в будни. Половину жизни провел в тайге, охотясь на зверя и птицу, промышляя смолу и деготь. С него-то и пристало к семье Кравцовых прозвище — лесовики. Прозвища у семейских вообще были в ходу. Фамилии знало только начальство, да и то в ведомостях по сбору налога рядом с фамилией проставлялось прозвище. Без этого попробуй найти в деревне какого-нибудь Маркела Овчинникова. Овчинниковых треть села, из них дюжина Маркелов. Прозвища, унаследованные от родителей, часто никак не подходили детям. Одного Маркела, к примеру, все звали Хлюпиком, а он был такой верзила, что его не всякая лошадь верхом увезет.

Захар же не был таким нелюдимым, как его дед, но прозвище свое все-таки оправдывал — наведывался в тайгу часто и жил там подолгу.

Для своего зимовья дед Захара облюбовал красивое и малодоступное место. В широкой пади над быстрой горной речушкой высилась заросшая зеленым мхом скалистая стена. Она примыкала к крутой горе. Стена огораживала небольшую площадку, десятин в шесть-семь, не больше. На ней росли сосны, лиственницы, старый кедр и кусты ольховника.

Вот на этой площадке и срубил Лесовик из толстых смолистых бревен свою охотничью избу. Позднее, когда у него выросли сыновья и стали вести хозяйство самостоятельно, Лесовик переселился в зимовье и дожил в нем до своей смерти. Рядом с зимовьем он поставил сарай для лошади, поодаль — баню.

К подножию каменной стены Захар и Артемка приехали, когда над косматыми таежными горами поднялось солнце. Выпавший ночью снег нестерпимым блеском резал глаза. Захар остановил лошадь, взял ее под уздцы и повел в гору. Дорога на площадку для лошади с упряжкой была не безопасна. Она поднималась вверх по обрывистому карнизу.

Возможно, поэтому и не любили другие охотники ночевать в зимовье Лесовика. Последние три года, пока Захар был на войне, оно пустовало. От непогоды постройки на площадке сильно пострадали.

Захар думал отправить Артемку домой в тот же день, но пришлось задержать. Одной-то рукой тут ничего не сделаешь. Вдвоем, дай бог, за день управиться.

Отец и сын разгребли у избы сугробы, заново перекрыли крышу. Артемка спустился к реке, надолбил у берега глины, разогрел ее на костре, наладил печь: сменил негодные кирпичи, замазал глиной трещины. Захар проконопатил стены зимовья.

— Ну вот, теперь можно зимовать, — весело сказал он.

Затопили печь. В зимовье стало тепло. Артемка нагрел воды, смел веником пыль с потолка и стен, выскоблил до-желта пол. Потом нарубил мелких сосновых веточек и разбросал их на полу. Зимовье сразу приняло обжитой вид.

Вечером отец и сын сидели у печки. Захар точил топор и нож, а Артемка шевелил в печке горячие угли и задумчиво смотрел на рыжие языки пламени, лизавшие сухие поленья.

В зимовье витали душистые запахи смолы и хвои. Спокойно и размеренно ширкала сталь ножа об оселок.

— Так я поеду, батя? — спросил Артемка.

— Завтра ступай с богом. Дровишек попутно захватишь.

— Да не об этом я. На заработки-то отпустишь?

Захар засопел, лезвие ножа яростно заскрипело на точильном камне. Не хотел он отпускать сына. И не потому, что боялся не управиться с хозяйством. Артемка парень горячий, молодой, в голове у него и сейчас мысли непонятные, а уедет и вовсе схлестнется с политиками-горлодерами. Добра от этого не жди. Мало ли таких вот парней перемерло на каторге. Родители убивайся, а им все нипочем, лезут, как метляки на огонь.

Если же рассудить по-умному, выходит, что парню дома делать нечего. Хлеба сеять придется мало. И семян в обрез, и коняшко один, много на нем не подымешь. В городе Артемка мог бы неплохо подзаработать. Глядишь, и второй конь во дворе появился бы. А может, два. На двух-то или трех конях ежели работать, то много можно вырастить всего: не только себе, но и на продажу останется. К тому времени Артемка женится, лишняя работница в семье — лишний рубль в кармане. Жизнь-то при небольшой семье с достатком будет.

— Видишь, какое дело, сынок, — сказал Захар, — супротив твоего желания я не иду. За полу держать тебя не собираюсь. Но допрежде всего дай мне слово, что в политику не станешь влезать. Сторонись этой холеры. От нее, кроме гибели, ничего не дождешься. Политика — мутное дело. Я-то насмотрелся. Царя согнали с места — посадили Керенского. Теперь и его, поговаривают, сбросили. Пусть садят, кого захотят, нам от этого пользы никакой. Царь был — мы пахали землю. Керенский стал — пашем, кто-то другой залезет в царевы терема — тот же коленкор будет. Из-за чего же голову в петлю толкать?

Артемка молчал. Будь у него такая же грамота, как у Павла Сидоровича, он бы расписал батьке, что значит народная власть, а что царская и буржуйская. Но нету такой грамоты… «Батя вроде и прав: дело крестьянина — хлеб выращивать. Надо спросить у Павла Сидоровича, как он это растолкует. А что сказать отцу сейчас? Дать слово не ввязываться в политику? Потом будешь ходить каяться. Скажем — демонстрация. Федька пойдет с рабочими, а я — сиди дома. Демонстрация — политика. Дал слово не совать в нее нос, ну и сиди, не рыпайся. Нет, это дело неподходящее. Заранее путы на ноги надевать нечего».

И Артемка решил обвести отца. Осторожно завел разговор о работе, о заработках.

— Деньги нам позарез нужны, — рассудительно говорил он. — Хорошая работа попадется, к весне можно на коня заколотить. Будем так разговаривать: ты меня отпускаешь, а я — кровь из носу, но на коня заработать к весне должен.

Захару это понравилось. Но он еще долго мялся, прежде чем дал свое согласие.

Утром он напутствовал сына:

— Главное — сторонки придерживайся. Не льстись на ласковых людей. Все хорошие до поры до времени. Рот разинешь — ласковый-то и оберет тебя, как куст смородины. Девок городских опасайся. Это не нашенские дуньки. Они тебя в один час продадут и выкупят.

— Ну, к чему такой разговор, батя? — вспыхнул Артемка.

— А к тому, сынок, чтобы ты сам на себя надеялся, — озабоченно говорил Захар, не замечая смущения сына, — чтобы девок и всяких политических боялся больше, чем моровой язвы. Ну, трогай, да поможет тебе господь бог и святая троица.

Оставшись один, Захар целыми днями бродил по тайге, расставляя на зайцев петли, стреляя белок и рябчиков.

Тайга безмолвствовала. Молчали сосны, опустив свои разлапистые ветви под тяжестью снежных украшений, зябли голые березки и кусты черемухи. За целый день, если не считать лая собаки да собственных редких выстрелов, Захар не слыхал в лесу ни звука. Тишина и одиночество внесли в его душу успокоение. Пережитое на фронте, жалобы односельчан на жизненные неурядицы — все стало таким далеким, что вспоминалось без тягостного чувства неуверенности в грядущем. За неделю Захар окреп душой и телом, мускулы его налились упругой силой. Он уже не обливался потом, поднимаясь по распадкам к вершинам гор, как в первые дни. Вставал рано утром, заваривал густой зеленый чай, завтракал и, закинув ружье за плечи, уходил за несколько верст от зимовья. Возвращался нередко при свете луны.

С особым удовольствием он разжигал вечером печь и принимался свежевать дичь, добытую за день. У него уже накопилось десятка четыре беличьих шкурок, примерно столько же заячьих и три колонковых. Разглаживая мех, пересчитывая шкурки, Захар жалел, что не добыл ни одного соболя. Близ зимовья они не водились. Нужно было перевалить хребет, по ложу Черной речки добраться до гольцов. Дорогу Захар знал. Ходить за соболем обыденкой нельзя было, за день только доберешься до места.

Как ни жалко было расставаться с уютным зимовьем, Захар набил кожаную заплечную сумку сухарями и отправился в путь.

Ночью выпала небольшая пороша. Шарик бежал впереди, обнюхивая свежие отпечатки звериных следов. Захар по косогору спустился к узкой, извилистой речушке и пошел вверх по льду. Собака все время убегала в глубь леса, возвращалась к хозяину, делала вокруг него петлю и опять скрывалась среди деревьев.

До Захара донесся ее заливистый лай. Недалеко где-то… Он вскарабкался на берег и стал продираться сквозь чахлые, цепкие кусты.

Шарик сидел на узкой лесной прогалине и выл, подняв вверх острую мордочку. Снег, выпавший ночью, был на прогалине чист, только цепочка следов собаки окружала середину прогалины, где из-под снега торчали сухие ветки березы и тонкие сосновые жерди. «Берлога!» — со страхом и радостью подумал Захар, не решаясь подойти ближе. Но почему пес не бегает вокруг логова, не рычит, ощетинив загривок, а сидит на снегу и тоскливо воет? Тут что-то не то. Захар осторожно, не опуская пальца со спускового крючка, приблизился. В снегу чернела узкая дыра. Захар нагнулся, присмотрелся. Внизу было темно, но его чутко настороженное ухо уловило что-то похожее на стон. Неужели все-таки медведь? Вокруг отдушины был бы иней…

Захар вытянул шею, прислушиваясь, и опять уловил не то стон, не то вздох. Поколебавшись, он поставил ружье к осине, зажал в здоровой руке нож и пнул ногой торчавшие из ямы жерди. Снег осыпался, дыра сразу стала больше, и, приглядевшись, Захар в испуге отпрянул. Из-под веток торчали ноги человека. Захар разбросал жерди и ветки, вытащил человека из ямы, достал его старенькую берданку и котомку.

Он был чуть жив. Глаза закрыты. Скуластое лицо чернее головешки. Не теряя времени, Захар срубил две тонкие березки, очистил их стволы от веток и соорудил нечто похожее на сани-волокушки. Положил на них охотника, накрыл сверху зипуном. А сам, оставшись в одной овчинной душегрейке, впрягся в сани и потянул их к своему зимовью.

Путь был не близкий, снег глубокий. По лицу Захара катились крупные капли пота, морозный воздух затруднял дыхание, во рту и горле все пересохло. Временами перед глазами прыгали радужные огоньки, наскакивали друг на друга, рассыпались… Тогда он останавливался.

Подъем на площадку Захар одолел, выбившись из последних сил, хрипя, как загнанная лошадь. В зимовье он положил несчастного охотника на нары и сам упал рядом с ним, чувствуя, что не в силах пошевелить даже пальцем. Когда чуть отдышался, затопил печь и стал раздевать человека. Снял с него полушубок, один унт, взялся за другую ногу, но она согнулась ниже колена. Кость голени оказалась переломленной. Захару пришлось распороть унт по шву. При помощи лучины и бересты он стянул ногу на переломе, чтобы кость правильно срасталась, на почерневшее, отбитое при падении бедро привязал лепешку сырой глины, чтобы вытянула жар. Пока возился, вскипел чайник. Кое-как разжал стиснутые зубы несчастного, напоил его крепким чаем.

Утром больной дышал ровно, но по-прежнему не открывал глаз. А к вечеру стал бредить. Тихо разговаривал с кем-то по-бурятски, цокал языком. Так прошло трое суток. Захар не отлучался из зимовья.

На четвертые сутки больной попросил:

— Ухы угыта, — и тут же просьбу повторил по-русски: — Пить!

Захар подал ему чашку. Больной приподнял голову, жадно припал губами к чашке.

— Где я? — прошептал он.

Захар начал рассказывать, но больной опять впал в забытье. В груди у него хрипело, хлюпало, потрескавшиеся губы побелели, желто-серая кожа плотно обтянула заострившиеся скулы. Набросив на больного полушубок, Захар отошел к окну. «Не жилец на свете, не вытянет», с тоской подумал он.

За окном бесновалась вьюга. Глухо шумела тайга, жалобно скрипели сосны и, будто взывая о помощи, неистово махали косматыми ветвями. Сердце сжималось от жалости к больному. Нехристь, басурман, а поди ж ты — жалко. У него тоже, наверно, детишки имеются, ждут батьку, в окошко поглядывают, а того не знают, что он одной ногой в могиле стоит.

Но, видимо, не суждено было охотнику-буряту умереть под заунывный свист пурги в полутемном зимовье Захара. Все чаще он приходил в себя, все ровнее становилось его дыхание, но минуло еще не мало дней и ночей, прежде чем он окреп настолько, чтобы разговаривать.

Это был Дугар Нимаев, кузнец, мастер-оружейник и чеканщик по серебру. Захар знал его до войны. Тогда Дугар был круглолицым человеком, с узкими смеющимися глазами, довольный, казалось, решительно всем на свете. Он часто бывал в Шоролгае, наваривал сошники для сох, ковал лошадей.

— Сильно ты переменился, тала,[3] не мог я тебя признать-то, — сказал Захар.

— Э, Захара, где уж тебе признавать, — горестно качнул стриженой головой Дугар, — мои хубун, мои бацаган,[4] когда пришел я с войны, долго-долго на меня глядел: чужой дядя — думал.

— Ты тоже был на войне? — удивился Захар. — Я слышал, бурят на войну не забирали…

Дугар ответил, с трудом подбирая русские слова:

— Ерманца не стрелял, на войне окоп копал, снаряд возил. Потом хворал много. Помирать хотел совсем. Но ничего, хворать — худо, хворому домой — хорошо. Рад был, когда приехал. А дома — другое горя. Хубун мой, Базар, пас баран у Еши Дылыкова. Залезли ночью во двор волки, рвали баран. Двор у Еши худой, а Базар стал виноватый. Еши все забрал: корову, баран, лончака, кузню. Юрту тоже забрал. Пошел я ругать Еши. Хохочет, морда жирный. Работай, говорит, все верну. Вот. Теперь хошь работай, хошь с голоду помирай.

Должно быть, хлебнул соленого Дугар сверх всякой меры, коли даже тут не мог говорить о своих горестях спокойно. Губы его задрожали, глаза заблестели. Захар подумал, что он сейчас упадет головой на нары и заплачет, как малый ребенок.

— Ничего, ничего, — поспешил его успокоить Захар. — Заработаешь деньги, отдашь долг Еши и опять заживешь, как в старину.

— Какой, Захара, заработаешь. Опять хворать надо, лежать. Бедняку всегда так. Его и люди обижают, и боги пожалеть не хотят.

В тайгу Дугар пришел, чтобы охотой поправить свои дела. Но, возвращаясь поздно ночью из лесу в зимовье, попал в старую заброшенную волчью яму.

— Снег был, за два шага вперед ничего не видел. Большой тебе спасибо, Захара, пропал бы я в яме.

5

С утра шел снег, пуржило, но к вечеру разъяснило, ушли за хребет стаи серых облаков, только ветер дул с прежней, неубывающей силой, поднимая снежную пыль, и гнал ее низко над землей через узкие пади и гололобые сопки. За пряслами гумен, в проулках ветер запинался, и снежная пыль оседала в сугробы. Артемке ветер был наруку. Стоит поднять навильник сена, и оно само летит через весь сеновал, ложится, лохматясь, близ яслей. Отцу будет не трудно задавать корм скотине.

До отъезда в город Артемка старался все сделать так, чтобы батьке было легче управляться с хозяйством. Замучается он с одной рукой. Даже совестно уезжать.

Перекинув сено, Артемка стал в затишье, за угол амбара, вытряхнул из шапки сенную труху и снег. Солнце уже повисло над круглыми вершинами сопок, день подходил к концу. А завтра в эту пору Артемка будет где-то за этими сопками, в той стороне, откуда дуют холодные ветры. Повезет их с Федькой сосед Савостьяна Елисей Антипыч, он едет продавать зерно.

«Завтра — в город…» Артемка смотрит на длинную поленницу дров. Поленья очень крупные, но расколоть он их уже не успеет. Каждый день придется отцу или матери тюкать топором. Не успеет он и свезти снег со двора и выдолбить лед в колодце. Совестно все это оставлять на батьку. Может быть, не ехать? Интересно, конечно, посмотреть на тамошних людей, на паровозы, на железную дорогу — на всякие диковинки, каких нет и не может быть в Шоролгае, неплохо найти и работенку, где платят подходяще, но, когда уезжаешь так вот, с беспокойной совестью, лучше, наверно, не ездить. Подождать до осени, там, может, будет излишек хлеба. А если не будет? Так и присохнешь в деревне…

Артем зашел в избу. Мать чинила его шерстяные носки. Медная игла быстро ходила в ее руках.

— Сынок, — она подняла голову, — не езди туда…

Артемка промолчал. Взял из-за зеркала книгу, сунул ее за пазуху.

— Пойду к Павлу Сидоровичу. Отдам книжку и сразу вернусь.

Мать проводила его грустным взглядом. Печалится она, что среди чужих людей придется жить и в голоде и в холоде…

Учитель жил один в зимовьишке с маленькими, обросшими льдом, окошками. В кути, возле печки стоял обеденный стол, ближе к дверям, в простенке между окошками — письменный стол, над ним — полочки с книгами, а в углу, по правую руку от входа, громоздился тяжеловесный, толстоногий верстак. Павел Сидорович был мастером на все руки, мог починить замок, запаять протекающий самовар, сделать табуретку, обрезать стекло. Этим ремеслом и кормился…

Когда зашел Артемка, Павел Сидорович насаживал топор на новое топорище. Артемка положил книгу на место, сел к верстаку.

— Ну как, интересная? — спросил Павел Сидорович, зажмурив левый глаз, посмотрел, хорошо ли сидит топорище, стал вытесывать клинышек.

— Нет, какая-то не интересная, — сказал Артемка.

— Почему?

— А кто же его знает, — Артемка слегка повел плечами, поднял с пола свитую в спираль стружку. От нее пахло сухим деревом и чуть-чуть смолой. — Жизнь у того барина какая-то чудная. Ел да спал. Был большущий лодырь. У нас он с голоду бы опух.

— Почему?

— У нас всякий сам по себе харчи зарабатывает. А кто лодырничает, как этот Обломов, тому надо побираться. Почему, Павел Сидорович, там, у вас в Расее, мужики непонятливые? Дали им барина — кормят, обрабатывают.

— У вас понятливые?

— Помещиков у нас нет, на чужого дядю работать дураков не находится.

— Находятся, Артем, такие дураки и у вас.

— Нет, Павел Сидорович, это вы зря. Чего нет, того нет, и выдумывать не надо.

— Зачем выдумывать? — Павел Сидорович почистил топорище осколком стекла, попробовал, ловко ли оно ложится в руку. — Помнишь, как Савостьян дом строил?

— Помню. Помощь созывал. У нас обычай такой.

— Обычай хороший. Был хорошим когда-то. А теперь помощь собирает кто? Десять-пятнадцать хозяев могут, а остальные — нет. К остальным никто не пойдет, угощение, водка нужны… К вам пойдут?

— Не знаю. Но…

Любил Артемка разговаривать вот так с Павлом Сидоровичем. С батькой или другими мужиками, когда говоришь, шибко не возражай, сразу в пузырь полезут и дадут понять — молодой еще, а в разговоре с учителем об этом даже не думаешь, что есть в голове, то и выкладываешь без стеснения. Теперь не будет уже таких разговоров. Артемка сразу увял, сказал уныло:

— Вот не знаю: ехать, нет ли?

— Поезжай, — Павел Сидорович собрал стружки, бросил в очаг, запалил; красные отсветы пламени легли на хмурое лицо с некрасивым, иссеченным морщинами лбом. Стружки прогорели. Он подошел к окну, протер ладонью кусочек стекла, свободный от рыхлого льда, постоял, вглядываясь туда, где за гумнами, за горбами суметов в синеве сумерков угадывалась лента дороги. Он обернулся, провел рукой по жестким с густой проседью волосам, двинул тяжелыми клочковатыми бровями.

— Поезжай, Артем. Тебе нужно. И я бы поехал в город, а потом дальше.

— Поедемте вместе!

Припадая на раненую ногу, Павел Сидорович прошел взад-вперед; пол в зимовье был исшорпан до того, что сучки на половицах торчали, будто кочки на луговине, и, казалось, Павел Сидорович запинается о них, потому и хромает.

— Не могу я поехать, Артем. Товарищи не разрешают.

— Вот так здорово! Какие же это товарищи, если…

— Хорошие товарищи, Артем. Одному из них, Серову, я напишу письмо, и он поможет тебе найти работу.

Запечатывая письмо в конверт, он сказал:

— На заработки сильно не надейся. Время очень уж неподходящее.

…Петушиный крик, собачий лай остались позади. Слева и справа от дороги стлались снега, голубоватые в утреннем свете; над головой, тусклые, догорали звезды. Артемка и Федька лежали на возу, укрываясь козьей дохой.

— Спохватится батя — ух и помечет икру, ух и повинтится! — засмеялся Федька. Помолчав, толкнул Артемку в бок: — Слышь, а я сегодня с Улькой до полуночи у ворот стоял. Наказал, чтобы ждала. Хор-р-рошая баба мне будет.

Артемка немного завидовал другу и поддразнивал его:

— Как же, станет она ждать. Не успеешь до городу доехать, у нее уже другой сухарник будет.

— Улька не таковская…

Подводы двигались шагом. На передней сидел Елисей Антипыч и простуженным голосом пел: «Всю-то ноченьку в саду гуля-а-а-ала…»

Глава вторая

1

В избе темно. Только на полу перед печью мечется пятно света. Еши Дылыков проснулся, повернулся в постели. Под его грузным телом заскрипела деревянная кровать. Еши потянулся, лениво зевнул. Вставать он не торопился. Хорошо полежать в теплой, мягкой постели, когда на дворе еще темно, холодно, а в доме топится печь, на ней весело кипит чай, жарится мясо.

Такие вот утренние часы напоминают детство. Маленький Еши не любил рано вставать. Под старость и вовсе не хочется сразу со сна вскакивать с постели. Родным он строго-настрого наказал, чтобы утром всегда в доме топилась печь и было тихо. Шум мешает размышлять, а самые умные мысли приходят утром, когда голова ничем еще не забита. Покойный отец Еши, мудрый старик Дылык, учил сына:

— Прежде чем встать — думай. Думай до тех пор, пока не придумаешь, как прожить день, чтобы к вечеру в твоем кармане прибавилось хоть несколько медяков. Не сможешь придумать — не ставь ступни своих ног на землю. Дуракам на ней делать нечего…

Советы старого Дылыка пошли впрок. Он удвоил отары и табуны, доставшиеся от отца. У кого в Тугнуйской степи есть столько юрт и домов, как у Еши? У кого сундуки так же туго набиты дорогой одеждой? Нет человека во всей степи, богатства которого равнялись бы с богатством Еши Дылыкова. У него лучшие бегунцы, у него много сбруи, украшенной серебром. Все большие русские начальники здороваются с ним за руку.

Думать об этом всегда бывает приятно. Еши почесывается, задумчиво глядит на пятно света у печки. Оно ни на минуту не остается ровным — то уменьшается, темнеет, то, когда вдруг затрещат, вспыхнут поленья, станет расти, шириться, выползет на стену, доберется до обмерзшего окна, зажжет на нем множество крохотных разноцветных огоньков.

Мысли у Еши текли спокойно, но их неторопливое течение нарушил писк мышей под кроватью. Еши вздрогнул, натянул одеяло до самого подбородка. Мыши вызывали у него страх и отвращение. Мыши и лягушки, нет ничего противнее этих тварей на земле. Еши поднял руку и ударил кулаком по стене. Писк умолк, мыши утихомирились.

Еши опять было задремал, но открылась дверь, с клубами мороза в избу вошел Цыдып Баиров. Цыдып почтительно поздоровался, сел у печки на низенькую скамейку, не спеша набил трубку. Прикурив, он выпустил струйку белого дыма, сказал:

— Худые вести, абагай.

Еши уселся на кровати, поджав под себя ноги.

— От тебя хороших не дождешься, — проскрипел он и стал кашлять, прочищая горло.

— Я готов радовать тебя тысячу раз на дню, абагай, но что поделаешь? — смиренно проговорил Цыдып и прикрыл свои узкие глаза. — С тыловых работ вернулись люди, абагай.

— Это я и без тебя знаю. Худого тут ничего нет. Вернулись — пусть работают, как работали до войны…

— Мутят аратов они. Подбивают пастухов не слушаться хошунной власти, не платить налогов…

— Кто мутит?

— Есть такие… Дамба Доржиев — первый смутьян, больше всех кричит. Дугар Нимаев такой же. Тебя все время ругает, поехал в город жаловаться.

Еши молча уставился на Цыдыпа. «Осмелился ехать жаловаться? — со злостью подумал он. — Ну и времечко настало… Паршивый козел лезет бодаться с быком. А начальство в городе, говорят, новое, беда может прийти в дом. Но глаза можно замазать любому начальству. Когда начинает звенеть золото, начальство жалоб не слушает. А золото не поможет, нужных свидетелей нетрудно подобрать. Дугарке самому же и влетит».

— А ты где был? — напустился Еши на Цыдыпа. — Голодной собаке, Дугару, давно надо было хвост отрубить.

Цыдып вынул трубку изо рта, плюнул себе под ноги и растер плевок.

— Не простое это дело, Еши. Теперь не старое время. Народ стал непокорный. Попробуй задень Дугарку! Крик поднимут, озлобятся, убить могут.

В полумраке избы хищно, как у рыси, блеснули оскаленные зубы Еши. Он стукнул кулаком по мягкому колену.

— Трус! Затем я тебя поставил управлять хошуном, чтобы ты тарбаганом сидел у своей норы и прятал голову от каждого шороха? Надо не дрожать, а коршуном летать над степью и долбить в загривок каждого, кто осмелится поднять руку на наши обычаи, на наши земли и стада. Я прогоню тебя, как шелудивого пса! Я видеть тебя не хочу!

Цыдып ждал, когда Еши устанет кричать.

— Зачем такие слова, абагай? Зачем поносить человека, который служит тебе верой и правдой? — Цыдып обиженно засопел и стал выколачивать пепел из трубки об угол печки. — Без меня ничего с пастухами не сделать. Недавно пришла бумага. Начальство опять требует лошадей для войны. Вот она бумага, возьми…

Цыдып Баиров достал сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Еши, поправил на голове шапку, собираясь уходить.

— Садись! — крикнул Еши. — Прогнать я тебя всегда успею. Ты Дугарку отучи жаловаться.

— Надо бы узнать, когда и куда он уехал.

— Скачи в Зун-гол, привези сюда его парня. Быстро!

Цыдып забрал у Еши свою бумагу, сунул ее за пазуху и вышел. Еши снова лег на кровать. Тревога и злоба бродили в нем, точно брага в бочке. «Опять, видно, начинается то же, что было, когда сбросили царя, — думал он, сжимая зубы. — Сколько пережил тогда!» Да, пережил… Пастухи стали посматривать на него косо. Шептались, что пришел конец могуществу Еши Дылыкова, а некоторые даже грозились отобрать стада и табуны. В ту пору из дому боялся выходить. Ночью на железные засовы запирал окна и двери, ставил у кровати заряженные ружья. Но приехал в улус сын нойона Доржитарова и сумел успокоить расходившихся пастухов. Умная голова, большой человек молодой Доржитаров, не зря учился в Петербурге. Сразу смекнул, в чем дело, и дал Еши совет, как держаться перед народом. На суглане Еши так усердно поносил царя Николашку, что скотоводы только дивились.

— Сородичи! — говорил тогда Еши. — Царь драл с нас налоги, урезал наши пастбища. Он поставил над нами русского начальника, он угонял наших сыновей и братьев рыть окопы для солдат, строить дороги. Верно я говорю, пастухи?

— Верно! — разом ответила ему сотня голосов. Все, о чем говорил Еши, улусники испытали на своей шкуре, их убеждать не приходилось. Это их дети росли рахитиками, это им трахома выедала глаза, это они стонали от поборов начальства. Еши колотил себя в бабью грудь и хрипло выкрикивал:

— Мы теперь свободный народ! К черту русских начальников. Без них степи наши станут шире, травы вырастут выше. Сородичи! Мы сами можем распоряжаться своей землей, надо только забыть старые обиды. Пусть все люди будут как братья. Пусть богатый подаст руку бедному, а бедняк — богатому, пусть все люди станут богатыми. Мы должны защищать власть, ниспосланную нам богами. Не пустим сюда русских начальников. Пусть нами правят уважаемые люди улуса. Верно я говорю?

И опять в ответ прозвучало дружное: «Верно!»

Воодушевленный успехом, Еши подозвал к себе самого бедного в улусе человека, своего батрака Сампила.

— Стань со мной рядом, Сампил. — Еши обнял батрака и, обратившись к собранию, произнес: — Вы знаете, люди, что у этого человека, кроме рубашки и штанов, ничего нету. Но вы знаете также, что Сампил честный человек, хороший работник. Такого умелого пастуха я еще не встречал. Однако пастух без коня, как лисица без хвоста, срам смотреть. Так знайте, люди, теперь у Сампила есть конь. Этого коня ему даю я, Еши Дылыков. Дарю Сампилу за хорошую работу и всем добрым людям дарить буду.

Улусники онемели от изумления. Раскрыв рты, они смотрели то на Еши, то на растерявшегося Сампила. Им казалось, что и впрямь все люди на земле могут стать братьями. И когда Еши стал продвигать в хошунную управу Цыдыпа Баирова, сообразительного и ловкого человека, никто не стал с ним спорить.

И снова жизнь в степи пошла своим извечным ходом. Еши собрал друзей, чтобы отпраздновать конец потрясениям. И вот в самый разгар гулянки в избу робко вошел Сампил, низко поклонился и стал у порога.

Еши догадался, в чем дело, насмешливо спросил:

— За конем пришел?

Сампил поклонился еще ниже:

— Да, хозяин.

В другое время Еши взял бы пастуха за шиворот и вытолкал за двери. Но в этот вечер он слишком сытно поел, слишком много выпил, поэтому вставать поленился. Он благодушно улыбнулся:

— Ты, наверно, есть хочешь?

— Спасибо, хозяин, — Сампил опустил голову.

— А может быть, ты мою дочку в жены возьмешь? Дочка у меня, Сампил, сам знаешь, хорошая. Калым с тебя не запрошу, так и быть. Сыновей у меня нету, помру — и все хозяйство твоим станет. Женись, Сампил.

Гости захохотали. Пастух вздрогнул, поднял голову. Смуглое лицо, обветренное степными суховеями, побагровело.

— Нет, хозяин. Жениться не буду.

Еши покачал головой.

— Как же это, а? Ты оскорбляешь старика, Сампил. Я на тебя обиделся, очень обиделся. Теперь не дам я тебе коня. Иди вывози навоз со двора. Если будешь хорошо работать, может быть, подарю тебе к сурхарбану свой тэрлик. Починишь, еще за новый сойдет, я его только три года носил.

Скотоводы слишком поздно поняли, что Еши перехитрил их. Притихли, присмирели. Ослушаться его никто не осмеливался, знали: не успеешь пикнуть, как шею свернет.

Еши вскоре забыл свои страхи, жизнь для него потекла, как в старое, доброе время. Но тут, на беду, с тыловых работ стали возвращаться молодые парни. Они насмотрелись в чужих краях на рабочих, наслушались заводил-большевиков и принесли в улусы опасную заразу. Еши злился: «Обождите, псы бездомные. Еши не такой человек, чтобы позволить гавкать на себя, как на куропатку. Я выдерну у вас поганые языки…»

Он выглянул в окно. Над степью висел морозный туман, в нем яичным желтком плавало солнце. Мимо окон дома, горбатясь от холода, бежали коровы.

В избу вошла жена. Молча, стараясь не шуметь, она приготовила поесть и выскользнула за дверь.

К еде Еши не притронулся. Ему хотелось немедленно наказать своих противников, выбить из них дух упрямства и непослушания. Он то и дело заглядывал в окно, сердился на Цыдыпа.

— Его бы за смертью посылать…

Цыдып вернулся не скоро и один.

— Дугара нет, а его парень не захотел ехать со мной, — сказал он.

— Не захотел?! — Еши от удивления выпучил глаза. — Пастух не хочет слушаться хозяина! Да я его плетью застегаю. Я его к хвосту табунного жеребца привяжу!

Под ноги Еши попал серый пушистый котенок. Он наступил ему на хвост, котенок заорал и оцарапал ногу. Еши сгреб котенка, бросил к порогу.

— Запрягай коней! — приказал Цыдыпу. — Разинул рот и стоишь. Сам поеду. От такой кабарги, как ты, толку не дождешься. А тому сопленосому с корнем уши выдеру.

Пара низкорослых косматых лошадей понесла расписную кошевку по неторной степной дороге. Правил сам Еши. Витая ременная плеть посвистывала в его руке и жалила потные лошадиные спины. Лошади бежали, точно бешеные, оставляя за кошевкой облако снежной пыли.

На заимке, притулившейся у невысокой крутой сопки, Еши натянул вожжи. Лошади осели на задние ноги.

Еши и Цыдып вошли в деревянную юрту. Сын Дугара, парень с широким бронзовым лицом, встретил гостей спокойно. Он сидел на полу, поджав под себя ноги, и держал в руке чашку с дымящимся чаем. Его сестра Норжима раскатывала на столике пресные лепешки. Отложив скалку, она стала с любопытством разглядывать Еши. Увидев его злые глаза, трясущуюся реденькую бороденку, она испугалась и подошла ближе к брату. Лицо у девушки было светлое, гладкие волосы заплетены в две косы…

Сын Дугара поднялся навстречу незваным гостям, приветливо поклонился.

— Проходите, абагай, отведайте нашей пищи, — пригласил он. В голосе парня Еши не уловил страха. Впрочем, он почти не слушал сына Дугара, прищурившись, смотрел через его плечо на девушку. За спиной у Еши стоял с плетью в руке Цыдып, готовый по первому знаку хозяина броситься на парня. Но Еши будто забыл о цели своего приезда. Он прошел вперед, кряхтя, сел на седло, лежавшее у печки.

— Ты не захотел ехать ко мне, Базар?

— Не захотел, — спокойно ответил Базар. — Я все рассказал Цыдыпу.

— Что рассказал?

— Что отец ушел в тайгу на охоту. В город он и не собирался.

— Ловко ты врешь, Базар, ловко. Молодой, а хитрый. Но меня еще никто не обманывал. Я — Еши Дылыков. Как твою сестру зовут? Норжима? Налей мне чаю, Норжима.

Принимая чашку с чаем, Еши посмотрел в черные глаза девушки, и губы его расплылись в улыбке.

— Эх, Базар, забыли вы доброту мою. Кто кормил вас, когда не было отца? Я. Как о родных детях, заботился о вас. Что бы вы стали делать без меня? А теперь родитель твой яму мне копает. Ай-яй-яй, как нехорошо!

Базар отдал сестре пустую чашку, усмехнулся.

— Ай, какой вы добрый, Еши-абагай! Я один раз видел, как волк уводил поросенка. Взял его за ухо зубами, хвостом погоняет, и бегут рядышком. Если бы я не знал, куда он ведет поросенка, сказал бы, какой добрый волк, дружит с поросенком…

— Как ты разговариваешь с хозяином, сосунок! — угрожающе хлопнул плетью по голенищу Цыдып.

— Да-да… Как ты разговариваешь со мной, Базар? Если бы не мое доброе сердце, я бы тебя… На твое счастье, сердце у меня отходчивое. Большого наказания заслужили вы с отцом. Но я не враг вам, вместо зла еще раз сделаю добро. Мы приехали за Норжимой. Она будет жить в моем доме. Работа легкая: где обед сварить, где пол подмести. Я ее работу за долги вам зачту. Собирайся, Норжима.

— Она никуда не поедет, — хмуря брови, сказал Базар.

— Как — не поедет? Поедет. Тебя спрашивать не станем. Правда, Норжима? — Еши встал, подошел к девушке, Норжима испуганно спряталась за спину брата.

— Хе-хе! Не бойся, козочка. Будешь жить в светлом доме, носить шелковые халаты…

— Нет, нет! — Норжима прижалась к брату.

— Не трогай! — крикнул Базар, наступая на Еши, грозя ему стиснутыми кулаками. А Еши пятился-пятился, зацепился ногой за седло и мешком свалился на горячую печку — вскочил, взвыв от боли.

— Цыдып! Бей волчонка!

Базар отскочил в угол. Глаза его горели ненавистью и решимостью. Он не стал ждать, когда на него опустится плеть, поднятая Цыдыпом, легким, волчьим прыжком кинулся на Цыдыпа, сбил его с ног. Но Цыдып в тот же момент вскочил на ноги и с перекошенным от ярости лицом набросился на Базара. Силясь свалить друг друга, они метались по юрте, а Еши, задыхаясь от злости, вертелся вокруг них и все время норовил поймать Базара за воротник, но он был слишком неповоротлив, и это ему не удавалось. Тогда Еши сжал широколапую руку в кулак, ударил в лицо Базара. Парень вскрикнул, из разбитого носа брызнула кровь. Не давая опомниться, Еши ударил еще раз.

Они свалили его на пол и начали пинать ногами. Норжима пыталась оттащить их от брата, но они даже не обращали на нее внимания. Плача, Норжима вцепилась зубами в руку Еши, и тот завизжал, как кобель, которому прищемили дверью хвост. Цыдып отпустил Базара, сгреб Норжиму за косы.

Базар вскочил, сорвал со стены берданку отца. Сухо щелкнул затвор. Еши и Цыдып оглянулись, похолодели от ужаса. Все лицо в крови, рубаха — в клочья, глаза бешеные…

В юрте стало тихо, так тихо, что Еши услышал хриплое, прерывистое дыхание Базара. Черный ствол смотрел прямо в лицо. Колени у Еши подогнулись сами собой, он опустился на пол, протянул вперед руки.

— Не… не стреляй! Богатым сделаю! Трех лучших скакунов отдам! О долгах забуду. Не стреляй, хороший человек!

Базар молча глядел на Еши, а палец его уже лег на спусковой крючок берданки. Еши чувствовал, куда нацелен ствол: чуть повыше переносицы, между бровями у него есть маленькая, еле приметная родинка, пуля попадет в нее. Это место так зачесалось, что Еши, не переставая скулить и просить пощады, поцарапал лоб обломанным ногтем.

Лицо Цыдыпа побелело, он слова не мог произнести.

— Базар, не надо! — закричала Норжима и бросилась к брату.

В это время за дверью что-то стукнуло, и в юрту вошел Захар, за ним, ковыляя на суковатых березовых костылях, показался Дугар. Еши и Цыдып кинулись к ним.

— Спасите! — истошным голосом заревел Еши.

Дугар смотрел на перепуганного Еши и его приятеля, на Базара в изодранной рубахе, с кровоподтеками и ссадинами на лице, на разбитую посуду и ничего не понимал.

Норжима, плача, обхватила шею отца руками. Еши и Цыдып шмыгнули было к дверям, но Захар преградил им дорогу.

— Обождите. Надобно разобраться…

— Добрый русский мужик, отпусти нас, не держи! — застонал Цыдып, хватая Захара за руку.

— Отстань, погань… Дугар, что тут деется?

— Кто его знает, Захара.

— Он хочет нас убить! В нем дьявол сидит! Отберите у него ружье, — стараясь пролезть к дверям, вопил Еши.

— Базар, что ты наделал?

— Это не я, отец.

— Отец, они хотели увезти меня, — Норжима ткнула пальцем в сторону Еши и Цыдыпа. — Базар не дал. Они его били…

— Так вы, подлые, вздумали громить мой очаг? Мало того, что ограбили меня?

Тяжелый костыль Дугара опустился на спину Цыдыпа.

Захар выдернул костыль из рук Дугара.

— Не связывайся с дерьмом!

Еши и Цыдып выбежали из юрты, повалились в кошевку. Застоявшиеся кони рванули с места галопом.

Еши трясся от бессильной злобы:

— Проклятый Дугарка, чтоб ты подавился! — Он пнул ногой сидевшего впереди Цыдыпа. — Все из-за тебя, дурак!

Цыдып повернулся. Над глазом у него лиловел синяк.

— Ты сам дурак. До каких пор ты будешь меня оскорблять? Я хошунная власть, а не батрак.

— Я сегодня же выгоню тебя! Сейчас же! Слезай!

— Ах, ты так! — Цыдып Баиров остановил лошадей, бросил вожжи на колени Еши. — Я дойду пешком, но смотри, бумага у меня, завтра половину твоего табуна я отдам на войну.

Цыдып выскочил из кошевки, пошел по обочине дороги, увязая по колено в снегу. Еши хлестнул лошадей… Все против него, даже Цыдып. Но не такой человек Еши Дылыков, чтобы терпеть обиды. Тот, кто причинил ему зло, не доживет до старости, не будет нянчить внуков. «Дугара и его выкормышей надо запереть в юрте и запалить, — рассуждал про себя Еши, — пусть пожарятся, пусть покорчатся на огне. А Цыдыпа я отправлю на тыловые работы. Подолбит землю, поест русскую затируху — узнает, как поднимать голос против первого во всей Тугнуйской степи человека. „Хошунная власть!“ Первая власть в степи — это он, Еши Дылыков, так было и так будет. Коней забрать захотел. Бумага у него! Однако бумага, и правда, у него… А что там написано? Что ни говори, а Цыдыпка напакостить может. Чтоб ты околел на дороге!»

— Тпру! — Еши остановил коней.

Цыдып остался далеко позади. Размахивая руками, он шагал по следу кошевки. Еши зло плюнул и, повернув лошадей, шагом двинулся ему навстречу.

До дому они доехали, не разговаривая. Еши кипел от ярости, но сдерживал себя. Месть местью, а очертя голову бросаться на людей не стоит. По теперешним временам легко восстановить против себя весь улус. Надо действовать умно и осторожно. Но он от своего не откажется — Норжима будет его. Девка хоть куда, норовистая только. Но это пустяки, надо и диких кобылиц приручать… А Дугару и его сыну — смерть!

Еши никому ни словом не обмолвился о том, что произошло в юрте Дугара. И Цыдыпу наказал помалкивать. Но известно, что добрая молва едет верхом на быке, худая — летит на крыльях ястреба. Пастухи узнали обо всем в тот же день и за спиной Еши зубоскалили, злорадствовали…

Нельзя сказать, чтобы драки в улусах были редкостью. Дрались часто, и, бывало, куда крепче. Но чтобы пастух замахнулся на всесильного человека… Такого не помнили. Только в улигерах говорилось о славных и смелых баторах, крушивших ханов и нойонов…

Цыдып передал Еши разговоры пастухов. Еши уже не кричал на него. Скоро, однако, разговоры пастухов перестали занимать Еши и Цыдыпа. Нужно было выполнять приказ начальства, а лошади, затребованные из улуса, все еще не были отправлены. «Не отдавать же своих лошадей», — с тревогой думал Еши.

— Будем собирать суглан, вывернемся! — успокаивал своего хозяина Цыдып. — Я что-нибудь придумаю.

И вот вскоре, морозным утром, когда над улусом висела густая пелена дыма, от юрты к юрте поскакал всадник, выкрикивая:

— На суглан! На большой хошунный суглан, араты!

Еши приехал, когда хошунная управа была забита народом. Улусники, не признавая скамеек, сидели прямо на полу, поджав под себя ноги, курили трубки. Прогорклый запах овчинных шуб и дыма щекотал ноздри, щипал глаза. Еши прошел вперед и уселся на простроченный узорами и обшитый шелковыми лентами войлок — почетное место. Цыдып был уже здесь. Он, напустив на себя важный вид, рылся в бумагах. Когда Еши уселся, Цыдып подошел к нему и что-то зашептал на ухо.

Базар, сидевший неподалеку, толкнул Дамбу Доржиева в бок и, показав глазами на Цыдыпа, прошептал, но, так, чтобы слышал Еши:

— Вертит хвостом, лисица.

— Тихо, сородичи, говорить буду! — Цыдып поднял руку. — Внимательно слушайте, сородичи. Вы все знаете, что идет война. Русские люди проливают кровь, а нас, бурятское население, освободили от воинской повинности. Но и мы должны помогать правительству бить врагов. Мы были бы плохими людьми, если бы сидели сложа руки. Мы и помогаем… Кто не знает, что Еши-абагай за войну отдал правительству столько скота, что получи его любой из вас, он стал бы вторым после Еши-абагая человеком в степи? Все это знают. И все мы отдавали на войну кто что мог. И сейчас отдадим. Правительству нужно совсем немного — триста лошадей. Но нужно все сделать по справедливости. Триста лошадей, а мужчин в хошуне примерно шестьсот. Два мужчины дают одну лошадь. Совсем маленько. Согласны на это?

Откликнулись два-три голоса. Остальные молчали. Сколько можно давать на эту войну? Давали и коней, и масло, и мясо, и деньги, и опять: «Давай коней!» Сколько ни выльешь молока в Селенгу, река белой не станет.

— Я не согласен, — сказал Дамба Доржиев.

— Ты отказываешься помогать правительству? Бунтовать хочешь? — спросил Цыдып.

— Бунтовать я не собираюсь, — ответил Дамба. — И помогать власти пока не отказываюсь. Хотя… Ты вот дома был, жирные курдюки жарил, а я дорогу железную строил на льду Белого моря. Наши степняки дохли там от холода и болезней. Каждый день целыми вагонами увозили мертвецов. Многие ли вернулись после тыловых работ?

— Хватит, хватит! Я не разрешаю тебе говорить! — нетерпеливо топнул ногой Цыдып.

— А я вот буду говорить. Ты говорил — я молчал, буду говорить я — молчи ты! Придумали вы все умно. Два мужика дают одну лошадь. Умный ты, Цыдып…

— Глупых в хошунную власть не садят, — не почувствовав в словах Дамбы скрытой насмешки, Цыдып горделиво выпятил грудь.

— Умный, а других считаешь дураками, — продолжал Дамба. — Что получается: Дугар Нимаев и его сын — два мужчины. Ты и Еши — тоже два. У вас в степи табуны, а у Дугара что? Хитрые вы, однако! От тыловых работ отвертелись, нас подсунули. Теперь опять мы будем отдуваться? Думаете, что вы одни умеете считать? Нет, мы тоже умеем. Каждый знает, у кого сколько коней. У меня один, а у Еши больше сотни. Почему я должен последнего отдавать? Не отдам. Давай пересчитаем, у кого в хошуне сколько коней, тогда будем распределять, кому сколько сдавать. Такие, как я, соберутся десять человек и дадут правительству одного коня. Еши пусть один больше десяти дает, у кого нет лошадей, тех принуждать не надо. У них и без того штаны не держатся.

Люди, когда Цыдып объявил о новом налоге, приуныли и начали было прикидывать, как жить дальше, если отберут последнюю лошадь, — уехать на золотые прииски, на лесоразработки? Но вот начал говорить Дамба, и в голове другие мысли: одного коня на десять человек — совсем не то, что на двоих. И правильно! Отбить десяток-полтора лошадей от табунов Еши — то же, что выдернуть из крыла птицы одно перо — не заметишь.

Однако скотоводы побогаче сразу почувствовали, что Дамба говорит не то. С какой стати они должны платить больше бедняков? Кто виноват, что бедняки бедны? Сами виноваты. Так с чего же взваливать весь груз на плечи других?

Еши угрюмо смотрел на улусников и ждал, когда уляжется шум. Но шум не утихал и вскоре превратился в перебранку: кое-кто стал припоминать старые обиды и поносить друг друга. Щуплый старик в длинной шубе наскакивал на здоровенного детину. Тот презрительно поглядывал на старика сверху вниз. Расходившийся старикан вдруг подскочил и ударил детину тяжелой серебряной трубкой по зубам. Парень сгреб его за воротник, поднял на аршин от пола и бросил в толпу. Старик, падая, сбил с ног еще нескольких человек. Началась общая свалка. Еши уже не мог больше сидеть спокойно, вскочил и, подталкивая перед собой Цыдыпа, стал пробираться к выходу.

— Что теперь делать, абагай? — с испугом спросил Цыдып, когда они выбрались наружу.

— «Абагай, абагай», — передразнил Еши. — Абагай тебя кормит, и абагай же должен за тебя думать? Нет. Видно, оттого, что у бурундука шкура полосатая, он тигром не станет. У тебя язык длиннее кобыльего хвоста, а ум короче заячьего. Но знай, я и не подумаю отдавать своих лошадей. Не можешь совладать с улусниками — плати сам. И за меня плати.

2

Про себя Еши знал, что Цыдып не виноват. В другое время скотоводы не подняли бы драку. Дамба Доржиев рта не посмел бы открыть. При царе жилось лучше, смутьянов били нещадно…

В своем доме Еши не сиделось, не лежалось. Надо было что-то делать. А что? На его счастье в улус приехал Доржитаров. Увидев из окна дорогого гостя, Еши не мешкая вышел встречать. Хотя возраст и обычаи не позволяли ему кланяться Доржитарову, не утерпел — согнулся в низком поклоне.

— Рад видеть тебя, достойный сын почтенного отца! — Еши попятился к дверям, приглашая его в дом.

В доме помог ему снять богатую доху и пальто с бобровым воротником. Одет он был не по-здешнему. Черный пиджак, такие же брюки. На кисти рук наползали белые манжеты с золотыми запонками, накрахмаленный воротничок рубашки подпирал круглую голову. Он причесал волосы, поправил галстук-бабочку, провел рукой по коротко остриженным усикам. Еши не сводил с Доржитарова восхищенных глаз. Каков, а? Не хуже большого русского начальника.

Еши не знал, как угодить важному гостю. Достал из сундука самый красивый и мягкий войлок, тут же выхлопал из него пыль и расстелил на полу. Собственноручно налил гостю чашку крепкого чая. Доржитаров смотрел на него, насмешливо щурил умные глаза.

В доме Еши собрались улусные друзья. Все они хорошо знали и уважали Доржитарова. И он знал богатых скотоводов, со всеми здоровался за руку, приветливо улыбался, обнажая широкие белые зубы. Пока мужчины разговаривали о том о сем, жена Еши и две девушки поставили низенькие столики, расстелили на полу толстые войлоки.

Доржитаров сел рядом с хозяином. Ему, как самому уважаемому гостю, преподнесли по старинному обычаю туолэй — вареную баранью голову.

Появились бутылки с крепкой молочной водкой, вместительные чаши с мясом, сваренным большими кусками. Гости пили и ели. Они брали дымящиеся куски мяса в зубы и отрезали их острыми ножами у губ. Скоро лица у всех побагровели, покрылись потом. Ели молча. При высоком госте никто не решался заговорить первым. А он с хрустом разгрызал кости молодого барана и тоже молчал. Насытившись, утер губы носовым платком, поблагодарил хозяина:

— Давно не ел такого сочного, вкусного мяса.

Гости, как по команде, перестали есть и тоже, кто полой, кто рукавом халата, вытерли губы, лоснящиеся лица.

— Баранчики у меня добрые, — польщенный похвалой Доржитарова, похвастался Еши. — Осенью у каждого курдюк полпуда…

— Степь у вас богатая, травы много, вода близко, — Доржитаров острым взглядом окинул гостей. — Степь вас кормит и поит. У кого есть стада коров, отары овец и табуны коней, тот может каждый день резать молодого барана и кушать мясо, запивая его молочным вином.

Гости утвердительно качали головами, а Доржитаров, помолчав, продолжал:

— Да, хорошая у вас жизнь, уважаемые. Тихая, спокойная, сытая. Но вы забыли, — в его голосе прозвучало скрытое раздражение, — забыли, что мясо ваших баранов по вкусу и другим. Вы стали ленивы, неповоротливы, несообразительны. Почему не собрали лошадей?

Один по одному гости опускали головы, кто разворачивал кисет, кто расправлял складки халата на коленях, кто просто глядел на обглоданные кости.

— Почему? — повторил вопрос Доржитаров. — Кто скажет?

— А что, могу и я сказать! — Цыдып больше, чем другие, приналег на араку, у него сильно шумела голова и перед Доржитаровым он уже робел меньше, чем вначале. — Мы давали царю, давали Керенке. Мы всегда давали. И сейчас соберем. А что, не соберем?

— Когда получили бумагу? — спросил Доржитаров.

— Давно получили бумагу.

— Давно и собирать надо было. А теперь поздно. Ваша помощь уже не нужна, правительство свергли большевики.

— Ну и что? Мы помогали царю, помогали Керенке, поможем и большевикам! — бодро сказал Цыдып и осекся, сразу протрезвел под острым взглядом Доржитарова. — А что?

— Ничего. Просто ты большой дурак! — Доржитаров отвернулся от Цыдыпа. — Большевики дают власть бедным, уважаемые.

— Достойный сын моего друга, — почтительно заговорил Еши, — мы старались собирать лошадей…

— Не о лошадях речь. Неужели этого не понимаете? Хотите знать — даже лучше, что они остались в степи. Разговор о другом. Вы не сумели их собрать. Вы показали, что власть уходит из ваших рук. Вас перестали уважать и бояться. Вот о чем разговор!

— Плеть вернет уважение, — сказал Еши.

— Опять не то! Надо действовать тихо, умно, больше работать ласковым языком и меньше размахивать плетью. Мы должны собрать вокруг себя все силы бурятского народа. Чванство, высокомерие — в таких делах плохие помощники. Что надо делать, как себя вести, я растолкую каждому из вас. — Доржитаров встал.

Умный человек Доржитаров, но зачем говорить так сердито, зачем заставлять делать послабление всякой рвани? Едешь на норовистой лошади — не отпускай поводья, вылетишь из седла. Умный человек Доржитаров, ученый человек Доржитаров, однако тут он ошибается.

Гости поняли, что разговор окончен. Недовольные, напуганные, стали расходиться. Цыдып собрался было вместе со всеми, но Доржитаров приказал ему остаться. Усадив его рядом с собой, примирительно сказал:

— Не сердись на меня, хани-нухэр.[5] В небе клубятся черные тучи, вот-вот в землю врежутся стрелы молний, обрушатся удары грома. Пока еще есть время возвести над головой прочную крышу. Не будут послушны нам араты — не будет и крыши над головой. Вот что вы поймите… Мне хочется поговорить с Дамбой Доржиевым. Можешь пригласить его ко мне?

Цыдып кивнул головой. Он разомлел от араки и дружеского тона Доржитарова. Одолевало желание потолковать с ним, пожаловаться на тяжелую долю головы хошуна, выкурить запросто, как с добрым соседом, две-три трубки ароматного табаку. Но Доржитаров не был расположен к длинной, неторопливой беседе. Дал понять, что пора уходить. Хочешь не хочешь — подчиняйся. Доржитаров не Еши, с ним спорить не будешь. Улыбка слаще меда, а язык острее бритвы. Так резанет, что в глазах потемнеет. Такому знай подчиняйся, беги, куда пальцем покажет. Дамбу ему пригласи… Дамба не очень разбежится. Может и совсем не пойти. Начнешь уговаривать, за двери вытолкает. От Дамбы всего ждать можно. А Доржитаров что? Сказал пригласи, и все.

Но Дамбу уговаривать не пришлось. Выслушав Цыдыпа, он весело сказал жене:

— Я становлюсь важным человеком. Меня хочет видеть сам Доржитаров. Ты слышишь, Дарима?

Дарима с тревогой посмотрела на мужа, ничего не ответила.

В юрте было темно. Около печки играли ребятишки. У порога на подстилке из сухой травы лежал головастый телок. Юрта была старая, с единственным окном возле дымохода.

Цыдып поторопил Дамбу. Тот достал из-под кровати деревянное седло, потник, снял с гвоздя уздечку, и они вышли на улицу.

Серый конь Дамбы стоял за юртой под навесом из драниц. Дамба железным молотком сбил с его копыт приставший снег, смел с боков и спины пушистый куржак. Затянув подпруги, он вскочил в седло.

Доржитаров обрадовался Дамбе, словно старому приятелю. Хлопнул его по плечу, взял под руку.

— У тебя там есть еще? — спросил он у Еши. — Налей. — Сам подал Дамбе чашу мутной пахучей араки: — Пей.

Дамба выпил, крякнул, вытер губы рукавом. Арака была крепкая. В желудке сразу зажгло расслабляюще, приятное тепло разлилось по телу.

— Еши и Цыдып жалуются на тебя… Будто ты сговорил пастухов не сдавать лошадей.

Дамба с презрением посмотрел на Цыдыпа и Еши, отрицательно покачал головой.

— Вранье. Никого я не сговаривал.

Доржитаров погрозил пальцем:

— Брось! Брось простачка из себя строить. Голова у тебя варит лучше, чем у других. Они без тебя не додумались бы. Это все знают. Мы пригласили тебя, однако, не за тем, чтобы выругать или наказать. Наверно, ехал сюда и думал, что Доржитаров даст взбучку? Думал ведь, признайся!

— Думал. Но дать взбучку мне не просто…

— Ого! Ты храбрый человек, оказывается. Но не гордись. Если захочу наказать — не вывернешься, рука у меня тяжелая. Но я не об этом хочу говорить. Похвалить тебя хочу, Дамба. Хорошее ты дело сделал. Они ошиблись, — Доржитаров кивнул на Еши и Цыдыпа, — ты их поправил. Большое спасибо за это. Хватит русским грабить наш народ, хватит держать в темноте и невежестве. Они ведут войну, а мы разоряемся. Нам эта война не нужна. Мы не хотим ни рыть окопы, ни отдавать лошадей. Надо сказать русским: стада и степи наши! Мы никому не позволим тут хозяйничать, сами будем распоряжаться своей судьбой. С русскими мы счастья не увидим. От них к нашему народу пришли все беды. Они отобрали у нас лучшие земли и отдали их своим крестьянам, оскорбляли нас презрительными кличками, давили непосильными налогами. Да что тебе говорить, Дамба! Назови мне хоть одного улусника, который не пострадал бы от войны. Нет таких. У одного забрали последнюю корову, другие, как ты, Дамба, копали землю на чужой стороне, умирали вдали от родного очага. — Он помолчал, пристально посмотрел на Дамбу. — Нищета наша от того, что русские сидят на нашей шее. Мы должны сбросить их, согнать со своей земли. Тогда не будет горя, у каждого скотовода котлы будут всегда наполнены свежей бараниной, а бутыли — молочным вином.

Доржитаров, сосредоточенный, хмурый, говорил негромко, глухо, голос его звучал, как бубен под ударом кулака — тревожно и густо. В нем можно было уловить и едкую горечь и давнюю боль. Видно, русские сделали его жизнь горькой. У самого Дамбы не было в сердце злобы против русских. Он видел, как у Белого моря, в дырявой палатке рядом с его скуластыми сородичами умирали от тифа русоголовые парни. Умирал и Дамба… Но не умер. За то, что остался жить, не раз благодарил пожилую русскую женщину в белом халате, сидевшую ночи напролет у его кровати. Нет, на русских нельзя обижаться… Но и слова Доржитарова будто не пустая болтовня… Что в них правильно, Дамба не знал, не мог уловить, но его настороженность стала постепенно исчезать.

— Вот что, Дамба, — говорил Доржитаров. — Каждый человек в наше неспокойное время должен быть готовым защищать честь своего народа и свою землю. Русские грызутся из-за власти. Пусть, это нам на руку. Мы будем накапливать силы, ждать удобного момента. Какая бы власть ни победила, для нас она будет чужой. Мы добьемся своей власти. Буряты будут править бурятами. Ты верно сказал на суглане. Делай так и впредь. Не давайте русским и рваного аркана. Гоните их из улуса. Но это не все. Сможешь ли ты, Дамба, взять винтовку, чтобы отстоять родную землю, обычаи наших отцов?

Глаза у Дамбы засверкали:

— Клянусь своим очагом…

— Хорошо, Дамба! Молодец, Дамба! Спасибо. Я знал, что ты так скажешь. Налей нам, Еши, налей себе и Цыдыпу. Выпьем за то, чтобы все храбрые мужчины были в наших рядах, чтобы не было между нами ссор. В дружбе наше спасение. Ты, Дамба, расскажи улусникам, о чем мы тут говорили. Пусть заряжают ружья…

Проводив Дамбу, Доржитаров повеселел. Он остался доволен разговором с пастухом. Путь выбран правильный, «товарищи» крепко просчитаются. Буряты не чумазые пролетарии. Они не пойдут за большевиками. Они пойдут своим путем. В бурятском народе веками копилась ненависть к белому царю и его слугам. Она готова вспыхнуть, превратиться в пламя. Остается высечь искру, направить огонь куда нужно. Направить, именно направить. Это самое трудное. Доржитаров повернулся к Еши и Цыдыпу.

— Ну, драчуны, а вы что надумали?

Еши промычал в ответ что-то невнятное, Цыдып с самодовольной усмешкой спросил:

— Это о чем? О Дугаре? Что о нем думать. Пусть думает сам Дугар. Мы еще доберемся до него.

Доржитаров пристально посмотрел на Цыдыпа.

— Пошел по шерсть — вернулся стриженым… Слышал такую пословицу? Сейчас не время для грызни между собой… Забудьте о мелких взаимных обидах. Сегодня же вы поедете к Дугару и помиритесь с ним, чего бы это ни стоило. Станьте перед ним на колени, бейтесь лбами о пол, но…

— Почтеннейший Доржитаров, ты не в своем уме. Я, Еши Дылыков, должен просить прощения у голопузого Дугарки? — Еши притворно хохотнул, сложил на груди толстые руки. — Убей — не поеду. Надо мной тарбаганы смеяться будут.

— Я очень уважаю вас, абагай, но вы поедете. Вместо того чтобы огреть обидчика плетью, улыбнитесь ему и подарите серебряную монету. Либо вы станете делать так, либо дождетесь, что плеть прогуляется и по вашей спине. Та самая плеть, которую вы еще держите в руках.

Еши Дылыков вздохнул.

3

Короткий зимний день угасал. На снег легли тени сопок, удлиняясь, они густели, теряли очертания и вскоре расплылись совсем, затопили сумраком землю. Мороз усиливался. Он выписывал на окнах причудливую вязь узоров, пощелкивал в промерзающих бревнах деревенских изб. Павел Сидорович вышел наколоть дров и услышал испуганный крик:

— Караул!

Вслед за криком мерзлую тишину раздробил звон стекла, хруст сухого дерева.

Бросив топор, Павел Сидорович, смешно привскакивая на изувеченной ноге, побежал за ворота. Возле дома Никанора Овчинникова толпились люди, из разбитого окна валил теплый пар, неслись крики бабы и плачь ребятишек. У стены размахивал березовым стягом фронтовик Тимоха Носков. Он был без шапки, в расстегнутой шинелишке, нетвердо стоял на ногах.

— Не подходите! Решу! — рычал он.

— С ума сошел, Тимошка! Бросай это дело! — Коренастый мужик в белом полушубке — Тереха Безбородов — боком-боком стал приближаться к Тимохе.

— Убью! — крикнул Тимоха, круто повернулся и взмахнул стягом, целясь в голову Безбородову, но тот отскочил.

— Удавку на него!

— Задушить сволоту!

Гнев мужиков нарастал. Еще немного и они разделаются с Тимохой с жестокой беспощадностью. Павел Сидорович шагнул вперед, крикнул:

— Брось!

Но вряд ли что понимал в эту минуту Тимоха. Он вертел всклокоченной головой во все стороны, размахивал стягом, матерно ругался. Павел Сидорович подставил под удар трость — она вылетела из рук, но и Тимоха чуть было не уронил стяг, качнулся, привалился спиной к углу дома. Павел Сидорович вырвал стяг, и в тот же момент на Тимоху налетели мужики, сбили с ног, втоптали в снег.

— Вы что, ошалели! — Павел Сидорович, тяжелый, кряжистый, как лиственничный комель, растолкал мужиков, поднял Тимоху и тот, кашляя, выплюнул изо рта розовый мокрый снег.

Откуда-то взялся сам Никанор Овчинников. Он подобрал стяг, завертелся вокруг, норовя стукнуть Тимоху по голове, тряс жиденькой бороденкой, выкрикивал:

— Поганец! Нечестивец!

А Тимоха плакал от бессильной злобы, растирал по лицу кровь и слезы.

— Обожди, Никанор Петрович, обожди! — просил Павел Сидорович. — Сейчас разберемся.

— Что тут разбираться! Голову сломать надо! Кончил стекла!

— Стекла я вставлю. Пошли в избу.

— С ним в избу? На порог не пущу охальника!

— Не егози, Никанор! — Тереха Безбородов вырвал из его рук стяг, отбросил в сторону. — Пойдем, Тимоха, ко мне, пока уши твои не отмерзли.

К ним торопливо подошли Савостьян и уставщик Лука Осипович, крепкий седобородый старик со строгими глазами. К уставщику кинулся Никанор, зачастил со слезой в голосе:

— Разбой, батюшка! На жизню мою покушение. Вишь, окна поразбивал.

— Ты чего тут вытворяешь, еретик? — уставщик шагнул к Тимохе.

— Пошел ты куда подальше! — процедил сквозь зубы Тимоха.

— Еретики и безбожники владеют твоим разумом, сатана — душой! — Лука Осипович хмуро глянул на Павла Сидоровича. — Вот такие сомустители несут в жизни нашу смуту и братоубийство. Расходитесь все по домам. А с тобой, Тимошка, завтра будем разговаривать.

Уставщик пошел. Тереха Безбородов утянул за собой Тимоху, и люди разошлись один по одному. Савостьян остановился возле Павла Сидоровича, спросил:

— Слыхать, твоя власть объявилась, совсем безбожная? Правда это или брехня? — Пар от дыхания клубился в рыжей бороде Савостьяна.

— Не брехня. Рабочая и крестьянская будет власть.

— Хм… И у нас тоже?

— Везде будет, как же иначе.

— Нет, — Савостьян засмеялся. — У нас вона власть, уставщик, и никакой другой не будет. И он, разобраться, не власть, он наш пастырь духовный. Власти у нас нету, мир всем правит.

— Знаю я, как кто правит, — сказал Павел Сидорович.

— А вот и не знаешь! Семейщина верой крепка. Цари нас сотни годов гнули, склоняли к никонианству, а мы устояли. А уж другим кому нас не склонить. Ты это помни и живи тихо. Заклепывай дырки в самоварах, очень полезное это для нас дело. — Савостьян пошел, обернулся: — Заходи ко мне, работа есть, и на плату я не жадный. Поговорим.

Никанор, ругаясь, заделывал окно. Заметив, что Павел Сидорович тоже уходит, он закричал:

— Куда же ты? Помоги. Любопытничать, они все тут, а помочь никого нету.

Павел Сидорович зашел в избу, выстуженную холодом, хлынувшим в разбитое окно. Ребятишки сидели в шубенках, жена Никанора подметала осколки стекла. Павел Сидорович отодвинул Никанора от окна, попросил потник, сложил его так, чтобы он входил в косяки и выкидал тряпки, которыми Никанор затыкал дыры в раме.

— Дай молоток и гвозди, — попросил Павел Сидорович. — Что это с Тимофеем? Парень хороший…

— Сам думал так — хороший. Дочку выдать за него хотел.

— Татьянку, что ли?

— Не, старшую нашу. Теперь она замужем в Мухоршибири. Тимоха-то сосватал ее еще перед войной. Не успели свадьбу сыграть, забрали его. А пришел раненый, на побывку — курит. И хоть бы скрывался, проклятый — нет, при всем народе пыхает. Уставщик мне говорит: табакур — тот же басурман, с ним из одной чашки есть грех великий и поганство, а ты, дескать, дочку вручить хочешь. Ну, ушел Тимоха снова на службу, я и принял сватов из Мухоршибири.

— А дочка что, довольна?

— Какой там! Присушил ее Тимошка — ревела.

Павел Сидорович с силой ударил по гвоздю, бросил молоток на подоконник.

— Готово.

— Уже? — Никанор провел ладонью по краю потника, проверяя, не дует ли, остался доволен. — Золотые руки у тебя, Павел Сидорович! Ты уж наладь мне завтра окно… Ах, сукин сын, натворил делов! Ни одной стеколочки целой не осталось.

На узком Никаноровом лице с незавидной бороденкой была и злость и обида. А Павлу Сидоровичу хотелось крепко, не стесняясь в словах, выругать мужика. Не дурак ли, стекло жалеет, а сломанную жизнь дочери ему не жалко! Но ругать его бесполезно, спросил:

— Почему курить табак грех?

— Не знаю, наверно в святом писании про то сказано.

— Ничего там не сказано, Никанор Петрович.

— Ну-у, — недоверчиво протянул Никанор. — Не может того быть!

— А ты попроси уставщика прочитать.

— Попрошу… Я попрошу, Павел Сидорович.

Возвращаясь домой, Павел Сидорович завернул к Терехе Безбородову. Тимофей лежал на кровати, спал. Дора, дочь Терехи, меняла на лбу мокрое полотенце. Лицо Тимофея искажала гримаса боли, губы кривились. Павел Сидорович постоял над ним, спросил у Терехи:

— Не буянил?

— Нет, сразу заснул.

— С чего он?

— В Мухоршибирь ездил, виделся там с дочкой Никанора. Мужик ей попался дрянной — драчун, бьет Татьянку. Из-за этого Тимоха и нахлебался до беспамятства.

Павел Сидорович вздохнул. Тимофей был спокойным, разумным парнем, одним из тех, на кого надеялся Павел Сидорович, и вот теперь, когда каждый человек нужен, — этот скандал. Еще не известно, во что он выльется. В деревне так: подрались двое, озлобили друг друга и в свару втягивается родня с той и другой стороны и начинается черт знает что.

— Терентий Федорович, ты подошли его утром ко мне. Пойдем вместе стекла вставлять. Мирить их надо… А вечером сам приходи и прихвати с собой мужиков понадежнее.

— А что, новости есть?

— Будут. Приедет завтра человек из города.

На улице было тихо. Жизнь села замерла, как замирает ручей, скованный холодом. Под ногами Павла Сидоровича звучно похрустывал снег. Мороз прижигал нос и щеки.

У ворот Павла Сидоровича поджидал человек в черной шубе-борчатке и косматой шапке. Павел Сидорович узнал его. Это был Парамон Каргопольцев, член Верхнеудинского совета.

— А мне передали — приедешь завтра. Ну пошли.

В зимовье Павел Сидорович зажег лампу. Парамон, стуча мерзлыми обутками, расстегивал шубу. На кудрявом воротнике, на шапке, даже на бровях белел иней. Под белыми бровями теплой синью блестели глаза. Парамон был молод, рыжеват, нос пестрел богатой россыпью веснушек. О таких в деревне говорят: его мухи засидели…

За столом, согревая руки о стакан с горячим чаем, Парамон рассказывал, что происходит в городе. Делами пока что заворачивает комитет общественных организаций, не признающий Октябрьскую революцию, но Совет собирает силы и вопрос о переходе всей полноты власти в его руки будет решен в эти дни. Положение трудное. Сил в Совете мало, не хватает денег, оружия, продовольствия, слаба связь с селами. А тут еще атаман Семенов собрал на маньчжурской границе казачню и всякий сброд, грозит с корнем вырвать «крамолу». За Семеновым стоят японцы…

— Не говорил Серов, чтобы мне выехать в город? — спросил Павел Сидорович и внутренне подобрался, ожидая ответа. Больше всего ему хотелось быть сейчас там, среди своих товарищей.

— Нет, об этом Василий Матвеевич не говорил. Он говорил о другом: в села надо направить как можно больше людей.

Другого ответа Павел Сидорович, собственно, и не ждал, но все равно ему стало грустно. Отгоняя это, ставшее почти привычным чувство, он скорее для себя, чем для Парамона, сказал:

— Что ж, правильно. В деревне вековая целина, не распашем ее, не раздерем слежавшиеся пласты невежества, предрассудков — не получим стойких всходов нового… — Он вдруг спохватился: — Ты устал, намерзся, а я с разговорами. Ложись отдыхать. Остальное — завтра.

Парамон уснул почти мгновенно. Павел Сидорович снял с гвоздя полушубок, набросил ему на ноги. Парамон спал, подложив руку под щеку, рыжеватый чуб спутался и сполз на лоб, помеченный поперечной морщинкой. Сейчас Парамон казался совсем молодым, и чувство, похожее на зависть, шевельнулось в душе Павла Сидоровича. Хорошо, когда вступаешь в новую жизнь с запасом нерастраченных сил… Его молодость увяла в тюремных камерах. И не только молодость отобрала у него тюрьма. В каменном мешке зачахла и умерла Саша — жена. Родила дочь Нину и не оправилась… И Нину он не видел уже двенадцать лет…

Тюрьма, каторга… А многим ли лучше была жизнь здесь, среди угрюмого недоверия семейщины, богобоязненной, суеверной, отвергающей все, что не укладывалось в рамки ее обычаев. Для них ты чужак. И не просто чужак — поганец и посельга.[6] Он задыхался от тоски и одиночества, особенно в первые годы, позднее к нему привыкли, перестали дичиться, подозревать бог весть в чем. Какое надо было терпение, чтобы заслужить доверие хотя бы наиболее мятых и битых жизнью мужиков. Но и сейчас это доверие не безгранично. Трудно, ох и трудно будет поворачивать жизнь с протоптанной дороги. Савостьян правильно сказал: семейских за приверженность к старой вере больше двух столетий держали на положении пасынков. Для них любая власть, кроме власти своих стариков, враждебна…

Долго не мог уснуть в ту ночь Павел Сидорович…

Утром он повел присмиревшего, тихого Тимошку Носкова к Никанору, кое-как уладил ссору. А после обеда в его зимовье собрались мужики: Тереха Безбородов, Клим Перепелка, Никита Ласточкин, Кондрат Богомазов и Тимофей с Никанором — все, кроме Терехи и Никанора, бывшие фронтовики.

Мужики сидели на лавках, слушали Парамона с настороженным любопытством. Они были сосредоточенно-серьезны, внимательны, но Павел Сидорович догадывался, что не очень-то верят приезжему. После того как Парамон кончил говорить, долго молчали, не глядя друг на друга, каждый по своему перемалывая услышанное тяжелым крестьянским умом. Первым заговорил Никита Ласточкин, кудрявый силач.

— В солдатчине я наслушался всяких уговаривателей. И все разные завлекательные слова говорят. И ты, парень, расписываешь нам новую власть так, будто она девка на выданье. И берет меня сумление, мужики. Девка, если она на лицо дурновата и с приданым жиденьким, больше всего расхваливается.

— A-а, начал! — пренебрежительно махнул рукой Клим.

— Ты, Клим, не суетись! — сказал Кондрат Богомазов. — Вечно руками размахиваешь. У меня к парню городскому вопрос имеется. Где ты работал, чем занимался?

— В Верхнеудинске телеграфистом…

— Бабенка, ребятишки есть?

— Нет, пока не обзавелся.

— Видишь, тебе легко новую власть устанавливать. Ни семьи, ни капиталов. А тут — хозяйство, детишки, землица. Дашь промашку и загремишь на рудники Нерчи, а детей кто на ноги поставит?

— И у меня вопрос, — сказал Никита Ласточкин. — Новая власть в Москве и других больших городах уже есть. Она, значится, против войны. А почему Карпушку, брата моего, не далее как полмесяца назад забрали в солдаты?

— Что ж тут непонятного? — пожал плечами Парамон. — В центре власть Советов, а на местах, у нас, к примеру, все идет по-старому. Гнут свою линию…

— Они гнут, а их надо гнать! — крикнул Клим. — Разводим тут сусло. Все такие умные, башковитые, не переслушаешь.

— Не спеши, Клим! — остановил его Павел Сидорович. Он видел, что разговор клонится не совсем туда, куда надо, но вмешиваться пока не хотел: пусть выговорятся.

— Как же тут не спешить! — кипятился Клим. — Все на свой огород оглядываются. И до того будут оглядываться, что заново старое возвратится.

— Жеребячия резвость нам ни к чему, — сказал Тереха Безбородов. — Не вертопрахи мы, чтобы идти на такое, не подумав. Не простое это дело… Царя хаяли — ладно, плохой был. Временных воздвигли, и они не подходящие. Теперь большевики объявились с Советами… А завтра кто-то выдумает еще что-нибудь. Как думаете, должен я, как Ванька-встанька вскакивать перед каждым?

— Во-во, тебя надо с Лесовиком спарить, с Захаркой! — тыкал Клим пальцем в сторону Терехи.

— Ты почему больше всех кричишь? — спросил Никанор. — Умней других, что ли? Например, такое дело. В писании сказано: нет власти, аще не от бога. Большевики с богом не в ладах. Разве ж господь дозволит им народом править?

Тимоха Носков хрипло засмеялся:

— С уставщиком сегодня умственную беседу вел. А я тебе скажу, чего и уставщик не знает. Сейчас везде революция. Там — тоже, — Тимоха поднял руку к потолку. — Богу не до нас, надо пользоваться.

— Не богохульствуй!.. Говори нам, Павел Сидорович, как ты об этих делах мыслишь, — попросил Никанор.

— Как я мыслю? — Павел Сидорович прищурился, шевельнул клочковатыми бровями. — Я мыслю, нам нужен Совет. Своя власть нужна.

Он говорил медленно, осторожно подбирая слова, знал: мужики взвешивают каждое слово в своем уме, повернут так и эдак, прежде чем примут какое-либо решение.

— У вас много всяких сомнений. И хотя мы не раз говорили с вами об этом, я повторяю: власти Советов нельзя не верить, потому что она — вы сами. Кто будет в нашем Совете? Те, кому вы доверяете.

Мужики, вроде бы соглашаясь с ним, кивали головами, но, когда дело дошло до решения — быть или не быть Совету в Шоролгае, — Тереха Безбородов, неловко усмехаясь под взглядом Павла Сидоровича, сказал:

— Все это так. Но обождать надо. Поглядим, как дальше дело пойдет, а то нарвешься…

Остальные мужики, кроме Тимохи и Клима, согласились с ним. А Клим стучал кулаком по столу:

— Дурачье!

Когда выходили из зимовья, Тереха сказал Павлу Сидоровичу:

— Непривычное это дело для нас, о власти думать. И тяжело и страшновато… Но мы обмозгуем как следует и если пойдем — без поворотов.

Павел Сидорович стоял на крыльце, поеживался от холода, смотрел, как уходят мужики — один за другим, след в след, — и думал: ему снова придется ходить из дома в дом, убеждать, спорить, доказывать.

4

Захар со дня на день откладывал свой отъезд. Он понимал, что загостился, а уехать не мог. Едва начинал собираться, Дугар, Норжима и Базар упрашивали, чтобы остался еще дня на два, на три. По правде говоря, Захару и самому не очень хотелось так скоро покидать гостеприимный кров Дугара.

Ему нравилось сидеть рядом с Дугаром, смотреть, как он работает. Покуривая короткую изогнутую трубку, Дугар постукивает молотком, пилит серебряные пластинки небольшим граненым напильником, царапает острым шилом, и на их поверхность ложится нить узоров, растягивается цепочка орнамента.

— И чудодей же ты, паря! — восхищался Захар.

Дугар посмеивался, не отзываясь на похвалу. Он и сам знал, что делает хорошо. Плохому мастеру заказывать не станут. А к нему люди приезжают издалека, просят сделать оправу для ножен, для кошельков под трут и огниво. Почти у каждого богатого скотовода на кушаке ножны работы Дугара.

— Самустил ты меня своими ножами. Очень уж отменная работа, — сказал Захар. — Дома у меня есть серебряные полтинники, берег на черный день. Сделай ты мне ножик. Можно сделать с полтинников-то?

— Можно и с полтинников. Было бы серебро. — Дугар поднялся, проковылял на костылях к деревянному сундуку. Достал из него что-то завернутое в тряпку, подал Захару.

— Вот возьми. Тебе мунгу[7] тратить совсем не надо…

Захар развернул тряпку и обомлел. В руках у него был нож, да такой, какого он еще не видел у самых знатных бурят. Узкая рукоятка, набранная из коры березы, была гладко отполирована, казалась вырезанной из цельного куска неведомого слоистого дерева. На лезвии с голубым отливом — ни одной царапинки. Но самым ценным, конечно, было чеканное серебро на конце рукоятки и ножнах, обтянутых черной замшей, и цепочка, набранная из мелких двойных колец. Серебро покрывали узоры.

— Это ты делал? — спросил Захар. Он видел, как работает Дугар, но все же не думал, что его мозолистые руки, с обломанными ногтями на кривых пальцах, могли нанести на металл такие узоры, рисунки, линии, словно набросанные остро отточенным карандашом.

— Целый год делал, — ответил Дугар. — Тихо делал, для сына старался. Но ты как большой родня мне — шибко радостно отдаю.

Захар поднял нож за цепочку и протянул Дугару.

— Не могу, не возьму. Пускай Базар носит. Он молодой, ему пофорсить охота. Ты мне сделай попроще.

— Бери, бери, зачем пустой разговор. Сыну буду делать другой. — И как Захар ни отнекивался, нож пришлось принять. Дугар повесил его Захару на пояс, посмотрел издали, прищелкнул от удовольствия языком:

— Хорошо!

Понравилась Захару семья Нимаевых. Вечерами Норжима и Базар учили его говорить по-бурятски. Захар повторял, безбожно коверкая слова, и брат с сестрой покатывались со смеху. Он тоже добродушно посмеивался.

— Мы тебя не отпустим, пока не съездишь с Базаром в степь на охоту, — сказал ему Дугар. — Мой парень любит лисиц гонять. Ты тоже охоту любишь…

— Поедем! — подхватил Базар. — Лисица теперь мышкует, самая пора для охоты.

Захар не устоял перед соблазном и рано утром отправился с Базаром. Целый день гоняли по степи лисиц. Базару удалось одну подстрелить. Пламенно-рыжая, с длинным пушистым хвостом, она лежала поперек седла. Чуть ниже ее остренького уха чернела рана, из нее на снег падали капли теплой крови. В шерсти хвоста запутались былинки, колючки репейника. Базар гладил лису рукой, и глаза его сияли счастьем.

— Вот она! — выкрикнул он. — Не ушла. Куда от Базарки уйдешь, он знает все, что лиса думает. Теперь вторую будем искать. Найдем — ты убивать будешь.

Захар отрицательно покачал головой.

— Домой надо. Видишь, погода меняется, пурга будет. Хватит, Базар, какая охота в пургу-то!

— Какой пурга? Ветерок… Поедем! Я убил, ты — нет. Нехорошо. Мой батька будет ругаться. Плохо водил гостя на охоту, скажет.

— Ничего он не скажет, поедем домой.

— Поедем, — неохотно согласился Базар, лицо его поскучнело. — Беда худо вышло.

У юрты они еще издали заметили кошевку и рядом с упряжкой оседланную лошадь. Базар, вглядевшись, побледнел.

— Еши с Цыдыпом. Замучили батьку — убью! — Он вложил в ствол ружья патрон и галопом поскакал к юрте.

Захар не отставал. У двери Базар на всем скаку спрыгнул с лошади и ворвался в юрту. Захар привязал лошадей и поспешил за ним.

В юрте было полно табачного дыма. Дугар и два его гостя сидели на полу, поджав под себя ноги, и курили трубки. Между ними стояла бутылка водки, тарелка с мясом, стопка пресных лепешек.

— Опусти ружье, сын. Эти люди — самые уважаемые в улусе. Они приехали просить у нас с тобой прощения, — проговорил Дугар, увидев сына. По тому, как он растягивал слова и размахивал трубкой, Базар понял, что отец уже выпил. Вынув из ствола патрон, он повесил ружье на стену. Еши и Цыдып усадили его рядом с собой. Дугар подвинулся, дал место Захару. Еши разлил по чашкам водку.

— Не сердись на нас, Базар. Мы были виноваты, ты тоже виноват. Все погорячились. Забудем старые обиды и не станем наживать новых.

Все, кроме Базара, выпили. Он же не прикоснулся, нахмурил широкие брови, с неодобрением посмотрел на отца. С каких пор Еши, жирная свинья, и Цыдып, тощий шакал, стали искать дружбы бедного пастуха? С каких пор они стали так легко забывать обиды? Уж не готовят ли они исподтишка какую-нибудь пакость?

— Почему не пьешь? Старших уважать не хочешь? Или все еще сердишься? — Цыдып пододвинул Базару кружку.

— Я не пью. Не хочу…

— Значит, сердишься. — Цыдып заерзал на месте. — Пей, говорят тебе!

— Что ты лезешь к парню? Сказал не пьет и весь разговор тут. Отцепись! — Водка была крепкой, Захар захмелел. Здоровой рукой он облапил Еши за шею. — Жиру у тебя, паря!.. У жирных, слыхал я, сердце доброе. Правда, видно. Вот ты приехал прощения выпрашивать… Ты нехитрый, толстые они все простые.

Еши попробовал увернуться от Захара, но он не отпускал.

— Не вертись, не вредничай. Думаешь, поставил водку на стол, так и хорохориться можно? Мужицкое дружество на водку не продается.

«Белоглазый шутхур!»[8] — ругал про себя Захара Еши. Он успел помириться с Дугаром, пока тот был один. Он клялся ему, что приезжали тогда без злых намерений. Во всем виноват Базар. Ох, этот Базар! Не уважает старших, не ценит добра. Они, Еши и Цыдып, всегда считали Дугара своим лучшим другом. У них нет зла на него. Они приехали сюда, чтобы дружеской беседой разогнать туман недоразумения. Друг всегда готов поделиться с другом. Они привезли ему стегно конского мяса и туес масла.

Еши и Цыдып надеялись, что разговор с Базаром будет еще проще. Однако все оказалось иначе. А тут еще этот русский сует свой нос в чужие дела. Не дает слова сказать против Базара…

Еши и Цыдып уехали ни с чем. Примирение с сыном Дугара не состоялось. Просьба Доржитарова была выполнена лишь наполовину. Еши теперь понял мудрость его совета. Пастухи ждут, когда он притянет Дугарку с сыном к ответу. А он предложил им мир. Из улуса в улус пойдет молва о доброте Еши. Но до чего же противно выпрашивать прощение!

— Ох-хо, тяжелая жизнь настала! — жаловался он дорогой Цыдыпу. — Сидит голодранец в вонючей юрте и корчит из себя нойона.

5

— Ты пошто ко мне не заходишь? — Савостьян остановил Павла Сидоровича серед улицы.

Тихо падал снег, припорашивая исторканную подковами дорогу, за белой кисеей прятались сопки. Тишина была глухая, мягкая, и хрипловатый голос Савостьяна прозвучал резко, будто скрип дерева в уснувшем лесу.

— Некогда зайти, — сказал Павел Сидорович.

— Все мужиков сговариваешь? — На рябом лице Савостьяна разъехались тонкие морщины, в рыжей бороде взблеснули крепкие зубы; он улыбался с насмешливой снисходительностью.

— Сговариваю, — Павел Сидорович тоже улыбнулся, весело и открыто. С утра, как всегда перед ненастьем, у него ныла рана в ноге, но сейчас боль схлынула, ему стало легко, радовали снег и тишина.

— Кажись, не получается? Мужики-то того, в сторону…

— Откуда ты знаешь?

— Был у Никанорки, узнавал.

— Интересуешься?

— Любопытствую. Оно вроде даже забавно. Подкапываешься, подкапываешься под семейщину, а она и не шолохнется, стоит утесом. Умный человек, а силу зря тратишь. Жалеючи тебя говорю. Если уж сильно охота новую власть ставить, поезжай в другое место.

— Спасибо за совет! — Павел Сидорович все улыбался и его улыбка не нравилась Савостьяну — это было заметно по тому, как построжали его глаза. — Новая власть придет и в другие места, придет и сюда.

— Не дождешься, Павел Сидорович. Тешите себя — ты да Климка с Тимошкой — этой думкой, будто дураки красной ленточкой. Вот посмотришь, все ушумкается, и пойдут наши дела, как при дедах и прадедах, — тихо, мирно.

— Чего же беспокоишься, если так?

— Спаси меня бог беспокоиться! Я, Павел Сидорович, тебя уважаю за мастеровитость и башковитость, потому и разговариваю. Ну, заходи все же, рад тебе буду…

Он ушел, уверенно печатая шаг на снежной мякоти. Павел Сидорович, глядя ему вслед, вдруг подумал: «А что, если он будет прав?» Вспомнил Захара, измученного войной, безразличного к «политике»; Тимофея, обвиняющего в своем несчастье богомольного Никанора и только его, если разобраться, не так уж и виноватого; Клима, чья нетерпеливость питается не столько трезвой осознанностью происходящего, сколько отчаянием; вспомнил осторожность мужиков, рожденную, он это знал точно, не трусостью, а недоверием к новому, недоверием, которое за столетия неравного противостояния державной власти и официальной церкви сделалось стойким, как инстинкт самосохранения, — вспомнил все это, и ему стало немного не по себе…

Зашел к Тимофею. Во дворе, запряженная в сани, стояла лошадь, как попоной, покрытая снегом. Тимофей и незнакомый Павлу Сидоровичу голубоглазый парень укладывали в сани какие-то пожитки.

— Во, легкий на помине! — обрадованно сказал Тимофей. — Павел Сидорович, это Семка, братан Кандрахи Богомазова. Зову его к тебе — не идет.

Семка переступил с ноги на ногу, хмуро проговорил:

— А-а чего там!.. Плетью обуха не перешибешь.

— Пошли в избу, — заторопился Тимофей.

У порога, одетая, с узлом в руках, сидела девушка. Смуглое лицо ее было заплакано, веки покраснели и припухли. Она беспокойно теребила узел, испуганно смотрела на них. Семка сказал:

— Ты разденься. Хоть погреешься перед дорогой.

Девушка отрицательно качнула головой, и на глазах у нее заблестели слезы.

— Не плачь! Ну что ты все ревешь! — устало сказал Семка и неловко погладил ее по плечу.

Тимофей провел Павла Сидоровича в куть и шепотом стал рассказывать:

— Семку ты не знаешь, он все время жил в работниках в Харацае. Там одни карымы — ну те, у кого бурятская кровь примешана. Эта черненькая деваха, Аришка, — дочка Семкиного хозяина. Семка сватался за нее, но хозяин отказал. Семка увез ее тайком. Привез домой, а вся родня на дыбы. Невиданное, видишь ты, дело, греховное очень — жениться на несемейской. Сроду такого не было, старики за этим строго смотрели. Ну, значит, родня шумит: стыд, позор и все такое. А мы с Кандрахой взяли в работу Саватея, батьку Семкиного. Со всех сторон его обхаживали — уломали. Согласился навроде принять их, только не в свой дом, а сразу отделить… А тут уставщик, старики влезли. Прямо Саватею сказали: останется молодуха в деревне, землю у Саватея отберут, из обчества выключат. Тогда Семкин батька обратно повернулся, выгнал сына. Теперь парню тут оставаться нельзя, обратно к хозяину тоже нельзя. Совсем некуда податься.

— А куда он ехать собирается?

— Хочет отвести Аришку домой. А сам будет искать в другой деревне места и угол. Пока найдет, то да се, Аришку дома замордуют, батька ее шибко сердитый и упрямый… Вот ведь что делается, Павел Сидорович. Калечат жизнь людям, проклятые! — Тимофей сжал кулаки, заросшие светлой щетиной скулы напряглись, припомнил, наверное, и свое горе. — Семка, иди сюда, говорить будем.

Семка подошел с неохотой, прислонился спиной к печке, с хмурой сосредоточенностью принялся обкусывать ногти.

— Говорю ему, Павел Сидорович, чтобы ехал в город. Не хочет.

— Не выживу в городе, душно там.

— Ха! Цыпа какая, не выживет! Об лоб поросенка убить можно, а бормочешь такое.

— При чем тут лоб?.. — Семка говорил уныло. Он, кажется, уже смирился со своей участью.

Павел Сидорович молчал. Перед глазами маячило лицо Савостьяна с насмешливой улыбкой в бороде.

— Скажи ему, Павел Сидорович, чтобы в город ехал.

— Я другое думаю, Тимофей. Семену надо остаться здесь. Я попробую уговорить Саватея.

— Ничего не выйдет. Боится он. Вот если бы с уставщиком… — Семен вдруг встрепенулся: — Поговори с уставщиком, а! Поговори!

— С ним говорить бесполезно…

— А вдруг образумится? А?

— Может, и поговорить, Павел Сидорович? Испыток не убыток, — поддержал Семена Тимофей.

Подумав, Павел Сидорович согласился, но вовсе не потому, что надеялся разубедить Луку Осиповича, ему хотелось что-то сделать для парня, для заплаканной, беззащитной девушки, сделать немедленно, сегодня, сейчас.

На улице по-прежнему шел снег; густой, плотный, белый сумрак делал мир тесным. Лука Осипович встретился ему на крыльце. Он сметал со ступенек снег потрепанным веником. На Павла Сидоровича глянул косо, с подозрительностью и удивлением.

— Зачем пожаловал?

— По делу. Может быть, в избу зайдем?

— Без тебя есть кому грязищу таскать… — Уставщик обхлопал о стену веник, поставил в угол.

Павел Сидорович напомнил ему о Семке, сказал:

— Вы бросьте над человеком измываться. Это не по божеским, не по человеческим законам…

— А тебе-то что? — К заросшему бородой лицу уставщика прихлынула кровь. — Зачем в наши дела лезешь? Заступник выискался! Мы никогда не потакали богоотступникам. И не будем потакать. Без того вера во Христа шатается. А почему? Посельги много в наших краях развелось, совращают мужиков непотребным словоблудием. — Уставщик поднялся на крыльцо, оперся руками на точеные перильца. — Убирайся отсюда подобру-поздорову, не то и самого вытурим из деревни.

— А ведь не вытуришь, Лука Осипович! — с веселой злостью, с вызовом сказал Павел Сидорович. — Ни бог, ни все святые тебе не помогут.

— Антихрист! Ты еще покаешься! — Лука Осипович погрозил кулаком, скрылся в сенях, заложил на засов двери. Потом он выглянул из окна и опять погрозил кулаком. Павел Сидорович засмеялся. Грозит, а сам за двери прячется!

Он перешел улицу, постучался в дом Федота Андроныча. Во дворе надрывались от злобы цепные псы. Купец сам проводил учителя в дом, усадил в прихожей, внимательно выслушал и пустился в рассуждения об устоях веры семейских, дедами завещанной. Люди живут по своим старым обычаям (и, слава создателю, неплохо живут), рушить эти обычаи никак невозможно, в них сила и крепость семейщины, и уставщик правильно делает, прижимая еретичество всякое.

— Ведь сам знаешь, что ничего правильного в этом нет. Давай-ка рассудим… Уставщик, в сущности, принудил дочь Никанора выйти замуж за человека нелюбимого — в чем ее вина перед обычаями?

— Знаешь ведь, из-за Тимошки…

— Знаю. Но почему должна мучиться она? Теперь с Семеном…

— Ты меня не уговаривай! — купец начал сердиться. — Поперли Семку с бабкой-чужеверкой — хорошо, на него глядючи другие будут каяться. Кто бы и вильнул в сторону, да вспомнит про него и одумается. Так у нас всегда делалось.

— Делалось — да, но больше не будет.

— Чего?

— Не будет, говорю так, как вам хочется.

— Ого, каким голосом заговорил! Да ты что?! Ты знай свое место!

— Я свое знаю, а вы — нет. Забываете, какое сейчас время. Смотрите, Федот Андроныч, дорого обойдется такая забывчивость.

— Стращать вздумал? — Купец, огромный, бородатый, встал медведем, загрохотал на всю избу: — Стращать? Не пужай Малашку замужем — она в девках забрюхатила! Не таким бодучим рога обламывали. Подумать только, посельга, рвань каторжная…

И пока Павел Сидорович спускался с высокого крыльца, вслед ему гремел гневный голос Федота Андроныча. А во дворе хрипели от ярости и рвались с цепи собаки, и учитель с удовольствием съездил тростью по свирепому оскалу огромного кобеля. Он не чувствовал себя побежденным, наоборот, мозг работал четко и спокойно, и ему казалось, что именно сейчас он перешагнул черту, за которой нет места сомнениям, колебаниям, пришло время действовать быстро и напористо.

Вечером он созвал мужиков, рассказал о своем разговоре с уставщиком и Федотом Андронычем.

— Как смотрите на все это? Согласны с ними?

Клим Перепелка, конечно, сразу же зашумел:

— Хватит им командирствовать! Как родился, где крестился, на ком женился — до всего дело. Нет слободы нашему человеку!

Тереха Безбородов, сминая в кулаке бороду, сказал:

— Я, к примеру, вере своей привержен, но делов ихних не одобряю. Думаю своим худым умом: неладно они делают, не по-божески.

— Верно думаешь, Терентий Федорович! — Павел Сидорович был рад, что уставщика никто не оправдывает. — Если даже и верой вашей мерить, все будет не в пользу Луки Осиповича. И за усердье в вере и за отступничество карает и награждает только бог — так?

— Так, — подтвердил Тереха.

— Почему же уставщик делает это? С богом себя поравнял?

— Павел Сидорович, а я узнавал-таки, что сказано в писании про табак, — важно проговорил Никанор и вдруг с жалобой закончил: — Не сказал, обругал, язви его в печенку!

— Раньше надо было узнавать! — сердито сказал Тимофей. — Башка твоя дурная…

— Разговор наш ни к чему, мужики, — проговорил братан Семена, Кондрат Богомазов. — Поругаем мы уставщика и разойдемся, а Семке надо горе мыкать где-то на стороне.

— Да, это так, — вздохнул Тереха.

— Совсем не так, — возразил Павел Сидорович. — Мы можем сделать, что Семен останется тут. Для того и собрал я вас.

— Не-е, ничего не сделать, батька его не примет — где жить будет? — спросил Кондрат.

— Пусть у меня живет, — предложил Тимофей. — Изба большая, а населения — я да мать. Но дело не в том. Главное, земли ему не дадут. А что без своей земли делать? В работники, известно, никто из богатых не возьмет…

Мужики подошли к тому, куда их с самого начала вел Павел Сидорович. Сейчас они должны или пойти дальше, или все, о чем раньше судили-рядили — пустые разговоры, не стоящие ломаного гроша. Подсказать? Нет, пусть сами…

— Вот жизня, черт возьми! — чертыхнулся Клим. — Со всех сторон наш брат зажатый… Постойте, а почему они должны землю распределять? У нас же Совет будет!

«Молодец все-таки Клим!» — мысленно похвалил его Павел Сидорович, вслух сказал:

— Но Совета у нас нет пока что. Сами решили обождать.

— Ждать, выходит, некогда! Что молчите, мужики? — Клим обвел всех единственным глазом. — Или пусть Семкина жизнь пропадает?

— Чего ждать? — спросил Тимофей. — Ты как, Терентий Федорович, все еще опасаешься?

— Опасаюсь… — признался Тереха. — Но раз такое дело, пусть будет и у нас Совет.

— В писании сказано: нет власти, аще не от бога, — провозгласил Никанор. — Раз господь допускает, чтобы Советы были, значит, и он за них.

— За них, за них, — засмеялся Тимофей, поднял палец к потолку: — Там тоже революцпя.

Засмеялись и мужики, негромко, сдержанно.

6

Вернулся Захар из улуса домой, послушал разговоры мужиков и дал себе слово не ввязываться в затею Клима Перепелки и учителя. Он даже не собирался идти на сход. Сидел у окна, смотрел, как люди один по одному тянулись к сборне. Первым прошли Клим Перепелка, Тимоха Носков и хромой учитель. Клим заметил Захара в окне и отвернулся. Накануне он был у Захара. Курил, рассказывал новости. Под конец радостно сообщил:

— А мы порешили выдвинуть тебя в Совет. Фронтовик, свой брат — зипунник, таким и нужно нонешную власть отдать.

— Да вы что, очумели? — рассердился Захар. — Мне ваш Совет нужен как собаке палка! Еще, может, что придумаешь?

— Вот то раз! Ему люди доверие выказывают, а он брыкается. Тяжелый ты елемент, Захар, тяжелый и отсталый. Не пойму, какой ты человек. Вроде наш, свойский, а присмотришься… — не досказав, Клим ушел, не простившись.

А теперь вот нарочно отвернулся. Ну и пусть. У каждого своя голова на плечах. Начхать на Клима и на ихнюю власть. Скорей бы весна пришла. Артемка пришлет, наверно, деньжонок. На двух конях десятину-другую целины разодрать можно. Просо на целине родится хорошее. Оно, говорят, в цене сейчас. Смотришь, зайдет рубль за рубль. Много ли нужно троим-то. Это у Клима семьища в избу не вмещается. Ребятишек-погодков целая орава, все мал мала меньше, попробуй прокорми-ка. С ног сбиться можно.

Захар сидел у окна, пока улица не опустела, потом прилег отдохнуть. Руки положил под голову, ноги — на спинку деревянной кровати. Над кроватью, под потолком, — некрашеные доски полатей. Доски ссохлись, потрескались, почернели. «Надо постругать и покрасить», — подумал Захар.

Из черной щели выполз бронзовый таракан, поводил длинными усами и побежал вдоль доски.

Говорят, тараканы к богатству, к деньгам. Их в доме у Захара полно в каждой щели, ночью, едва погаснет свет, начинают шуршать. Тараканов много, а богатство все не приходит, проплывает где-то стороной. Перед войной сколотились кое-какие деньжата, а уехал воевать — все пошло прахом, кошелек опустел. Да что с нее возьмешь, с Варвары? Баба… Недаром говорят: что мужик возом ни навозит, то баба рукавом растрясет. Если же подойти к этому с рассуждением, получится, что не она виновата, а война. Не пришлось бы тянуть солдатскую лямку, глядишь, во дворе три-четыре добрых коня уже было бы, а может, и дом новый, в этом-то долго не наживешь, нижние бревна совсем сгнили. Ну, да ничего! Артемка деньжонок пошлет, да урожай, бог даст, добрый уродится — дела пойдут. А как война не остановится да с Советами толку не будет, тогда хоть волком вой. Что решат все-таки на сходе? Мужики, наверно, перечить будут. Старая-то власть была привычная. А согнали царя, и пошло, не разбери-поймешь — тут и комитеты, тут и Советы, все командуют, а власти-то настоящей нету.

Захар поднялся.

— Варвара, я пойду, однако, на сходку.

Большая изба была набита народом. Люди сидели на подоконниках, стояли между рядами скамеек. Захар попробовал протиснуться вперед, но на него зашикали, задергали за полы зипуна. Пришлось стать у косяка.

— …Обчество, я так кумекаю, должно понять само, что ни к чему нам эти Советы. Ну, сами посудите. Был раньше староста. Так он ли правил делами, мужики? — На помосте стоял Лука Осипович, красный, потный, гневный. — Не староста, а старики, самые уважаемые люди дела вершили. Они и веру блюли, и устои нашей жизни оберегали, и в обиду пришлым народ не давали… А кто Совет выдумал? Безбожники, слуги дьявола. А кого в Совет продвигают? Самых немудрящих мужичишек. Они же со своим хозяйством — поросенком да тремя курицами — управиться не умеют. Нельзя им власть доверять, мужики! — Лука Осипович ткнул пальцем в сторону Клима и неторопливо, осанисто подняв голову, сошел с помоста.

Клим поднялся, поправил черный кружок на глазу, спросил:

— У кого есть желание высказаться? Прошу, гражданы и товарищи, дальше продвигать прению, то ись разговор. Только без брехни! Видели, как разошелся Лука Осипыч. Не зря всех нас сажей мажет, чует, что отошло его времечко. Прижмут Советы обирал и обдирал, не дадут соки высасывать, и пусть тогда они попробуют жиреть да умничать!.. Нет желающих говорить? И правильно. Болтали много, надо и чур знать. Закрываем прению. Советская власть позарез нам нужна, будем за нее голосовать.

Клим остановился перевести дух. А к помосткам шагнул Федот Андроныч, зычно крикнул:

— Ну ее к бесу, твою власть! Мужики, Климка хочет всех под свое голое пузо сравнять! Идите по домам, мужики. Пусть они сами по себе голосуют, сами для себя власть выбирают. По домам! — нагнув голову, Федот Андроныч направился к выходу. За ним потянулись многие мужики. Захара чуть-чуть не вытолкали за двери.

— Идите! — кричал Клим. — Не заплачем, не станем упрашивать! Без вас даже способнее…

В сборне остались мужики в рыжих зипунах, серых солдатских шинелях и недубленых полушубках.

— Кто за Советскую власть, поднимите руки, — сказал Клим.

И руки стали подниматься. Сначала одна, другая, третья… Клим считал и дважды сбивался со счета. Голосов было не так уж много, видимо, меньше, чем предполагал Клим. Он оглянулся, что-то тихо спросил у Павла Сидоровича. Тот так же тихо ответил. Клим повернулся к людям, нахмурился:

— Кто против?

Противников Советов не нашлось, ни одна рука не поднялась.

— Кто воздержался от голосования?

Подняли руки. Клим опять считал:

— Раз, два, три, четыре… — его взгляд упал на поднятую руку Захара, губы сложились в презрительную усмешку. Захар опустил руку.

7

Новый дом Савостьяна стоял на невысоком бугре на самом краю села, где дымилась на морозе речушка. Даже самый лютый холод не может укротить Сахаринку. Нет-нет и прорвет она ледяной панцирь, и густой пар виснет в воздухе, оседает на прибрежных кустах серебряной мишурой.

Лошади трусцой пробежали между кустами, сбивая легкий куржак с ветвей. Спустившись к речке, они уткнули морды в игольчатую густую наледь и стали с шумом пить холодную воду.

На берегу, опершись на суковатую березовую палку, стоял Васька Баргут. Из-под его низенькой барашковой папахи, сдвинутой набок, выбился черный чуб. На прядях волос — легкий налет инея. От этого они кажутся тронутыми сединой.

Рыжий жеребчик, напившись первым, поднял голову, роняя с губ капли воды. Рядом с ним пил воду мосластый, старый мерин. Жеребчик вдруг вцепился ему зубами в загривок.

— Я те побалую! — закричал Баргут и поднял палку. Жеребчик повернулся к мерину задом, лягнул его, выскочил на берег и, задрав голову, побежал домой.

Рыжий жеребчик Юнька был любимцем Баргута. Не один раз во время ночных налетов на бурятские табуны его быстрые ноги уносили Ваську от погони.

Баргут еще в малолетстве потерял родителей. Умерли они или бросили его, этого он не знал. Ходил по деревням, где выпрашивая, где воруя кусок хлеба. Лет пятнадцати просить милостыню стало неловко, а ужиться ни у одного хозяина не мог. Вот тогда-то он и попался на глаза Савостьяну. Тот привел Ваську к себе домой, заставил умыться, остриг кудлатую голову, одел в новые штаны и рубаху из китайской далембы.

Баргут стал работать у Савостьяна — задавал лошадям и коровам корм, чистил стайки, возил дрова, сено и был доволен, что мог ежедневно спать в тепле и есть досыта.

Жил он в старом зимовье, разгороженном на две части. В одной половине зимой держали новорожденных телят и ягнят, а в другой — за дощатой перегородкой стоял скрипучий деревянный топчан Васьки.

С деревенскими ребятами Баргут не знался. Даже с Федькой, сыном Савостьяна, разговаривал редко. Длинными зимними вечерами он сидел у печки и при красноватом свете тлеющих дров вырезал из поленьев животных и птиц, раскрашивал их и ставил на подоконник. Фигурки стояли не больше трех-четырех дней, потом Баргут раскалывал их топором и кидал в печку.

Поселив Баргута в зимовье, Савостьян в первый же день подозвал его к себе и сказал:

— Кормить и одевать буду, как сына родного. Но работу спрошу. А главное, держи язык за зубами. Станешь болтать — выдеру его вместе с потрохами, а пузо соломой набью.

Баргут на это ничего не ответил. Помогая Савоське сбывать краденых лошадей, он не подавал виду, что знает о проделках своего хозяина. Савостьян сразу оценил замкнутый характер парня и стал брать его с собой в ночные набеги на пастбища бурятских скотоводов. Скачки в кромешной тьме по степи на лошадях с обвязанными войлоком копытами, опасности и тревоги пришлись Баргуту по сердцу. Вскоре он стал выезжать за чужими конями один.

Был Баргут смел и удачлив, Савостьян любил его за удаль чуть ли не больше родных детей. Васька понимал это и старался во всем угождать хозяину.

Семейские Ваську недолюбливали, причисляли к чужакам-нехристям. У кого бы что ни пропало, говорили, что он утащил. А зачем Баргуту их добро, никто не спросит. Как-то чуть свет прибежала Мельничиха. Нечесаные волосы висели сосульками, нос в саже. Увидела Баргута, заорала во всю ивановскую, что он, мол, такой-сякой, рубаху мужикову спер. Чесучовую рубаху: ей, мол, цены нет.

Баргут вытолкал Мельничиху из зимовья в шею, она еще долго визжала за окном. Он вышел на улицу, пригрозил ей березовым поленом. Убежала. А вечером увидела его на улице и как ни в чем не бывало кричит через дорогу:

— Нашла я рубаху мужикову, Баргутка. Упала она с веревки на землю, снежком припорошило, я и не видела…

…Лошади напились и пошли обратно во двор. Баргут направился за ними. По скользкой тропке к речке с коромыслом на плечах спускалась Дора Безбородова. Васька посторонился, давая ей дорогу. Она остановилась, с усмешкой глянула на него.

— Пустой день у тебя будет — не ругай, что с порожними ведрами навстречу попала.

— Я ничего и не говорю.

— А что бы ты сказал? Сам виноват. Какой леший гонит тебя на реку в такую рань?

— А тебя какой?

— Меня не леший, а мама.

— Меня тоже не леший, а Савостьян.

— Ты бы его не очень слушал, он спасибо не скажет. А мне поможешь прорубь раздолбить, заработаешь…

— Сама здоровая, продолбишь… — Баргут сделал шаг вперед, но Дора загородила дорогу коромыслом.

— Продолби, будь добрый! Там льду аршин, не меньше…

— Беда с тобой… — недовольно буркнул Васька, однако вернулся, взял тяжелую пешню и ударил острием в лед. В лицо Доры брызнули прозрачные осколки. Прикрываясь варежкой, она спросила:

— Баргутик, а ты чего на вечеринки не ходишь?

— Не хожу — и все. Кому какое дело?

— Там есть девушка одна, очень по тебе страдает.

— Пускай себе страдает. Мне-то какое дело?

— «Дело, дело»! Бубнишь одно и то же! — рассердилась Дора. — Давай сюда пешню и проваливай.

— На. Не шибко-то и охота работать за тебя. — Баргут подал пешню и пошел. Поднявшись на берег, оглянулся. Дора вычерпывала из проруби кусочки льда. «Вот сама и отдувайся, ежели такая характерная». Во дворе Баргута встретил Савостьян:

— Ты что там делал? Хоть посыльного за тобой снаряжай.

Баргут молча взял вилы-тройчатки и направился на сеновал.

— Обожди, куда поперся-то? Ты вчерась до конца был на сходке? Что там говорил Климка?

— Да ничего не говорил больше. Проголосовали…

— Ты поди тоже голосовал? — усмехнулся Савостьян в рыжую бороду.

— Голосовал. Я жа теперь взрослый. Все мои годки голосовали.

— Вона чо… — протянул Савостьян. — За Советы руку подымал?

— Подымал. Все мужики подымали. Хорошая власть, говорят…

— Дурак ты, Васька. Чужим умом живешь, пора бы и свой иметь. Без своего-то ума, паря, беда плохо жить. Эх, взрослый… — Савостьян отвернулся, плюнул себе под ноги и пошел на улицу, осуждающе качая головой. Ишь ты, «советчик» выискался! Дурачок, соображения совсем мало. А другие-то не дурачки… Как же сумел их околпачить учитель? Неужели пойдут за ним, не побоятся гнева господнего и суда людского? Не должны бы. Пошумят-пошумят и осядут, приутихнут.

Но на сердце было неспокойно и Савостьян направился к Федоту Андронычу. Он с городским народом видится, понимает в таких делах больше.

У Федота Андроныча еще не прошла вчерашняя злость, он вымерял избу большими шагами, покусывал толстые губы. И беспокойство Савостьяна стало перерастать в тревогу. Стараясь заглушить ее, сказал:

— Что сделает Климка? Сил у него никаких нету, одно нахальство.

— Климка и Тимошка пристяжные, коренник — учитель. А он дюжой и настырный. С ним шуточки шутить нельзя.

— А думал, пустые его хлопоты. За нами, думал, будут мужики. Посмеивался…

— Разболовался народишко. Вот Тимошка… Семку мы выгнали — приютил. Да разве посмел бы он раньше сделать так? Надо что-то делать. Накинут они на шею удавку, Савостьян, попомни мое слово, — купец остановился, поцарапал шерстистую грудь.

— Надо что-то делать, Андроныч…

— В город сбираюсь, там умные люди есть, они подскажут, что делать. Но и так видно: выжигать надо поганое семя, пока оно корешки не пустило. Припугнуть бы их хорошо, чтобы отшатнулись от учителя.

— Поезжай, а мы с Лукой Осиповичем подумаем… — Савостьян поднялся. — Увидишь Федьку моего, скажи подлецу: ежели не вернется, найду на краю земли и задеру кота шкодливого.

Дома Савостьян прошел в зимовье к Баргуту. Работник сидел на табуретке и, растянув за рукава белую рубашку, внимательно смотрел на нее. Эту рубашку носил по праздникам Федька. Однажды во время драки кто-то разодрал воротник, и Федька отдал ее Баргуту.

С тех пор Баргут в праздники надевал эту рубашку. Если бы не воротник, ее можно было назвать хорошей, но один угол, неумело зачиненный, был похож на обмороженное ухо.

— Не праздновать ли собрался? — ухмыльнулся Савостьян.

Баргут бросил рубашку на кровать, нехотя ответил:

— Какой там праздник…

— Надо бы плуги поправить. Добрые хозяева за три месяца к вешной налаживаются.

— Сейчас пойду, — проговорил Баргут и, вздохнув, взялся за шапку.

— Обожди… Потолковать с тобой давно собираюсь. Хочу я усыновить тебя, Васюха. Ты хоть и нехристь, а все лучше моего оболтуса Федьки. Все тебе оставлю, когда помру. А женишься до моей смерти, выделю, заведешь свое хозяйство. Что скажешь на это, Васюха?

Баргут повел плечами: мне, мол, все равно. Такой уж он есть Баргут. Хорошо живется, плохо ли — помалкивает. Никогда не узнаешь, что он думает.

— Так что смотри на мое хозяйство как на свое. Ты моя первейшая опора и защита, за это и отблагодарю. — Савостьян взял рубашку и бросил ее к порогу. — Это барахло разорви на портянки. Не Федька тебе, а ты ему будешь дарить обноски. Хочу посоветоваться с тобой, Васюха. Боюсь я… Совет, за который ты руку подымал, разорит нас в корень.

— Там про это не говорили. Сказали: жизнь улучшать будем.

— А что же им не улучшать! Отберут добро у богатых мужиков, разделят — вот тебе и улучшение, вот тебе и равенство и братство. Все, что мы с тобой наживали годами, спустят моментом. Что нам делать, Васюха?

— Не знаю, — пробурчал Баргут.

— Намедни Тимошка болтал, будто работников держать мужикам не разрешат. Кабы не пришлось тебе, Васюха, искать пропитание в другом месте… — Савостьян замолчал. Баргут смотрел на него черными, нерусскими глазами. Он ждал, что еще скажет хозяин. Но Савостьян отвернулся, сердито дернул рыжую бороду.

Глава третья

1

В город приехали поздно вечером. Первое, что увидел Артемка — красные точки огней, рассыпанные под взгорьем. Сколько тут их, мать моя! Сдвинуть в кучу три деревни и то, пожалуй, будет меньше — вот, значит, какой он, город!

Истомленные долгой дорогой лошади, почуяв скорый отдых, пошли бодрее, огни придвинулись, замигали по сторонам дороги. А вот и улица. Почти сливаясь с темнотой, маячут за обочиной дома, почему-то такие же присадистые, как в деревне, только стоят они потеснее, жмутся друг к дружке, будто темноты пугаются.

Хозяин постоялого двора встретил их в шубе, накинутой на плечи. В руках он держал фонарь. Пока Елисей распрягал коней, хозяин зевал, зябко ежился.

— Ох-хо! Ну и жизня, мать честная… Ни днем, ни ночью покоя не видишь.

— Мешки-то куда будем складывать? — спросил Елисей.

— В амбар, милый, в амбар, — шаркая валенками, хозяин пошел к окованной железом двери приземистого амбара. Фонарь качался в его руках, и тусклое пятно света металось под ногами. Загремев засовами, отворил дверь.

— Ну, молодцы, разворачивайтесь! — сказал Артемке с Федькой. Ребята стали быстро перебрасывать мешки в амбар. Елисей бегал вокруг, упрашивал:

— Тихонечко, ребятушки, не бросайте. Лопнет мешок, зерно не соберешь.

— Не ной, ради бога, надоел! — огрызнулся Федька и, чтобы досадить старику, сбрасывал мешки с плеча на пол, не придерживая.

Елисей обозлился, оттолкнул Федьку от воза.

— Уйди, сатана! Мы уж с Артемшей управимся… Разорить хочешь меня, бессовестный.

— Управляйся, черт с тобой. Пойдем, хозяин, в твой притон.

— Притон под красным фонарем, а у меня честное заведение, — лениво отозвался хозяин и пошел в избу.

В «честном заведении» тускло светила керосиновая лампа. На широких нарах, на лавках, на полу спали люди. Пахло кислой овчиной, немытым человеческим телом и потом.

Выпив по стакану чаю, они расстелили одежду на полу и легли спать. Федька и Елисей сразу же захрапели. Артемка долго ворочался. Перед глазами мерцали огни ночного города. Завтра он увидит и большие дома из камня, и паровозы, и много-много других диковинок…

Проснулся он раньше других. За перегородкой, на хозяйской половине позвякивала посуда, скрипели половицы. За промерзшим окном занимался рассвет. С подоконника на пол падали крупные капли воды.

У Артемки было ощущение чего-то радостного, как в детстве, в дни больших праздников, когда просыпался ни свет ни заря и, свесив голову с полатей, вдыхал запахи стряпни. После нескольких недель поста (не дозволялось есть ни мяса, ни яиц, ни молока, ни рыбы — ничего, кроме постных щей с капустой и грибами) праздничный стол казался чудом…

Шагая через спящих, в комнату вошел хозяин, смел со стола в подол рубахи остатки пищи, громко сказал:

— Эй, мужики, пора подниматься!

За завтраком Елисей Антипыч допытывался, какие цены на хлеб, на материю. Ответы постояльцев, мужиков из Мухоршибири и Никольска его радовали. За последнее время зерно, мука сильно подорожали. Городские за ценой не стоят, потому что очень уж мало его, хлеба.

Елисей Антипыч радостно кивал головой.

— Слава богу. Не прогадал я, ето самое. Подходяще выбрал времечко.

Мужик в солдатских штанах предупредил его:

— На базаре держи ухо востро. Перекупщики везде шныряют. Из рук рвут зерно. Ловкачи отменные!

— А я не сразу торговать буду. Надо, ето самое, денек-другой походить по базару, приглядеться.

— Я тоже пойду на базар. Надо купить кое-какую обновку. Неловко ходить в деревенской одеже, — сказал Федька. — А ты что будешь делать, Артемша?

Артем сунул руку в карман, похрустел конвертом с письмом Павла Сидоровича. Идти разыскивать Серова или базар посмотреть? Лучше письмо передать. Потом время будет…

— Мне надо в Совет. Пойдем со мной. Может, и для тебя найдется работа…

— О чем запечалился — о работе. Успеешь…

— Нет, мне надо в Совет сходить. Павел Сидорович просил сразу же передать письмо.

— Дело твое…

Над городом, прижатом таежными сопками к берегу Селенги, висел морозный туман, дым из труб столбами подпирал небо. Артемка неторопливо шагал по улицам, останавливался на углах, запоминал названия, выведенные черной краской на дощечках. Смекалистые люди в городе, малое дело эта дощечка, но не заблудишься. А вот чистоты тут нету, какая в деревне. Снег на дороге грязный-грязный, перемешан с песком и конским навозом, сугробы под окнами черные от сажи, и на крышах домов сажа. Сами дома и в одной и в другой улице были такие же, какие он увидел ночью, потом стали попадаться чуть больше, на высокой каменной подкладке с крылечками на улицу. Вот народ! Со двора вход куда лучше: за дровишками выйти или по другой какой нужде много сподручнее. А то бегай в улицу, с улицы во двор… Ну-ка, ну-ка, а это что такое? Возле стен домов, вдоль всей улицы настил из досок. Идут люди по настилу, как по половицам, мерзло скрипят плахи, постукивают обутки. Чудно-то как! Неужели для ходьбы сделали? Или здешний народ на земле спотыкается?

Улица с настилом вывела Артемку на площадь, широкую, как гумно богатого мужика. И тут он увидел такой домище, что рот разинул. Саженей сто в длину, саженей сто в ширину, карниз крыши вокруг всего дома опирается на толстые квадратные столбы. И дом, и столбы — из камня, а крыша железная. А кругом еще дома стоят, высокие, с окнами в два ряда, ряд над рядом. Вот они какие, двухэтажные-то дома. Дальше — церковь. Крест высоко-высоко, и весь блестит. Из золота сделан, не иначе. А купола какие! Пять мужиков возьмутся за руки и не обнимут. Церковь, дома белые-белые, как печи в деревне.

У дома с карнизом на столбах толкался юркий городской народ. Тут были лавки, магазины купца Второва. На углу, прямо под открытым небом топилась железная печка, возле нее грел руки какой-то дядька с опухшей рожей, пропитым голосом спрашивал:

— Кому горячих пирожков?

— С чем они у тебя? — Артемка втянул ноздрями вкусный дух.

— С потрохами. Берешь?

Не дожидаясь согласия, дядька откинул крышку противня, выхватил из клубов пара два пирожка, сунул Артемке.

— Ешь, наводи тело!

Тут же, у печки, глядя на торговый люд, Артемка съел пирожки, вытер губы рукавицей, пересчитал дома в два этажа. Их было пять. Наверно, это только край города, в середине он должен быть весь из камня, белый, чистый. Тут вся площадь замусорена, валяются клочки бумаги, окурки, щепки, чья-то рваная шапка. Артем спросил у продавца пирожков, в какой стороне «середина» города.

— А тут она и есть.

— Не может быть! — не поверил Артемка.

— Что тебе надо-то? Куда идешь? — по-своему понял Артемку продавец.

Артемкина радость как-то сразу угасла. Не таким он видел город, когда думал о нем там, в Шоролгае.

Узнав, где находится Совет, он пересек площадь, свернул в узкую улицу.

Совет помещался в деревянном доме с белыми резными наличниками на больших окнах. В узком коридоре сидели люди: женщина с ребенком на руках, бурят в островерхой шапке с красной кисточкой на макушке, мужик в черненом полушубке, солдат с костылем в руках…

— Вы не скажете, где находится Серов? — спросил Артемка.

— Сами его ждем, — ответила женщина.

Заплакал ребенок. Женщина сунула ему в рот узелок с жеваным мякишем хлеба, покачала на руках. Ребенок затих, чмокая губами.

Мужик в полушубке толкнул локтем Артемку:

— Откуда, паря?

— Из Шоролгая.

— A-а, почти земляк. Сам-то я бичурский. О чем хлопочешь?

— Работу бы мне надо.

— Кого ни спрошу, всем что-то нужно. Я уж неделю тут отираюсь. Всякого народа перевидел. Валят сюда косяками. И всех Советская власть должна ублаготворить. Где она возьмет…

Мужик говорил это так, будто не Советская власть, а он должен всех ублаготворить. И лицо у него было недовольное.

— Сам-то, поди, тоже что-то выпрашиваешь? — сказал Артемка.

— А то как же? Зачем бы я еще пришел? Нам, видишь ли, еще при царе прирезали бурятской землицы. Тогда буряты помалкивали, теперь зашевелились, обратно требуют. Приехал сюда. Был уже во всяких гарнизациях. Там люди ничего, податливые. Но без затверждения Советом ихняя бумага силы не имеет. А тут, видишь ли, этот ходит, — мужик скосил глаза в сторону бурята. — А где же нас всех Совет ублаготворит?!

Люди все прибывали, в коридоре стало тесно, шумно. Мужик мрачнел все больше.

— Эко, сколько их наперло! И всем дай-подай. Теряет совесть народишко.

— Да тебе-то что? — удивился Артемка. — Не из твоего кармана дают.

— Недогадливый ты, парень. Будь мы с тобой двое, разве отказали бы. Ни в жизнь! Возьми комитет обчественных гарнизаций. Туда никто не ходит. Заглянул я, они меня разными красивыми словами ублажили. Им, видишь ли, тоже охота уважительность иметь. А Совет даст от ворот поворот — ничего не убудет.

Артемка внимательнее пригляделся к мужику. Хитрющий, должно быть. Все приметил, обмозговал.

— Товарищи! — посредине коридора остановился человек в кожаной тужурке. — Серова, к сожалению, сегодня не будет. Кто к нему на прием, не ждите. Приходите завтра утром.

Коридор быстро опустел. Артем тоже пошел к выходу. Но его остановил мужик.

— Постой, паря, не торопись, — таинственно зашептал он. — Я в старину по начальству много хаживал. Бывало, скажут так же вот: не ждите. А чуть погодя явится начальство. Они, видишь ли, за тяжелую работу считают разговор с народом и всячески от него прячутся.

Артемка послушался его, остался. Но наплыв людей на прием к Серову пошатнул его веру в письмо. Может, и хороший человек, этот Серов, да разве же он будет устраивать на работу, до того ли ему? Лучше самому поискать. Авось подвернется какое дело с подходящим жалованьем.

В Совет зашел чернявый мужчина в диковинной шапке: ни папаха, ни шляпа — пирог какой-то. Мужик кинулся ему навстречу, заулыбался.

— Товарищ Рокшин, здравствуйте!

Рокшин стянул с руки перчатку, пожал руку мужику.

— Обожди меня, Ферапонт. Я сейчас вернусь. — Он исчез за одной из дверей Совета.

— Во, брат, славный человек. Умница, ученый… В том самом комитете всеми делами заворачивает. Мне он все бумаги настрочил. Посмотрел бы, как он пишет — чернила брызгами летят! Хочешь, я его попрошу, он тебе работу подыщет?

— А найдет он?

— А то нет?

Рокшин вышел в коридор, держа шапку в руках. Лицо у него было худое, щеки запали так глубоко, что Артемке показалось, будто он втянул их нарочно. На некрупной голове острые залысины с двух сторон сжимали мысок редких волос.

— Когда, Ферапонт, уезжаешь?

— Рад бы хоть сейчас. Но Серов что-то не подписывает бумагу. Был я у него. Он сказал: «Надо разобраться…» Чует сердце, не подпишет.

— Да-а… Вакханалия, — Рокшин осуждающе покачал головой. — Вы лучше не ждите ничего. На месте все решайте.

— Что решишь на месте! Одно решение: брать в руки берданы и стрелять всех, кто зарится на землю.

— Ну зачем же сразу и стрелять, — недовольно поморщился Рокшин. — Можно обойтись и без этого. Не дадите землю — что с вами сделают?

— Оно верно… С бумагой, однако, спокойнее. Но если не затвердят, я к вам забегу, посоветуюсь. Дорогой товарищ Рокшин, вот этот парняга — земляк мой. Работенку ищет. Нет ли чего у вас на примете?

Рокшин повернулся к Артемке, взглянул на него беспокойно поблескивающими глазами:

— Какую тебе нужно работу?

— Сам не знаю… Пришел вот сюда… — теряясь под его взглядом, ответил Артемка.

— Э, милый друг, сам не знаешь, кто же тогда знает?

— Так я же все больше по крестьянству, — оправдывался Артемка. — Что тут делают люди, мне никто не сказывал. Думал, товарищ Серов поможет.

— И ты к Серову? — удивился Рокшин. — Боже мой, не Совет, а богадельня! Зато — популярность!

В брезгливой усмешке дрогнули тонкие губы Рокшина, на лбу сбежались мелкие морщинки.

— Приходи завтра ко мне. Найду работу. Вот адрес, — он вынул из кармана маленькую книжицу, черкнул карандашом. Артемка зажал в потной руке листок, поблагодарил Рокшина и вышел на улицу.

Он шел по зыбкому дощатому тротуару. Толкая локтями, его обгоняли быстроногие городские прохожие. Все здесь ходили и ездили быстро. Все торопились. Заполошные какие-то люди. Заполошны и чудоковаты. Хоть бы этот самый Рокшин… Заморенный до последней возможности, в чем только дух держится, а ничего, бодро бегает. И другим помогает. Какая ему корысть от этого? Нету корысти. И Ферапонту хлопотать помогает…. А с виду — простоты в нем не заметно. Когда говоришь с ним, ажно пот прошибает.

2

К обеду на постоялом дворе сошлись все трое — Артемка, Федька, Елисей Антипыч. Федька был сумрачен. Ему не удалось купить себе «городскую» одежду. Ругался:

— За худенькие штанишки просят столько денег, сколько у меня сроду не было. Вот шкуродеры!.. Дал бы ты мне, Антипыч, воз хлеба. Потом, когда богачом сделаюсь, за один воз три верну.

— Пока ты в богачи выбьешься, мои косточки, ето самое, уж в земле належатся! — Елисей Антипыч посмеивался, радостно помаргивал облезлыми веками. Ценами на зерно он остался доволен, городские не шибко торговались: зерна в продаже было мало.

За обедом Артемка похвастал:

— Я уже работу подсмекал.

— Какую? — спросил Федька.

— Еще не знаю. Посулился помочь один человек. Я и за тебя просить буду. Он хороший мужик, возьмет обоих.

— Надо сначала посмотреть, сколько платить будут. За маленькие деньги я тут околачиваться не собираюсь. На прииски надо подаваться, золотишком разжиться.

После обеда пошли с Федькой осматривать город. Побродили по улицам. Артемка все больше чувствовал себя обманутым. Совсем мало красоты в городе. Дома низкорослые, похожие на грибы: деревянные — на старые, почерневшие рыжики, каменные — на белые, свежие грузди. Немного приободрился он лишь после того, как увидел поезд. «Пиф-пиф» — дышал паровоз, «так-так, так-так» — стучали вагоны и неслись мимо, поблескивая окнами. Сесть бы в один из этих вагонов и уехать туда, где настоящие города.

Они вышли на Большую улицу, поднялись по ней в гору, к Царским воротам. Здесь дома были на одной стороне, а перед ними вплоть до железной дороги уходил клин пустыря. Снег на пустыре был истоптан, измят, изрезан тропами. У дороги маршировали рабочие с винтовками. Командир шагал рядом с отрядом, хрипло выкрикивал:

— Ать, два! Ать, два!

У обочины дороги мерзла жиденькая толпа любопытных. Друзья тоже остановились.

— Товаришок, — тронул Федька парня в солдатской шинели без хлястика. — Это что такое?

— Не видишь? Красная гвардия на учениях, — объяснил парень. — Буржуев кончать собираются. А вы откель, ребята? A-а, узнаю — деревенские курощупы.

— Сам ты курощуп! — оглядев неказистую фигуру парня, отрезал Федька.

— Но-но! Потише на поворотах. Я все-таки Савка Гвоздь, а не шантрапа какая-нибудь. Меня весь город знает…

— Неужели? — удивился Артемка.

— Вот тебе и «неужели»! — передразнил Савка и неожиданно предложил:

— Айда, братва, со мной на вокзал. Митинг в железнодорожных мастерских будет. Послухаем…

Дорогой Гвоздь допытывался:

— Вы за кого? За большевиков, за эсеров или меньшевиков придерживаетесь?

— Мы сами за себя, — ответил Федька.

— Сразу видно, что деревня. Сейчас каждый должен в партии состоять.

— Ты партийный, что ли? — спросил Артемка.

— Я в анархистах состою. Самые боевые люди идут в анархисты. Хотите, могу вас показать начальнику. Примет, жить будете — во! — показал Гвоздь большой палец. — Анархисты не болтают на собраниях да митингах, а продолжают революцию. Все купчишки нас боятся. Не одного мы уж обчистили для нужд революции.

— И они отдают вам?

— Попробуй не отдай! — Гвоздь распахнул шинелишку, и Артемка с Федькой увидели у него на поясе кобуру револьвера. Гвоздь самодовольно ухмыльнулся, запахнул шинель и вынул из кармана гранату-лимонку. Парни смотрели на него с восхищением. А Савка небрежно подкинул гранату, поймал на лету и сунул в карман.

— А нам дадут реворверты, ежели и мы пойдем в анархисты? — спросил Федька, схватив за руку Гвоздя.

— Не сразу. Сперва поглядят, какая ты птица. Это в Красную гвардию берут кого попало, лишь бы из рабочих. А нам нужны ребята, которые могут на ходу подметки рвать. Понял? Мы, ежели захочем, можем попереть отседова красногвардейцев. Анархия — сила! Ребятишки в нашем отряде подобрались — один против дюжины стоит. Да чего там дюжина! Вот я, скажем, Савка Гвоздь, бывший вор-налетчик, захочу и разгоню всю большевистскую митингу сегодня. Трахну бонбу и все разбегутся…

— Не бреши-ка! Мне Павел Сидорович говорил, что большевики даже царских жандармов не боялись, — возразил Артемка.

— Бонбы кто хочешь, даже твой посельга, испугается. Это же такая штука. Бонба, одним словом! — поглядывая завистливыми глазами на оттопыренный карман Савкиной шинели, сказал Федька.

— Тихо, перестаньте кудахтать, — сердито остановил их Савка. — Подходим…

Гвоздь привел ребят к большому серому зданию железнодорожных мастерских.

— Спросят: откуда, кто такие, — говорите, что работаете на железной дороге. Чужих тут не любят, — с этими словами Гвоздь открыл дверь и пропустил ребят вперед.

Свет едва пробивался сквозь стекла окон, покрытые пылью и сажей, потеками засохшей грязи. Резкий керосинный запах щекотал ноздри. На верстаках и станках сидели рабочие в замасленных до блеска спецовках.

— …Чего хотят, чего добиваются? Надоела волынка!

Говорил это пожилой грузный мужчина в рабочей спецовке. За его спиной стояли люди в чистой одежде. Среди них Артемка неожиданно увидел острые залысины Рокшина. Эта встреча обрадовала его. Он зашептал на ухо Федьке:

— Смотри туда. Видишь, стоит поджарый, в черном пальто. Он сулил дать мне работу.

На них зашикали. Артемка замолчал.

— Пусть меньшевики объяснят нам свою позицию! — Грузный мужчина отступил от стола. На его место стал Рокшин. Беспокойно поблескивающий взгляд черных глаз скользнул по лицам рабочих.

— Товарищи, наша позиция ясна. Мы выступаем против всеобщей вакханалии, охватившей Прибайкалье. Вы посмотрите, что происходит. Работа комитета общественных организаций парализована, земская управа бездействует. Кто в этом виноват? Большевики. Они присвоили право через Совет контролировать работу демократических организаций. Отсюда — сумятица, бестолковщина. Жизненно важные вопросы не решаются. Некоторые видные деятели этой организации мелкими подачками несознательным гражданам пытаются заработать себе авторитет.

— Доказательства? Давай доказательства! — потребовал кто-то из рабочих.

Рокшин поднял голову, отыскивая глазами того, кто бросил реплику. Артемка тоже повернулся на голос. Ему не нравилось, что Рокшина прервали. Хулиганы какие-то. Не о себе человек заботится, о людях, а они сбивают его с мысли.

— Доказательства? — переспросил Рокшин. — А вы сходите в Совет, там увидите, кто что выпрашивает. Но не это, конечно, главное. Главное в том, что Совет подавляет инициативу демократических организаций, мешает им проявить себя. А что будет после того, как вся власть перейдет Советам?

Рокшин говорил громко, резко, поворачивался то в одну, то в другую сторону. На залысинах у него выступили крупные капли пота. Тонкими белыми пальцами он расстегивал пуговицы пальто. Пальцы прыгали от пуговицы к пуговице… Во всей его фигуре было что-то мученическое, судорожно-торопливое. Артемка всем сердцем сочувствовал ему, хотел, чтобы эти хмурые люди в блестящих спецовках поняли его, согласились с ним. Сам он почти ничего не понимал из слов Рокшина. Слова у него были какие-то незнакомые.

Расстегнув пальто и ослабив галстук на шее, Рокшин заговорил спокойнее. Он как будто отдыхал, чтобы через минуту снова обрушить на слушателей поток торопливых слов.

— Россия в данный момент переживает только один из этапов социальной революции, а именно — буржуазную революцию. Крики большевиков о революции социалистической — преступная демагогия, лозунг, рассчитанный на простаков. Для социалистической революции у нас еще не созрели производственные отношения, следовательно, не созрел и пролетариат. Опереться на крестьянство невозможно, оно мелкобуржуазно и аполитично. Батрачество тоже не надежно. Вследствие своей оторванности от культурных и промышленных центров, где куется сознание пролетариата, благодаря близости к земле оно не освободилось от мелких, буржуазных в своей сущности интересов и не может быть застрельщиком социалистической революции.

— Ну и грамотюга! — прошептал Артемка.

— У нас еще пограмотней есть оратели. Куда этому до наших! Наш как завернет в бога, в царя, в душу, мать, ажно мороз продирает, — не упустил случая похвастаться Савка.

— Крупная сила, на которую опирается революция, — солдаты. Но эта масса деклассированная, идею социальной революции она понимает слишком примитивно. Дальше требования окончания войны и отмены податей солдаты не идут. Следовательно, и на эти массы нельзя опираться в установлении социалистического государства. Армия к тому же распускается, а дома солдаты забудут свой городской социализм так же легко, как восприняли его. Итак, отпадает крестьянство, солдаты — тоже. Знамя социальной революции приходится нести одному рабочему классу, ничтожной части всей России, притом неорганизованному и невежественному. Под тяжестью этого знамени он погибнет, оставленный всеми, окруженный врагами.

На впалых щеках Рокшина выступили красные пятна. Мысок волос на голове вздыбился. Кончил он речь неожиданно на высокой ноте. Будто лопнула туго натянутая, звенящая струна. Наступила тишина. Артемка слышал свое дыхание и дыхание Савки. Вдруг зашелестел шепот: «Серов… Серов говорить будет».

Услышав знакомое имя, Артемка подался вперед, чтобы лучше рассмотреть человека, о котором много рассказывал Павел Сидорович. Серов, крутолобый, широколицый, сутуля покатые плечи, и оттого — нескладно длиннорукий, подошел к столу, поднял тяжелую голову. Усы, опущенные кончиками вниз, делали его похожим на запорожца с рисунка в одной из книг Павла Сидоровича, вот только очки (чудные какие-то, без оглобелек, сами по себе на носу держатся) не подходили ему.

Серов остановился у стола, снял пенсне, протирая стекла платочком, близоруко прищурился.

— Вы знаете, товарищи, положение-то гораздо серьезнее, чем казалось, — сказал Серов негромко, будничным тоном, надел пенсне, спрятал платок в карман. — Мы отчаянно заблуждались, мы были недальновидны.

Настороженно слушали Серова рабочие.

— Да, мы заблуждались. И я не знаю, куда бы нас завело неведение, но спасибо товарищу Рокшину. Сейчас своей речью он открыл нам глаза на истинное положение вещей. Пролетариату суждено погибнуть. Он невежественный, неорганизованный, а на него взвалили знамя революции. И помочь ему никто не поможет. Солдаты — временные попутчики, батрачество и крестьянство — вообще негодный сырой материал. Как говорится, куда ни кинь — всюду клин, — Серов развел руками, повернулся к Рокшину: — Верно я изложил вашу мысль?

— Вообще-то, конечно, верно, но я не понимаю…

— Поймете. Для того мы и собрались сюда, чтобы все понять. Выхода, как видим, нет. Что же делать, товарищи? Рокшин предлагает мудрый способ спасения пролетариата. Надо лишь считать нашу революцию буржуазной революцией. Это первый шаг. Второй шаг столь же прост. Стоит только попросить буржуев: возьмите пролетариат под свое крылышко, искорените невежество, научите организованности — и мир обретет счастливое равновесие. Прекрасный выход из положения, не правда ли?

Сначала Артемка думал, что Серов и в самом деле полностью согласен с Рокшиным. Но, увидев насмешливые улыбки рабочих, сумрачное лицо Рокшина, сообразил, что Серов не спеша наступает на своего противника. Он все еще не мог уловить существа спора. Вроде и понимал, и в то же время что-то главное, основное оставалось неясным. Уж очень много туману напустил чужими словами Рокшин.

— Представляется такая, знаете ли, милая картинка. Владельцы заводов, фабрик обучают рабочих грамоте, преподают им уроки политической организованности. Когда они убедятся, что пролетариат подает явные признаки зрелости, тогда из рук в руки, или из полы в полу, как барышники лошадь, передадут пролетариату власть. Во всей этой типичной для соглашателей програмке забытым остается одно существенное обстоятельство. Пролетариат уже испытал на своей спине прелести буржуазной власти. Расстрел мирной демонстрации на улицах Петрограда, война до победного конца, разорение крестьянскому хозяйству, голодный паек рабочему — вот что дало нам правительство буржуазии! Правительство Керенского вышибли из Зимнего дворца. Власть перешла в руки Советов. Это не нравится меньшевикам, не нравится эсерам, не нравится капиталистам. Зато это отвечает чаяниям рабочих, крестьян, солдат. И не бойтесь, товарищ Рокшин, знамя революции пролетариат не уронит и не склонит перед врагом!

Рабочие хлопали дружно. И Артемка тоже хлопал. Теперь он понял, чего хочет Рокшин и чего не хочет Серов. Рокшин жалеет Керенского. Серов радуется, что ему дали по шапке. Павел Сидорович тоже радуется.

— Товарищ Рокшин говорил здесь о какой-то вакханалии и неразберихе с властью. Вакханалии, разумеется, нет. Фактически Верхнеудинский Совет осуществляет всю полноту власти. Я не знаю, возможно, товарищу Рокшину хочется, чтобы все было наоборот. Очень сожалею, но помочь ему не можем. Сейчас вопрос стоит о том, чтобы распустить все организации и всю власть сосредоточить в руках Совета.

— Заранее должен предупредить, что мы будем против этого! — крикнул Рокшин.

— Разве? — Серов обернулся. — А я почему-то думал, что вы будете приветствовать такое решение. Очень грустно. Но объясните, пожалуйста, почему вы против?

— Этот акт мы рассматриваем как узурпацию власти большевиками. Это позорный акт, если хотите знать! И вы и мы боролись за свободу, и вы и мы сидели в царских застенках, вы и мы, если отбросить формальность, члены одной партии, братья по борьбе, — голос Рокшина дрожал от гнева и обиды, — и что же, вы стремитесь навязать нам свою волю! И не только нам, всему народу!..

— Успокойтесь, товарищ Рокшин. Мы своей воли никому не навязываем. Народ сам знает, что ему нужно. И на этом и на других собраниях трудового люда решается вопрос о власти, о будущем революции. А вы, братья, своей трескотней сбиваете людей с толку, искажаете смысл событий. Поверьте, без вас обойдемся. «Братья…» От хорошего братца — ума набраться, от худого — дай бог отвязаться.

Рабочие засмеялись. Но Серов был серьезен. Он говорил о том, что перед Советами стоят громадные трудности. Плохо с продовольствием. Спекулянты и враги Советской власти преднамеренно вздувают цены. Темные силы не сломлены, не побеждены. Они затаились и готовятся к ударам по власти народа.

Артемка, слушая его, нащупал в кармане конверт, подумал: «Пойду-ка я завтра к Серову, не шибко, видно, надежный человек этот Рокшин».

На митинге они пробыли до конца. Рабочие проголосовали за резолюцию «Вся власть Советам» и стали расходиться. Некоторые окружили Серова. Артемка направился было туда, но его удержал Федька.

— Пошли, уже поздно.

На улице Артемка спросил у Савки Гвоздя:

— Что ж ты бонбу не бросил?

— Не захотел, — притворно зевнув, ответил Савка.

— Не захотел, — расхохотался Федька. — Напрасно не попробовал. Самого бонбанули бы по башке. Это тебе не лук на базаре воровать. Анархист…

— У вас все такие анархисты? — спросил Артемка с издевкой.

— Увидишь, — буркнул Савка. — Надо бы набить вам морды, но ребята вы, кажись, нетрусливые, к нам, пожалуй, подойдете. Сведу вас в клуб анархистов. Пойдемте…

Анархисты обосновались на Лосевской улице. Над входом в большое деревянное здание висели черные флаги с белым черепом и скрещенными костями. Здание одноэтажное, внизу обширный полуподвал, превращенный анархистами в что-то среднее между залом заседаний и кабаком. У стен стояли небольшие столы, покрытые замызганными скатертями, под потолком тускло светили керосиновые лампы.

В чадной духоте полуподвала, пропахшего кислыми щами и самогоном, курили и пили вооруженные люди. У каждого на боку висела сабля, револьвер, две-три гранаты, кинжал, а на груди крест-накрест — пулеметные ленты. Оружие поблескивало, внушая ребятам страх и уважение.

Савка Гвоздь усадил их в темный угол и объявил:

— Угощаю за свой счет. Водку пьете?

— Ты кого там водочкой угощаешь, Гвоздь? — От столика поднялся грузный детина и, покачиваясь, пошел к Гвоздю.

— Этих сопляков поишь! Да им молоко надо сосать, а не водку пить. Ставь, Гвоздь, мне бутылку, иначе я загоню тебя в пол по самую шляпку. — Детина, довольный своим остроумием, засмеялся, на виске у него резко обозначился косой шрам.

Гвоздь, ни слова не говоря, сунул шутнику со шрамом хрустящую бумажку, и тот ушел к своим. К столику подбежала крутобедрая девушка в белом переднике. Гвоздь похлопал ее по спине, оскалил в улыбке зубы.

— Когда ночевать пригласишь?

— Уй, какой невоспитанный ты, Савелий! Сидят с тобой молоденькие мальчики, а ты… Что принести?

— Три стакана водки, а на закуску — котлет, омулька копченого. Потом посмотрим, что еще. Жри, братва, пока я добрый и при деньгах. Дома небось, кроме картошки, ничего путного не лопали. Тут отъедитесь. Мы не идейные красногвардейцы, не морим себя.

Дома Артемка не пил. Подумал и сейчас отказаться от водки, но очень уж не хотелось, чтобы Савка обозвал его молокососом и начал зубоскалить, нерешительно взял стакан, а тут еще Федька дергает под столом за штанину, приказывает глазами — пей! A-а, была не была… Запрокинул голову, зажмурил глаза и, стараясь делать большие глотки, выпил.

Выпил и ошалело вылупил глаза. Лампы под потолком закачались и поплыли.

— Любка! Погляди — с одного стакана скопытился! — давился смехом Гвоздь.

Непослушным языком Артемка бормотал:

— Ври-ка побольше… Сам пьяный. Я — ничего. Еще могу…

Что было потом, он не помнил. Пришел в себя — лежит на кровати. Рядом Любка. Перебирает его волосы, что-то мурлычет себе под нос. Увидев, что он очнулся, склонилась над ним, обдала горячим дыханием, прилипла губами к его губам. Он дернулся, голова сползла с подушки. Любка тихо посмеивалась, в широком вырезе ее платья белела тугая грудь, покачивался медный крестик на плетеном гайтане.

— А где Федька? — чужим, незнакомым голосом прохрипел он.

— Федька? Какой такой Федька? Ах, твой товарищ. Ушел с Гвоздем. Тебя они бросили. А я вот подобрала. Ты мой теперь! Без меня пропадешь, станешь, как они — подлые, гадкие. — Любка кому-то погрозила кулаком. Она была пьяна.

Оттолкнув ее, Артемка поднялся на ноги, и все расплылось перед глазами в мутное пятно, закрутилось с неимоверной, вызывающей тошноту быстротой, и сам он полетел куда-то вниз. Очнулся он с мокрым полотенцем на лбу. Голова лежала на мягких коленях Любки.

— Очухался? — из тумана выплыло склоненное над ним лицо. — Бедняжечка. До чего же ты слабенький, миленок мой.

Артемка снял мокрое полотенце, зажмурив глаза, поднялся. Его кидало из стороны в сторону. Он постоял, стиснул зубы и стал одеваться. В голове звенело, на лоб давила тупая боль, к горлу поднималась тошнота.

Любка смотрела на него с тоской и злостью.

— Уходишь? — спросила она. — Ну и уходи. Катись на все четыре стороны. Будьте все вы прокляты!

3

Он кое-как добрался до постоялого двора, лег в постель, уснул тяжелым, беспробудным сном. Провалялся в постели чуть ли не целый день. Страшно болела голова, бил озноб. Он натянул на себя всю одежонку, прихватил шубу Елисея, а согреться не мог.

Федька не появлялся. Елисей целый день просидел на постоялом. Ходил вокруг Артемкиной постели, причитал:

— Вот беда-то, ето самое. Ты захворал, Савоськин варнак где-то шляется… Что я буду делать, ето самое. Не под силу мне одному с мешками управляться. Вы посулили помочь, обнадежили и одного оставили.

Артемка помалкивал. Ему было стыдно и перед стариком и перед самим собой. Наглотался, назюзюкался… Жди, батя, заработка от сына. Как раз дождешься. Сынок тут хорошим дружком обзавелся, веселую жизнь нашел. И зачем ты пил водку, недоумок?! Орясиной по спине отвозить тебя некому. Эх, Артемка, Артемка, и что ты только думаешь? Попал к какой-то вертихвостке… Сама так и лезет, так и ластится. Тьфу! Не зря батька остерегал. Такие в момент тебя захомутают. Ну их к черту всех — девку, Гвоздя этого. Выздоравливать и — за работу. Серов, наверно, пристроит. Он мужик, видать, ничего, крепко на земле стоит. Этот-то Рокшин, петушился перед ним, петушился, а совладать не мог. Но и он, Рокшин-то, тоже мужик ничего. Раз берется помочь незнакомому человеку — стало быть, добрый. А Савка — барахло. Хвастун. Чирикает, топорщится — воробей, да и только. Говорит, весь город знает. Нашел чем хвастаться. Какой же это город, если нет ни одной путной улицы. Вся и красота, что церкви, гостиные ряды и два-три каменных дома. Есть они или нет, красивые-то города? Побывать бы, посмотреть…

О чем только не думал Артемка! Мысли текли говорливым ручейком, перескакивали с одного на другое, как струйка с камешка на камешек. Вечером ему стало легче, он поднялся, поел.

— Завтра я помогу тебе торговать, — сказал Елисею. — Сбегаю с утра в Совет, отдам письмо товарищу Серову и целый день буду с тобой.

Артемка полез в карман за письмом. Его не было. Начал лихорадочно обыскивать свою одежду — нету. Растерянно остановился, опустил руки.

— Ты что это с лица сменился? Не посеял ли деньги, ето самое?

Деньги и записку Рокшина он завернул в тряпочку, положил в потайной карман рубашки и пристегнул булавкой. А письмо было в кармане брюк.

— Что молчишь-то? Что потерял?

— Письмо…

— Беда небольшая, ето самое. Я уж думал, у тебя деньги свистнули. Тут варначья полно. На базаре прямо толпами ходят. Вчерась…

Артемка не слушал Елисея Антипыча. Ощупывал каждую складку одежды дрожащими пальцами. Все пропало. Не видать теперь Серова как своих ушей. А Павел Сидорович узнает… Стыд-то какой! Он представил, как воспримет это учитель. Может быть, ничего не скажет, только посмотрит из-под клочковатых бровей, так посмотрит, что душа в пятки уйдет.

Он оделся и побежал к анархистам. В полуподвале было много народу. Шум, гам, звон посуды, пьяные песни, пьяные крики. Артемка остановился у порога, поджидая Любку. Она вышла с бутылками в руках, поставила их на стол подпившим анархистам, повернулась и увидела Артемку. Метнулась к нему, приветливо улыбаясь.

В ее комнате перерыли всю постель, обшарили все уголки, но письма не нашли.

— Значит, потерял ты его не здесь. Теперь уж не найдешь, — сказала Любка.

Артемка стоял, покусывая губы. Черные, круто изогнутые брови хмурились, стягивались к переносью, на ровном, прямом носу поблескивали бисеринки пота. Он клял себя самыми последними словами.

Любка подошла к нему, положила полные руки на плечи.

— Ничего, миленький.

Зло фыркнув, он отступил на шаг.

— Обнимайся с другими! Только это и на уме.

Любка отдернула руку, точно обожглась.

— Я ведь просто так, по-человечески… — глухим, сдавленным голосом сказала она. Губы ее дрогнули, в глазах мелькнула приглушенная боль и обида. Это была другая Любка — жалкая, беспомощная, беззащитная. Она совсем не походила на ту Любку — разбитную, привязчивую.

Но продолжалось это недолго. Любка в какое-то мгновение преобразилась, опять стала беззастенчиво-нахрапистой и бесстыжей. Боком придвинулась к Артемке, сказала, играя глазами:

— Переспи со мной ночку — все забудешь. Миловать буду — сердце зайдется.

Артемка нахлобучил на лоб шапку, молча вышел.

На улице гулял обжигающий ветер, заметал снег в сугробы. Тускло светили окна домов, густел сумрак наступающей ночи. Ветер дул в спину Артемке, гнал его по пустынным, неуютным улицам, мимо дряхлых домов.

Утром он не пошел к Рокшину. Поехал с Елисеем Антипычем на базар. Непривлекательный вид города, потеря письма, исчезновение Федьки — все это сожгло радужные надежды. Они свернулись, обгорели, будто сухие листья на жарких углях. Он бы с радостью уехал отсюда домой вместе с Елисеем. Но стыдно будет перед матерью и отцом. Говорили: не в гости к дяде едешь. Посмеивался, будто знал больше, чем они знают. И вот досмеялся, остался при своих интересах. И революции тут никакой нету. Нельзя же назвать революцией спор Серова с Рокшиным. Таких споров и дома можно было наслушаться. Отец с Климом сколько раз схватывался. Правда, у них не так здорово получалось. И слушать их столько народу не собиралось…

Артемка сидел на возу с зерном, безучастный к зазывным выкрикам Елисея Антипыча. Старик, развязав мешок, пересыпал из горсти в горсть зерно, похваливая:

— Золото, не пшеница, ето самое! Сам бы ел, да нужда пристигла. Подходите, берите, недорого отдаю!

Покупатели подходили, спрашивали цену, недовольно морщились. Иные стыдили Елисея Антипыча:

— Побойся бога! На чужой беде капитал наживаешь!

Среди покупателей прохаживались рабочие с винтовками и красными повязками на рукавах.

— Это полномочные Совдепа, — шепнул Артемке один из мужиков, знакомых по постою. — Спекуляцию выводят.

— Почем пшеничка? — у воза остановился покупатель с холщовым мешком на плече.

— Обыкновенно. Пуд — девятнадцать рублев, полпуда — девять с полтиной, ето самое.

Человек подошел ближе и мельком заглянул в мешок.

— А за сколько отдашь, если целиком воз куплю? — тихо спросил он.

— По восемнадцать с полтиной, не меньше. Пшеничка, ето самое, прямо золото.

— Вижу, — сказал покупатель. Но смотрел он не на пшеницу, а на Артемку, ковырявшего соломинкой в зубах.

— Это твой парень?

— Не, суседский, работать в город приехал.

— Отдай, старик, по восемнадцать.

Елисей почесал затылок, вопросительно посмотрел на Артемку.

— Не раздумывай, папаша, ничего не потеряешь. Торговать придется не один день. Коням сколько скормишь, сам проешь… А тут получай чистые денежки и катись домой.

Елисей помялся, повздыхал, спросил совета у Артемки. Тот пожал плечами: «Смотри сам, тебе виднее». Елисей согласился.

— Вот и хорошо, — обрадовался покупатель. И тут же, в виде задатка, отдал половину денег за пшеницу.

— Остальные получите на месте. Я пойду вперед, а вы двигайтесь за мной. За базаром вас подожду…

Елисей пересчитал деньги, положил в кожаный мешочек, висевший на шее, и спрятал его под рубаху.

— Ты, Артемка, навостри уши. Не оплошать бы нам с тобой. Не дай бог, залучат в темный угол и отберут все.

На выезде с базара подводу остановил уполномоченный Совдепа.

— Куда, дед, направился?

— Продал пшеничку, сынок.

— Всю зараз?

— Как есть всю, сынок. По рублю с пуда сбросил и свалом отдал.

— Где же твой покупатель?

— Вперед ушел.

— Ну, езжай, раз продал.

Уполномоченный был без винтовки. Ватный пиджак в поясе стягивал широкий ремень. На ремне болталась большая деревянная кобура. Артемка заключил, что уполномоченный не простой, из начальства. Только шапка у него была не начальническая — заячья, потертая, измызганная.

Покупатель встретил их за углом. Вскочил на воз.

— Гони, папаша, я тороплюсь!

Он был чем-то обеспокоен, оглядывался назад, озирался по сторонам. Облегченно вздохнул покупатель только тогда, когда подвода въехала во двор и за нею захлопнулись тяжелые ворота. В глубине двора белел каменный амбар. Покупатель подвел лошадь вплотную к дверям и, порывшись в кармане, достал ключ.

Но двери он не открыл. Зазвенела щеколда калитки, и во двор шагнул тот самый уполномоченный в заячьей шапке.

— Бог на помощь! — насмешливо сказал он. — Одни-то не управитесь? Хлопцы, сюда, поможем…

Покупатель опешил, ключ упал на землю.

— Что вам надо? Почему врываетесь в ограду? Или вы переняли эту привычку у бандитов?

— Визит вежливости. Кроме того, любопытно, — улыбался уполномоченный. — Куда вы столько хлеба набираете?

— Я человек и не могу, грешный, отучиться от еды. Кушаю! Может, Советская власть меня научит питаться воздухом?

— Хватит, Кирпичников, зубы мыть. Расплачивайся с дедом и открывай амбар.

— На, дед, помянешь мою душу да расскажешь деревенским, как Советы отправляют в темницы людей за свое добро. — Кирпичников отдал Елисею остальные деньги и протянул уполномоченному ключ. Тот открыл двери и не сдержался от возгласа удивления:

— Ну и аппетит у тебя, Кирпичников!

Амбар был забит мешками с зерном. Кирпичников закусил губу, съежился.

— Думаете, что я спекулянт. Честью клянусь, хотел открыть хлебопекарню и продовольственную лавку, — заглядывая в глаза уполномоченному, сказал он.

— Не клянись честью. У тебя ее давно нет. Ребята, сгружайте хлеб. Потом один останется здесь, на страже, другой повезет старика и этого молодого в Совет, чтобы в протоколе расписались. А мы с тобой, господин Кирпичников, пойдем в другое место.

Через несколько минут Елисей и Артемка выехали со двора. На задке телеги примостился пожилой красногвардеец. Закурив самокрутку, он с улыбкой спросил:

— Перепугались небось?

— Перепугаешься. Что только тут делается, ето самое, что делается? — вздохнул Елисей.

— За что его арестовали? — спросил Артемка.

— Контра! — красногвардеец сплюнул. — В городе еды совсем мало, а они, сволочуги, сговорились скупать на базаре и в деревнях хлеб, мясо, картофель. Скупают и прячут в амбары. Расчет какой? Цены становятся выше, а выходит, что в ответе за все Совет. Правда, рабочим не привыкать затягивать пояс, но рабочих в городе не ахти как много. Обывателю же наплевать, какая власть, ему чтобы были жирные щи и булка с маслом.

Артемка подивился хитрости этих самых контриков. Ловко придумали, ничего не скажешь, но тот, в заячьей шапке, молодец! «Бог на помощь!» Здорово!

В Совете составили протокол, заставили подписаться под ним Елисея и Артемку. Елисей взял в скрюченные пальцы ручку, начертил на бумаге крест, напоминающий след куриной лапы.

— В городе вам придется немного задержаться. Вы нужны будете как свидетели.

— Вот беда-то! — ахнул Елисей Антипыч. — Вот влипли так влипли. Куда же коней девать? Чем я их кормить буду?

— По всей вероятности, долго вас не задержим, — человек, писавший протокол, вежливо проводил их до дверей.

Елисей Антипыч всю дорогу до постоялого двора бранился, жаловался Артемке:

— Всю-то жизнь мне не везет, разнесчастному. Нет такой оказии, которая бы со мной не приключилась. Будто нарочно меня подкарауливают всякие напасти. Скажем, у других мужиков бабы как бабы, у меня, ето самое, — зверюга. Чуть чего, хватается за сковородник. Не приведи господь втюриться тут в беду…. Другое несчастье — дочки. Семь штук народилось, а парня нет, без помощников маюсь.

На постоялом дворе их поджидал Федька. Он был в новых суконных брюках и френче. Стоял, небрежно постукивал ногтем по медным пуговицам френча.

— Ты где пропадал? — набросился на него Артемка.

— Мне некогда теперь шататься. Служба, братец.

— Что ты мелешь, какая служба?

— Я теперь анархист. А тебя не возьмут, тонкокожий, говорят.

— Да я и не пойду в анархисты, на черта они мне сдались!

— Я шучу. Гвоздю сказать словечко, он все сделает. Знаешь, какой мировой парень… Водку пьет, как конь воду, ей-богу!

— Нет, не лежит у меня душа к твоему Гвоздю.

— Дурак ты, Артемка. Смотри, одежду мне новую дали, в кармане кое-что имеется. На днях и леворверт Гвоздь раздобудет.

Артемка, конечно, не отказался бы от одежды, какая у Федьки, и от револьвера, но хлестать водку с Гвоздем, а этого не минуешь, — тащи назад.

— Не пойду я в анархисты. Нехорошие они люди, по-моему. Горлохваты, не революционеры.

— Нам-то какое дело, революционеры они или нет. Кормят — и ладно.

— Ну, хватит! — Артемка нахмурил брови. — Любо тебе — иди, держать не стану, меня сговаривать нечего.

— А что станешь делать, дурья голова? Не домой ли наладился? Валяй, на батькиных харчах житье хорошее, — скалил зубы Федька.

Он угадал: об этом и подумывал сейчас Артемка. Именно об этом. Стыдно будет перед матерью, перед батькой, а что сделаешь? Но слова Федьки, особенно же его улыбочка, этакая ехидненькая, повернули его мысли в другую сторону. Он насупился, помолчал и твердо сказал:

— Никуда я не поеду. И в анархисты не пойду. Буду работать.

— Сам себя не прокормишь. Не ломайся сдобным пряником. Гвоздь все обделает, и заживем припеваючи.

— Нет, — упрямо сказал Артемка. — Нет.

4

Листок с адресом привел Артемку в глухой переулок к деревянному дому. Над дверями висел большой лист кровельного железа, изъеденного ржавчиной, на нем кривыми буквами написано: «Союз строительных рабочих». Прибит лист был кое-как наспех, и еле держался. Ветер беспрестанно погромыхивал им.

Эта вывеска не внушала доверия. Артемка посмотрел на нее, на низкие окна, нерешительно толкнул дверь.

В большой комнате было три канцелярских стола, шкаф, закрытый на висячий замок. Рядом со шкафом сидел Рокшин. Он что-то писал, низко наклонившись над бумагой. За его спиной, на гвозде, вбитом в стену, висели пальто и шапка.

Кроме Рокшина, в комнате был еще один мужчина в офицерской гимнастерке с темными полосами на плечах, должно быть, следами погон.

Артемка остановился у стола Рокшина, снял шапку, кашлянул. Рокшин поднял голову.

— Вы ко мне?

— Ага. Я насчет работы. Вы мне сулили…

Рокшин отложил ручку в сторону, выпрямился. Беспокойно поблескивающие глаза ощупывали Артемку. Видно было, что он силится вспомнить, где видел Артемку, когда обещал ему работу.

— Вы мне в Совете написали эту бумажку, — Артемка протянул листок с адресом.

— Совершенно верно! — оживился Рокшин. — Садись. Ты, помнится, из деревни? Давно? Недавно. Чудесно! Как там идут дела? Совет создан или нет?

— При мне еще не было Совета, но к тому двигалось.

Рокшин достал из кармана пачку папирос, протянул ее Артемке.

— Кури.

Артемка отказался.

— Ах да, ты же семейский, — засмеялся Рокшин. — Семейские, как я слышал, консерваторы из консерваторов. Странно, неужели они тоже пойдут за Советами… Послушай, мужики действительно хотят установить Советскую власть? Или ее навязывают свыше?

Этот вопрос заставил Артемку задуматься, вспомнить, о чем говорили мужики дома, у Павла Сидоровича. Хотят не хотят — одним словом не скажешь.

— Не знаю даже, как вам и растолковать. Кто хочет, а кто и нет. По-всякому. Батя мой, он с войны недавно, ничего, к примеру, не хочет, а Клим, к примеру…

Рокшин круто повернулся к мужчине в офицерской гимнастерке.

— Что я вам говорил! Нет, милые мои, крестьянин правильно понимает положение вещей. Его не вовлечешь в авантюру, он не даст себя одурачить демагогической болтовней. Прекрасно, прекрасно… Продолжай, товарищ.

— Ну, Клим, он совсем даже наоборот…

Артем и смущался и не умел коротко рассказать о спорах мужиков, потому решил, что лучше помалкивать. Еще ляпнешь какую-нибудь несуразицу и посчитают тебя за недоумка.

А Рокшин сыпал вопросы, вертелся на стуле, поглаживал мысок редких волос на голове, пыхал папироской. Артемка смотрел на него ясными, бесхитростными глазами и отвечал: «Не знаю. Не понимаю. Не слышал». Он стоял на своем. Что хотел сказать — сказал, хватит. Надо тебе узнать больше, поезжай в деревню, там выспрашивай.

Наконец Рокшину надоело вытягивать из Артемки интересующие его сведения. Он сказал:

— Теперь о работе. Ничего не нашел?

— Где ее искать, ума не приложу.

— Обожди, обожди… Ты же ходил к Серову. Он что, отказался помочь? — Рокшин подался вперед, белый воротник рубашки врезался в худую шею.

— Не был я у Серова. Раз не застал, а потом не пошел.

Не мог же он рассказать ему, что потерял письмо Павла Сидоровича. И как потерял-то!

— Ну хорошо. Можем мы его определить куда-нибудь? — спросил Рокшин, поворачиваясь к человеку в гимнастерке. Тот пожал плечами.

— Некуда, Евгений Иванович, вы же знаете. Более нуждающихся и более нужных людей…

— Ясно! — оборвал его Рокшин.

«Все, не возьмут, — уныло подумал Артемка. — Только выспрашивать мастера».

Рокшин взял ручку, что-то написал на листке бумаги, свернул его трубочкой, подал Артемке.

— С этим пойдешь за город по дороге к Березовке. Там строится мост. В этой артели и будешь работать, — Рокшин покровительственно похлопал Артемку по плечу. — В случае каких-либо затруднений обращайся ко мне.

На постоялый шел Артемка, весело посвистывая. Утрет он нос Федьке. Правду говорят, что мир не без добрых людей. Не тот, так другой поможет в беде… Вот только зря хорошие люди спорят между собой, зря обвиняют друг друга во всяких грехах. Дома — Клим Перепелка, Павел Сидорович и отец, здесь — Серов и Рокшин. По-разному спорят, но спорят, почитай, об одном и том же.

На работу он собрался рано утром. Помог Елисею Антипычу погрузить на телегу мешки с пшеницей. Это были последние мешки. Елисей за день должен был все продать, помощи от Артемки он больше не требовал.

Завязав в платок краюху хлеба и ломтик домашнего сала, Артемка вышел на улицу. Утро было морозное, под ногами сухо похрустывал снег, взвизгивали мерзлые плахи тротуара. За городом дорога извивалась среди сугробов, жалась к худосочному, редкому сосняку. Слева под крутым яром лежала Селенга. Холодно синели плешины льда, чистого от снега…

Дорога сбежала в ложбину, ткнулась в трещину буерака с ломаными берегами. Здесь лежали бревна, чернел бугор свежей земли. Горел костер. На обрубке бревна сидел большеносый чернобородый мужчина.

Артемка спустился к нему, спросил:

— Тут больше нигде не строят мосты?

— А что?

— Работать меня послали. Товарищ Рокшин… Вот письмо.

— Значит, сюда, — мужик непонятно усмехнулся, пошевелил головешки. — Они всех сюда посылают.

Артемка сел на бревно, протянул к огню руки. Мужик поглядывал на него косо, недружелюбно. И этот взгляд смущал Артемку. Неизвестно почему, неизвестно в чем он чувствовал себя виноватым перед этим большеносым дядей с темным, словно бы копченым, лицом.

— Как тут зарабатывают? — спросил он.

Мужик длинно, грязно выругался, плюнул себе под ноги. Неясная тревога охватила Артемку. Что значит это ругательство, эти недружелюбные взгляды? И почему этот мужик ничего путем не скажет? Почему никто больше не идет сюда? Пора бы, кажется, приступать к работе…

Артемка повторил свой вопрос. Пусть матерится, но должен же он сказать, сколько тут платят.

Мужик хмыкнул, уставился на Артемку злыми глазами.

— Ты что, и в самом деле на заработки притащился? Из каких краев тебя занесло сюда? Откуда тебя выпроводили коленом в зад?

— Ты потише, дядя! Что ты на меня взъелся? Меня никто не выпроваживал. Сам сюда приехал.

— Тем хуже для тебя. Не зная брода, не лезь в воду, слыхал это? Тут же работает всякая шушера, буржуйские ошметки. Согнали их с насиженных мест в Расее, они сюда бросились. На работе числятся… Думаешь, работают? Как бы не так! Придут к обеду, потолкутся возле огня и домой отправляются. На пропитание им еще старого добра хватит, не о куске хлеба печаль. Работой они прикрываются. Совет всяких бездельников не шибко жалует. А ты — заработки. Тут заработаешь! С такими дармоедами последние штаны продавать понесешь.

— Неужели так?

— Сам увидишь.

— А что же товарищ Рокшин? Зачем он всяких направляет сюда? Почему он порядок не наведет?

— Это у него спросить надо. Должно, чересчур жалостливая душа. Всех обогреть хочет, а жару-то не шибко много.

— Что же мне делать? — растерялся Артемка.

— В другом месте работу ищи, — смягчился мужик. — Раз ты не дармоед, делать тебе тут нечего. Я тоже уйду.

Мужик говорил правду. Один по одному собирались «строители» у огня, курили, рассказывали друг другу новости, смеялись. Мужик устало упрашивал начинать работу. Его слова оставляли без внимания. Мужик вытащил спрятанный под снег инструмент, бросил им под ноги. Они неохотно взяли лопаты, ломы, кайлы, лениво поковырялись в мерзлой земле с полчаса и опять сели курить.

— Проклятые дармоеды! — кипятился мужик. Артемка работал рядом с ним, тюкая топором по мерзлому сутунку. Топор был тупой, с зазубринами, отскакивал от дерева.

— Они всегда так? — спросил у мужика.

— А то как еще? Всегда лодырничают.

— Поговорить надо бы с ними, может, поймут.

Мужик безнадежно махнул рукой, но не вытерпел-таки, повернулся к огню, крикнул:

— Хватит вам бока жарить!

— Отдохнуть надо. Нельзя же работать без отдыха. — сказал кто-то.

— А я говорю: хватит! — рассвирепел мужик. — До семнадцатого года отдыхали, будет. Сволочи вы!

У огня притихли. Немного погодя там засмеялись. Смеялись они беззлобно, добродушно, и тем обиднее звучал их смех.

— Что ржете, жеребцы стоялые? — с ненавистью бросил им мужик. — Плакать вам надо.

Он засунул топор за кушак, взял на плечо граненый лом.

— Лопнуло мое терпение окончательно. Пойдем, парень. Или ты останешься?

Артемка пошел с ним. От Селенги дул ветер, швырялся крошками черствого снега.

— Ты, парень, встречай на станции поезда. Будешь носить чемоданы и узлы. На хлеб заработаешь, с голоду не умрешь. Потом подсмотришь себе работенку. Мне-то сейчас надо искать, семья на шее, — со вздохом сказал мужик.

Поднялись на бугор. Город был внизу. Отсюда он казался уродливым черным наростом на косогоре. Город не принимал Артемку, выталкивал, как вода пробку.

5

Купцы сидели за столом, заставленным винами и закусками. Говорили громко, перебивая друг друга. Но как только в комнату вошел Федот Андроныч, замолчали. Моисей Родович, хозяин дома, короткий, толстый, сияя приветливой улыбкой, поспешил навстречу новому гостю, подхватил его под руку и усадил за стол рядом с собой.

— Давно ли прибыл? — спросил он, подвигая тарелку с горячими пельменями.

— Сегодня только, Моисей Израилевич.

— Дела-то как? Все богатеешь? — спросил со скрытой язвительностью купец Кобылин. Он все еще не мог забыть застарелую обиду. В начале войны Кобылин условился с интендантским начальником гарнизона поставлять продукты для солдат. Дело было прибыльное, Кобылин уже подсчитывал барыши. Но тут, откуда ни возьмись, вывернулся Федот Андроныч, сунул начальнику взятку и перебил, из рук вырвал доходное дело…

Федот Андроныч подцепил на вилку соленый огурец, неторопливо пожевал его и уже после этого проговорил:

— Кто-то богатеет, а мне, того и гляди, дело свернуть придется. Типографиев не имею, а торговлишкой богатства не наживешь.

— Ты не бросай камни в чужой огород, — тихо, слегка гнусавя, возразил Кобылин. — Типографию я держу не для доходов, а для просвещения народа. Да и то, гляди, не сегодня, так завтра Советы отберут. У Нодельмана уже отобрали.

— Ага, значит, взяли вас за загривок, начали потрошить! — Федот Андроныч как будто даже обрадовался. — Они все поотбирают. — Он оглянулся, понизил голос: — Приехал я к вам, почтенные, за умом-разумом. В Шоролгае у нас тоже этот самый Совет сгарнизовали…

— И у тебя денег требуют? — спросил его Моисей Родович.

— Пока бог миловал… Не про них мой карман.

— Обожди, дойдет очередь и до тебя… Это же разбойники с большой дороги! — Родович потянулся к салфетке. — Не успели дорваться до власти, а уже гнут к земле, разоряют. Преподнесли они нам, Федот Андроныч, налог: восемьсот тысяч рублей немедленно…

— Восемьсот тысяч! — Федот Андроныч открыл от изумления рот, истово перекрестился. — О господи! Почти мильен отдать голодранцам… Неужели покоритесь?

— Собрались вот, думаем, — Родович отодвинул от себя тарелку, достал из кармана жилета часы на массивной золотой цепочке с брелоками. — Времени мало, господа. Ровно через час мы должны быть в Совдепе. Какое решение примем? Что ответим вымогателям?

Кобылин, скуластый, узкоглазый и безбородый, похожий на монгола, побарабанил пальцами по кромке стола.

— Какое решение… — негромко, в нос сказал он. — Одно решение — не соглашаться. А коли и это, паче чаяния, не возымеет действия, тогда с другой стороны подход искать надо.

Федот Андроныч не любил тихоню Кобылина за его манеру говорить. Гнусит, мямлит, не поймешь, что и сказать хочет. Но кого надо улестить — улестит…

Смотрел Федот Андроныч на купцов и чувствовал: не очень-то они уверены в себе, кажись, побаиваются. Сидят, понуро опустив головы, не глядят друг на друга. Будто на поминки собрались.

Федот Андроныч откашлялся, погладил свою черную бородищу с легкой изморозью седины.

— Я, сами знаете, к этому налогу причастности не имею, но скажу: вы правильно решили. Я дома еще учуял, что не для нас эти Советы. Изничтожить их надо, пока не вошли в силу. Деньги у нас — значит, и власть у нас. Власть, она как пузырь. Пока дуешь, он тугой да круглый, а перестанешь — сморщится, на тряпку походить зачнет.

— Правильно, старина! — Моисей Израилевич похлопал Федота Андроныча по широкой спине. — Правильно сказал. Ну, господа, пора…

Купцы встали из-за стола, одеваясь, условились держаться в Совете дружно, на уговоры не поддаваться. Федота Андроныча разбирало любопытство. Почесав затылок, он решил идти вместе с ними, собственными ушами услышать все, что там будут говорить.

В коридоре Совета толкался всякий люд, приходили и уходили рабочие, красногвардейцы, солдаты…

Купцы подошли к кабинету председателя. У дверей стоял солдат с красной повязкой на рукаве. Он преградил купцам дорогу винтовкой с примкнутым штыком и строго потребовал:

— Документы!

— Нас вызывал господин Серов. Вот повестка.

Часовой взял повестку, нахмурив брови и шевеля губами, стал читать. Читал он по меньшей мере минут пятнадцать. Кобылин пробурчал:

— Скоро ли, грамотей?

Оставив слова Кобылина без внимания, красногвардеец свернул бумажку и положил за пазуху.

— Документик без подделки, — важно сказал он. — Проходите.

«Ишь ты, охрана…» — с беспокойством подумал Федот Андроныч.

Кабинет председателя Совета — длинная мрачноватая комната с единственным окном. Вдоль стены с облупившейся штукатуркой стояли стулья, а в конце комнаты — большой стол, заваленный бумагами. Серов поднялся из-за стола, шагнул навстречу купцам, широким жестом показал на стулья, радушно сказал:

— Садитесь.

И сам сел за стол, пригладил рукой длинные черные волосы, зачесанные назад. И в том, как он поправил свои волосы, было столько обычной житейской простоты, что Федот Андроныч с облегчением вздохнул. Этот не станет гвоздить кулаком по столу, топать ногами и кричать. И ничего не выдавит из купцов. Они старые волки.

— Курит кто-нибудь? — Серов подвинул газету и пачку махорки, закурил. — Знаете, зачем вас вызвали?

Купцы закивали головами.

— Тем лучше, не будем тратить лишних слов. Нам очень нужны деньги. И срочно.

Федот Андроныч спрятал в бороде усмешку. Кто же так начинает разговор, без всякого подхода. «Деньги нужны! Ишь ты…»

— Позвольте вопрос: кому это вам? — спросил Родович.

— Власти рабочих и крестьян, разумеется. — Серов стряхнул с папироски пепел, уточнил: — Совету.

— Благодарю… — Родович слегка наклонил голову. — Поскольку власть крестьян и рабочих, с них и деньги требуйте. Так будет справедливо.

— Когда Совет создавали, нас спрашивали? — подхватил Кобылин.

«Ну-ка, ну-ка, как ты вывернешься? Молодец Моисей, ловко его заарканил!» — думал Федот Андроныч, не спуская глаз с лица Серова.

— Верно, не спрашивали, — согласился Серов. — Но ведь и рабочих, крестьян никогда не спрашивали, какая им власть больше подходит. А деньги брали… Так, а? — Черные глаза за стеклами пенсне насмешливо блеснули.

— Не в этом дело. — Родович стиснул сцепленные пальцы, и от ногтей отлила кровь. — Купеческое сословие никогда не отказывалось жертвовать на благое дело. Но тут… Нет, господин Серов. Пустой у нас разговор.

— Вот уж чего нам не нужно, так ваших пожертвований. Жертвуйте на дома призрения, на поддержку престарелых. И вот что… Давайте оставим препирательства. Это бесполезно.

Серов по-прежнему говорил приветливо, и усмешка в глазах не гасла, но Федот Андроныч чутьем уловил его решимость во что бы то ни стало сломить купцов, заставить их раскошелиться.

— Я хочу, чтобы вы поняли одно: мы не допустим, чтобы кто-то пренебрегал постановлениями Совета. — Серов растер в пепельнице окурок, энергичным движением стряхнул с пальцев крошки табака.

— Восемьсот тысяч! Да вы что? Нет у нас таких денег! — Лицо Родовича стало пунцовым от гнева.

— Деньги у вас есть, — терпеливо поправил Серов. — И внесете вы их сегодня.

— Помилуйте! — взмолился Голдобин. — Тысяч сорок, ну пятьдесят наскрести, куда ни шло. Но восемьсот! Восемьсот!

— И сорок не надо давать… — гундосил Кобылин. — Разбой среди бела дня учиняют. По каким законам?

— По законам революции, почтеннейший. По законам справедливости. Жаль, что вы не имеете о них понятия. — Серов встал, оперся руками о стол. — Коротко и ясно, господа: будут деньги?

— Не будет никаких денег! — ответил Родович.

— А вы как думаете? А вы? — у всех поочередно спросил Серов.

И все ответили отрицательно. Впервые за все время Серов нахмурился, даже не нахмурился, просто исчезла усмешка, и взгляд сразу стал твердым. Федот Андроныч беспокойно заерзал на стуле. Что-то сейчас будет. Как он теперь повернет дело? Покричит-покричит и выгонит. И все. И останутся денежки в купеческих карманах. Господи милостивый, спаси от разора честное сословие, помоги, господи, совладать с окаянным, не то всех пристигнет горькая участь.

Серов, сутулясь, твердо ставя ноги, подошел к двери, попросил позвать Жердева. В кабинет вошел человек лет тридцати, светлоголовый, высокий, вся грудь в ремнях. Остановился у порога, молча ожидая, что скажет Серов.

— Этих господ, товарищ Жердев, надо отправить в городскую тюрьму.

— Это произвол! Беззаконие! — закричал Родович.

Кобылин, Голдобин вскочили, замахали руками. Они тоже что-то кричали. У Кобылина и гнусавость куда-то пропала, голос прорезался.

— А ну, молчать! — осадил их Жердев. — Марш по одному!

— Всего хорошего, господа! — сказал Серов, улыбнулся, тряхнул головой, откидывая волосы.

Федота Андроныча такой поворот событий ошеломил настолько, что он безропотно прошел с купцами полгорода, прежде чем сообразил: его-то дело сторона! Подошел к молодому красногвардейцу и, просительно заглядывая в глаза, рассказал, как он попал под конвой. Красногвардеец засмеялся:

— Ну и ну! Вперед наука будет, папаша, не полезешь куда не просят, — добродушно сказал он.

— Так я же не знал… Не знал, вот те Христос! — перекрестился купец. — Вы уж отпустите меня, товарищи красные гвардейцы, отпустите, родимые, век помнить буду!

— Таких правов не имеем. Шагай, папаша, не оглядывайся.

Вместе со всеми его заперли в заплесневелую камеру. Он сел в угол, на голые нары и стал про себя молиться богу. Купцы тихо разговаривали. Потом разговор стал громче, заспорили. Федот Андроныч прислушался. Голдобин обвинял Родовича и Кобылина в недомыслии.

— Надо было поторговаться. Бросили бы сотню тысяч…

— Ни рубля не дадим! — сердился Родович. — Что они сделают? Подержат день-два и выпустят.

— День-два, а если больше? Кто будет дело вести?

Мало-помалу спор перерос в ссору. Шум услышали в коридоре. Загремел засов, и в камеру вошел Жердев.

— Придется предоставить каждому отдельную фатеру. А то, чего доброго, раздеретесь.

— Долго вы нас держать будете? — спросил Кобылин.

— Это от вас зависит. Давайте деньги и катитесь хоть сейчас. А нет, отправим на Черемховские копи уголек рубать. Будем держать там, пока не заработаете восемьсот тысяч.

— А как же я? — Федот Андроныч ухватил Жердева за портупею. — Смилуйтесь, не губите человека без вины. Я не здешний, я из Шоролгая.

— Как фамилия? — Жердев достал из кармана список и, проверив по нему заключенных, отпустил Федота Андроныча на все четыре стороны.

— Вот спасибочко-то вам! Дай вам бог здоровья и долгого веку. — Федот Андроныч стал быстро одеваться. К нему подошел Родович и прошептал:

— Зайди к Рокшину, обскажи, как все получилось.

— Непременно обскажу, — так же тихо шепнул Федот Андроныч и шмыгнул прочь из камеры. Едва удержался, чтобы не побежать по коридору.

Невеселые мысли были у Федота Андроныча. Ведь как круто берут, окаянные! Попробуй таким перечить, живо отправят туда, где Макар телят не пас. А покоришься — разорят, антихристы, разграбят. По всему видно: пришел конец беспечальному житью. Надвигается что-то страшное, безжалостное, ломает и сокрушает все привычное, устоявшееся. В народе пошатнулась вера в бога, семейские стали покуривать табачишко, жениться на сибирячках, скоблить подбородки бритвой. Совесть теряют… Честного человека могут пустить по миру с сумой, а посельгу какого-нибудь посадят править людьми. И за что только наказывает господь рабов своих?

6

К вечеру схлынула волна посетителей, в коридоре Совета умолк говор, стало слышно, как за дверями кабинета прохаживается часовой.

Свет за окном посерел. Он вяло сочился сквозь стекла и растворялся в сумерках, наплывающих из углов. В кабинете, кроме Серова, сидел комиссар продовольствия Сентарецкий, бритоголовый добродушный великан, товарищ Серова еще с времен саратовского подполья. Только что вошел Жердев, сел, положил на стул шапку, потер, отогревая, руки.

— Ну, что твои купцы? — спросил Серов.

— Ни в какую, Василий Матвеевич. А через час к вам придет делегация.

— Какая делегация?

— За купцов хлопотать. Только вы их не принимайте, к чертям всякие делегации! — с горячностью сказал Жердев.

— Почему же, пусть приходят. — Серов встал, зажег лампу, отодвинул ее на край стола.

— Опасное дело мы затеяли, — тихо сказал Сентарецкий.

— Да, очень, — Серов потер ладонью лоб, задумался.

— Ничего они не сделают! — пренебрежительно махнул рукой Жердев. — Если хотите, зажму, сок потечет.

— Они могут сделать многое, ты зря ручкой помахиваешь, — сказал Сентарецкий. — Спрячут товары, закроют лавки, и город останется голодным. Что тогда?

— Не посмеют… Могут они, Василий Матвеевич, так сделать?

— Именно так и сделают, если мы не вынудим их подчиниться. — Серов замолчал, потеребил вислые усы, повернулся к окну. В домах напротив тускло светились огни, бросая на дорогу расплывчатые пятна света.

На душе у Серова было тревожно. Крутое обращение с купцами может оттолкнуть от Совета колеблющихся, сплотить враждебные силы, и новая власть будет вынуждена ломать организованное сопротивление. Не считаться с этим было бы глупо. С другой стороны, если Совет пойдет на попятную, власть его, и без того не твердая, сведется к нулю. А есть ли другие пути? Других путей нет.

— Василий, — сказал он Жердеву, — ты сходи еще раз к купцам, передай, что, если они в течение ночи не решат внести деньги, утром отправим на копи.

— Действительно отправим? — спросил Сентарецкий.

— Иного выхода у нас нет, — Серов, приняв решение, успокоился, — И вот что, Тимофей Михайлович… Нам надо сегодня же подобрать людей. Если купцы не одумаются, мы завтра конфискуем все товары.

— Ох, и шуму будет! — покрутил бритой головой Сентарецкий.

В дверь просунулась голова часового.

— К вам тут просятся. Пускать или не пускать?

— Делегация? Пусть заходят… Ну, а вы, пока буду разговаривать, действуйте, — сказал Серов Сентарецкому и Жердеву.

Они сразу же вышли.

Серов был удивлен и озадачен, увидев среди делегатов Рокшина. В последнее время он все меньше понимал этого человека.

Знал его Серов давно. Впервые встретил в Горном Зарентуе в каторжной тюрьме. Рокшин тяжело переживал заточение, пришибленный, жалкий, он сторонился товарищей, почти не читал книг и не участвовал в спорах. Серов понимал, что тюрьма, тем более каторжная, ломает и не слабых людей, особенно если нет рядом душевного товарища, некому приободрить, не с кем поделиться мыслями. И он мягко, но настойчиво вовлекал Рокшина в разговоры, делился новостями с воли, знакомил со своими товарищами. Отрешенность в глазах Рокшина понемногу таяла. «Спасибо, вы меня спасли…» — сказал Рокшин, когда его переводили на поселение.

Здесь встретился с ним уже после Февральской революции. Рокшин водился с меньшевиками, стал не в меру бойким, торопливым, старательно избегал всяких воспоминаний о каторге. На митингах он яростно выступал против передачи власти Советам, а сейчас — с какой стати? — член делегации…

Усаживаясь возле стола, Рокшин зябко ежился, сметал ладонью налет инея с воротника теплого пальто.

— Холодно, Евгений Иванович? — спросил Серов.

— Да. Что ни день, то холоднее. На улице дышать трудно.

— Это вам кажется, на улице потеплело — и дышать стало определенно легче…

Рокшин понял, что хотел сказать Серов, вскинул быстрый, оценивающий взгляд и сухим, официальным тоном выложил:

— Мы — представители меньшевиков, эсеров и союза торгово-промышленных служащих, уполномочены заявить протест против незаконных действий Совета и потребовать: первое — заверения, что арест купцов ошибка, а не рассчитанная политика угроз и запугиваний, второе — освобождения арестованных, третье — отмены контрибуции, именуемой налогом, — Рокшин поочередно прижимал к ладони тонкие пальцы.

Делегаты придвинулись ближе. Эсер Потакаев, загораживая других, утвердился локтями на столе, смотрел на Серова большими задумчивыми глазами. Он казался робким, застенчивым, но Серов знал, что, пополняя кассу своей партии, этот самый Потакаев выпотрошил немало сейфов.

— Все, Евгений Иванович? — спросил Серов.

— Да, все. Разве этого мало?

— Давайте по порядку. Первое: арест купцов не ошибка. Мы и впредь будем сажать за решетку тех, кто активно противодействует Совету. Второе: купцов мы выпустим немедленно, если они уплатят налог. Третье: отмены «контрибуции» не будет. Что еще?

Потакаев удивленно заморгал глазами, убрал локти со стола.

— Мы организуем забастовку, — подал голос из-за его спины один из делегатов. — Все магазины будут закрыты…

Серов чуть приподнялся, чтобы лучше увидеть того, кто говорит, спросил:

— Вы серьезно?

Ответил Рокшин:

— Вполне! Мы предвидели, что вы откажете.

— Да ведь и мы, Евгений Иванович, предвидели кое-что. — Серов спрятал в усах усмешку. — Организаторы забастовки будут сразу же выдворены из города, над магазинами Совет установит свой контроль.

— Вы недалеко ушли от анархистов! — срывающимся голосом сказал Рокшин. — Те грабят, угрожая револьвером, вы — прикрываясь постановлениями Совета.

Потакаеву не понравилась такая запальчивость, он поморщился.

— Это вы слишком, Евгений Иванович… — Опять положил локти на стол, подался к Серову: — Но я должен сказать, что, отстаивая свободу, нельзя попирать права и нормы.

— А я должен спросить, — в тон ему ответил Серов, — о чьих правах идет речь? О свободе для кого? Советую призадуматься над этим.

Делегаты ушли, пытаясь держаться независимо, с достоинством, но от Серова не укрылось их смущение, даже растерянность. Конечно, они не ожидали такого резкого отпора, рассчитывали припугнуть забастовкой. Нет, господа хорошие, пугливых, слабонервных тут нет. Что бы ни случилось, ни он, ни его товарищи не пойдут на попятную. Но Рокшин… Впрочем, чему удивляться. До тех пор пока есть борьба, будут и заблудшие, и сломленные, и отступники. Хорошо еще, если он в числе первых.

7

Федька сдружился с Савкой Гвоздем. Савка приглянулся ему своей бесшабашностью. Жилось с ним легко и весело. Неведомо как, неизвестно где Гвоздь добывал деньги. Нет-нет да и пригласит Федьку в подвальчик на Лосевской. Похлопает рукой по карману, спросит:

— Выпьем?

Федька не отказывался. Садились всегда за один и тот же стол в углу. Савка подзывал Любку, бросал на стол деньги, приказывал:

— Неси, горячего-холодного, жареного-вареного…

Когда Любка уходила, он подмигивал Федьке:

— Сочная девка, а? Моя краля. — И жмурился, словно кот у печки.

Федька не очень-то верил. Он уже давно заметил, что Савка любит прихвастнуть. Ну, а в общем-то, он парень ничего. Деньги есть — сам пьет, других поит-кормит. Себе даже одежонку добрую не заведет по этой причине. С причудами парень. Рад-радешенек бывает, когда хвалят.

Но иногда хвастовство Гвоздя начинало надоедать Федьке, он резко обрывал дружка:

— Богало ты. Храбрый только за столом. И Любка с тобой только от скуки водится. Она девка видная, а ты что? Ни рыба ни мясо…

— Ты, курощуп, держи язык покороче, а то я заверну тебе башку назад бельмами, — всегда одно и то же отвечал Гвоздь.

— Пусть курощуп, а захочу — твоя Любка будет бегать за мной, как собака за возом.

— Куда ты гож? Левольвер свой отдам, ежели окрутишь Любку.

— А что думаешь… Сказал — сделаю!

Федька, конечно, говорил это не всерьез. Не нужна была ему толстушка Любка. Потихоньку от всех он вздыхал по Уле, тосковал по ее голосу. Случалось, Уля снилась ему во сне, и весь следующий день Федька ходил угрюмый, неразговорчивый. Думки о богатстве, выпестованные дома, тускнели и блекли… У анархистов жизнь, правда, легкая, без забот, но капиталу тут не наживешь. А работать пойдешь — тоже дурных денег никто не заплатит. Без денег же не видать Ульки, не отдадут ее за голодранца.

На Любку Федька не обращал никакого внимания. Бывал у нее с Савкой не один раз, шутил с ней, разговаривал, но красива ли она — не мог бы сказать. А после спора с Гвоздем вдруг разглядел, что Любка — девка хоть куда, завлекательная, можно сказать. Особенно, когда смеется. Зуб один обломан немного, но это ей даже идет. Савку ни в грош не ставит. Куражится над ним, над трезвым, а пьяного боится. Об Артемке что-то часто спрашивает: почему да отчего не приходит… Отбить ее у Гвоздя стоит. К тому же он посулил револьвер… Со всех сторон дело выгодное. Но как быть, когда Савка все время около нее кружится?

Недаром, однако, Федька считал, что он родился в рубашке. Ему всегда везло. Повезло и на этот раз.

Анархисты часто ездили за продовольствием в волости. Хорошо вооруженные, на десятках подвод, они, прибыв в село, требовали с крестьян «революционную контрибуцию» молоком, мясом, мукой-крупчаткой.

В один из таких отрядов и назначили Савку с Федькой. Узнав об этом, Федька срочно заболел. Когда за ним пришел Гвоздь, он лежал на кровати, охал, стонал. Отряд, само собой, не стал ждать, когда он поправится…

Вечером, почистившись для порядка, Федька заявился к Любке.

— Ты еще живой? — спросила она. — А Савка говорил — вот-вот богу душу отдашь.

Любка сидела на кровати, поджав под себя босые ноги, и что-то шила.

— Оздоровил, — Федька разделся. — Твой Гвоздь скорей меня окачурится.

— С чего он мой-то? — Любка откусила нитку, отложила шитье в сторону и пошла кипятить чай.

Сели ужинать.

Федька говорил и говорил. Он и сам не знал, откуда бралась такая прорва слов. Любка грызла мелкими белыми зубами сахар, подливала чай в Федькин стакан и молча слушала.

— О Савке скучаешь? — спросил Федька.

— Не. Тебя слушаю…

— Что ты в нем нашла? Хорошая девка такого на три шага не подпустит.

— Откуда взял, что я хорошая? Была бы хорошая, с этими не водилась бы. Это ты прилип к ним. Ворюгой либо пьяницей сделаешься. Твой товарищ-то умнее. Сразу учуял, что тут дело пахнет керосином.

Напившись чаю, Любка опять забралась с ногами на кровать. Федька присел рядом. Ноги у Любки были толстые, в золотистых волосах, пятки круглые и желтые, будто пасхальные яйца. Федька ногтем провел по одной пятке, она была твердая и шершавая.

— Я щекотки не боюсь, — сказала Любка.

— Нисколько? — Федька обнял ее. Сквозь тонкую рубашку почувствовал под рукой мягкое и горячее тело. Любка осторожно отвела руку, кивнула на окно головой.

— Увидит кто-нибудь из наших, дадут тебе нагоняй… Больные дома лежат, не ходят по девкам…

— Это ерунда! — Федька шагнул к столу и потушил лампу. Любка от неожиданности охнула, а потом засмеялась. Из темноты до Федьки донеслось:

— Вот бы Савка сейчас вернулся. Уж и дал бы он тебе горячих на закуску.

Перед Федькой на мгновение возник образ Ули, но он постарался отогнать его от себя. Горячие ласки Любки опьянили его, заставили забыть все на свете. Незаметно пролетели три дня, а придя на четвертый, он застал у Любки Савку. Тот лежал на Любкиной кровати и охал. Голова у него была повязана окровавленной тряпкой. Незнакомое до этого чувство ревности опалило душу Федьки. С ненавистью посмотрел он на бритое лицо Савки и почувствовал во рту неприятную сухость.

Любка стояла у изголовья кровати и насмешливо улыбалась. «Обожди, я тебе набью харю, паскуда», — подумал Федька и молча сел на шаткую табуретку.

— Выздоровел? — сипло спросил Гвоздь. — А я, брат, слег. Ох, и болит голова! Любка, ты бы тряпку положила. Стоишь, как бурхан бурятский, и не видишь моих страданиев.

— Опять самогонки нализался и мордобитие устроил?

— Какая там самогонка? Благодари бога, что брюхо у тебя схватило, а то бы тоже лежал сейчас, как я. Семейские отлупили. Не хотят давать нам больше ничего, подлые.

В конце семнадцатого и в первые месяцы восемнадцатого года анархисты в Верхнеудинском уезде чувствовали себя привольно. На первых порах мужики безропотно отсыпали из своих закромов и сусеков зерно, вынимали из-за божиц завернутые в тряпицы деньги, отсчитывали рубли на «алтарь защиты равенства и братства». Но скоро увидели, что «защитники свободы» сами съедают продукты, пропивают деньги, и, завидев черное знамя, стали вешать на амбары замки, прятать деньги. Получать продовольствие, фураж, деньги становилось все труднее. Однако с порожними подводами анархисты пока не возвращались. Это случилось впервые. Приехали не только с пустыми руками, но с синяками и без оружия — мужики отобрали.

— Вот до чего дожили. — Савка смачно выругался. — Любка, дай попить, во рту сухота.

Любка покорно пошла к кадке с водой. Федька встал.

— Уходишь? — спросил Савка. — Заходи. На мне все раны моментально зарастут.

Улица была пустынной. С неба смотрела толстомордая луна, закутанная в пелену грязно-серых облаков. Федька ругал себя за то, что связался с Любкой. «Тьфу, патаскуха. И Савку черти приперли не вовремя, развалился на кровати, фон-барон с побитой мордой. Не могли ему мужики череп сломать».

Федька направился на постоялый двор.

— А я все же хочу на приисках счастья попытать, — сказал он Артемке. — Поедешь со мной?

— С тобой опасно ездить, — улыбнулся Артемка, — сызнова к анархистам пристанешь…

— Да нет, я серьезно говорю. Или хочешь всю жизнь носить на вокзале вещи богатым барышням?

— Зачем всю жизнь? Найду постоянную работу.

— Гляди, прогадаешь.

Артемка промолчал. Федька собрался уходить.

— Федька, я совсем забыл, — остановил его Елисей. — Вечером видел Федота Андроныча. Он говорит: «Увидишь Савостьянова парня, пусть зайдет ко мне». Живет купец за Удой. Ты, кажись, знаешь где?

— Ладно, завтра забегу. Ты, Артемка, может, передумаешь? — спросил он на прощанье. Артемка отрицательно мотнул головой.

К Федоту Андронычу Федька пошел рано утром. Купец сидел за столом, перед ним стояла небольшая деревянная, окованная железом шкатулка. Из нее выглядывали пачки денег. Торопливо захлопнув шкатулку, купец строго глянул на Федьку.

— Ты где баклуши бьешь?

— А кому какое дело, где бью, — дерзко ответил Федька.

— Батька велел, чтобы быстренько вертался домой. Отрекется от тебя, усыновит Ваську, и получишь вместо наследства фигу с маком. Ко всему прочему, он твою спину чембуром под тигра разукрасит.

— Руки у него короткие… А наследство мне не нужно. Знал бы, что за этим звал, не пошел бы. Когда домой?

— Завтра утречком, с божьей помощью. Образумься, Федор. Не по-христиански делаешь…

«Тебе ладно рассуждать, — думал Федька, возвращаясь от Федота Андроныча, — с мешком-то денег и я бы так болтал. А к чему такому недотепе деньги? В шкатулке небось золота одного на несколько тысяч…»

Тысячи! С этим можно бы всю жизнь переиначить. На первых порах лавчонку открыть где-нибудь в захолустной деревушке, а там, глядишь…

Засунув руки глубоко в карманы, Федька целый день ходил по городу и в уме у него вертелось одно: «Тысячи! Тысячи!» К вечеру он незаметно для себя оказался у Любкиной квартиры. Посмотрел на завешанные кисеей окна, постучал в дверь.

— Иди, проветришься, — сказал он Любке, когда вошел в комнату. — А мы с Гвоздем одно дело обсудим.

— Никуда я не пойду!

— Катись, раз тебе сказали! — прикрикнул Гвоздь.

Любка ушла. Федька оглянулся, сел рядом с Гвоздем и тихо стал шептать на ухо. Гвоздь слушал, кивал головой. А когда Федька кончил, радостно крикнул:

— Вот это я понимаю! Все будет шито-крыто, это тебе говорит Савка Гвоздь, бывший вор-налетчик, теперь убежденный…

— Тише ты, дурак! — грубо оборвал его Федька.

* * *

Перед утром через спящий город прошли двое. Один был в шинели, второй — в белом полушубке. Лица у обоих были закутаны так, что виднелись одни глаза. По льду переправились через Уду и, чтобы не будоражить собак, задами миновали заудинские улицы. За городом они выбрались на тракт и направились к черневшему невдалеке лесу. Остановились у оврага, перерезавшего дорогу. Летом по оврагу, видимо, бежала вода, на его берегах стояли густые кусты ивняка. За кустами, стараясь не сбить с ветвей легкого инея, они выкопали в сугробе яму и залегли.

На востоке разгоралась заря, бледнели звезды в небе. Начинался суровый зимний рассвет. Тот, что был в шинели, скоро начал ворочаться, высовывать голову из снежного укрытия.

— Торчим тут, а он в теплой постели потягивается.

— Должен выехать, — возразил другой, — слышь?

Где-то в лесу послышался скрип снега. Скрип приближался. Из-за сосен вынырнула лошадь, запряженная в сани. Они насторожились, прильнули к сугробу, их глаза неотступно следили за санями. В санях сидел человек, укутанный в косматую доху.

— Нет, не он, — прошептал тот, что был в белом полушубке, и облегченно вздохнул, а когда сани пронеслись мимо, со скрытой издевкой спросил:

— Чего трясешься, вор-налетчик?

— За-м-мерз…

На дороге показалась пара рослых лошадей. Они легко везли маленькую резную кошевку. Бойко, весело заливались шаркунцы.

— Он! — Тот, что в полушубке, толкнул соседа в бок, нащупал пристегнутый к поясу нож и, едва кошевка поравнялась с кустами, одним махом выпрыгнул на дорогу.

Человек, услышав сзади шум, не оборачиваясь, стегнул лошадей. Они рванули и что было духу понесли кошевку наезженной дорогой. Но тот, что в белом полушубке, успел повиснуть на задке кошевки…

Лошади бежали быстро. Кошевку кидало из стороны в сторону. Полозья взвихривали снег. Человек в белом полушубке встал ногами на концы нахлесток, протянул руку из-за плеча хозяина кошевки, сгреб вожжи, прохрипел:

— Тпр-ру!

Хозяин кошевки выпустил вожжи, хотел обернуться, но не успел. Тускло блеснул нож и вонзился ему в бок. Хозяин охнул, ткнулся головой в передок, а нож снова взлетел и опустился над ним…

Лошади бежали, всхрапывая. Все также весело звенели шаркунцы, вихрился снег под полозьями. Грабитель остановил кошевку. С лихорадочной поспешностью, трясущимися руками выкинул из-под сиденья сено, схватил деревянную шкатулку, окованную железом, выбросил в снег. Прицепив вожжи, чтобы не попали под полозья, шагом пустил лошадей по дороге. Огляделся. Крови на снегу не было, а на клочья сена никто не обратит внимания. Схватив шкатулку, быстро побежал к лесу. Спрятал ее в сугроб под толстой сосной с обломленной вершиной, прошептал: «Налево — овраг и дорога, рядом — две березы, у одной ствол раздвоен…» И только тут он заметил, что держит в руках нож. С отвращением отбросил его далеко от себя, осмотрел одежду — нет ли пятен крови? Вышел на дорогу. Навстречу ему размашисто шагал тот, что был в шинели.

— Ну что?

— Ничего. Решил я купца. Не хотел, а решил, слишком он силен оказался, вроде пороза.

— А деньги?

— Деньги? Денег… нету. Зря мы все начали.

— Врешь, курощуп.

— Поди ты к черту, рыло неумытое.

8

Следствие по делу скупщика зерна Кирпичникова затянулось. Елисей Антипыч томился без дела, жаловался Артему, что на корм лошадям спустит все деньжонки, вырученные за пшеницу. Артемка уговорил его ездить на станцию возить пассажиров. Антипыч долго не соглашался, не верил, что из этой затеи будет толк. Но делать было нечего, и он поехал. Заработок, к удивлению Елисея Антипыча, был хорошим, и он попросил Артемку ездить на второй лошади. Прибыли удвоились. Жадноватый Антипыч даже после того как Совет разрешил ему выезд из города, не спешил возвращаться к своей Харитинье. Старик после работы, да и на работе частенько покупал для «сугрева» шкалик. Выпив, пускался в рассуждения:

— Добро жить в городе, ето самое. Денежки в кармане всегда похрустывают. Выдам своих девок замуж и переберусь сюда.

Как-то поезд запаздывал. Артемка с Елисеем уже около полутора часов сидели на телегах, ожидая его прибытия. Правда, больше сидел Артемка, Елисей же частенько отлучался и с каждым разом становился все разговорчивее…

— Ты, Артемка, — говорил старик, — голова парень. Я бы не додумался, как можно деньги, ето самое, в городе заработать. Зря ты от шкалика отказываешься. Я же тебе за свои деньги куплю.

Елисей Антипыч слез с телеги, но тут наконец дежурный по станции ударил в колокол.

Развевая по ветру белую гриву дыма, пыхтя и отдуваясь, к станции подкатил паровоз с длинным хвостом зеленых вагонов. На перрон высыпала пестрая людская толпа. Закинув за плечи вещевые мешки и винтовки без штыков, шли демобилизованные солдаты из запасных, рядом с ними важно шагали дамы в котиковых шубах и мужчины с подкрашенными усами. Эти бежали из центральных губерний России от Советов, от большевиков.

Артемка пробирался сквозь толпу, громко спрашивал:

— Кого подвезти в город, гражданы и товарищи? За небольшую плату можем доставить вас и ваши вещи, куда прикажете. Гражданы и товарищи…

Его внимание привлекла невысокая, скромно одетая девушка. Она стояла в стороне от людского потока, поставив на землю два больших чемодана. Артем подошел к ней, спросил:

— Хотите, барышня, я вас довезу в город?

— Вы что, извозчик?

— Вроде этого, — улыбнулся Артемка.

Девушка тоже улыбнулась, поправила на голове белый шерстяной платок.

— Коли извозчик — поехали.

Артемка положил чемоданы на телегу, взялся за вожжи.

— Куда вас повезти-то?

Девушка достала из кармана бумажку.

— Думская улица, четвертый дом от угла.

— Это от какого угла?

— Как от какого? Ах, в самом деле… Что ж это я не записала. Мне нужен Спиридонов, Игнат Трофимович Спиридонов. Не слышали, случайно, о таком?

— Нет, не слышал. Я ведь тоже не здешний, не городской, — Артемка ударил лошадей.

— Вы из деревни? Мне отсюда нужно попасть в село. Трудно добраться, не знаете?

— Смотря в какую деревню. Скажем, в Шоролгай, где я живу…

— Вы живете в Шоролгае? — воскликнула девушка. — Мне удивительно везет. Я как раз туда еду, к папе.

— А кто у вас батька, то ись папа?

— Ссыльный, Павел Сидорович его зовут.

— Так вы Нина? — пришла очередь удивляться Артемке.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Ну как не знать? Павел Сидорович наш сосед и мой учитель. Грамоте я у него обучался, книжки читать брал. Он мне говорил, что дочка у него есть, вы то ись. Он вас десять или двенадцать лет не видел.

— Да, да. Я его почти не помню. Совсем маленькой была, когда он уехал. Здоровье у него как? Он мне не писал о здоровье.

— Так-то ничего вроде. Только нога в морошные дни донимает как будто. Ну, да тут ничего не поделаешь, в ненастье у всех старые раны ноют…

— Какие старые раны, вы о чем говорите? — с испугом и удивлением спросила Нина.

Артемка рассказал, как и где ранили Павла Сидоровича.

— Нога у него стала короче, но большой беды нет. Батя ваш держится бодро, здоровье у него крепкое, не сумлевайтесь… Сами увидите. Долго здесь пробудете? Я к тому спрашиваю, что мужик наш один вскорости домой едет, с ним бы и добрались до Шоролгая.

— А он возьмет? Если возьмет, дня тут жить не буду.

Свернув с Большой улицы на Думскую, Артемка подозвал мальчишку, спросил, где живет Игнат Трофимович Спиридонов.

— А вот рядом с нами, — мальчик показал на небольшой дом, срубленный по-деревенски.

Артемка подвернул лошадь к воротам, слез с воза.

— Вы его совсем не знаете? — кивнул он головой на окна дома.

— Нет, конечно. Папа писал, что это его товарищ.

Скрипнула калитка. На улицу вышел высокий сутуловатый человек. Из-под широких бровей на Артемку глянули его суровые глаза.

— Откуда? — отрывисто спросил он, подумал немного и добавил: — Куда?

— Мы разыскиваем Игната Трофимовича.

— Ну, я Игнат Трофимович. Чего надо?

— Барышню вот с поезда к вам привез. Дочка Павла Сидоровича.

Игнат Трофимович ничего не сказал, вернулся во двор, открыл ворота, взял лошадь под уздцы и повел ее к крыльцу. Артемка шел за подводой, с дотошностью крестьянина осматривал двор. Он был невелик, чисто подметен. У одной стены стояла поленница дров, рядом с домом — кладовая, за ней — баня. Посередине, на аршин от земли возвышался сруб колодца. На крышке его лежало обледеневшее ведро с веревкой.

Не проронив ни слова, Игнат Трофимович снял с телеги чемоданы и понес их в избу. Нина отправилась за ним. Артемка нерешительно топтался у телеги. Игнат Трофимович обернулся, сердито бросил через плечо:

— Тебе что — особое приглашение требуется?

В избе, куда вошли они, было чисто. Некрашеный пол был по-деревенски притрушен чистым песком, на стенах висели фотографии, по дюжине в каждой рамке. Деревянная кровать, стоявшая направо от входа, застелена белыми простынями. На ней возвышалась гора подушек в цветастых ситцевых наволочках.

Игнат Трофимович поставил чемоданы у порога, пробурчал:

— Раздевайтесь… Хозяйка придет, чаевать будем, — и сел на лавку, положив на колени большие костистые руки, исчерченные шрамами и ссадинами.

Разговорчивостью он, как заключил Артемка, не отличался. Сел и сидит, что сыч в дупле. Неуважительный мужик, нелюдимый. Ишь, глазищами водит. И как такого Павел Сидорович в друзья себе выбрал?

Молчание тяготило и Нину. Тихо, словно в избе был тяжелобольной, она сказала Артемке:

— Вы попросите мужика, чтобы он меня отвез в Шоролгай. Пожалуйста…

Артемка заметил, что глаза у Нины серые, открытые, как у отца. В остальном же она почти на него не походила. Даже не скажешь, что его дочка. Лицо у нее кругленькое, с ямочками на щеках, а у Павла Сидоровича будто топором вырубленное.

Артемка хотел было сказать, что Елисей Антипыч возьмет ее обязательно, но тут в разговор вступил Игнат Трофимович.

— Извозничаешь, парень?

— Нет, — коротко ответил Артемка. Разговаривать он не был расположен. Ответ прозвучал недружелюбно, неприязненно. Нина, очевидно, для того чтобы как-то сгладить недоброжелательность, сказала:

— Он из Шоролгая.

— А тут что делаешь? — спросил опять Игнат Трофимович.

Артемка хотел ответить так же коротко, как и первый раз, но встретился взглядом с Ниной и сказал мягче:

— Я недавно в городе, на вокзале чемоданы да мешки ношу. А лошадь не моя. Наш мужик подрабатывал.

И он скорее для Нины, чем для Игната Трофимовича, рассказал, как приехал в город, как искал работу, о Елисее Антипыче… Лицо Игната Трофимовича оставалось по-прежнему угрюмым.

— Работу ты себе подобрал неважную. Холуйская работа, — проговорил он.

— А что же мне делать? — развел руками Артемка.

Игнат Трофимович ничего не ответил, и возникший было разговор оборвался.

Неприветливость Игната Трофимовича произвела на Артемку неприятное впечатление, и он не стал долго у него задерживаться. Уехал на постоялый двор, пообещав через часок вернуться, показать Нине город. Она его об этом попросила.

Елисей, услышав, что с ним собирается ехать дочь Павла Сидоровича, заупрямился.

— И что ты выдумал, Артемка? Она же барышня, с ней особливое обхождение требуется, ето самое. А в дороге и без барышнев наплачешься…. Несогласный я…

Неуступчивость старика огорчила и рассердила Артемку.

— Не ждал я, Елисей Антипыч, от тебя такого. Придется мне поискать другую подводу. На тебе свет клином не сошелся.

— Вот горюшко-то мое! Тебе-то какая надобность возиться с этой девкой?

— А какая была надобность с тобой возиться? — с сердцем бросил Артемка.

— Ладно, увезу, — сдался старик. — Но ноги али нос отморозит — пусть учитель меня не винит.

Окончательно договорившись с упрямым стариком, Артемка помог Нине перенести вещи на постоялый. После этого повел ее в город.

Чувствовал он себя не в своей тарелке. Рядом с ней сам себе казался тяжеловесным, неуклюжим и, пожалуй, глуповатым. Она совсем не такая, как деревенские девчата. С теми о чем хочешь говори. Можешь и за бок ущипнуть, не обидятся.

На базаре, увидев баб в ярких, цветастых сарафанах и кичках, Нина остановилась, присмотрелась к ним, удивленно спросила:

— Это кто же такие? Откуда они?

— Наши, семейские тетки.

— Какие, ты сказал?

— Семейские. Ну, русские же, только семейские.

— А почему вас так называют?

— Нас сюда царица Катерина ссылала семьями. Ну и пошло с той поры — семейские.

— А за что ссылала?

— Наши деды непокорными были, старую веру на новую, никонианцами придуманную, менять не хотели. Был в старинные времена патриарх Никонка, от него все и пошло. До сей поры старики клянут того Никонку…

— До чего интересно! Я себе такой наряд обязательно сошью. Тоже буду семейской… теткой. — Она засмеялась.

Артемка тоже засмеялся. Не так уж она и похожа на барышню. Образованностью своей не козыряет, не задается. Веселея, Артемка предложил:

— Давайте поедим пирожков горячих. Страсть как люблю пирожки.

— И я люблю.

Артемка взял пару горячих пирожков, подал один Нине. Она ела, обжигаясь и дуя на начинку из рубленых потрохов.

— Вкусно?

— Очень!

— Еще парочку возьмем?

— Возьмем.

Потом пошли по Большой улице. Недалеко от второвского магазина Артемка остановился, показал на невысокое каменное здание, сказал:

— Это иллюзион. Там, говорят, живые картины показывают.

— А ты разве не был?

— Нет. Денег у меня не густо. — Артемка опустил руку в карман, нащупал бумажки, решился: — Пошли поглядим. Сейчас я все-таки зарабатываю. У тебя-то есть на что купить билет?

Нина прыснула в кулак, толкнула его локтем и сквозь смех сказала:

— Ох и кавалер!

— А что? Не так что-нибудь сказал?

— Так, все так, — Нина вытерла концом платка выступившие на глаза слезы. — Знаешь, в иллюзион мы сходим в другой раз. Хорошо?

Прошли до конца улицы. От домов с огородами в гору поднимались бронзовоствольные сосны.

— Сколько тут лесу! — удивилась Нина.

— Этого добра у нас хватает. А вот красоты, какая в других городах бывает, у нас нету.

— Этот лес тайгой называется, да?

— По-всякому, кто как хочет, тот так и называет.

— Около Шоролгая тоже тайга?

— Ну конечно.

— Страшно небось, да?

— Чего?

— Ну, медведи, волки…

— Да нет. Медведи, они своих знают, не трогают. А кто приезжий, на улицу не высовывайся, — с серьезным видом сказал Артемка.

— Смеешься? Ты знаешь, мне Сибирь представлялась темной, жуткой, а тут вон как солнышко светит…

— Ты где жила?

— В Саратове, у тетки.

— A-а, это на Волге…

— Ты посмотри, и географию знаешь!

— Нет, я частушки знаю. «Ростов на Дону, Саратов на Волге, я тебя не догоню, у тя ноги долги».

Ходили по улицам до позднего вечера, и Артемке казалось, что Нину он знает с давних пор и было жаль, что через день она уедет, а ему опять будет тоскливо в этом городе, где так много людей, но нет ни одного своего человека, с которым можно было бы так же вот пошутить, посмеяться. Федька не в счет, совсем откололся, глаз не кажет. Эх, если бы можно было уехать вместе с Ниной…

На прощание сказал ей:

— Будешь у наших, не говори, что я работы не нашел. Переживать будут. И про письмо помалкивай.

Он купил немного гостинцев и, завязывая узелок со сладостями, радовался, что передаст их матери Нина.

Уехали Елисей Антипыч и Нина рано утром. Он проводил их за город, до леса. Здесь слез с телеги. Нина подала ему маленькую захолодевшую руку.

— Зайди к Игнату Тимофеевичу. Он просил…

Подводы тронулись. Артемка все стоял на дороге, пока они не скрылись за бугром. День был пасмурный, на землю падали редкие пушинки снега, припорашивали следы колес…

Заходить к Игнату Трофимовичу не хотелось, доброго от него все равно не услышишь. Но раз посулился Нине — надо исполнить. Направился к нему вечером, закончив работу на вокзале.

Игнат Трофимович пришел из бани. Распаренный, потный, лежал на кровати в белой нижней рубашке. Жена его, разговорчивая и добродушная толстуха, сразу понравилась Артемке. Она рассказывала о том, что хлеб становится все дороже, а масла не купишь ни в какую, что на базаре поговаривают, будто в скором времени жизнь и того хуже будет.

— Хватит тебе, Матрена. Я, парень, не напрасно звал тебя. В типографию купца Кобылина требуется рабочий. На черную работу. Потом можно будет и учеником. Как смотришь на это?

— А примут?

— Примут. Матрена, принеси-ка нам квасу. А ты раздевайся, — обратился он к Артемке.

Матрена тут же поставила на стол стеклянную банку с квасом и два стакана. Увидела разорванный рукав Артемкиной рубахи, всплеснула руками.

— Сымай! Давай, давай, какие могут быть разговоры. А сам иди-ка в баньку. Она у нас во дворе. Жару много, старик?

— Хватит. Иди, парень.

Пока Артемка мылся в бане, Матрена починила и выстирала его рубашку, повесила сушить.

— Высохнет не скоро, придется тебе переночевать у нас. А завтра со стариком на работу пойдете.

Глава четвертая

1

Непривычно и радостно было Павлу Сидоровичу, возвращаясь поздно вечером из Совета, видеть в окнах своей избёнки свет, знать, что его ждет дочь. Дочь… Даже само слово, с тех пор как Нина здесь, звучит по-новому, вмещая в себя удивительно много.

На крылечке он очень тщательно вытер ноги, открыл дверь. В очаге ярко горели смолянки, рыжие языки пламени облизывали черные бока чугуна. Нина, отворачиваясь от огня, поправила щипцами дрова, отбросила пальцем прядь волос, упавшую на лоб, и он снова поразился, как много у Нины общего с покойной матерью. Тот же нос, маленький, слегка вздернутый, те же губы, готовые, кажется, в любой момент сложиться в улыбку, и улыбка та же: или светлая, застенчивая, или лукавая, простодушно-хитроватая, или откровенно-озорная. Только волосы… Саша их зачесывала назад и скручивала на затылке в тугой узел, а Нина заплетает в косы и укладывает короной вокруг головы. Когда дочка впервые переступила порог его избы, он даже испугался, показалось, что это пришла Саша, пришла, откуда никто не возвращается.

— Ну, дочка, угощай… — сказал он, усаживаясь за стол. И это было тоже непривычно — не топтаться у печки, готовя себе ужин, сидеть и ждать, когда она поставит на стол самовар, нарежет хлеба…

— Папа, почему здесь люди какие-то… — Нина запнулась, подбирая слово, — ну, какие-то не такие? Пошла я в лавку, а на меня со всех окон смотрят и ребятишки бегут за мной, в лицо заглядывают.

— Это потому, что ты у меня такая красивая, — пошутил он.

— Они какие-то простодушные… Да, папа? — немного смущенная его шуткой, спросила она. — Ты знаешь, у меня сердце в пятки уходило, когда собиралась сюда. И всю дорогу боялась. А встретила в Верхнеудинске Артемку, и перестала бояться. Он такой славный, папа. И все они такие же славные, наверно.

— Узнаешь в свое время, не спеши.

— Но мы же скоро уедем. Да?

— Скоро сказка сказывается, Нина…

Об отъезде ему говорить не хотелось. Сейчас он пахарь и сеятель на отведенной ему десятине. В жестокие холода он готовил семена и удобрял почву. Зерна брошены в землю, пробились первые всходы, со временем они окрепнут, пойдут в рост, и тогда он может ехать домой. Домой… Собственно, какой у него дом? Нина здесь, и дом здесь, и уже не сосет его тоска, как недавно.

— Ты бы мне рассказала, как жила без меня, — попросил он.

— Я же рассказывала. — Нина поставила на стол тарелки с кашей. — Просто скучно мне рассказывать, и нечего.

В общем-то, она говорила правду. Ее жизнь была небогата событиями. Росла у тети, Сашиной сестры, женщины доброй, но абсолютно далекой от всего, что можно отнести к политике, на всю жизнь напуганной смертью Саши в тюрьме. Окончила гимназию, потом поступила на курсы медсестер, поработала в госпитале, пока не скопила денег на дорогу. О революции, о партиях у нее были очень смутные представления, и она, кажется, не проявляла к этому особого интереса (сказывалось влияние тети), что не совсем нравилось ему.

— Ты как решилась ехать в такую даль? — спросил он. — Сама же говоришь: боялась.

— Знаешь, папа, я трусиха, каких мало. Пришла первый раз в госпиталь, увидела бинты в крови и чуть не упала в обморок. А потом ничего. И всегда у меня так. Я себя теперь знаю и страху не поддаюсь… И мне очень хотелось видеть тебя. Плохо жить без отца, без матери. Нет, я на тетю не обижаюсь, но все равно плохо. Во сне тебя часто видела, когда была маленькой. Ты брал меня на руки и подбрасывал высоко-высоко, а я смеялась. И после этого тосковала еще больше…

Кто-то хлопнул воротами, быстро взбежал на крыльцо, резко дернул двери. Это был Клим. Запыхавшись, он крикнул с порога:

— Тимошка горит!

И сразу же убежал. Павел Сидорович выскочил из-за стола, кое-как оделся. Нина испуганно смотрела на него. Он задержался у дверей, торопливо проговорил:

— Ты не беспокойся… — надо было сказать еще что-то, но он ничего не придумал, шагнул в холод ночи, застегивая на ходу пуговицы полушубка.

Полная луна освещала одну сторону улицы белым светом, другая расстилала на дорогу черные тени заборов и домов. Тимохин дом был на освещенной стороне, возле него толпились люди, пахло дымом и горелой шерстью. Горел не дом, а омшаник, приткнутый вплотную к сеновалу. Пожар почти загасили. Черная, обугленная стена, закиданная снегом, шипела и потрескивала, дым и пар клубами уходили в небо.

— А я тебе говорю: подожгли! — услышал Павел Сидорович чей-то голос.

— Так и я говорю то же самое. — Это сказал Савостьян. Он стоял чуть в стороне, опирался на лопату.

— Но за что?! — крикнул Тимоха. — Кому стал поперек горла?

Всего несколько дней назад на Трех Верстах сгорел зарод Тимохиного сена. Тогда думали, что это случайность. Курил какой-нибудь пастух, бросил окурок…

— Подожгли? — спросил Павел Сидорович у Тимохи.

— А то нет? Искру сюда не донесет. Да и не загорится сейчас стена от искорки. Жалко все следы позатоптали.

— Ты сам увидел огонь?

— Нет, Семка. Вышел на двор — светлеет что-то на задах. За что, Павел Сидорович, напасть такая?

К ним подошел Клим. Все лицо выпачкано в саже, руки без рукавиц и тоже в саже.

— Это они за Семку отплачивают, Тимошка.

И Павел Сидорович подумал об этом тоже. Повернулся к Савостьяну, вглядываясь в его лицо, спросил:

— Как считаешь, правильно говорит Клим?

— Все могет быть. Я же толковал: семейщина, она зубастая, забижать себя, супротивничать никому не даст, она кусается.

— Порассуждай-ка, порассуждай!.. — надвинулся на него Клим. — Может, сам и подпалил, а теперь проповедничаешь!

— Не кидайся, Климка, на любого встречного! Подпалил не я. А кто, дознавайся, раз ты власть. Поищи ветра в поле! — Он отбросил лопату и пошел прочь.

Народ стал расходиться. У омшаника остались Клим, Семка со своей бабенкой, Тимоха и Павел Сидорович…

Стена уже не дымилась, но они для верности обсыпали ее снегом.

— Придется нам с Глашкой куда-то подаваться, — уныло сказал Семен. — Разорят из-за нас Тимоху.

Тимофей молчал, насупясь соскребал лопатой угли со стены.

— Поговорим завтра, — сказал Павел Сидорович.

Он знал, что именно сейчас нельзя никуда уезжать Семену. Не этого ли добиваются ревнители веры и старины… Каким языком заговорил Савостьян! Куда подевалась его благодушная снисходительность. Припекло, видать. Хотят застращать мужиков, добиться, чтобы не Совет был властью в Шоролгае, а духовный пастырь и крепыши вроде Савостьяна. И знают, куда бить. Не сможет Совет защитить одного человека, какое к нему доверие будет? Все продумали. И наказать некого. И защитить дом Тимофея невозможно. Не будешь же держать возле него охрану. Да и что толку с охраны. Надо придумать что-то совсем иное.

Занятый этими мыслями, он, возвратившись домой, быстро поужинал, сел к очагу. Огонь догорал, угли покрывались пеплом. Нина молча убирала со стола, не мешала ему думать. Когда он сказал ей, что Тимофееву усадьбу подожгли и коротко рассказал историю Семена и его жены-карымки, Нина как-то сразу притихла.

Взяв полено, он отщепнул несколько лучинок, бросил на угли, сверху положил дров, и в очаге вновь вспыхнуло пламя, свет упал на окно и заискрились обмерзшие стекла. Он почему-то подумал, что, возможно, и Савостьян сейчас сидит у такого же огня, посмеивается в рыжую бороду…. А напрасно посмеивается, совсем напрасно…

— Как это ужасно, папа! — Нина придвинула табуретку к очагу, села. В больших серых глазах ее прятался испуг.

— Что ужасно, Нина?

— Да все… И поджог, и что с Семеном так обошлись.

— Конечно, это ужасно, и, к сожалению, подобного этому немало на нашей грешной земле. А ты — скорей домой.

Нина ничего не ответила, но, когда он лег спать, мучаясь думами, как оградить Семена и дом Тимохи, она сказала из темноты:

— Папа, а ты хочешь, чтобы и я с тобой осталась?

— Не знаю… Надоест тебе.

— Тебе же не надоело! А я хочу быть… хочу помогать тебе.

Он улыбнулся. Святая простота!..

Утром, все продумав и взвесив, он вместе с Климом зашел к Тимохе, и втроем они еще раз обсудили со всех сторон план действий, составили список наиболее заядлых подпевал уставщика.

Часа через два, по вызову Клима, в Совет явились уставщик и Савостьян. Лука Осипович даже не сел. Обращаясь к одному Климу, строго спросил:

— Чего надо? Зачем понадобились?

Савостьян старался держаться на короткой ноге, но взгляд его был насторожен, выжидающ.

— Мы вас долго держать не будем, — сказал Клим, протянул список уставщику. — Возьми эту бумагу, Лука Осипович, и спрячь за божницу. Храни ее пуще святого писания.

— Для чего мне ваша бесовская грамота?

— Возьми, — Павел Сидорович насупил брови. — В этом списке те, кому придется своим добром расплачиваться, если сгорит дом Тимофея или случится что другое.

— С какой такой стати? — Савостьян глянул через плечо уставщика на список. — Других глупостев не могли выдумать?

— Ты от этой глупости станешь смирней теленка! Понятно тебе? — резко оборвал его Клим. — Придумали тоже, огнем пугать. Еще раз попробуйте. Мы даже тушить не станем. Не дом Тимохи будет гореть, а твоя телочка, Лука Осипович, твои конюшни, Савостьян. За все до последней палки и тряпки с вас сдерем.

— Вот вы как? — Савостьян с откровенной злобой посмотрел на Павла Сидоровича. — Твои придумки?

Выдержав его взгляд, Павел Сидорович с язвительной усмешкой ответил:

— Советская власть — она зубастая, Савостьян.

2

Недели через три после крещения ударила вдруг ростепель. По колеям дорог поползли мутные ручьи, в низинах заблестели лужи. Подставив теплому солнцу бока, у заборов целыми днями грелись коровы, сонно пережевывая жвачку, а на резных наличниках окон весело чирикали воробьи, ворковали голуби.

Казалось, зима ушла невозвратно. Но с севера, через Тугнуйский хребет переползли отягощенные снегом облака, и в мутную воду луж, на плешинки проталин, на поля и крыши домов повалились мокрые хлопья. К вечеру похолодало, подул ветер, и задымилась на улицах поземка.

Захар стоял за сараем, в затишье, прислушивался к шороху ветра, ловил на раскрытую ладонь отвердевшие снежинки. Снег — это хорошо: земля насытится влагой, урожай, господь даст, добрый уродится, отдохнет малость народ, наестся досыта и станет добрее, и кутерьма, какая поднимается, затихнет.

Раздумывая о подступающей весне, об урожае, он подбросил лошади сена, потрепал ее рукавицей по шее. Лошадь подхватывала вислыми губами пахучую траву, вкусно похрустывала. Добрая еще лошадь, не изработанная, жалко — одна. Будь две таких, сколько земли поднять можно! Артем что-то примолк. Послал весточку с учителевой дочкой, и с тех пор ни слуху ни духу.

В последнее время он только о том и думал, как добыть коня на время весеннего сева. Без второго коня хозяйство не поднять. На Артемку, по всему видно, надеяться нечего. Наверно, что заробит, то и проест. Да еще, упаси бог, заведет ухажерку, фитюльку какую-нибудь городскую…

Кто-то постучал в ворота. Поставив вилы в угол, Захар вышел во двор. Над воротами возвышалась голова Базара в лохматом малахае.

— Эге-ге! Здравствуй-ка, хозяин! — весело крикнул пастух, и в улыбке сверкнули его белые зубы.

— А, тала! — обрадовался Захар. — Давай заезжай. — Он торопливо раскрыл ворота, и Базар, покачиваясь в седле, въехал во двор. Захар взял из его рук повод, привязал вспотевшую лошадь к предамбарнику.

— Пусть-ка подсохнет, потом дадим ей сена. Пошли в избу. Как здоровье твоего батюшки-то?

— Здоровье батьки хорошо. Большой поклон передавать тебе велел.

Дома Захар сказал Варваре:

— Вот это и есть тот самый Базар, о котором я говорил. Видишь какой — орел прямо. А ты садись, Базар, садись. Да раздевайся, у нас тепло, не то что в юрте. Сейчас будем пить чай, разговаривать.

Базар неловко присел на табуретку. Он чувствовал себя на ней, как гусь на ветке дерева. Узкими глазами внимательно осмотрел дом, восхищенно щелкнул языком:

— Хорошо живешь. Окошки большие, солнышка много. Хорошо!

— Ну где там хорошо! — возразил Захар. — Против юрты, конечно, но наш дом хуже многих в деревне.

— Э, наша юрта совсем худая. А пастухи тоже хотят жить в доме с большими окнами.

— А чего же не живете? Стройте и живите на здоровье.

— У нас только Еши да Цыдыпка могут дома себе строить. А мы нет… У пастухов даже юрты чужие. Пастухов при царе обижали, другая власть пришла — обижали, Советская власть пришла — тоже обижать стала. Зачем обижает Советская власть?

В голосе парня горечь, узкие глаза вопрошающе смотрят на Захара. И Захар, не выдержав его взгляда, отвернулся, неуверенно и глухо сказал, скорее даже спросил:

— Не может этого быть…

— Не может, говоришь? Ай-ай, мне не веришь. Базар никогда не брехал! Базар честный человек. Советская власть тоже плохая власть, как собака у кошки последний кусок мяса хватает.

— Что-то я не пойму тебя. Вы когда поставили у себя Советскую власть? — спросил Захар.

— У нас Еши — Советская власть, Цыдып — тоже Советская власть. Налог большой берут, говорят, русские требуют.

— Тут что-то не то. Не может так Советская власть… Вообще-то надо к учителю, к Павлу Сидоровичу, сходить. Он растолкует все, как надо. А я человек маленький, — Захар беспомощно развел руками. — Давай, Варвара, ставь пока самовар.

Накормив Базара, он повел его к учителю. Павел Сидорович был дома. У него сидел Клим Перепелка.

— Вот жаловаться на Советскую власть приехал, — Захар кивнул на парня…

— Чего? — хмуро переспросил Клим.

— Жаловаться, говорю, приехал парень на то, что Советская власть занимается обдираловкой пастухов, — твердо произнес Захар.

Павел Сидорович усадил Базара, стал расспрашивать. Клим свернул самокрутку, подошел к печке, выкатил алый уголек, прикурил.

— Что тебя не видно? — спросил он Захара, часто затягиваясь.

— Я все же крестьянин, — с усмешкой ответил Захар. — Плохое ли, хорошее ли, а у меня хозяйство. Весна на носу, сеять скоро надо. Я политикой не питаюсь, как некоторые.

— Не подковыривай, бросай это дело. Скажи лучше, семена-то есть?

— Семян вроде хватит. А вот лошадку вторую надо бы. Нынче хочу побольше посеять.

— Потом продавать?

— И продавать, и кормиться.

— А у некоторых семян вовсе нету. И пахать им не на чем, — с тоской проговорил Клим. — Ты метишь в богатенькие вылезти, а кое-кто без хлеба останется.

— Не я же виноват.

— Я не говорю, что ты. Виноваты царь, война, временные, кол им в горло! Новая власть должна всех накормить. И накормит. Но помощь ей требуется, понимаешь?

— Сызнова агитацию наводить начинаешь? — перебил Клима Захар.

— Какая, к чертовой бабушке, атитация! Новой власти опора нужна. Мы воевали, видели жизнь и мировой пожар революции…

— Брось, Клим. Надоело. Долбишь одно и то же, как дятел дерево.

Лицо у Клима передернулось, вспыхнуло. Он глубоко и быстро затянулся табаком, закашлялся. Кашлял долго, с надрывом. Вытер слезы, наклонился и тихо, чтобы слышал только Захар, прошептал:

— Ты-то и есть дерево. С гнилой сердцевиной. Смотри, подует ветер — не устоишь, свалишься и будешь лежать прелой колодой.

Захар так же тихо ответил:

— Поди-ка ты к кобыле под хвост, обучатель. Самого учить надо.

— Уж не у тебя ли мне уму-разуму набираться?

— Всяк Семен про себя умен.

— Во-во! — подхватил Клим. — Ты такой. Пока не возьмут за шиворот, сопишь в две дырочки, радуешься, что стороной обходят. Но трясти зачнут — взвоешь, к нам нам же прибежишь защиты просить.

— Не прибегу, не дождешься.

Мужики друг от друга отвернулись и замолчали.

— …Себе забирает. Говорит, русская власть приказала. Совсем худо жить стало, — услышал Захар голос Базара.

Павел Сидорович молчал. Его лоб прорезала глубокая складка, брови насупились.

— Подумать только, что творят! — Павел Сидорович поднялся. — Надо бы раньше приехать, Базар. Слышь, Клим, какие дела! Еши Дылыков и Цыдып почти со всех пастухов налог собрали. Будто бы Советская власть им поручила собирать. Ну и ловкачи!

— Так я туда поеду. Живо наведу порядок, покажу им, какая это есть, наша власть! — зло сказал Клим. — Вот подлецы. Заарестовать их надо!

— Арестовать, Клим, проще всего. Но этим дело вряд ли исправишь. Нужно создать там Совет, а это посложнее. Тебе одному с таким делом не справиться. Да не обижайся ты! Туда нужен человек, хорошо знающий бурятский язык, их обычаи.

— Где же возьмешь шибко знающего человека? — возразил Клим. — Пока мы тут шель-шевель, Еши таких делов наворочает, что потом не расхлебаешь.

— Знающий человек у нас есть. Попросим Парамона. Он скоро сюда приедет и все сделает, как надо.

— Разве Парамон знает по-бурятски? — удивился Клим.

— Свободно разговаривает. Ну вот что, Базар, поезжай-ка домой. Скажи улусникам, чтобы они ничего не давали Еши, а через несколько дней мы все уладим.

Когда Базар и Захар уходили от Павла Сидоровича, Базар сказал, ударив себя плетью по голенищу унта:

— Я так и думал, что Советская власть хорошая.

— Хорошая-то хорошая, — усмехнулся Захар. — А за так и она поить и кормить не будет. Клим вот возится с ней, как кошка с салом, а ребятишки его голопузыми ходят. Ты таким не будь, упаси тебя бог. Заводи-ка себе скота поболе. Ты парень молодой, сметливый, скоро можешь в люди выйти. А богатому не каждый решится набить морду-то. Связываться же с властями не мужицкое дело.

— Морду бить мне и так никто не посмеет. Пусть только кто полезет.

3

Васька Баргут проснулся, как всегда, рано. Умылся, затопил печь и вышел на скотный двор.

Светало. В деревне перекликались петухи, скрипели и хлопали ворота. Под ногами похрустывал ледок, воздух был пропитан какой-то особой, предвесенней свежестью.

Баргут открыл двери сеновала. В нос ударил терпкий запах гнилого сена. Плохое сено осталось — одонья, прелые, слежавшиеся пласты. Васька быстро набросал корм коровам и пошел в конюшню. Увидев его, лошади повернули головы, рыжий жеребчик тихо заржал. Баргут погладил его по спине.

— Бедненький мой! Не скусно? Что же я сделаю? Доброго сена нету, хозяин не дает, к весне бережет.

Васька печально вздохнул и направился к выходу. Во дворе остановился, прислушался. Хозяева, видимо, спали… Он воровато оглянулся и побежал к амбару. Из щели в углу достал большой ржавый согнутый гвоздь и вставил его в скважину замка. Запоры у Савостьянова амбара были прочные, железным ломом не откроешь. Но Баргут раз, другой повернул в замке гвоздь — и двери раскрылись.

Васька шмыгнул в амбар, вскоре появился с мешком овса на плечах. Так же быстро закрыв замок, унес мешок в конюшню, высыпал в кормушки лошадям. Узнает про это Савостьян — беды не миновать. Своеволья он не потерпит…

Вернувшись в зимовье, Баргут подбросил в печку дров, стал чистить картошку. Савостьян много раз звал его питаться за общий стол, но Васька отказывался — в зимовье ему было вольготнее.

За дощатой перегородкой зимовья сопели и постукивали копытами телята. Потрескивали в печке дрова. Баргут вымыл очищенную картошку и поставил на печь.

Под окном тяжело протопали, и в зимовье вошел Савостьян.

— Кормил скотину, Васюха?

— Кормил. Не хочут кони жрать гниль.

Савостьян сел на лавку у стола, задумался.

Васька снял с печки чугунок с картошкой, поставил на стол, нарезал большими ломтями хлеб. Был великий пост: мяса, молока, рыбы есть не полагалось. Васька насыпал в солонку толченого конопляного семени и, макая в него картошины, стал есть. Савостьян покосился на него, спросил:

— Скусно?

— Угу, — промычал Васька. — Садись, ешь.

— Чай есть у тебя?

— Есть.

— Наливай. — Савостьян сбросил с себя зипун и потянулся к чугунку с картошкой. — Ты бы ее в золе испек — объеденье! Корочка похрустывает… Я, бывало, в ночное ездил, всегда с собой сумку бульбы возил. Родитель мой человек не шибко богатый был. Это я поднялся. Этими вот руками все сделал и добыл. — Савостьян положил руку на стол ладонью вверх. Она была бугристой от желтоватых мозолей. — А теперь этот кривоглазый сатана, Климка, ходит по деревне и обзывает меня грабителем, шкуродером. Ух и ненавижу подлую морду… А все от учителя идет, Васюха. Припугнуть бы, чтобы из своей избенки не вылазил, а кто решится? Трусоватым стал народишко.

Поев, Савостьян поднялся, накинул зипун на плечи:

— А за сеном ты к Еши Дылыкову сбегай. Может, даст в долг воз-другой.

— Когда ехать?

— Сегодня поезжай. Сначала вершно сбегай, договорись.

Сразу после завтрака Васька оседлал рыжего жеребчика и поскакал в улус.

За деревней, где глубокие колеи протянулись через луг, Баргут натянул поводья и перешел на шаг. Впереди двигалась телега с высокими стойками. На ней сидела девушка и что-то пела. Слов Баргут не разобрал, но по голосу узнал Дору Безбородову, тронул лошадь и быстро нагнал телегу.

Дора оглянулась, перестала петь. На ее лице, разрумяненном ветром, вспыхнула радостная улыбка.

— Далеко ли, Баргутик?

— До улуса, — Васька поехал рядом с телегой. Дора смотрела на него и чему-то улыбалась. От ее улыбки Баргуту становилось неловко: молчит и посмеивается. Уж спросила бы о чем-нибудь…

— А ты куда едешь, Дора? — нашелся наконец Баргут. Сказал это с трудом, словно перевернул камень, вросший в землю.

— Я-то? За соломой еду на поля. А люди, значит, брехали… — Дора снова умолкла и улыбнулась.

Васька спросил:

— Чего брехали?

— Девки говорили, будто ты можешь за целый день слова не сказать. Я даже загадала насчет кое-чего, заговорит, думаю, али нет.

— О чем загадала?

— Ну, уж не тебе про это знать, — Дора лукаво повела бровью. Баргут повернулся в седле, подобрал поводья. Дора увидела это, и улыбка на ее лице погасла.

— И впрямь ты нелюдимка, Баргут. Не брехали, выходит, девки.

— Я же тороплюсь, — пробурчал Баргут и снова повесил поводья на луку седла.

Степь пестрела проталинами, а на косогорах, где солнышко жарче, снега уже не осталось совсем.

— Ты одна-то наложишь соломы? — спросил Баргут.

— Да уж как-нибудь, не впервые, слава богу, не привыкать…

— Я тебе помогу, ладно?

— Ну-у? — насмешливо протянула Дора. — Ты же торопишься.

— Успею.

Баргут покачивался в седле, перебирал пальцами гриву жеребчика, посматривал на Дору. Впервые приметил, что брови у нее черные и, наверное, мягкие, как беличий мех.

У расчатого зарода он спешился, привязал своего жеребчика к оглобле и принялся за работу. Дело для него было привычное. Огромные навильники один за другим ложились на воз. Дора едва успевала укладывать.

Баргут поднял последний навильник, подал Доре бастрик с наброшенной на конец веревкой. Стал затягивать. Веревка тихо поскрипывала и вдруг, сухо треснув, лопнула. Дора свалилась с воза прямо на Баргута. Он подхватил ее, придержал. На своем лице ощутил ее дыхание, а под руками частые, испуганные удары сердца. Чувство сладкого оцепенения и неловкости захлестнуло Баргута.

Нехотя, через силу разжал Баргут руки, выпустил Дору. Она отряхнула с себя солому, поправила платок, скрывая неловкость, засмеялась.

— Ну и медведь же ты!

Стараясь не встречаться с девушкой взглядом, Баргут связал веревку, затянул воз, торопливо вскочил на коня, поскакал. Немного погодя оглянулся. Дора стояла у зарода, смотрела ему вслед.

Время приближалось уже к полудню, когда он подъехал к разбросанным без всякого порядка юртам. Издали заметил у дома Еши Дылыкова большое оживление. В загоне мычали коровы, блеяли овцы, у крыльца дома толпились люди. Они кричали, размахивали руками.

Привязав коня к столбу, Баргут подошел к толпе. Какой-то мальчишка в стоптанных собачьих унтах визгливо выкрикнул, будто увидел диковинку:

— Русский! Ород!

Люди повернулись к Баргуту и расступились, давая ему дорогу к дверям дома Еши. Смотрели на него враждебно. Под их взглядами Васька поежился, но громко сказал:

— Сайн байна! Здравствуйте!

Ему никто не ответил. Васька, не оглядываясь, пошел вперед, но перед ним встал высокий парень в волчьей шапке, надвинутой на самые брови.

— Воришка! Коней воровал, сволочь!

Толпа загудела, сомкнулась вокруг Васьки и парня в волчьей шапке. Васька посмотрел на парня. Всплески дикой злобы в его черных глазах резанули по сердцу. Васька повел плечами… Он слышал за своей спиной выкрики угроз, но не оборачивался. Впился взглядом в глаза парня и держался. Казалось, стоит опустить голову — и его раздавят, изорвут на клочья.

— Воровал, сволочь! — Парень ударил Ваську ногой.

Этот удар точно стряхнул с Васьки сковывавший его страх. Ноздри раздулись, в глазах промелькнул бешеный блеск.

— Драться вздумал, немытая харя!

Васька изогнулся, выбросил вперед кулаки. Парень в волчьей шапке, тихо охнув, свалился на землю.

Толпа замерла. Васька шагнул к крыльцу. Люди перед ним расступились. Но замешательство длилось недолго. На голову Баргута со всех сторон посыпались удары. Он поднял согнутые в локтях руки, но это не спасало от тяжелых кулаков. «Только б не упасть, только б выдержать, устоять. Растопчут… Грудь раздавят…» — пронеслись в голове обрывки мыслей.

Удары сыпались, не переставая. Руки у Васьки ослабели, он уже плохо понимал, что с ним происходит. Его точно посадили в железную бочку и колотили по ней сверху кувалдами. Грохот врывался в уши, переполнял голову.

Из-за угла верхом на лошади выехал Базар. Он сразу понял: происходит что-то неладное. Кого бьют и за что, он не стал расспрашивать, а направил лошадь на толпу, пронзительно свистнул и начал хлестать направо и налево витой ременной плетью. Но это почти не помогло. Тогда Базар сорвал с плеча ружье, и над толпой грохнул выстрел.

Это отрезвило людей. Толпа рассыпалась. Васька, шатаясь, пошел к крыльцу, обхватил руками столбик, поддерживающий навес над крыльцом, и сполз по нему на землю.

— Что вы делаете?! — кричал Базар. — Убили человека!

— Это вор, Баргутка-конокрад.

— Конокрад или разбойник, вы не имеете права бить. Есть Советская власть, ей надо жаловаться.

— Учить вздумал, сосунок!..

— Твоя Советская власть последнего телка сводит со двора.

— Бей его, сопляка!

Толпа стала надвигаться на Базара. Он положил на луку седла ружье и поднял руку:

— Не смейте подходить — застрелю. Вы люди или взбесившиеся псы? Вот так и стойте. А теперь слушайте. Слушайте правду, улусники! Вас обманывают, дурачат Еши и Цыдыпка. Налоги они придумали, а не Советская власть. Направьте свой гнев против них! — Базар привстал на стременах и показал на Еши и Цыдыпа, стоявших на крыльце.

Еши погрозил Базару кулаком.

— Заткни свою поганую глотку, щенок! Не слушайте его, улусники. Этот сын паршивой кобылицы клевещет на честных людей. Мне не нужны ваши крохи. Я богат. Советская власть требует от нас помощи — я тут ни при чем…

Сбитая с толку толпа молчала. Люди не знали, кто прав, кто виноват. Воспользовавшись растерянностью улусников, Еши стал что-то шептать Цыдыпу. Тот, соглашаясь, кивал головой. Базар попробовал заговорить, но его никто не слушал. Увидев в толпе Дамбу, он подъехал к нему, притронулся плетью к плечу, быстро зашептал:

— Дамба, скажи народу слово. Тебя знают, послушаются.

— Что — скажи? — раздраженно ответил Дамба.

— Про власти скажи, про налог, про обман…

— Про обман? — Дамба быстро поднялся на крыльцо, повернулся к толпе.

— Араты! — громко крикнул он. — Араты! Мы темные люди и что делается в мире, не знаем. Но власть, которая хочет выжать из нас последние капли крови, не наша власть. Советская власть хорошая на словах…

Базар сжал плеть так, что пальцы руки побелели. Он ударил лошадь и рванулся к крыльцу, крикнул:

— Продался?! — Ярость исказила его лицо. Лошадь теснила грудью людей, роняла с губ хлопья зеленоватой пены.

— Куда лезешь? — раздались возмущенные голоса. Кто-то вцепился в ногу Базара, стараясь стащить его с седла. А он словно не замечал этого. Перед ним белело лицо Дамбы… Он поднял плеть и с размаху опустил на это лицо… Лошадь поднялась на дыбы, шарахнулась в сторону и понесла его в степь. Дамба схватился за лицо, застонал. К нему подбежал Цыдып, обнял, повел в избу. Вернувшись, он хриплым голосом бросил в толпу:

— Э-эй! Тихо! Я буду говорить. Слушайте внимательно. Вы заблуждались, сородичи. Ваше счастье, что хоть немного власти сохранилось в наших руках. Пусть Советы вырывают из наших тел сухожилия, пусть ломают нам кости — все перенесем ради вас! Забирайте обратно все, что сдали большевикам!

Дважды повторять не пришлось. Люди бросились к загону, сорвали ворота и стали выгонять скот. Они проходили мимо крыльца и улыбались, кланялись Еши и Цыдыпу, выражая свою благодарность.

Когда все ушли, Цыдып опустился со ступенек крыльца, тряхнул Баргута за плечо.

— Вставай, паря, беда миновала.

Васька поднял тяжелую голову, ухватился рукой за ступеньку крыльца, со стоном встал на ноги.

— Пойдем, лечить тебя буду. — Цыдып взял Баргута под руку. Васька выдернул руку, с ненавистью посмотрел на него.

— Еще поплачете от меня, тварюги, — проговорил он и, подняв затоптанную в грязь шапку, с усилием сел в седло. Жеребчик шагом повез его прочь от улуса.

На лице синяки набухли спекшейся кровью, в голове звенело, глаза застилала пелена. Стиснув зубы, Баргут тихо стонал. Не от боли стонал он. К боли притерпелся с детства. Лютая ярость переполняла сердце, просила выхода. Если бы его отлупили раньше, когда он в самом деле воровал, Баргут бы молча снес обиду. Но ведь сейчас он не ворует, давно уже не ворует. За что же били? Этого он не простит. Никогда, никому он не прощал обид.

Савостьян, увидев Баргута, ахнул:

— Это кто же тебя так разукрасил?

Баргут рассказал, с натугой раскрывая опухшие губы. Савостьян матерно выругался. Исклеванное оспой лицо побагровело.

— Распоясались, нехристи! Опять же все из-за посельги. Он их подбивает! Должно, он и растолмачил бурятам, что мы конишек уводили. Он, Васюха, он. Вчера и позавчера были у него буряты. Сам видел. Из-за него, сволочуги, нас и прикончить могут. Уж он постарается…

В черных диковатых глазах Баргута медленно сжимались зрачки. Но Васька молчал. Он не любил попусту чесать языком.

4

Весна… Солнце вылизывает в логах и буераках слежалые суметы снега. Синевой наливается небо, на пригорках вспыхивают голубые цветы ургуя, закраек леса охвачен сиреневым дымом — цветет багульник.

Весна… Во дворе Федота Андроныча бьет копытом о мерзлую землю жеребец, он мечется в тесном стойле, грызет повод недоузка и призывно ржет. Ему откликаются кобылицы, гуляющие на пустыре.

Весна… Бабы на улице, засучив рукава, скоблят нижние венцы домов, моют горячей водой, верхние — красят глиной цвета яичного желтка. Улицы становятся нарядными…

Павел Сидорович не спеша идет по селу. Прислушивается, присматривается к приметам весны. Его внимание привлекает и плавленое серебро лужиц, и букеты багульника на подоконниках, и говорок голубей под кровлями.

Под крышей его избенки тоже воркуют голуби, на столе тоже стоит букет пахучего багульника. С приездом Нины избенка преобразилась. В ней стало чисто, уютно. На окнах — небывалое в Шоролгае — занавески! Пол Нина моет каждый день и, соблюдая традиции семейских, посыпает обожженным речным песком. Ей это нравится.

Идет Павел Сидорович по селу, прихрамывает. Шапка на затылке, солнечный свет падает на лицо. Навстречу ему то пешком, то на подводах попадаются мужики. Иные здороваются приветливо, иные хмуро кивают головой, а вот Савостьян даже отвернулся. Пусть отворачивается…

В Совете толпился народ. Клим сидел за столом, курил махорку. Перед ним лежала тетрадь, прошитая суровыми нитками. Павел Сидорович однажды видел, как Перепелка, потея от натуги, вносил в нее все, что должен был сделать Совет в ближайшие недели, месяцы и даже годы. Знал Павел Сидорович, что на первой странице написано: «Симиное зирно ни у всех есть. Где иго узять?» Сейчас разговор шел именно о том, где взять семена.

Тереха Безбородов язвил:

— У Климши душа теперича на месте: слобода есть, Совет есть, сам в председатели выбился. А мужички, как и в прежние времена, должны к Федотке, к Савоське с мешком идти на поклон.

Скручивая папиросу, Тимоха Носков заулыбался, стрельнул веселыми глазами в Клима.

— Э-э, Тереха, зерно — пустяк. Председатель наш сейчас об чем думает? Думает он, мужики, об том, где и как ему раздобыть портфелю с медными застежками…

— Но-но, — угрожающе предостерег его Клим. — Болтать болтай, но и чур знай! Не на посиделках…

К столу бочком придвинулся Елисей Антипыч, виновато моргнул глазами.

— Слушок есть: на бабенок тоже землицу давать будут. Правда, али брешут люди?

— Правда, Антипыч.

— А что с наделами? — спросил Никанор Овчинников. — Раньше как было? Кто побогаче, тому и кусок получше, а мне, к примеру, все время достается либо суходол, либо дресвянник.

— Со всем разберемся. Все у меня тут записано. — Клим постучал пальцем по тетради.

Павел Сидорович улыбнулся, вспомнив, что в тетради, между прочим, была запись о поголовном истреблении всех деревенских собак. По убеждению Клима, собаки — животные бесполезные. Поскольку Советская власть должна искоренить воров, уравнять всех граждан по достатку, то надобность в псах-хранителях отпадает. Вот как далеко заходил в своих преобразовательных планах председатель Шоролгайского Совета Клим Перепелка!

— Первейшее дело семена! — говорил Клим. — В город написали, ждем. Но, кажись, не дадут. Без нас туго им.

— А где же брать зерно? — спросил Тимоха. — Покупать? На какие шиши?

— Экий ты торопыга! — осуждающе покачал головой Клим. — Придет время — узнаешь. Теперь вот какое дело, мужики. Без разрешения Совета никто не должен продавать ни пуда зерна. Понятно?

— Совсем не понятно. Выходит, заарестовали мое добро? — всполошился Никанор.

— Нажим на спекуляцию…

Под окном промелькнули двое верховых с винтовками. В одном Павел Сидорович узнал Парамона, другой, бурят в черной папахе, был, кажется, незнаком. Когда они вошли в Совет, Павел Сидорович вгляделся в лицо бурята, скуластое, туго обтянутое смуглой кожей, поднялся.

— Цыремпил Цыремпилович? Не узнал тебя, дорогой казак!

Обнялись. Цыремпил Цыремпилович снял папаху, грустно улыбнулся.

— Тебя тоже трудно узнать. Годы не красят…

— Сколько тебе было лет, когда попал на каторгу?

— Шел двадцать третий…

— Клим, это Ранжуров, тот самый казак…

— Чую по разговору. Надолго к нам? Не подмогнете нам в улусе Совет организовать?

— Ты сразу берешь быка за рога! — улыбнулся Павел Сидорович. — Надо накормить, напоить, а уж потом спрашивать. Пойдемте ко мне обедать.

5

Баргут оправился быстро. Савостьян дивился: «До чего крепкий, холера, все заросло, как на собаке». Он намеревался опять направить его к Еши Дылыкову. Но Баргут, всегда послушный, на этот раз уперся. Савостьян уговаривал и так и этак. Васька слушал его молча. Савостьяну даже показалось, что он наконец согласился. Обрадовался:

— Завсегда говорю: ты у меня молодец. Утречком поезжай с богом.

Васька поднял на него удивленные глаза.

— Я сказал — не поеду.

— Но-но-о! — угрожающе протянул Савостьян. — С чего ты таким неслухом стал? Живо могу укорот дать. У меня не шибко зауросишь.

Баргут на это и бровью не повел… И Савостьян отступил. Он знал, что Ваську не уговоришь. Такой уж это человек. Заломит свое, и хоть кол на голове теши. И что за характер у проклятущего!

Самому ехать не хотелось. Отяжелел, огрузнел за последние два года. С хозяйством неплохо управлялся и Васька, сам он больше распоряжался. А тут придется ехать. Кормов мало. Осенью пожадничал, оставил двух лишних коров. А может быть, Федот Андроныч выручит? Сена у него, по словам Баргута, много, два непочатых зарода.

В доме купца Савостьяна встретил незнакомый молодой мужчина. На нем была белая рубашка, военные брюки и хорошие хромовые сапоги. В углу рта он держал папироску, щурился от дыма. Савостьян заключил: важная птица, раз курит в избе.

— Хозяин в добром здоровье? — спросил Савостьян.

— Кто там? Проходи сюда. — Дверь боковушки распахнулась, и на пороге показался сам Федот Андроныч. Волосы и борода его были всклочены, лицо пожелтело, одрябло. — A-а, это ты… — купец остановился в проеме дверей. Он был в исподнем. Из-под расстегнутой рубашки виднелась грудь, поросшая курчавой черной шерстью. В шерсти утопал золотой крест на тонкой серебряной цепочке.

В комнате у измятой постели сидел уставщик. Савостьян поздоровался, посочувствовал Федоту Андронычу:

— Выкрутила же хворость… И какой злодей на тебя руку поднял?

— Мало ли поганцев на свете. — Федот Андроныч сел на кровать, подложил под спину подушки. — Теперь грабителям честь воздается.

— Оно так… — согласился Савостьян. — Каторжники к власти подобрались — тут уж добра не жди. Диву даюсь я, откуда у них сила взялась?

— Вера в господа ослабела, — сказал Лука Осипович. — Все беды от этого. В старину семейщина соблюдала все установления веры, в бараний рог сворачивала нечестивцев. А теперь что! Властвуют антихристы в образе богохульников-советчиков, и нет на них управы. С Тимошкой ведь что выдумали!..

— Напугали! — горько усмехнулся Савостьян. — Теперь его, проклятого, хоть охраняй.

— А в городе как жмут! Я уже говорил Луке Осиповичу, что с городским купечеством сделали. Виктор Николаевич сказывал — выжали-таки из них весь налог.

— Кто такой Виктор Николаевич? — спросил Савостьян.

— А парень, который тебе встретился. Приказчиком у меня будет работать. Сам-то я обессилел. — Федот Андроныч наклонился к Савостьяну и Луке Осиповичу, зашептал: — Приехал этот парень сюда заниматься не одной торговлишкой. Но пока таится, вынюхивает, откуда чем пахнет. А еще, мужики, слух идет: на востоке атаман Семенов крошит советчиков в капусту. Даст бог, до наших доберется. Но нам сидеть сложа руки нельзя. Пока Семенов сюда дойдет, советчики разорить могут. Поговаривают, что они заново землю делить собираются. Уж тут они порезвятся. По злобе своей неуемной отведут самые бросовые земли. Вот до чего мы дожили, мужики. Спокон веков семейщина сама распоряжалась своими наделами, теперь — посельга. Наши деды и прадеды в гробах перевернутся…

— Про то же я без устали толкую народу, — со скорбью в голосе заговорил уставщик. — До стариков мои слова доходят. А молодые, особливо которые на войне побывали, беспечально глядят на погибель старинных установлений.

— Глупые они, не понимают. Молодо-зелено, — Савостьян вспомнил о сыне, добавил, озлобляясь: — Дуростью потешаются. Заветы отцовщины в тягость им стали.

— Сами виноваты, дали волю чужакам и молодятнику, — пробасил Лука Осипович.

— Попробуй не дать! — угрюмо сказал Савостьян. — Из горла вырвут, что им надо!

Савостьян расстроился так, что ушел домой, позабыв спросить у Федота Андроныча о кормах. До этого была надежда: пройдет кутерьма, прокатится половодьем, и все станет на свои места. Снова будет прочным и нерушимым уклад жизни семейских. Сейчас от надежды ничего не осталось. Уж если советчики взялись потрошить городских купцов, то здесь им и вовсе бояться нечего. Разорят, истинное слово, разорят! Пойдет прахом нажитое правдой и неправдой. За что же тогда грехи на душу принимал, если в старости придется заново сесть на скудный кусок хлеба?

Дома Савостьян обошел двор. Все сделано прочно, добротно. Во всем виден достаток: новые просмоленные колеса лежат в запасе, на колышках висят обтянутые кожей хомуты — тоже запасные, ни разу не надеванные, под сараем — штабель плах и теса. Везде полный порядок, никакого старья, ничего изношенного, гнилого. Всю жизнь думал о таком хозяйстве. И теперь, когда оно есть, кто-то придет, снимет с колышка новенький, пахнущий юфтевой кожей хомут и наденет на свою паршивую кобыленку. Как же, братство-равенство!

Со скотного двора, весь в мякине, пришел Васька Баргут. Савостьян поманил его пальцем.

— Сыми эти хомуты, Васюха, и унеси в амбар. Висят тут, глаза мозолят. Видишь, Васюха, какое добро тебе оставлю. Во век бы столько не нажил.

Баргут снял хомуты, понес в амбар. Савостьян усмехнулся. Пусть ждет наследства, злее работать будет.

Он вышел за ворота, остановился. По улице шли трое: хромой учитель, городской советчик Парамон и бурят. Парамон и бурят вели в поводу оседланных лошадей.

— Васюха, — позвал Савостьян, — иди-ка сюда.

Баргут вышел на улицу, остановился рядом с Савостьяном.

— Видишь, с винтовочками расхаживают… Я же толковал тебе: бурят сбаламутил посельга. Смотри, чуть не обнимаются. Я бы на твоем месте не стерпел… — Савостьян повернулся и ушел. Баргут стоял на улице, пока Павел Сидорович и его спутники не свернули в переулок. Васька хмурился. Лицо у него было недоброе.

6

Собираясь на вечерку, Нина надела белую шелковую блузку, черную юбку и черный блестящий пояс — лучшее, что у нее было. Уложила перед зеркалом волосы, подмигнула своему отражению: «Будь молодцом, Нинка». Отец говорил уже не раз, чтобы она познакомилась с семейскими девушками, но Нина все не решалась сходить к Назарихе, где собиралась на посиделки молодежь, и, по правде говоря, не очень хотела этого: вечерами отец рассказывал ей о матери, о своей молодости, о каторге и многом-многом другом, чего она совсем не знала, и эти рассказы были для нее дороже всяких вечерок. Но в последние дни отец все реже выкраивал время для таких разговоров, уходил в Совет рано утром, возвращался поздно, усталый, невеселый. Она просила, чтобы отец и ей дал какую-нибудь работу, но он, тихо улыбаясь, говорил:

— Подожди… Надо будет, сам скажу.

Было уже поздно. Нина пробежала по пустой улице, постучалась в дверь дома Назарихи. Никто не ответил, и она, вспомнив, что стучать здесь не принято, дернула дверь. В доме было полно парней и девчат, они разговаривали, смеялись, но увидели ее — и все сразу же замолчали. Молчание длилось долго. Нина стояла у порога, она боялась сдвинуться с места, не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела на девушек в ярких цветастых сарафанах, отороченных широкими лентами всех цветов радуги, на шее у каждой сверкающие бусы из стекла, ожерелья из янтаря — от пестроты красок у Нины зарябило в глазах.

Белокурая девушка с кудряшками на висках подошла к Нине, беззастенчиво разглядывая ее, сказала:

— Вот, девки, наряд так наряд!.. Юбка на ремне, как штаны у солдата. Без этого не держатся!

Машинально, пряча ремень, Нина запахнула короткий плюшевый жакет. И девушки засмеялись.

— Ты, Дора, смотри не на наряд, — посоветовал девушке в кудряшках сипловатый мужской голос. — Ишь розовенькая какая. С городских харчей, должно.

— Ты на семейских дурех пришла полюбоваться? — спросила Дора. — Ну, гляди, какие мы!

Она повернулась на пятке, забренчав стекляшками бус, одернула ситцевый, небогатый сарафан, поправила светленькие кудряшки. Все дружно засмеялись. А Нина, сгорая от стыда, еле сдерживала слезы.

Из угла вышел взлохмаченный парень с маленькими маслянистыми глазами, дохнул на нее запахом редьки и лука, сипловато пробасил:

— В жизнь не видывал таких девах. Ну-ка, повернись, какая ты будешь с другой стороны…

Нина отшатнулась, бросилась на улицу. Дома она весь вечер плакала. Отец вернулся поздно, хмурый, озабоченный, не сразу заметил ее покрасневшие глаза, встревожился:

— Ты чего?

Она все рассказала. Павел Сидорович покачал головой, неожиданно усмехнулся:

— А говорила — помогать буду.

— Будто я отказываюсь! Но к ним больше не пойду. Они смотрели на меня, папа, как смотрят в зоосаде на обезьяну.

— Ну и что? Ты думала, тебя возьмут под руки и проведут в передний угол? Дожидайся… Чужаков они не жалуют, по себе знаю. Помню, первое время пригласят обедать, сами за стол садятся, а мне на табуретке ставят, чтобы, дескать, не опоганил стол. Что же я должен был делать, оскорбляться? Ничего подобного. Я ел, что подавали, как ни в чем не бывало…

— Дураки какие-то!

— Ну зачем так, дочка… Не они виноваты в этом. Одно запомни: тут уважают сильных и крепких. А ты у меня ведь не слабая, правда?

Она ничего не ответила, вроде бы даже немного обиделась на отца. Получается, что он чуть ли не оправдывает сумасбродство этих несносных девок. А он, не дождавшись ответа, потускневшим голосом сказал:

— Ну что ж… Пойдем завтра вместе с тобой. При мне они…

— Вот уж нет, папа! — перебила она. — За ручку водить меня не надо. Я сама пойду…

И она стала ходить на вечерки каждый день. Придет, сядет у порога, делает вид, что насмешки ее вовсе не касаются. Постепенно к ней привыкли, подшучивать и зубоскалить стали реже, но петь песни, плясать не приглашали, и это было, пожалуй, хуже всяких насмешек — чувствовать себя отверженной, никому не нужной, отгороженной непреодолимой стеной отчуждения. Она стыдилась жаловаться отцу, но он, конечно, обо всем догадывался, ни о чем ее не расспрашивал. Когда она уходила при нем на вечерку, он незаметно наблюдал за ней, и серые глаза его под тяжелыми бровями заметно теплели. Она была благодарна ему за эти взгляды и за то, что он ее ни о чем не спрашивает.

На вечерках не всегда было хорошо и семейским девушкам. Лохматый парень, тот, что в первый вечер хотел посмотреть ее «с другой стороны», нередко приходил на посиделки под хмельком — куражился, тискал девчат, лез к ним целоваться. Однажды он пристал к Доре — девушке, что вертелась перед Ниной на пятке. Отбиваясь, девушка толкнула его в грудь. Парень покачнулся и чуть не упал, схватил Дору за пройму сарафана, потащил к себе.

— Как тебе не стыдно! — крикнула ему Нина.

— А, это городская птичка голосок подает, — парень отпустил Дору, пошатываясь, подошел к Нине. — Завидки берут, да? Хочешь, чтобы я и тебя чмокнул в алые губки?

Он облапил Нину. Она ударила его по руке. Девчата затихли, испуганно глядя на Нину. Парень криво усмехнулся и опять протянул к ней руки. Нина отступила на шаг и вдруг одну за другой влепила ему две звонкие пощечины.

— Ах ты, язва! — заревел парень. — Я же тебя так отлупцую, что и родители не признают.

— Бей, негодяй! Бей, если посмеешь руку поднять! — Лицо Нины горело от негодования.

Неожиданно у нее нашлись союзники. Дора подскочила к парню, закричала:

— Попробуй только тронь! Я вцеплюсь в твои бесстыжие бельма и не отпущусь, пока не вырву!

Зашумели и другие девушки. Парень плюнул себе под ноги, скверно выругался и ушел. А Дора села рядом с Ниной, с одобрением сказала:

— Молодец ты, ей-богу. Ловко его… — Она заливисто рассмеялась. Девчата придвинулись к ним ближе и стали наперебой рассказывать о парне. Зовут его Мотькой, он друг Федьки, того, что в город от батьки убежал. Чуть выпьет — начнет над девчатами измываться. Все его боятся.

А Нина почти не слушала то, о чем ей говорили девчата. Она поняла, что стена отчуждения сломана, и это наполняло ее такой радостью, какой она никогда до этого не испытывала. Она улыбалась глупой от радости улыбкой, и все девчата, и даже сама Назариха казались ей милыми, славными и красивыми.

7

Поздним вечером Павел Сидорович возвращался с заседания Совета. Улица села тонула в густой тьме. Лишь кое-где сквозь щели ставней пробивался тусклый свет. Когда-нибудь окна перестанут закрывать, и село засверкает живыми огнями. Это придет не скоро. Еще долго будет прятаться семейщина за глухие ставни. Медленно, туго, со скрипом входит в село новая жизнь. Но входит. Она разламывает тупой страх и окостенелое недоверие к новому. Она уже разрубила семейщину на три неравные доли. С одного края — Клим Перепелка и его товарищи, с другого — Савостьян, Федот Андроныч, в середине — Захар Кравцов, Никанор Овчинников и многие, многие другие, их подавляющее большинство. Они угрюмо посматривают то в ту, то в эту сторону. Каждый из них может стать другом, но может стать и врагом.

Павел Сидорович подошел к своему дому. На двери висел замок. Нина, стало быть, на посиделках. Он нашарил ключ за притолокой, отомкнул замок, взялся за скобу двери и вдруг круто повернулся. На крыльцо вскочил человек, взмахнул белой дубиной. Павел Сидорович отпрянул в сторону. Дубина обрушилась на балясину. Сухо хрустнуло дерево. Павел Сидорович метнулся вперед, обхватил железными руками гибкое, пружинистое тело, пригнул к земле, придавил коленом и, коротко взмахнув кулаком, ударил в белое пятно лица.

— Вот тебе, гадина!

В ответ ни звука. Только под коленом судорожно билось тело. Павел Сидорович повернул его вниз лицом, заломил руки за спину и, сняв с себя поясок, туго связал. Встал, отдышался.

— Теперь пойдем в избу, — он открыл двери, переволок через порог связанного, зажег огонь и отступил.

— Баргут!

Васька лежал на полу, сверкая черными, ненавидящими глазами. Из разбитого носа текла кровь.

— Ты что, с ума сошел! — Павел Сидорович поднял его на ноги, встряхнул. — Кто тебя послал? Кто? Говори, или я из тебя душу вытряхну.

— Никто, сам…

— Врешь! Говори, кто послал!

Васька твердил одно: сам пошел.

Павел Сидорович разглядывал его потемневшими от гнева глазами.

— Ты это что же, никак на тот свет вздумал меня отправить?

Баргут отвернулся, выдавил:

— Нет. Отдубасить хотел.

— За что же?!

— А за что меня буряты били?

— При чем здесь я?

— Ты их подговорил. Я все равно припомню это. Посадят в тюрьму — вернусь и дам тебе за бурят и за тюрьму.

— Ты, Васька, дурак. Я думал, ты умный, а ты — дурак.

Развязал ему руки, приказал снять зипун. Васька подчинился. Он хлюпал разбитым, опухшим носом, вытирал кровь подолом рубахи.

— Иди умойся. Да не вздумай убегать. Я тебя тогда лучше бурят отделаю. Мало они тебя били, если дурь из головы не вышибли. Видишь? — Павел Сидорович показал увесистый кулак. — Этой штукой я из тебя могу покойника сделать. А ты — «бурят подговаривал».

Васька подошел к умывальнику, набрал в ладони воды, плеснул в лицо. Павел Сидорович сидел на лавке, положив руки на стол, смотрел на Баргута. Этот тоже может стать и врагом, и другом. А возможно, уже стал злобным, непримиримым врагом? Этого не должно быть. Невежество, безрассудство правят его волей или лукавые, ловкие негодяи?

— Эх, Васька, Васька, голова твоя пустая… — с сожалением и грустно сказал Павел Сидорович. — Ты прости, что помял тебя в горячах. Нехорошо это, своих бить…

Пришла Нина. Баргут не ответил на ее приветствие. Он старательно и долго вытирал лицо. Нина подошла к нему, заглянула в лицо, спросила:

— Ты здешний, да? Почему я тебя ни разу не видела?

Баргут скосил на нее злые глаза, бросил полотенце на колышек, сел на лавку. Павел Сидорович попросил Нину налить чаю, приказал Баргуту:

— Двигайся к столу.

Баргут не пошевелился.

— Двигайся, тебе говорят!

Баргут присел к столу, уставился на стакан с чаем.

— А ты веселый парень, — засмеялась Нина.

Павел Сидорович пил чай, из-под бровей смотрел на Баргута. Нина, почувствовав неладное, тихо спросила:

— Что-то произошло?

Неторопливо допив чай, Павел Сидорович отодвинул стакан.

— Произошло. Василий споткнулся и упал носом на камень. Видишь, какой у него нос? Но он счастливо отделался. Мог бы и шею сломать. В такой темноте все может случиться.

— На нос надо примочку сделать, опухоль быстро пройдет, — посоветовала Нина.

— Примочка ему нужна, только не на нос, на другое место.

— Еще есть ушибы?

— Ты спроси у него.

Васька не поднимал головы, уши его стали малиновыми. Павел Сидорович сжалился над ним:

— Иди домой. И никому не рассказывай, что ты такой глупый. И лучше под ноги смотри, иначе голову расшибешь.

Васька ушел.

— Что случилось, папа? — спросила Нина.

— Ничего особенного. Мужской разговор, дочка.

8

Дамба Доржиев всегда знал, что надо делать. Но тут случилось такое, что голова кругом идет. Черт те что творится. Где искать справедливость? Кто научит, кто укажет к ней дорогу?

Был царь. Трудно жилось аратам. Выгнали царя. Кричали: «Свобода! Народная власть! Все люди братья!» Потом оказалось — обман. Дамба понял это еще там, на тыловых работах, и обрадовался, когда опрокинули эту обманную власть. Большевики обещали, что Советы не будут обижать бедняков, что они — власть тех, кто работает. А что переменилось? Советская власть поручила Еши и Цыдыпу собирать с улусников налог. Почему Еши и Цыдыпу? Они не работают, это не их власть. Опять, выходит, обман…

Дамба потрогал пальцем рубец на щеке, оставленный плетью Базара. Рубец горит. Кажется, не ременной плетью ударил Базар, а раскаленной докрасна проволокой. Уши выдрать ему надо. Каков, а! При всем народе опозорил. Стоит вспомнить, жарко становится. Стыдно, горько, обидно и, главное, непонятно, за что его ударил Базар. Не скажешь же, что он подлый парень. Нет, этого не скажешь.

Дамбе вспоминается тот день. Сидит он в избе Еши, прикладывает к щеке мокрую тряпку, унимает жгучую боль. Хозяин, толстый, потный, хрипит под ухом:

— Базар продался русским. И он и его отец. А русские скоро резать нас будут. Советская власть отберет у бурят всю землю, все табуны, отары и все отдаст семейским мужикам.

— Меня и абагая не сегодня-завтра в каменный дом посадят. Не увидим мы больше родных степей. Закуют нас в цепи. Ой-ой, пропали мы! — причитал Цыдып. Но Дамба чувствует: врет, собака. Нельзя волка заставить блеять по-овечьи. Дамба не любит Цыдыпа. И никогда не любил.

— Ты, Дамба, правильно поступил. Верно Доржитаров говорил, что ты смелый человек. Все улусники были бы такими!.. А то трусливые как зайцы, глупые как овцы. Скажут большевики, что мы налоги собирали не для них, а для себя, они поверят. — Это говорит Еши. Он не смотрит в лицо Дамбе. — Нас выдадут русским, а потом и сами попадут в тюрьму.

Цыдып наклоняется к уху Дамбы и шепчет:

— На востоке начинается рассвет, с востока восходит солнце. И там атаман Семенов собирает под свои знамена воинов. Тысячи лучших бурятских всадников у него в отрядах. Пробьет час, и атаман Семенов раздавит Совет, как скорлупу пустого ореха. Мы должны ждать и вооружаться. Мы пошлем тебя в Верхнеудинск. Ты привезешь винтовки.

— Чем Семенов лучше Советской власти? Он тоже русский и нашу руку держать не будет.

— Да, русский. Но тут не это главное. Атаман Семенов даст нам самостоятельность. Захочем, будем жить сами по себе, — Еши прищурился. — От берегов Байкала до священных хребтов Тибета раскинется новое государство. Буряты не станут больше платить русским, не будут содержать на свои деньги их чиновников. Мы сами начнем править своей страной. Отбрось сомнения, Дамба, как сухой помет, попавший под ногу. Народ будет тебе благодарен, боги пошлют награду.

— Надо подумать.

— «Подумать, подумать», — передразнивает Цыдып, — абагай поумней тебя, он пустых советов давать не станет.

— Ничего, пусть подумает. Через сутки ты должен дать ответ, Дамба. А сейчас иди домой…

И вот сутки на исходе. А Дамба все еще не решился. Мысли совсем перепутались в его голове. Одна противоречит другой, и они словно ворочаются там, распирают череп до боли в глазницах.

Давным-давно, в детстве еще, пас он табун Дылыка, отца Еши. Стояла сухая осень. Пожелтели травы. И вот в такое время возник в степи пожар. Дул ветер. Дымом заволокло все вокруг. Лохматое пламя, будто хороший бегунец, летело по равнине. Обезумевшие от страха лошади сбились в кучу и с диким храпом понеслись прочь от огня. Дамба оказался в середине табуна. Он до крови разодрал удилами рот своего коня, бил плетью налево и направо, но выбраться из катящейся лавины не мог…

Теперь то же самое. События его влекут за собой, и он бессилен перед ними. Но почему он должен идти рядом с Еши и Цыдыпкой? Родня они ему, дружки? Нет. И почему они, лизавшие недавно сапоги царским чиновникам, получавшие от них подарки и награды, вдруг возненавидели всех русских? Почему Дамба должен поднимать оружие против семейских мужиков? У него нет там врагов. А друзья есть. Незадолго перед войной, когда зима была холодной и снега навалило столько, что ни лошади, ни овцы, ни коровы не могли достать из-под него сухую прошлогоднюю траву и начали гибнуть, русские мужики отдали своим соседям-улусникам всю солому. А сородич Еши, у которого тогда кормов было много, назначил такую цену, что только отчаяние могло бы заставить пастухов покупать у него. Еши был тогда страшно зол на русских за то, что они не дали ему нажиться на беде улусников. Тогда русские поступили, как братья…

«А теперь, говорит Еши, они будут резать пастухов, — рассуждал про себя Дамба. — Неправда! Врешь, жирная свинья, врешь, сын лисы и шакала!»

Дамба никак не мог решить, где враг. Еши врет, что все русские против бурят. Но он прав, когда говорит, что русские Советы хотят отобрать у бурят все. Иначе они не стали бы назначать такой непосильный, разорительный налог. Значит, враги они. Но и Цыдып, и Еши тоже враги…

Скрипнула дверь юрты. Вошла жена. Она села возле ребятишек, обняла их. Лицо у нее было испуганное, руки дрожали.

— Горе нам, несчастным! — Слезы поползли по ее щекам.

Дети прижались к ней, притихли. Самый маленький, Насык, захныкал.

— Ты чего? — похолодев от предчувствия беды, спросил Дамба.

— Лама нашел в священных книгах страшную запись. На нашу землю придут пожиратели детей…

— Ну, еще когда-то придут… — раздраженно буркнул Дамба. Она не дала ему говорить:

— Уже пришли. Это большевики. Лама сказал, что дети останутся только у тех, кто прольет нечистую кровь… Дамба, спаси детей от гибели.

— Замолчи! Кто тебе это сказал?

— Лама говорил людям.

— Не мог сказать этого лама. Какая-нибудь шабаганца[9] выдумала.

Жена опять всхлипнула, запричитала:

— Ой-ой, пропадем мы с таким отцом.

— Не реви! — Дамба вскочил, толкнул кулаком в ее сгорбленную спину. На разные голоса заплакали ребятишки.

Дамба вышел из юрты. Линялой клочковатой шкурой расстилалась степь. Дул ветер. По степи катились шары хамхула. Иногда шары цеплялись за голые ветки золотарника, останавливались. Новый порыв ветра срывал их и гнал дальше.

Подтянув кушак, Дамба быстро пошел к дому Дылыкова.

Еши, увидев его возбужденные глаза, изменился в лице и попятился от дверей, быстро спрашивая:

— Ты что? Ты что?

— Поеду, чтобы вам сдохнуть! — крикнул Дамба, сорвал с головы шапку и бросил ее в угол.

— Поедешь?! Ай, как хорошо! — Еши вынул из-за кушака свою серебряную трубку с табаком.

— На, кури, Дамба. Табак у меня хороший. А я схожу за Цыдыпом.

Дамба набил трубку, высек кремнем искру, запалил кусочек трута и прикурил. Затягиваясь едким дымом, он смотрел на тонкие узоры, выбитые на серебре трубки. Работа Дугара Нимаева. Может быть, не сюда, а к Дугару надо было идти? Забыть обиду, нанесенную его сыном. Сейчас не время для ссор с друзьями.

Но он не пойдет к Дугару Нимаеву. И его сын, и сам Дугар много говорят о русских Советах. У них затуманились мозги. Он не будет слушать ни Дугара, ни Еши. Сам во всем разберется, сам разглядит, где огонек правды, где едкий дым лжи. Он поедет в город. Еши нужно оружие — ему тоже нужно оружие, А куда стрелять, покажет время.

В избу вошли Цыдып и Еши. Цыдып похлопал Дамбу по плечу.

— Молодец! С такими, как ты, мы развернемся. Большевики побегут с бурятской земли быстрее, чем крысы из горящего амбара. Поедешь в город, Дамба, сейчас. Надо спешить. Пара лошадей уже ждет тебя. В городе найдешь Доржитарова. Все остальное он сделает сам. Как видишь, тебе остается немногое — привезти оружие. Но будь осторожен. Попадешься большевикам — не помилуют, с живого шкуру сдерут, — стращал Цыдып.

— Нечего пугать меня, не маленький, — перебил его Дамба. — Что передать Доржитарову?

— Вот это, — Еши подал запечатанный конверт. — Здесь все написано. Пусть он даст подробный ответ на все вопросы. Попроси, чтобы приехал сюда сам.

Вышли на улицу. У крыльца стояла пара лошадей, запряженных в легкий на рессорах ходок. В ходке лежало сено, мешок с овсом.

— Сейчас тебе принесут хлеба, мяса и кирпич чая на дорогу, — сказал Еши, отвязывая от столба повод уздечки коренника. Подошла его жена, подала кожаный мешок. Еши вынул из него берестяной туес:

— Масло! — Затем подмигнул и достал из мешка половину жареного бараньего задка: — Мясо! И хлеб еще тут есть.

— Спасибо, — хмуро поблагодарил Дамба. Он никак не мог отделаться от чувства, что делает неладное.

Кивнув головой Еши и Цыдыпу, он сел на ходок и шагом поехал к себе. Остановился против дверей, взял мешок и вошел в юрту.

— Еду в город, — ответил он на молчаливый вопрос жены. — А ну-ка, ребята, идите сюда. Берите ложки.

Дамба усадил детей прямо на полу, постелив выделанную шкуру. Раскрыл и поставил перед ними туесок с маслом. Потом подумал и вынул мясо, положил его рядом с туеском.

— Ешьте!

— Зачем в город? — спросила жена.

— По делу, — уклончиво ответил Дамба.

— Где мясо, масло взял?

— На дороге нашел, — усмехнулся Дамба, — прямо у нашей юрты.

Дамба ласково погладил ребятишек по черным головкам:

— Баяртэ![10]

* * *

Жена вышла провожать. Она стояла на пороге юрты, прикрыв ладонью глаза, до тех пор, пока повозка не скрылась за холмом. Женщина опустила руку, вздохнула, посмотрела еще раз на дорогу, ведущую в город, где она никогда не была, и вернулась в юрту.

Там она села на пол, поджав под себя ноги, и стала мять в руках выкисшую овчину. Ребятишки наелись и теперь играли в углу на рваном войлоке. Насык, толстый коротышка, переваливаясь на кривых ногах, подошел к двери, нажал на нее и вывалился за порог. Мать вскочила и бросилась поднимать сына.

— Эх ты, малыш, рано еще на улицу, — услышала она знакомый голос и увидела Базара, подхватившего ее сына на руки. — Ну, чего кричишь? Кричать не надо, ты же пастух будущий, а пастухи не плачут, малый. — Базар поставил мальчика на пол. — Дамбы разве нет дома?

— Нету, в город уехал.

— Когда?

— Да вот только что.

— Тьфу, черт возьми, не мог я пораньше приехать! А он не сердится на меня, не знаешь?

— Не знаю. Ничего не говорил. Ходил беда сердитый. Все молчал, думал. Днем думал, ночью думал, даже лицо желтым стало.

— А зачем он в город уехал?

— Не знаю, Базар. Ничего он мне не говорит. Пошел к Еши — вернулся на паре лошадей. Ребятишкам мяса принес, масла. Скажи, Базар, а это правда, что большевики людей едят?

— Ерунда. Так говоришь, он уехал на лошадях Еши? Эх, Дамба, Дамба.

— На лошадях Еши. Две лошади, игреневая и саврасая, с белой звездочкой на лбу. А скажи, Базар, детишек в лесу можно спрятать?

— Зачем их прятать? Ты что выдумала? — Базар внимательно посмотрел на женщину.

— Большевики — пожиратели бурятских детей.

— Ты с ума сошла! Кто тебе это сказал?

— Люди говорят.

— Врут, а вы, бабье пустоголовое, слушаете. Какие большевики пожиратели? Разве я пожиратель? Я — большевик.

— Ты большевик? — женщина всплеснула руками.

— Ну, не совсем большевик, — смутился Базар. — Но большевиком буду… Они народу добро несут. Этого у нас еще не понимают такие умники, как твой Дамба. Передай ему: сдружишься с хорьком — вонять будешь, с лисой — воровать, с вороной — падаль жрать. Скажи ему: с миром приходил Базар Дугаров, но рассердился. Не забудь…

9

В юрте Дугара Нимаева на старых потниках, застилавших земляной пол, сидели, поджав под себя ноги, мужчины. Их было четверо: Дугар Нимаев, батрак Сампил, Парамон Каргапольцев и Цыремпил Ранжуров. На низеньком столике перед каждым стояли чашки с чаем, посредине возвышалась горка пресных лепешек, испеченных в золе. В стороне от мужчин, за другим столиком, ужинала Норжима. По старому обычаю, женщины должны были есть отдельно от мужчин.

Время от времени Норжима вставала, молча доливала гостям в чашки чай, подкладывала в огонь поленья.

В юрте было тесно и жарко. Цыремпил Ранжуров расстегнул воротник гимнастерки, вытер вспотевшую шею носовым платком. Продолжая начатый разговор, он сказал, обращаясь к Дугару:

— Бурятским казакам тоже жилось не сладко. Кое-кому, конечно, звание это приносило пользу, но бедным было обузой. Помню, собирался я на службу… Коня, шапку, мундир, две гимнастерки, две пары сапог, шинель, шубу, папаху, башлык, две пары шаровар — всего и не перечесть, что требовалось казаку. Пришлось мне с топором и пилой за плечами в Кяхту идти, строить дома купцам, деньги зарабатывать.

Ранжуров незаметно для себя увлекся воспоминаниями и рассказал о своей службе. Взяли его в конце 1904 года, привезли в Читу. Сначала каждодневные учения, рубка лозы, скачки… Когда начались волнения, казаки были приставлены к рабочим, чтобы не допустить забастовок и манифестаций.

Казачьи наряды бродили по территории мастерских, прислушивались к разговорам. Рабочие смотрели на них зло и угрюмо. Цыремпил не раз слышал брошенные сквозь зубы слова, полные ненависти и презрения: «Сволочи! Кровопийцы!» Он втягивал голову в плечи, его жгли обида и стыд. Какой он кровопийца? У него, как и у них, руки черны от мозолей, как у них — пусты карманы. То же чувствовали, вероятно, и другие казаки. Вечерами в казарме тихо разговаривали, передавали друг другу слухи и новости…

Пришел 1905 год. Рабочие взялись за оружие. Над многими зданиями города взвились красные флаги. Казаки не захотели идти против рабочих. Стихийно возник митинг. На нем выступил Виктор Курнатовский, ленинец, друг Бабушкина. Многое понял казак Ранжуров из его слов. Будто в кромешной тьме вспыхнула вдруг перед ним молния и озарила все вокруг. Думы и сомнения, разговоры в казарме и, наконец, речь этого большевика…

Так забайкальский казак Цыремпил Ранжуров стал солдатом революции.

По Сибири под начальством немцев — генералов русской службы прокатились карательные эшелоны, оставляя за собой трупы расстрелянных и повешенных. Цыремпил Ранжуров вместе с двадцатью семью другими военнослужащими оказался на скамье подсудимых.

— Не поскупился суд генерала Ренненкампфа. Всех нас приговорили к расстрелу. — Ранжуров поднял чашку с чаем, отхлебнул глоток, поставил на место, замолчал.

— Ну и потом?… — тихо спросил Парамон. Он боялся, что Ранжуров перестанет рассказывать. Проехали вместе уже не одну сотню верст, а о себе он заговорил впервые.

Ранжуров еле заметно улыбнулся.

— Генерал оказался человеком «милосердным»… Расстрел заменил десятью годами каторги. Заковали нас в кандалы и отправили землю копать. Десять лет, день в день, отбухали. В пятнадцатом году срок кончился, и меня погнали в ссылку, в Иркутскую губернию. Я убежал домой. Из дому — в Монголию. Там работал на русских золотых приисках. Удалось сколотить небольшую организацию, но кто-то донес начальству. Пришлось бежать. Вернулся домой. Но станичный атаман арестовал меня и передал жандармам. Отправили на поселение. — Ранжуров повернулся к Дугару: — Где же люди? Время идет…

— Придут. Всем сказал. За Дамбой уехал мой парень. Норжима, наливай чаю гостям.

— Я не буду, спасибо, — отказался Парамон.

Убрал от себя чашку и Ранжуров, лишь батрак Сампил робко сказал:

— Еще маленько пить можно.

— Пей, кушай, Сампил, я не такой, как твой хозяин Еши, — подбодрил его Дугар.

— Худой человек твой хозяин? — спросил у Сампила Парамон.

— Ничего человек, — не поднимая головы, пробормотал Сампил. Он даже здесь боялся осуждать всесильного Еши.

— «Ничего»! — захохотал Дугар. — Теленок ты, Сампил. Расскажи, как хозяин тебе лошадь подарил.

— Зачем ему дарить? Незачем… — беспокойно заерзал на месте Сампил.

Дугар сам рассказал о хитрой выходке Еши Дылыкова, Парамон и Ранжуров долго смеялись. А Сампил виновато улыбался.

— Ничего, парень. Возьмешь еще из табуна своего хозяина хорошего бегунца. Любого выберешь. Будет у тебя и своя юрта и свой конь, — все еще улыбаясь, сказал Ранжуров. — Только надо быть посмелее.

У дверей юрты застучали копыта лошадей. Дугар поднялся и заковылял встречать приехавших. Прибыли три скотовода — один пожилой, степенный и два парня… Не раздеваясь, они сели к столику.

Базара все не было. Дугар послал Норжиму посмотреть на дорогу. Она скоро вернулась.

— Едет. Одни едет. Дамбы с ним нету.

— Отстал, наверное, собирается, — высказал предположение Дугар. Но как только в юрту вошел Базар, он сразу же забеспокоился. Лицо у сына было сердитое. Он повесил плеть на гвоздь, размотал кушак и тогда сказал:

— Дамба — продажная тварь. Плохо я его плетью ударил. Надо было сильнее отстегать… В город укатил на лошадях Еши.

— Ты, хубун,[11] молод еще говорить такие слова, — остановил сына Дугар. — Зачем смешивать белое с черным, путать росомаху с кошкой? Дамба не друг Еши и Цыдыпу. А в город поехал по делу, наверно. Зарабатывать надо. Есть захочешь, так поедешь. Мы с тобой тоже табуны Еши пасем, но нас никто не чернит, не обзывает худым словом.

Базар не стал спорить с отцом. Сел рядом с Парамоном, начал набивать трубку. Парамон попросил его рассказать, что за улусники избили Ваську Баргута. Базар примял большим пальцем табак в трубке.

— Коней он воровал. Это все знали, но поймать не могли. Баргут как ветер. Налетит, заарканит лучшего скакуна, и не успеешь оглянуться, а его уж и след простыл. Злы были на него люди. А тут еще Цыдып с Еши собрали налоги и сказали, что русские скоро все отберут у бурят… В это время Баргут заявился…

— Как говорится, попал бедняга под замах, — пожалел Баргута Парамон. Его он видел всего лишь один раз. Но, неизвестно почему, угрюмое лицо парня со жгучими, черными глазами запомнилось ему. Он слышал о детстве Васьки, об его увлечении резьбой по дереву. Говорили мужики, что животные, особенно лошади, получаются у него, как живые.

— Цыдып и Еши ловкий ход сделали, — проговорил Ранжуров. — Теперь придется поломать голову, чтобы придумать, как их проучить…

Базар выбил трубку, сунул ее за пазуху и торопливо, словно опасаясь, что его не станут слушать, высказался:

— А мы еще ловчее сделаем. Поедем ночью, запрем их в избе и подожжем. Злой дух Еши и Цыдыпа улетит на небо, в степи просторнее станет. А табуны, стада и отары поделим. Я правильно говорю? — Базар дернул Сампила за рукав. Батрак побледнел, испуганно пролепетал что-то. Посмеявшись, Базар заговорил опять, придумывая тут же для Еши казни, одну страшнее другой. И вдруг Ранжуров будто холодной водой окатил его:

— Ты думаешь, мы разбойники, грабители? — негромко прозвучал его голос. — Ни жечь, ни убивать мы никого не позволим, Базар. Не только в Еши и Цыдыпе дело. На полях есть пырей, сорняк. Каждый мужик знает, каких трудов стоит очистить от него пашню. Срежешь пырей у самой земли, а через два-три дня он еще гуще становится. Пырей нужно выворачивать из земли плугом. Вот и нам, друзья, жизнь нашу перепахать надо, вырвать из нее все сорняки без остатка. Положим, мы избавились от Еши и Цыдыпа. Но в улусе у них, наверное, найдутся сторонники?

— Есть, — подтвердил Дугар. — Еши для них как бог. Они его тени готовы молиться.

— Вот-вот, — продолжал Ранжуров. — Сделаем так, как говорит Базар, прихвостни Еши смешают Советскую власть с грязью. Мол, налоги они собрали для Советской власти. Потом все возвратили улусникам, а Советы их за это уничтожили. Понимаете? В страдальцев произведут…

Пастухи переглянулись. Правильно говорит этот человек. Справедливые и умные слова. Еши хитрый. Он, как змея, выползет из-под колоды, ужалит и спрячется.

— С Еши надо иначе… Власть у него отобрать надо! — Ранжуров сжал кулак. — Созовем завтра собрание, выберем Совет.

— Да, да, большой суглан созвать надо, — кивнул головой Дугар. — Пусть люди узнают правду, пусть сами выберут власть. Сампил и Базар, скачите по заимкам и летникам, созывайте аратов.

10

Сампил из юрты Дугара направился прямехонько к Еши. Вошел, низко поклонился своему хозяину.

— Мне приказали завтра ехать в степь собирать людей на суглан. Можно лошадь взять, абагай?

— Кто приказал? Какой суглан? Ты сегодня много араки выпил?

Батрак переступил с ноги на ногу.

— К Дугару приехали два больших начальника. Шибко, видно, большие начальники, абагай. С винтовками, тебя совсем не боятся, ругают…

Еши сидел перед батраком с закрытыми глазами, толстыми пальцами лениво перебирал четки. При последних словах Сампила рука его дрогнула, пальцы перестали шевелиться.

— Меня ругают? — переспросил он. — Так… А что они говорят, Сампил?

— Я уже не помню, абагай. Много говорили. Не помню… Приходи на суглан, все узнаешь, — простодушно сказал он. — Там они тебя так же ругать будут. Может, и бить станут. Ну, я поеду созывать?

Еши побагровел.

— Не помнишь, о чем они говорили?

— Нет, абагай.

— Иди сюда ближе. Нагнись.

Сампил робко приблизился к хозяину, наклонился. В тот же миг Еши размахнулся и с силой хлестнул его четками по бритой голове. Нитка лопнула, костяшки, обгоняя друг друга, раскатились по полу. Сампил отпрянул от хозяина, сжался в ожидании нового удара.

Еши поднялся, подошел к кадке, зачерпнул полный ковш воды и, роняя капли на халат, выпил.

— Садись, — глухо и устало сказал он. — Разговор поведем… Не бойся, бить больше не буду. Мне почудилось, что в твоем теле сидит злой дух, потому и ударил. Видно, ты грешен, Сампил? Молиться надо. Молитва оградит от несчастий. Тебе велено собрать людей на суглан? Собирай, Сампил. Седлай лучшего бегунца и поезжай. И помни: начальники поживут здесь несколько дней. Поговорят на суглане и уедут. А я, Еши Дылыков, твой хозяин, тут останусь. В степи родился, в степи и умирать буду. Помни это, Сампил. Пусть об этом не забывают и улусники.

Выпроводив Сампила, Еши с отвращением плюнул ему вслед, бессильно опустился на кровать, но тут же вскочил, словно напоролся на шило, спрятанное в постели, и забегал по избе.

В верхнем углу окна торчал сияющий рог луны, в избу заглядывали звезды. А Еши все ходил и ходил, не зажигая света, полы его халата развевались, и он напоминал огромную птицу, запертую в клетку.

Доржитаров предупреждал, что с большевиками придется встретиться лицом к лицу, рано или поздно они доберутся до улуса. Но Еши надеялся, что эта встреча будет не скоро. Однако они уже здесь. Прилетели черные вороны, глаза хотят выклевать… Но его, Еши, не так-то просто свалить на землю. С ним табуны лошадей, стада коров и кошельки с золотом. С большевиками — пастухи-оборванцы, голодная орава, способная только жрать да завидовать чужому достатку. Бросить им, как бродячим собакам, по куску мяса, все забудут — и большевиков, и Советы.

Так успокаивал себя Еши. Но эти мысли не возвращали ему уверенности. В памяти вспыхивали недавние события: драка в юрте Дугара, свалка у крыльца, когда чуть не убили Ваську Баргута… Правда, гнев улусников тогда он разжег сам. Хотел, чтобы они поднялись против русских и Советской власти. Получилось не совсем так, как он думал, но и то не плохо. Еще раза два-три сделать так же, как с Баргутом и налогами, и все вокруг забурлит, закипит… Только бы чаша с этим кипятком опрокинулась туда, куда хочется.

А как быть, если приезжие начальники возьмут за полы и поволокут к ответу? Что ж, не было еще на свете начальства, которое бы не любило деньги. Отдать им половину золота? Звон денег закроет уши, блеск ослепит глаза. Жалко денег… Жалко, но ничего не поделаешь.

Еши подошел к постели, сбросил с ног гутулы, лег. Но ему не спалось. Все казалось, что в чем-то он допускает ошибку. Ломал над этим голову до тех пор, пока не вспомнил слова Доржитарова: «Не вздумай лезть к большевикам со взяткой. Это тебе не царские чиновники…» Будто знал сын нойона, что придет для Еши трудный час и он начнет действовать, как в старое, тихое время…

Забылся Еши лишь под утро. Во сне он увидел, будто у дома собрались пастухи со всей степи. Кто с колом, кто с топором. Он трясущимися руками запер двери, но они выбили окна и с криками полезли в дом. Впереди два большевика с большими ножами…

Еши проснулся.

В избе было темно и тихо. За окнами занимался рассвет. На грязном полу валялись костяшки четок, из угла, с божницы, на Еши смотрел бронзовый бурхан.

Еши стал собирать костяшки. За этим занятием его застал Цыдып. Он уже знал о суглане.

— Как думаешь, посадят нас в тюрьму? — спросил Цыдып. — Я уже мяса нажарил…

— Тебя обязательно посадят, — прохрипел Еши.

— А тебя — нет? — Худое лицо Цыдыпа, с глазами навыкат, удивленно вытянулось. «Неужели этот мешок требухи успел сговориться с большевиками?» — со страхом подумал Цыдып.

— Меня сажать в тюрьму не за что, — Еши медленно, неторопливо начал нанизывать на крепкую нить костяшки четок. — Ты голова хошуна, тебе и отвечать за все.

— Э, нет, абагай, так не годится… Все хочешь на меня свалить? Меня — в тюрьму, а сам дома останешься?

— А ты как думал? Я тебя посадил хошуном править? Посадил. Денег давал? Давал. Почет тебе был? Был. Ты думаешь, что все это даром?

Цыдып молчал. Еши продолжал со злобой:

— Почет и власть у тебя отберут на суглане, а деньги отдай мне сейчас же.

— И отдам. Но ты, — Цыдып ткнул тонким пальцем в мягкую грудь Еши, — но ты тоже пойдешь в тюрьму. Вместе со мной пойдешь!

— Дурак! Оглобля березовая. Я знал о твоей тупости. Но никогда не думал, что ты глуп настолько. Пойми, шелудивый, мы с тобой как вот эти корольки, нанизанные на нитку, — Еши потряс четками перед лицом Цыдыпа. — Пустая твоя башка, в тюрьму собрался. Ты лучше подумай, скотина захудалая, как проучить большевиков.

Еши срамил Цыдыпа, как только хотел. Голос его скрипел, точно немазаная телега, обвислые щеки тряслись.

Цыдып сидел неподвижно, виновато моргал глазами.

Наконец Еши сменил гнев на милость, и они вместе стали прикидывать, как вывернуться из трудного положения. Дылыков сказал, что надо поговорить с улусниками до собрания. Мысль эта была далеко не мудрой, но Цыдып, стараясь загладить вину перед хозяином, льстиво вильнул:

— Голова у тебя, абагай, не хуже, чем у ламы из Тибета.

Еши не стал от этого добрее. Натянув шелковый халат, он вышел с Цыдыпом из дома.

Жизнь в улусе текла своим чередом. Женщины доили коров, выбивали пыль из потников и кошмы, развешивали сушить на солнце овчины. Мужчины, собираясь кочевать на летники, чинили телеги, увязывали скарб. Но никто, отметил про себя Цыдып, не запрягал лошадей. Поедут, видно, после суглана.

— Куда пойдем? — спросил Еши.

— К Жимбе Жамсаранову, он ближе всех….

— Нечего у него делать. К Жагдуржапу, Бадме и Лубсану тоже не пойдем. Это наши люди. Они у нас, как жеребята, на аркане. Пойдем к тем, у кого о большевиках душа болит.

Встречали их люди по-разному: одни — испуганно, другие — с суетливым подобострастием, третьи — с удивлением.

Цыдып и не подозревал, что его толстый, обрюзглый хозяин может быть таким любезным. Казалось, Еши по меньшей мере дважды в день посещает юрты своих сородичей-пастухов.

Протиснувшись в юрту, Еши у порога снимал шапку, протяжно и громко произносил приветствие: «Сайн байна!» Жал руки всем, кто был в юрте, трепал ребят за подбородки, приговаривал: «Хороший наездник будет!» — если это был мальчик, или «Красавица невеста вырастет, много калыма возьмете за нее. Богатый человек за такую невесту пригонит косяки быстроногих коней и стада жирных коров!» — если это была девочка.

По обычаю гостям наливали чашки густого, пахнущего дымом чаю. Еши пыхтел, отдувался, вытирал полой халата ручьи пота с лица. Всем своим видом показывал, что уважает гостеприимных хозяев, не гнушается их простым угощением.

Пил Еши в каждой юрте, пил много. Цыдыпу наказал делать то же самое.

— От их вонючего чая, может быть, все нынче зависит, — сказал он, когда они вышли из первой юрты.

Цыдып тоже старался, но чем дальше шли, тем хуже он себя чувствовал. Начало мутить. Принимая новую чашку, он содрогался от отвращения.

А Еши — ничего. Он только кряхтел.

— Ай-ай, плохие мы соседи. Совсем не заглядываем друг к другу. Не посидим у очага, не поболтаем. Все работа, заботы, — вздыхал Еши. — Хорошо, что сегодня приехали большевики. Суглан соберут, все отдохнем маленько.

После этого Цыдып в каждой юрте печально говорил, как его научил Еши:

— Не всем отдых, абагай. Нас с тобой большевики заарканят… Будут крутить хвосты, как диким лончакам.

Цыдып выдавливал из себя эти слова и незаметно выливал чай себе под ноги. Еши он уже не слушал, потому что тот в каждой юрте говорил одно и то же.

— Хвосты крутить будут, ты правильно говоришь. Налог с народа мы не собрали, пожалели голодных ребятишек наших сородичей-улусников. Теперь надо держать ответ. Да еще, чего доброго, такие, как ты, — Еши впивался глазами в лицо хозяина юрты, — в нас грязью станут кидать. А? Не будешь? Другие будут. Есть у нас такие… Им сколько ни давай, все мало. Всем они недовольны, всего им не хватает — старайся не старайся, им не угодишь. Но тебя я знаю. Ты честный, душа у тебя добрая. Ты не станешь бить по рукам человека, тонущего в проруби. А для хороших и я хороший. Приходи ко мне во всякое время. Соседи должны дружно жить, советоваться, помогать… Вот у тебя, смотри, заплат на халате не меньше, чем листьев на березе. И на суглан в нем пойдешь? Ай-ай, как плохо! Что же ты раньше не сказал? Я бы свой халат отдал. Но ничего, выгоним большевиков, придешь в гости, я тебе дам халат, дам телку и все без денег. Года через три, когда телка станет коровой, вернешь мне теленочка. А тот, кто вздумает клеветать на меня, последнего лишится.

В речи Еши была угроза и обещание щедро уплатить за молчание. Мало кто верил его посулам, хорошо помнили все, как он обманул батрака Сампила. Он человек такой: глядит лисой, а пахнет волком.

Не тешась пустыми надеждами что-нибудь получить от Еши, многие зато поняли угрозу. Тут он выполнит свое обещание, разорит каждого, кто осмелится сказать против него хоть одно слово. Все у него в руках. Большевики, может, и вправду добра желают аратам, а только, что они могут сделать? Вчера приехали, а завтра уедут. У них ведь свои дела…

Поразмыслив таким образом, многие решили помалкивать на суглане, не заводить ссоры с сильным человеком, пока новая власть не укрепится, не покажет, что может его пересилить.

На суглан люди шли хмурые. Ничего хорошего от этой сходки они не ждали. Зато Еши был спокоен: самых вредных и горластых предупредил…

Люди все прибывали. Весть о том, что приехали большевики и собираются судить Еши, быстро разлетелась по окрестным улусам. Многие приехали на суглан за шестьдесят — семьдесят верст. Они привязывали взмыленных лошадей к столбам и заборам, смешивались с толпой. Там и здесь вспыхивали короткие споры. Одни доказывали, что Еши будут судить за несобранный налог. Другие кричали, что нет, мол, большевики будут судить его за то, что он налог собрал да снова вернул все улусникам.

Над улусом клубилась пыль. Ржали, грызлись и лягались у коновязей разномастные монгольские лошадки, в толпе сновали вездесущие ребятишки, беспечная молодежь танцевала ёхор, в сторонке стояли любопытные женщины. Издали было похоже, что люди собираются на большой праздник, не хватало лишь котлов с саламатом и дымящейся бараниной, да необычно выглядели стол, покрытый красной далембовой скатертью, и трепещущий над ним алый флаг. Стол установили посредине поляны, древко флага воткнули в землю.

Еши протискался вперед и увидел своих недругов. Парамон снял косматую шапку, ветер ерошил его рыжеватые волосы, и они словно вспыхивали неярким пламенем. Парамон пригладил их рукой, сказал что-то Ранжурову, улыбнулся.

Молодежь перестала танцевать. Пастухи замолчали, окружили стол с трех сторон. Некоторые догадались прихватить из дому небольшие войлоки или снять седла. Место у стола заняли старики и наиболее почетные люди улуса. В первом ряду оказались и Цыдып с Еши. За ними расположились те, кто не заслужил еще уважения своим возрастом, но скота имел не меньше самых состоятельных. Дальше пестрели халаты бедных пастухов, батраков.

Цыдып привстал на колени, подался вперед, стараясь уловить то, о чем говорят между собой большевики. Еши дернул его за полу, взглядом приказал сесть. Сам он напустил на себя равнодушный, скучающий вид. Пусть приезжие видят, что он их ни капельки не боится…

Первым начал говорить Парамон. На чистом бурятском языке он спросил, все ли в сборе, можно ли начинать. По рядам сидевших пробежал одобрительный шепот: русский начальник говорит на их родном языке!

Речь Парамона была короткой. Он просил скотоводов хорошо все обдумать и без боязни высказать свои мысли. Бояться теперь некого и нечего. Все отныне равны. Слово каждого весит одинаково.

— Говорите, что надо сделать для улучшения вашей жизни, и как суглан решит, так и будет, — Парамон оглянулся на Ранжурова, тот кивнул головой. — Вам хочет сказать несколько слов Цыремпил Цыремпилович Ранжуров, большевик.

По рядам опять прошелестел шепот: «Большевик, большевик». И в этом шепоте Ранжуров уловил удивление.

— Что, товарищи, не верите? — спросил он с усмешкой. — Большевик, а ничего ужасного в нем нет, да? Дети глядят на меня и не падают замертво. У вас тут ходят слухи, будто большевики каждый день съедают по малолетнему ребенку.

Ранжуров вдруг оглянулся, лицо его с лукавыми, смешливыми глазами приобрело таинственно-значительное выражение. Тихо, почти шепотом, он сказал:

— Вы знаете, в моем родном улусе один почтенный лама распустил точно такой же слух. Дома я много лет не был. Приехал в гости, встретили меня хорошо. В каждой юрте угощают, расспрашивают о жизни в чужих краях. Но как только узнали, что я большевик, сразу же все двери позакрывали. А с чего — понять не могу. Утром я пошел в лес, рядом с нашим улусом. В лесу любили играть ребятишки. Ну, я с ними и подружился: сяду, разговариваю, сказки рассказываю, дудки им делаю из тальниковых прутьев. И что ни день, ребятишек возле меня больше. Но вот узнали об этом родители, прибежали целой толпой, похватали своих ребят, растащили по домам. Ну, ребятишки рассказали им, конечно, чем мы в лесу занимались. Стыдно стало честным людям за свои подозрения. Так стыдно, что они просили меня никогда никому не рассказывать про эту глупость. Если встретите кого-либо из улуса Цаган-Челутай, — молчок о нашем с вами разговоре.

Улусники закивали головами. Этот человек сразу стал им ближе. И они отвечали на его улыбку…

Еще не погасли улыбки на обветренных лицах пастухов, а Ранжуров уже выпрямился, сурово сдвинул брови.

— А ламу, который распускал слухи про большевиков, мои одноулусники прогнали. Он был не только клеветником… Прикрываясь именем богов, он обманывал бедняков. У вас тоже водятся такие. Они клевещут на Советскую власть, хотят поссорить нас с братским русским народом. Им это выгодно. Вот в вашем улусе есть Еши и его верный слуга Цыдып. Я их не знаю, сроду с ними не встречался. Мой друг, — Ранжуров кивнул в сторону Парамона, — тоже их не знает. Но за себя и за него скажу: мы никогда не сядем с ними за один стол, не станем здороваться с ними за руку. Они обманывают трудовых людей. Возьмите, к примеру, налоги…

Ранжуров раскрывал их замыслы, выворачивал наружу то, что было спрятано от людей.

И улусники заволновались. Еши затылком почувствовал назревающую вспышку. Он потихоньку толкнул в бок Цыдыпа. Тот сразу же вскочил, визгливо выкрикнул:

— Я хочу говорить! Не выносит мое сердце клеветы!

Ранжуров кивнул головой.

— Говори!

— Араты! Этот большевик насказал на нас столько, что я сам на себя, как на врага, смотрю. Сижу и думаю: «Ох, какой я негодяй, какой худой человек». Вот что может сделать нечистый язык! Я не стану удивляться, если он назовет нас старухами и велит нам вырядиться в бабий дыгыл. Он говорит, что мы хотели поссорить вас с Советской властью. Смешно слушать! Кто у нас в улусе Советская власть? Я, как глава хошунной управы… Выходит, я сам натравляю улусников на себя? Смешно! Не верьте ему! Большевики хотят посадить нас в тюрьму. Мы не выполнили их приказаний, не отобрали у вас последних овец. Вот этот большевик и плюет на нас. Он…

— Ты расскажи лучше, кто тебе приказал собирать налоги? — перебил бойкую речь Цыдыпа Парамон.

Цыдып оглянулся, искоса посмотрел на Парамона.

— Почему не сказать? Скажу. Была бумага с печатью.

— А где она? Ты можешь ее показать? — быстро спросил Парамон.

— Показать ее не могу. Привез ее человек с кожаной сумкой, дал мне прочитать и увез обратно.

— Какая ерунда! Вранье! — возмутился Парамон.

Но Цыдып ловко извернулся.

— Старших надо уважать, — высокомерно сказал он. — Или большевики вежливость считают пороком?

Улусники не могли взять в толк, кто прав, кто виноват.

— Вот что, пастухи, — сказал под конец суглана Ранжуров. — Вы скоро поймете сами, что Советская власть — это народная власть, ваша защитница. Сейчас давайте создадим в улусе Совет. Выбирайте в него самых достойных, тех, кто будет честно служить народу, не даст бедняков в обиду.

Тут улусники разбились на группы. Те, что побогаче, увидев, что Совет создавать все-таки придется, старались протащить в него своих людей. Другие поняли: Совет может избавить их от цепких лап Еши, и выдвигали в него людей, известных своей честностью. Были и третьи. Они боялись Еши, не хотели его сердить, но то, что в Совете будут такие же, как они, бедняки, притягивало их, вселяло надежды. Они поднимали руки и за тех и за других.

Когда улусники немного угомонились, было объявлено, что в Совет избраны Дугар Нимаев, Дамба Доржиев, Цыдып Баиров…

Парамон остался недоволен сугланом. По дороге к юрте Дугара он говорил Ранжурову:

— Чего-то мы здесь недосмотрели. Еши и Цыдып остались безнаказанными. И Совет получился неважный. Есть явные сторонники Еши.

— Ты думаешь, они долго продержатся? Беднота очень скоро вышибет их с треском. Нет, я доволен. В первые дни Советской власти во многих улусах вообще нельзя ничего было сделать, настолько ламы и богачи запугали народ. Они, брат, еще крепко держатся… Но каждый день прибавляет Советской власти в улусах десятки и сотни сторонников. А Еши свое получит, не беспокойся…

— Так-то оно так, но я ждал большего…

— Ничего, не огорчайся, — Ранжуров хлопнул Парамона по плечу. — Мы с тобой еще увидим другие улусы. Без дымных юрт, без рахитичных ребятишек…

Он сидел на лошади, покачиваясь в такт ее шагам. Глухо стучали по земле копыта, поскрипывали седла.

Глава пятая

1

Ранней весной с низовьев Селенги в город врывался шальной ветер. С разбойным посвистом налетал он на дома, хлопал ставнями окон, гнал по улицам мелкий мусор и клубы пыли, озорно раздувал широченные сарафаны приезжих семейских баб. Пыль поднималась над городом, заволакивала небо и солнце. Песок набивался в рот, в нос, просачивался сквозь щели в дома и все покрывал красновато-серым налетом; он хрустел под ногами на плахах тротуаров, и от этого хруста ныли зубы.

Не мог Серов привыкнуть к сухим пыльным ветрам. Он вырос на Саратовщине, в тихом городе Хвалынске, весенние ветры там совсем иные, с бодрящей свежестью волжских просторов. Впрочем, о Хвалынске он вспоминал без радости. Жили там плохо, в сыром подвальном этаже купеческого дома. Отец, кустарь-шапочник, болел чахоткой. Он вечно горбился над работой, из-под холщовой рубахи выпирали худые лопатки, тонкая шея была изрезана глубокими морщинами. Около него всегда стояло ведро, кашляя, отец сплевывал сгустки крови… Умирал он долго и трудно, в пугающе огромных глазах металась предсмертная тоска, а в это время наверху купец Гутин справлял именины, там пели песни, смеялись, желали хозяину долгих лет жизни…

Позднее Серов понял: такова жизнь — наверху звенят бокалы, внизу умирают от нищеты. Так было всегда. И он, начиная с голодных студенческих лет, делал все, что мог, чтобы этого не было.

Сейчас, шагая по безлюдному, насквозь пропыленному городу, Серов перебирал в памяти свое прошлое, туго связанное с тем, что происходит сейчас. Особенно памятно время, когда он, депутат Государственной думы от социал-демократов, встречался с Лениным. От этих встреч осталось светлое удивление, не убывающее с годами: на каторге, в ссылке, читая новые работы Владимира Ильича, он как бы снова слушал его и каждый раз открывал для себя что-то очень важное…

А каторга для него была вдвойне тяжелой. Там ему пришлось пережить предательство женщины, которую он любил, матери его детей.

Еще в Саратове, в 1904 году, когда ему было двадцать шесть, он встретил Юлию Лангвальд, бывшую в ту пору одним из руководителей подпольной организации. Умная, дерзкая, знающая себе цену, она нравилась ему своей независимостью, самостоятельностью суждений. Однако со временем он стал замечать, что независимость иногда превращается в высокомерие, самостоятельность — в пренебрежение к товарищам, и неприятно пораженный, он пробовал ее пристыдить, образумить, но Юлия, казалось, не понимала, чего он хочет, яростно отстаивала свое право говорить и думать так, как она считает нужным.

В 1907 году его арестовали, судили и отправили на каторгу. Юлия осталась одна, на руках дети — сын и дочь. И тут ему открылось ее новое качество — полная неспособность противостоять повседневным трудностям, конечно, очень нелегкого быта. В письмах она жаловалась, что ей мало помогают его товарищи, денег не хватает. Он знал, что товарищи делают все возможное, и просить от них большего просто бессовестно. Письма Юлии мучили его хуже всякой неволи…

И вдруг тайными путями до него дошла весть, страшнее которой и вообразить себе невозможно: Юлия стала провокатором. Он не поверил этому, потребовал расследования. Все, к его горю, подтвердилось. Товарищам даже удалось установить, что в списках агентов охранки она значилась под кличкой «Ворона».

После Февральской революции Юлию будто бы расстреляли. А где дети, что с ними, этого он не знает до сих пор и вряд ли узнает, пока все не успокоится. Сразу же, как только упрочится положение Советов, он поедет их разыскивать. Но когда оно упрочится?

…В Совете еще никого не было. В коридоре, на ящике, привалившись спиной к печке, мирно спал старый солдат. Винтовку он зажал меж колен и крепко стиснул корявыми пальцами. Хмурясь, Серов постоял над ним, стер платочком со стекол пенсне мучнистую пыль, негромко сказал:

— Тревога!

Винтовка, чиркнув штыком по стене, повалилась на пол. Солдат подхватил ее, передернул затвор и, испуганно тараща обессмысленные сном глаза, пробормотал скороговоркой:

— Где тревога? Почему тревога?

Открывая дверь своего кабинета, Серов услышал, как солдат, оправившись от испуга, топчется за его спиной, смущенно покашливает.

— Ты что-то хочешь сказать, Куприяныч?

— Мы тут, Василь Матвеич, можно сказать, самые старые большевики, — хитровато начал он. — Держи, ради бога, в тайности мой грех — засмеют, проходу не дадут антихристы.

— Ладно. Но на посту, давай условимся, не спать. Время, сам знаешь, какое.

— Да уж как не знать! — вздохнул солдат. — Поганое время. А вздремнул я не от лености. За день уработаешься — кости спокою требуют.

— Ты днем работаешь? Почему?

— Прирабатываю сапожным рукомеслом. Цены на харчи — ужас, а у меня детвы полна изба. Пять гавриков своих да три братовых. На ерманской брата уложили, а баба его сама по себе померла. Вот кручусь…

— Подожди. — Серов сел к столу, написал комиссару продовольствия Сентарецкому записку. — Вот возьми и передай Тимофею Михайловичу. Будешь получать на ребятишек по фунту муки в день.

— Взаправду? Спаси тебя бог, Василь Матвеич! — с бумажкой в одной руке и винтовкой в другой, он быстрым шагом пошел к дверям.

За окном, мутным от пыли, ветер крутил песок, тормошил голые еще ветви чахлого тополя и тоскливо, надоедливо выл в куске водосточной трубы, свисавшей с крыши на проволоке. «Надо было попросить Куприяныча оторвать трубу совсем», — подумал он, но вскоре позабыл и о вое ветра и о пыли, застилавшей подоконник. Хлеб… Как накормить сирот, красногвардейцев, рабочих? Вчера провели учет всех запасов. Хлеба мало. Если ничего не предпринять, не хватит и до лета. Но если бы только хлеб беспокоил его! Банды атамана Семенова сделали первую попытку изгнать Советы из Забайкалья. Разбитые под Шарасуном, они снова укрепились за рубежом, в Маньчжурии, быстро пополнили свои силы и вот-вот перейдут в наступление. По последним сведениям, у атамана десять тысяч пеших и конных головорезов, вооруженных японскими винтовками, пушками и пулеметами. И сами японцы от угроз перешли к действиям. Во Владивостоке высажен десант. Контр-адмирал Хирахару Като опубликовал обращение к населению; с восточной витиеватостью командующий японской эскадрой заверяет, что он питает «глубокое чувство к настоящему положению России» и даже — подумать только! — «желает немедленного искоренения междуусобиц и блестящего осуществления революции». Вот ведь куда хватил! Адмирал желает другого: «блестящего осуществления» давних замыслов правителей Страны восходящего солнца — прибрать к рукам весь восток России.

А на западе? По всему сибирскому железнодорожному пути растянулись части контрреволюционного чехословацкого корпуса. Здесь и малой искры достаточно, чтобы вспыхнул пожар.

С востока японцы, с юга Семенов, с запада белочехи, и помощи ждать неоткуда. Никто не даст ни хлеба, ни бойцов.

Зазвонил телефон. Серов снял трубку. Сквозь шум, писк и треск еле пробивался голос командира красногвардейцев Жердева.

— Я говорю из штаба… Тут пришли военнопленные. Что-то толмачут, а я ни черта понять не могу.

— Но чего они хотят?

— Не могу уловить. Они по-русски плохо петрят, а я по-ихнему и вовсе не кумекаю. Вроде бы жалуются на плохое питание.

— Присылай сюда.

С времен войны за городом, в Березовке, находился лагерь для военнопленных мадьяр и австрийцев. До Февральской революции большевики поддерживали с некоторыми из пленных связь, но после свержения самодержавия сочувствующие большевикам перебрались в Омск, там организовался вроде бы центр пленных интернационалистов. Связи с лагерем прервались, а установить новые, когда не хватает людей и на более неотложную работу, было невозможно. Что происходит в бараках лагеря, Совет знал плохо.

Пленные, три солдата в потрепанных шинелях и разбитых ботинках, вошли в кабинет, по-военному вытянулись перед Серовым. Молодой белобрысый солдат, тщательно подбирая слова, заговорил:

— Кушать даваль мало. Жить — плехо…

То, что жить им «плехо» — не новость. Совет недавно был вынужден урезать без того скудную норму довольствия. И не только пленным, но и солдатам Березовского гарнизона, красногвардейцам.

— Мы желает поезд ехать. — Чернявый пленный, худощавый и жилистый, со строгим взглядом черных глаз, показал рукой на запад. Третий, голубоглазый коротышка, подтверждая слова товарища, кивнул головой.

— Все понятно, — по-немецки сказал Василий Матвеевич. — Но пока правительство не решит вопрос о вашем возвращении на родину, вам придется оставаться здесь.

— О, ви говорит по-немецки! — изумился и весь просиял белобрысый. — Гут, ошень гут! Я — Франц Эккерт. Он, — ткнул пальцем в чернявого, — есть из Унгариа. Андраш Ронаи из Унгариа. А он, — кивок в сторону короткого, — Курт Шиллер. Он не есть… как это… велики Шиллер, он есть маленький зольдат! — Франц засмеялся весело и непринужденно и, смеясь, с обезоруживающей откровенностью признался: — Мы ехаль туда, где кушай есть лучше.

Рассеянно улыбаясь, Василий Матвеевич напряженно думал, что сказать этим солдатам. Было бы просто здорово отправить их и тем самым сберечь хлеб, но этого нельзя сделать, пока не ясно, как поведут себя чехи. Если они выступят против Советов, эти ребята, даже против своей воли, окажутся вместе с ними, им всучат в руки оружие и пошлют убивать. С другой стороны, удерживать силой — бесполезное дело. По одному, по двое они могут сбежать все. Сила тут не годится.

Серов стал расспрашивать, чем они занимались до войны. Все трое, как выяснилось, были рабочими: чернявый, неулыбчивый мадьяр — токарь из Будапешта, белобрысый весельчак — столяр-краснодеревщик, маленький Шиллер — жестянщик.

— Вы понимаете, что происходит в нашей стране? — спросил Серов.

— Да, — коротко ответил Андраш Ронаи.

Василий Матвеевич решил, что самое лучшее рассказать им всю правду о своих опасениях. Выслушав его, пленные переглянулись. Маленький Курт беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Найн! Воевать — хватит. С чехами мы не пойдем. Вы нам не враги.

— Но и не друзья. Вот вы недовольны пайком. А наши товарищи получают больше? Как же вы, рабочие, не понимаете таких вещей? — вспомнив Куприяныча, Серов сказал это, может быть, резче, чем следовало.

Пленные смутились.

— Да, да… — веселый Франц перестал улыбаться, прижал руку к груди, проговорил, словно извиняясь: — Тут — с вами. Но… как это… страна есть ваша, мы есть чужой.

— Вот уж чепуха! Вы посмотрите, кто помогает нашим буржуям — японские, английские, французские буржуи. Это что значит? Наша революция бьет и по ним. У всех рабочих враг один!

— Так, правильно, — твердо сказал Андраш Ронаи.

— А раз правильно, помогайте нам. Мы вас возьмем в Красную гвардию, дадим оружие.

Помолчав, пленные обменялись взглядами.

— Делать разговор с товарищами, потом сказать, — за всех ответил Франц. — Меня писать — сразу.

Проводив пленных, Василий Матвеевич достал из стола тетрадь, испещренную цифрами. Зерно продовольственное… семенное… фураж… Не успел углубиться в цифры, прибежал Жердев, бледный, с перекошенным от гнева лицом, бросил на стол увесистую пачку денег.

— Полюбуйтесь! Сентарецкий берет взятки.

— Ты с ума сошел! — Серов вскочил из-за стола, шагнул к Жердеву. — Откуда ты взял? Что за чертовщину несешь?

— Деньги нашли в его столе. Подлец он!

— Замолчи! — Перед глазами Серова замаячило лицо Юлии, он тряхнул головой, потребовал: — Рассказывай.

— Возле комиссариата продовольствия толпа митингует…

— Где сам Сентарецкий?

— Его не видел. Толпа гудит: большевики хлебом торгуют, набивают карманы, смыться собираются. По рукам ходит список с номерами кредиток, полученных Сентарецким от купцов. Требуют сделать обыск в его кабинете. Я, дурак, согласился, думал — вранье. Беру из толпы три человека, идем в кабинет. Открыл я стол — лежат денежки, вот эти. И тут мне будто сердце подсказало, незаметно толкнул их в рукав. Больше ничего не нашли. Толпа разошлась. Стал я сличать номера кредиток со списком — точно, все совпадает. Вот, посмотрите сами. — Жердев бросил на стол пачку денег, смятый, захватанный руками лист бумаги.

Цифры действительно совпадали. У Серова потемнело в глазах.

Жердев бегал по кабинету, конец сабли колотился по каблуку сапога, руки были сжаты в кулаки.

— Гад, какой гад Сентарецкий!

— Сядь! — строго приказал Серов, покоробленный словом «гад», приложенным к имени Сентарецкого. Вся эта история вдруг показалась ему дикой, невероятной. Он знал Тимофея Михайловича, быть может, не хуже, чем самого себя. Но он знал и Юлию… Нет, все-таки нет! Там — другое. Главное, не давать волю подозрительности. Дай волю, внедрится, словно грибок в раненое дерево, источит сердцевину.

— Ерунда какая-то! — Серов брезгливо отодвинул бумажку и деньги, закурил. — Попробуем разобраться. Почему толпа собралась как раз в то время, когда в столе оказались эти деньги? Откуда взялся список с номерами?

— Это-то ясно. Купцы сунули взятку, номера переписали…

— Ясно, но не очень. Прими в самом деле взятку Сентарецкий, он был бы купцам куда полезнее в комиссариате, чем в тюрьме. Разве не так? А сам Сентарецкий? Получил деньги и преспокойно держит в столе… Стол был заперт?

— Нет…

— Вот видишь. Насколько я знаю, все важные бумаги Тимофей Михайлович хранит в сейфе — есть у него там железный купеческий ящик. Его вы открывали?

— Нет, не открывали. И правда, не такой уж он дурак, чтобы разбрасывать деньги где попало. — Лицо Жердева стало растерянным, он покусывал губы. — Что же это такое, Василий Матвеевич?

— Провокация, вот что. Скорей всего деньги подкинули. Надо нам присмотреться к работникам комиссариата. Займись этим, Василий. И постарайся разыскать Сентарецкого.

Сентарецкий пришел в Совет только поздно вечером. Он целый день пробыл в пригородных селах, весь пропах пылью и сухими степными травами. Серов смотрел на него, крупного, добродушного, неторопливого, и радовался, что не усомнился в нем ни на минуту.

— Что нового?

— Ничего особенного, Василий Матвеевич. Хлеб богатые мужики приберегают. — Сентарецкий погладил ладонью голый череп.

— Придется реквизировать. Это посложнее, чем взять налог с купцов.

— Воплей будет на все Забайкалье. Меньшевики надорвутся…

— Пусть вопят. Собака лает, а караван идет. Опасны не эти вопли… Послушай, ты много денег накопил? — улыбаясь, спросил Серов.

— Каких денег?

Серов рассказал ему о случае в комиссариате продовольствия. Сентарецкий брезгливо поморщился.

— Всех на свою мерку меряют.

2

Каждый день утром Артемка шел в типографию. Там он работал вместе с городским пареньком Кузей. Как бы рано Артемка ни пришел, Кузя уже сидел в наборном цехе, греясь у печки.

— Ты здесь ночуешь, что ли? — спрашивал Артемка.

— Не-е, просто я не такой засоня, как ты. Я раньше своей матушки встаю, — быстрой скороговоркой отвечал Кузя, крепче запахиваясь в большой ватник с плюшевым воротником. Вся его щупленькая фигурка тонула в этом ватнике. Из-под старенькой шапки, надвинутой на редкие белесые брови, поблескивали зеленоватые глаза.

От печки Кузя уходил неохотно. Ежился, вздыхал.

— Хозяин еще спит, наверное, в тепленькой постели, сны хорошие видит, а мы — работай. Ну его к чертям, посидим еще, Артем.

— В прошлый раз досиделись, чуть пе выпер…

— Ха! Если выпрет, думаешь, места не найдем? Найдем. Муторно работать так. У нас уж спина заболит, а он только встает и чаек начинает пить. Я видел, как он пьет чай. Густой, с сахаром, над стаканом пар поднимается. Блины у него на столе мягкие и сметана белая-белая.

— Ты, наверно, не ел сегодня, — смеялся Артемка.

— Это ты, может, не ел. А у меня же матушка. Блинов напечет не хуже купеческих. Матушка у меня добрая. Сроду не ругается. Вечером приду с работы — ужин готов, постеля налажена. Я, может, не хуже этого купца живу…

О своей матушке Кузя мог говорить много. Но Артемка стал замечать, что описывает он ее не всегда одинаково.

— Знаешь, она, матушка-то моя, совсем молодая. Лицо у нее белое, а брови широченные, черные, волосы тоже черные и навроде кудрявые.

— Ты же говорил, что у нее русые косы.

— Ничего я тебе не говорил. Сроду у нее русых волос не было.

— Ты хвастун, однако, Кузя! Матушка, матушка, а ходишь грязный, рубаха у тебя ажно блестит, будто кожанка.

— Чудной ты. Кто на работу наряжается-то? Ты в праздник посмотри… Совсем другой вид у меня. Сапоги — во! Рубаха шелковая и поясок круглый с кисточками. Рубаха зеленая, а поясок розовый.

Кузя был чуть постарше Артемки, но выглядел мальчишкой. Силенок у него было не много. С утра еще работал ничего, а к вечеру едва таскал ноги. Часто садился отдыхать. А работа была как будто бы и не тяжелой. Утром, если выходила газета, ребята нагружали кипы номеров на извозчика, нанятого Кобылиным, после этого шли на склад. Там разматывали рулоны бумаги, разрезали ее, как нужно, и разносили по цехам. А потом делали что прикажут…

Нередко в типографии появлялся сам Кобылин. Он ходил по цехам, по двору, брезгливо выпятив нижнюю губу. Артемка с Кузей старались не попадать ему на глаза — купец всегда находил для них какое-нибудь дело. Или двор заставит подмести, или штабель досок перетаскать на другое место. Артемке скоро опротивела такая работа.

— Ежели бы не деньги на коня бате, не стал бы тут отираться, — говорил он Кузе. — Уехал бы домой или в крайности поступил в Красную гвардию.

— Так тебя и приняли! Я у самого товарища Жердева был, просился, — вздыхал Кузя. — И года набавил, а все равно не приняли. Товарищ Жердев посулился только забрать меня в случае войны. Парень ты, говорит, шустрый, а что ростом маленький, так на войне это первое дело. Пуля, говорит, маленького не найдет, а пролезть он везде пролезет, не то что дылда какая-нибудь.

— Меня возьмут. Но я сам пока не хочу. Денег прикопить нужно. Бате слово дал…

Вечерами Артемка заходил в слесарку к Игнату Трофимовичу. Смотрел, как он нарезал резьбу на болтах, опиливал гайки. Все у него выходило ловко, складно и так легко, что Артемке казалось, что и он может все это делать. Взял железку, зажал в тисы. Пилой раз, раз — выпиливай, что нужно.

Попробовал сам опилить грани гайки, но как ни потел, вышла не гайка, а какой-то огрызок. Игнат Трофимович молча бросил его работу в ящик с хламом. Артемка смутился. Больше он не решался браться за напильник. Но Игнат Трофимович сам начал давать ему несложную работу, приучать к ремеслу.

Матрена, жена Игната Трофимовича, сказала как-то:

— Выучишься — женим тебя, и в деревню не поедешь. Рабочим будешь, городским жителем.

Артемка отрицательно покачал головой:

— Не, я в деревне жить буду. Земля у нас, хлеб, хозяйство. Пахать весной едешь — теплынь стоит, земля мягкая, сырая, прелью пахнет. Идешь босиком по борозде, ногам прохладно… В деревне жить лучше.

— Привыкнешь — и тут хорошо будет. Мы с Игнатом тоже деревенские были, а тридцать годочков в городе-то живем — и ничего. И ты свыкнешься…

— Не свыкнусь, не глянется мне город.

Дело было не только в том, что город обманул его ожидания, что на поверку он оказался едва ли красивее деревни. Вместе с письмом Павла Сидоровича он потерял нечто более важное. Революция… Демонстрации… Плеск полотнищ знамен и грозный напев: «Отречемся от старого мира…» Где все это? Что это за революция, если в типографии командует купец Кобылин? Что это за революция, если Рокшин, революционер, определяет на работу всякую шушеру? Что это за революция, если Савка Гвоздь похаживает по городу с бомбой и наганом и придирается к кому попало?

Жизнь в городе кидала его, как щепку, завинчивала в глубокие водовороты, а он, обрывая ногти, цеплялся за берега. Сейчас прибило к тихому берегу. Тетка Матрена напоит и накормит, работа есть, а все равно как-то нехорошо на сердце, давит какая-то тоска, злость одолевает. На самого себя злость или на людей? Не поймешь.

Однажды вышел с Кузей на улицу. Навстречу Гвоздь. Веселенький. Увидев Артемку, потянул руку к козырьку.

— Здравия желаю, семейский курощуп.

— Мотай отсюда.

Савка оскалил гниловатые зубы, взял Артемку двумя пальцами за нос. Артемка дернулся.

— Дуй, парень, дуй, не задавайся, — вступился Кузя. Савка щелкнул его по лбу с «оттяжкой», посмеиваясь пошел.

— Нет, постой! — крикнул Артемка.

Савка обернулся.

— Чего изволите?

Артемка схватил его за воротник, рванул к себе и ударил кулаком в ухо. Савка упал на четвереньки. Налетел Кузя, пнул ногой в обтянутый брюками зад, и Савка свалился на бок.

Они пошли. Савка поднялся, закричал вслед:

— Перестреляю вас, гады!

Но Артемка не обернулся. Он почему-то был уверен, что Савка побоится стрелять.

Кузя после этого часто вспоминал стычку, захлебывался от смеха.

— Ну и двинул ты его! Вот двинул так двинул!

Артемка не смеялся. Ничего смешного в этом не было. Ходит тварь поганая, липнет ко всем, вроде он тут хозяин. Еще похлеще надо было отвозить.

Вскоре после драки Артемка встретил Федьку. Он преобразился до неузнаваемости. На нем была новенькая шинель, синие кавалерийские брюки и черные, глянцево поблескивающие сапоги. Военная одежда очень шла ему. Он даже ростом стал как будто выше. Артемка посмотрел на его сапоги, на свои рыжие ичиги с заплатами на голенищах и невольно вздохнул. А Федька распахнул шинель, похлопал рукой по желтой кобуре.

— Видал? Стреляет — будь спокоен!

— Дай поглядеть.

— Как же… Серед улицы и разглядывают вооружение, — Федька сплюнул сквозь зубы на тротуар. — Ты балбес, Артемка. Видишь, как я приоделся, оборужился. А ты что?

— Горлохваты вы. Игнат Трофимович говорит, что вас пора разогнать к чертовой матери.

— Кто разгонит?

— Совет, кто же еще… Думаешь, долго вас терпеть будут?

— Ты это брось, — нахмурился Федька. — Вся анархия, конечное дело, сволочь. Но не тебе о ней разговаривать. А касаемо Советов — болтовня, еще неизвестно, кто кого терпит. Понял? Мне-то начхать и на анархию, и на совдепию. Я везде не пропаду. Раньше меня семейщина проклятая по рукам и ногам связывала. Теперь я с ней расплевался. Теперь сам себе и царь и бог. А ты размазня, за рублишко целый день сугорбишься.

— При чем тут размазня? Я отцу на коня заработать посулился. А оружие и у меня будет. Когда в Красную гвардию заступлю…

— «Заработать»! Ты смотри на меня. Не работаю, а денег полны карманы. Надо тебе — дам. На двух коней дам. Потому как друг ты мне. Бери, — Федька начал торопливо рыться по карманам, выгребая мятые ассигнации, — бери, за так отдаю.

Артемка отвел руку Федьки с комом денег.

— Я не побирушка. Сам зароблю.

— Отказываешься? — удивился Федька. — Антиресно. Глуп ты, видно. Деньги не берешь, в Красную гвардию наметился. Скоро всем красным каюк придет, а ты к ним липнешь…

— Ты умница… Только не пойму я, как тебя не тошнит от твоих дружков. Один Гвоздь что стоит. Мы ему недавно малость морду почистили.

— Говорил он. Грозился убить тебя. Но я ему сказал: «Не рыпайся лучше, до смерти забью». Пойдем за угол, покажу тебе наган.

В переулке Федька вынул из кобуры никелированный браунинг, разрядил его и подал Артемке. Наган был новенький, приятно холодноватый, он удобно ложился в руку. Артемка вернул его нехотя.

— За сколько купил?

— Ерунду заплатил. Четверть самогона поставил.

— Достань мне. Можно и не такой светлый, похуже, только бы стрелял ладно. Денег я тебе дам.

— Попробую, — пообещал Федька.

На квартире Артемка спросил у Матрены, много ли у него накопилось денег. Весь свой заработок он отдавал ей на сохранение. Нередко она принималась высчитывать, сколько ему придется проработать, чтобы накопить на лошадь. Результаты подсчетов были далеко не утешительными, она сокрушалась:

— Долго придется ждать твоему батьке.

Говорливая, шумная, суетливая, она была удивительно доброй женщиной. Артемка жил у нее как дома. Она и ужин сготовит, и одежонку починит, и постель приготовит. Артемке было даже неловко, что она так заботится о нем.

Услышав вопрос о деньгах, тетка Матрена полезла в сундук, достала пачку бумажек.

— На, считай.

Сама она встала рядом, спрятала полные руки под запан, посмеивалась.

— Что, не можешь в толк взять?

— Тут что-то много. Это не мои деньги. Вы перепутали…

— Нет, Артемка, не перепутала. Мы с Игнатом помороковали и порешили — вывернемся, проживем как-нибудь. А коня пусть твой батя покупает.

Артемка отодвинул деньги.

— Бери, бери, еще чего! Потом отдашь. Не убежишь, должно? Беги на постоялый, может, есть ваши, отошлешь… До пахоты отец коня купит. Дорога ложка к обеду.

Артемка сходил на постоялый, но никого из шоролгайских там не было. Деньги он завернул в холстину, спрятал за божницу. Тетка Матрена, собирая на стол, поругивала Игната Тимофеевича.

— Опять торчит в Совете. И чего они там обсуждают, правители. Власть забрали, а что с ней делать, никак не придумают.

Артемка сидел за столом, подперев голову ладонями. Сегодняшний разговор с Федькой оставил какой-то неприятный осадок. Друг он, Федька-то, и не любит тоже семейское скопидомство, и к анархистам он не шибко привязан, а как-то нехорошо делается, когда его слушаешь. На все поплевывает. Разве же можно так вот плеваться? Заплюешь все кругом, самому же и ступить негде будет. А ему все нипочем. Работу не любит, анархистов не любит, Советы не любит — что же тогда любит, к чему душой тянется? Не поймешь его. Опять же, друг называется, денег ни за что хотел отвалить целую кучу, а сам с первого дня откачнулся. Где же его поймешь… И самому себя понять трудно. Добрые люди помогли, будет у отца еще одна лошадь. Радоваться надо, а радости нет. Не только за конем приехал…

Вернулся Игнат Трофимович. Молча сел за стол, молча начал хлебать щи. Был он угрюм больше, чем обычно. Матрена сначала притихла, потом начала расспрашивать. Он отвечал неохотно.

— Падаль всякая копошиться начинает. Вчера ночью двух красногвардейцев разоружили… Красную гвардию укреплять надо. Решили вот…

— Дядя Игнат, а меня с Кузей могут принять в Красную гвардию?

— Сиди, ты, парень, не лезь не в свое дело. Ну какой из тебя вояка, господи! — заворчала тетка Матрена.

— Как это — не в свое дело? Что ты, баба, мелешь! — рассердился Игнат Трофимович. — Тот — не мое, другой — не мое. А чье?

Игнат Трофимович в тот вечер ничего не обещал Артемке, но вскоре после разговора, когда Артем с Кузей перекатывали в склад рулоны бумаги, он подошел к ним.

— Сегодня после работы сходите в Совет. Жердева там разыщите. — Ничего не пояснив, он ушел.

В коридоре Совета протиснуться невозможно, толпятся приезжие мужики: бородачи семейские, смуглолицые карымы, тут же скуластые кочевники-степняки. Пестреют халаты, зипуны, подпоясанные цветными кушаками, солдатские шинели.

Артемку кто-то дернул за рукав. Он обернулся.

— Здорово, паря! — Бородач с хитрыми глазами протягивал руку. Это был тот самый мужик, которого Артемка встретил зимой в Совете.

— Опять о земле хлопочешь?

— Нет, брат, про то дело я уже и позабыл. С землей все в акурате. Серов проверил, со своими товарищами посоветовался, и прирезали наделы нам и бурятам из казенных земель. Вот как Советская власть людей ублаготворяет. Теперь меня мужики послали сюда, видишь ли, на съезд. Теперь я не просто Ферапонт, а делегат с решающим голосом. А тебе дал работу товарищ Рокшин?

— А ну его, толкнул, лишь бы отвязаться.

— Во, справедливые слова! Я, видишь ли, сильно любовался, как он мне бумаги разные писал, брызги от чернил летели. И все-то он меня похваливал. Все-то приговаривал: молодцы, крепче землю держите. А толку от его чернильных брызг и похвальбы не было. Несурьезный мужик, несурьезный. Серов мне прямо в глаза сказал: оттяпывать землю у соседей — разбой. Семейским нужна земля, бурятам тоже нужна. Серов меня не похваливал…

Артемку тянул за рукав Кузя, и, оставив разговорчивого Ферапонта, они пошли разыскивать Жердева. У дверей кабинета к ним пристал еще один парень. К Жердеву зашли все вместе. Начальник Красной гвардии сидел за столом, держал в руках список.

— Фамилия? — отрывисто, неласково спросил он.

— Чуркин Артамон, по отчеству Ефремович. Слесарем работаю в депо, — назвался парень.

— Чуркин? — Жердев пробежал глазами по списку. — Ага, вот Чуркин…

Синим карандашом он поставил против фамилии Артамона птичку, поднял глаза:

— Ты, Кузьма, опять пришел? Мы же дотолковались вроде с тобой…

— И ничего не дотолковались. Мы просто тогда разговор вели.

— Ишь ты, «просто»… Просто, брат, и чирий не садится. Твоя фамилия как?

— Тютелькин, али забыли?

— Забыл, Кузьма, не обессудь, — он поставил птичку и против Кузиной фамилии, а потом и против Артемкиной. Бросил карандаш на стол, откинулся на спинку стула.

— Разговор с вами серьезный поведу. Проситесь в Красную гвардию — хорошо. Сознательность, стало быть, имеется. А принимать ли вас, вот где штука! Вы же еще зелень необстрелянная. А Красная гвардия что такое? Красная гвардия — железная защитница пролетарий всех стран. В ее ряды мы берем только проверенных бойцов.

Артемка понял, что их не примут. Он подошел ближе к столу.

— Товарищ начальник, а как нам быть?

— А ты имей терпение дослушать. Между прочим, красногвардейцу без терпения никак нельзя. Понятное дело, что ни с того ни с сего мы вас в нашу рабоче-крестьянскую гвардию не возьмем. Проверочку вам произведем, все пятнышки выявим. Испробуем, как железо — на давление, на излом и на скручивание. Работайте пока на своих местах. Обучать вас будем. А поймете, что такое оружие в руках рабочего класса, будем посылать патрулями по городу. Вопросы имеются?

Вопрос имелся у Кузи.

— Мы с Артемом у Кобылина работаем, в типографии, — издалека начал он. — Купец, конечно дело, илимент несознательный, он может и не отпустить вечером, работать прикажет. Как тут быть?

— Товарищ Ленин по этому вопросу сказал коротко и ясно: трудовому человеку даешь восьмичасовой рабочий день! Заперечит купец — шлите его ко мне, я ему живо мозги вправлю.

— А оружие нам дадут? — спросил Артемка.

— Дадут. Не сразу, само собой.

— А если у меня, к примеру, свой наган будет?

— Кто сам оружие добудет — примем в первую очередь.

Ребята вышли в коридор и стали пробираться на улицу. Вдруг Артемке послышалось, что его окликнули. Он оглянулся. У окна, привалившись к стене, с самокруткой в зубах стоял Клим Перепелка.

Артем, расталкивая плечами людей, пробился к нему:

— Не видел тебя, дядя Клим. Тут накурили, хоть топор вешай. Кузя, не дожидайся меня, шагай домой.

— Не оправдывайся, вижу, что зазнался, — Клим стряхнул с цигарки пепел. — Батька твой тоже отшатнулся от меня. Загордился — куда там, голой рукой не бери.

— С чего он загордился? — недоуменно спросил Артемка.

— Не то, чтобы загордился, а отгородился от нас твой родитель, знать ничего не желает. На него какая надежда у нас с Павлом Сидоровичем была, а он залез в хозяйство и власть нашу Советскую не видит. Андивидуальный мужик он оказался.

— Какой? — не понял Артемка.

— Андивидуальный — это по-ученому. Слово такое, как я соображаю, болезнь обозначает. Заведется у человека в середке что-то навроде грыжи и ест его поедом. Слепнет человек: кроме своего дворишка, ничего не видит. Батя твой, кажись, подцепил эту болезнь.

— У него рана, — сказал Артемка, сдвинув брови.

Клим затянулся самосадом, сложив губы трубочкой, выпустил струю сизого дыма:

— «Ра-а-на»! Ты уж помалкивай… У кого их нету, ран-то? У одного на теле, у другого нутряная днем и ночью свербит.

Глаз у Клима, как стеклянная пуговица, неподвижный, холодный. У Артемки копилось чувство неприязни к нему. Осуждать людей проще всего. Клим на это и раньше мастером был. Но и отца хвалить не за что. Видно, все так же сторонкой топает…

— Павел Сидорович жив-здоров?

— У нас с ним дел по горло. Революцию закрепляем, уму-разуму народ учим, темноту из голов вышибаем. Учитель, считай, хромать перестал. Бегает по селу — дай бог молодому! Ну вот что, про свои дела после потолкуем. Я иду на заседание. Сейчас Серов говорить начнет. Пошли, послушаешь.

Серов был уже на трибуне. Артем сразу понял, что он говорит совсем не так, как говорил в депо. Здесь он не спорил, а вроде бы размышлял вслух.

— Нам в наследство досталось много трухлявого старья, много всяческого хлама. Совершенно непригодного хлама. Мы должны очистить землю от гнилых обломков и все возводить заново. Строить надо и прочно, и красиво…

Артемке представлялось, как сковыривают старые, истлевшие избенки, а на их мосте поднимают к небу сахарно-белые дома. И город становится таким, каким грезился ему, таким, какой он думал здесь найти.

— Строить новое труднее, чем разрушать старое. Нельзя думать, что если мы взяли власть в свои руки, то остальное приложится само собой. Строить надо всем, строить не покладая рук. Строить упорно и дерзновенно. Революция не в криках «ура», не в дроби барабанов, не в парадных маршах. Революция — это труд, повседневная, кропотливая работа.

Слова Серова звучали упреком ему, Артемке. Если бы председатель Совета вел разговор только с ним, он бы наверняка сказал так: «Эх ты, Артемка, приехал глазеть на красивый город, на демонстрации. А города-то и нет, его надо строить. Понимаешь, Артемка, строить, а не ходить по улицам, махать флагом. Строить надо, а не вздыхать о том, что нет его, настоящего города. Эх ты, Артемка…» Скажи ему так Серов — он бы не обиделся. Правильные слова…

Клим тоже призадумался. Он положил на колени прошитую суровыми нитками тетрадь, слюнявил химический карандаш и что-то записывал.

После заседания Клим остановился у входа.

— Где-то тут Дугар должен быть. С утра он ходил на постоялый, тебя разыскивал. Я ему говорю: один не найдешь, надо спросить Нинуху.

— Какую Нинуху?

— Павла Сидоровича дочку. С нами приехала за лекарством.

Артемка крякнул от досады.

— Что же ты сразу не сказал? — И побежал домой.

3

Городских докторов и лекарств семейские не признавали. От внутренних болезней чаще всего лечились самогоном, наружные пользовала разными снадобьями и наговорами Мельничиха, баба неумная, лукавая. Нина ужаснулась, когда узнала, как она лечит.

Уля пригласила Нину к себе в гости. Взрослых дома не было, под столом играла в куклы Улина сестренка, на кровати стонал младший брат, мальчик лет четырех. Голубые, исстрадавшиеся глаза на худеньком, бледном лице казались огромными, тонкие руки бессильно лежали поверх овчинного одеяла.

— Что у тебя болит? — спросила Нина.

Мальчик чуть двинул рукой, показывая на правый бок.

— Привязалась какая-то немочь, замотала, — сказала Уля.

— Давай посмотрим… — Нина сняла одеяло, развернула холстину, обернутую вокруг тела, и в нос ей ударил гнилостный запах. Весь бок мальчика был обмазан чем-то темным, сырым.

— Это что такое? — испугалась Нина.

— Коровий навоз с огородной землей. Гниет у Мишатки бок. Мельничиха лечит.

— Давай скорее теплой воды!

Испуг Нины передался и Уле. Она побежала в куть, загремела посудой.

Пришла мать Ули, увидела такое самоуправство, страшно рассердилась на Нину. Не слушая ее брани, Нина чистой тряпочкой снимала с бока мальчика грязь. Вконец разозленная женщина схватила ее за руку, потащила к дверям.

— Чтоб твоего духу тут не было!

Нина уперлась:

— Никуда я не пойду!

— Ах ты антихристово семя! — Привычными к тяжелой работе руками женщина толкнула ее к дверям. Нина уцепилась за косяк, оглянулась, увидела огромные глаза мальчика и заплакала от бессилия, от жалости к ребенку.

Из-под стола на нее с любопытством моргала глазенками девочка.

— Ушиблась, что ли? — грубо, но уже без злобы спросила женщина.

— Конечно, ушиблась! — сказала Уля. — Какая ты, мама, сумасшедшая!

— Будешь сумасшедшей. Один он у нас, парень. С вас толку что, а он — кормилец.

Вытирая ладонью слезы, Нина сказала:

— Вы же его в могилу сведете!

— Не бреши!

— Зачем мне врать? Ну, зачем? Заражение крови получится, и все. Столько грязищи. Сами посмотрите.

Женщина склонилась над мальчонкой, погладила его по голове.

— Бедненький мой, голубочек маленький.

Нина подошла к ней.

— Я вас прошу, очень вас прошу, не подпускайте к ребенку эту глупую бабу!

— Иди, девка, иди… Не твоего ума дело.

— Мама, она в больших городах раненых лечила. Она знает, — поддержала Нину Уля.

— Что она может знать! В городах, кроме погани, ничего нет.

— Об одном прошу, смойте эту нечисть! Ну, пожалуйста! Очень прошу. В грязи зараза, как вы не поймете! — уговаривала Нина.

Но уговорить ее было невозможно. Нина пошла к отцу, попросила его послать кого-нибудь в волость за доктором.

Доктора привез Тимоха. Сопровождать его вместе с Ниной пошли Клим, Павел Сидорович, но на этот раз все обошлось без криков матери Ули. Мальчику стало настолько плохо, что и она и отец безропотно дали осмотреть ребенка. Они ни слова не возразили и тогда, когда доктор, сердитый старик с бородкой клинышком, велел им везти мальчика в волость. Но тут вступилась Нина, она взялась ухаживать за Мишаткой и все делать так, как скажет доктор.

Через неделю мальчику стало лучше. А еще через полмесяца он уже осторожно ходил по избе. Его мать, Анисья Федоровна, не знала, как и благодарить Нину.

В деревне начали звать Нину «докторицей», правда, с насмешкой, но некоторые бабы стали тайком приводить своих ребят. Однако лечить их было нечем, медикаментов — никаких. И Нина поехала в город.

В аптеках города ей удалось купить всего несколько баночек мази от чесотки, пузырек йода и три пакета бинта. На постоялом дворе она дождалась Клима и попросила его добыть медикаменты через Совет.

На квартиру возвращалась поздно. На улице — темно, ни одного фонаря, ставни закрыты, стук каблуков по доскам тротуара отдается гулко, как в ущелье. На постоялом Нина наслушалась рассказов про грабежи и разбои и вся сжималась, заслышав встречные шаги прохожего, оглядывалась по сторонам, выбирая место, куда можно шмыгнуть в случае опасности. Потом, рассказывая Артему о своих страхах, весело смеялась над собой.

Час был поздний, когда она пришла на квартиру. Игнат Трофимович и тетка Матрена укладывались спать. Ужин ей собрал Артемка. Слушая ее болтовню, он осторожно, боясь расплескать, поставил на стол тарелку с лапшой, соленые рыжики, нарезал хлеба. После их первой встречи прошло не так уж много времени, но что-то в нем изменилось, будто и тот же, что зимой, и все-таки совсем другой. Вроде бы резче стали черты лица, сдержаннее движения, строже ясные, внимательные глаза.

Он рассказывает ей о своей работе, о Кузе, Федьке, о Любке-анархистке и как бы вдумывается в свои слова, хочет что-то понять. Что-то тревожит, беспокоит его.

— Чудно получается… — Артемка смотрит на лампу, прищурив глаза. — С Федькой выросли вместе, с Кузей я совсем немного работаю, а вот ближе он мне, роднее, чем Федька. Или, скажем, ты. Разобраться — чужая, а…

Глаза их встретились. Артемка не досказал, смутился, уши у него заалели. И Нина тоже отчего-то смутилась.

На другой день, снова бегая по аптекам, Нина все время вспоминала этот разговор и улыбалась. А вечером, не застав Артемку дома (он ушел на первое занятие будущих красногвардейцев), Нина вдруг подумала, что надо уговорить его возвратиться в Шоролгай. И она стала ждать, когда он придет с занятий, и думать о том, как они с Артемом будут помогать отцу соскабливать с семейщины корку суеверий и предрассудков.

Было уже поздно, когда он вернулся. Умылся и сел за стол. Руки у него были большие, в ссадинах и несмываемых пятнах, рукава рубашки закатаны до локтей, воротник расстегнут, мокрые волосы зачесаны назад и глянцево поблескивали в свете лампы.

— Ты что это меня разглядываешь? — спросил он и опять, как вчера, смутился. А она, озорничая, разлохматила ему волосы, засмеялась.

— Такой ты лучше. Не люблю причесанных. — И без всякого перехода спросила: — Ты поедешь в Шоролгай? Папа будет рад. И я тоже…

— В Шоролгай? — Артем долго молчал, потом медленно покачал головой, поднял на нее серьезные глаза. — Нет, сейчас не поеду, Нина. Послушал я Серова, а сегодня Жердева — и, знаешь, страшно становится. Думал: революция прошла, делать больше нечего. А ее, Нина, прикончить собираются. Со всех сторон лезут. Я теперь так понимаю: одни должны строить города, большие и красивые, нищету всякую вытеснять, другие — охранять строителей. Я буду охранять, и раз пошел на это, пятиться назад мне никак невозможно.

Он сказал это так, что Нина не решилась ему возражать — бесполезно.

В воскресенье он был целый день свободен. Они сходили в лес. Земля под соснами еще не просохла, кое-где лежали клочья мокрого ноздреватого снега, припорошенного иглами хвои, а на березах уже набухали почки и в косогоре, на солнцепеке лиловели первые цветы багульника, удивительно отзывчивого на тепло весны.

По тропе, петляющей меж сосен, устланной желтыми листьями и рыжей хвоей, спустились к Селенге, остановились на высоком яру. Река еще не тронулась, но лед уже обветшал. На нем расплывались лужи, под берегом хлюпала вода. За рекой солдатским сукном стлалась Иволгинская степь, с сопок на нее сбегал молодой сосновый лесок.

Возвращались домой по Большой улице. У вывески «Фотография Татьяны Урсу» Артем остановился, несмело попросил:

— Зайдем сюда. Пусть тебя на карточку снимут.

— Зачем мне карточка?

— Не тебе… Я выкуплю и себе оставлю.

— А тебе зачем? — допытывалась Нина.

По его лицу она поняла, что ему трудно объяснить это и что он не рад затеянному разговору и не знает, как из него выпутаться.

— У меня есть фотографии. Если хочешь — пришлю.

— Верно, пришлешь? И письмо напишешь?

— Ну, конечно, Артем. А не купить ли нам горячих пирожков? — улыбаясь, спросила она.

— Нету теперь пирожков. Не продают, — вздохнул Артем.

4

В гости к Артемке пришли Дугар Нимаев и Клим Перепелка. Дугар поглаживал рукой черный барашковый мех шапки с красной кисточкой на макушке, ласково смотрел на Артемку.

— Батька твой велел поклон передать. Он большой друг мне, твой батька Захар.

— Сумлеваюсь в его дружбе. Он с тобой долго возиться не станет. Знаю я Захара. Он дружбу не ценит, — не стерпел, ввернул-таки Клим.

Дугар укоризненно покачал головой.

— Зачем так говоришь? Хорошего человека, как юрту в степи, далеко видно. Я Захара знаю. Сына его не знал, теперь тоже знать буду. — Дугар наклонился к Артему: — Ты совсем похож на моего Базарку. Совсем такой. Поехали домой. В гости тебя позову. Мой Базарка, ты на охоту пойдете, утку, гуся стрелять станете. Скоро уток много-много будет.

— Пускай тут обтесывается, — сказал Клим. — Там только покажись, батька в момент захомутает.

Артемке представились луга в чешуе мелких озер, шалаши из таловых веток. Он любил на закате солнца сидеть на берегу озера, поджидая прилета птиц. Кругом кричат лягушки, над озером проносятся чирки-свистунки, хлопают крыльями тяжелые кряквы, кружатся над водой утки-вострохвостки… А еще лучше ночевать на лугах вдвоем с товарищем. На бугорке, на сухом месте, можно разжечь костер, напечь в золе картошки, а потом дремать под зипуном, прислушиваясь к шуму реки на перекатах… Ох, и хорошо сейчас дома! Не хочешь идти на охоту — ступай с девками и ребятами за деревню, в степь. Уж и песни поют там — дух захватывает!..

— Артем, поставь на стол самовар, а я в погреб за капустой схожу, — попросила его Матрена.

За столом Матрена подливала гостям чай, подкладывала в чашку квашеной капусты, сдобренной толченым конопляным семенем, расспрашивала про съезд, про деревенское житье.

— Съезд нам такую линию начертил, что только шагай бодрее и не верти головой по сторонам. Теперь заскрипит наша домашняя буржуазия. Попридавим теперь мы ее. Дано разрешение хлеб отбирать у богатеев.

Артемка не слушал Клима. Вяло, неохотно жевал капустный лист. Утром он проводил Нину в Шоролгай, и сейчас у него было такое чувство, будто что-то утерял.

— Захар велел спросить: у тебя денег на лошадь есть маленько?

— Есть, есть, Дугар. Насобирал.

— А ты старательный, — удивился Клим. — В батьку, видно, удался.

— Спасибо тетке Матрене, она мне помогла.

— Мне вот никто не поможет, — вздохнул Клим.

Передавая Климу деньги, Артем оставил несколько кредиток себе: купить наган. Надо найти Федьку…

Поздно вечером, проводив Клима и Дугара до постоялого, на обратном пути завернул в клуб анархистов. Из распахнутой двери полуподвала в нос ударил густой сивушный запах. Внизу слышалась хриплая песня, надрывные звуки гармошки. Столики густо облепили люди. Посередине, между столами, было свободно и там стоял невысокий бородатый человек. В руках он держал бутылку с водкой и раскачивался в такт музыке. Гармошка играла где-то в дальнем углу. Музыкант, видимо, не отличался особенно тонким слухом, гармонь истошно взвизгивала, надрывно охала и стонала.

Преодолевая отвращение, Артемка спустился в подвал, прошел между столиками. Они были залиты вином и водкой. В тарелках с недоеденным супом плавали желтые окурки. Многие гуляки спали, уткнувшись лицом в груды объедков.

Ни Федьки, ни Савки Гвоздя здесь не было. Артемка попросил женщину в белом переднике позвать Любку и вышел на улицу. Вдохнул полной грудью свежий воздух. Из дверей вылетели клубы смрадного тепла и чада, из них выплыла Любка.

— А, миленок мой! На свиданьице? Ну, пошли.

— Куда это?

— Где-нибудь сядем рядком, поговорим ладком.

— Не стану я с тобой лясы точить, Любка.

— Не нравлюсь тебе? А ты посмотри на меня лучше, видишь, какая я сдобная.

Артемка плюнул.

— Такие слова вон тем говори…

— А зачем сюда бегаешь? Опять письмо потерял?

— Федька мне нужен, а не ты и не эти гадкие пьянчуги.

— Федька не гадкий? — Люба перестала играть плечами. — Мне, может, они не меньше, чем тебе, противные. Может, и сама я себе противная… Ты же ничего не знаешь.

— Припала мне нужда знать, кто тебе там противный! Противные — не водись с ними, и весь сказ. А то бегаешь, ловишь ухажеров.

— Мне от этих ухажеров хоть камень на шею да в воду. Пошли ко мне, Артем. Поговорим. Неужели я такая для тебя постылая? Или, может, брезгуешь…

— Дура ты, Любка, вот что! Просто жалко смотреть на тебя. Откачнись ты от этой шатии-братии! Кругом полно народу хорошего… До свидания. Не забудь, скажи Федьке, пусть зайдет ко мне. Он сулился наган купить.

— Тебе наган нужен?

— Нужен. Хочу в Красную гвардию попасть. С наганом меня сразу бы приняли. Ладно, Люба, топай до дому. Еще раз советую — откачнись от этой братии.

Артем кивнул Любке головой и пошел. А Любка оперлась рукой на штакетник палисадника, постояла, прислушиваясь к скрипу дресвы под его ногами, и тихо всхлипнула.

5

Вода холодная. Она обжигает лицо и, попав за воротник, заставляет вздрагивать. Зато умоешься, и усталость как рукой снимет. Вернувшись с работы, Артемка всегда умывается холодной водой, налитой в умывальник прямо из колодца. День работы порядочно-таки выматывает, а тут еще учения.

Он уже несколько раз бывал на занятиях. Обучал военному делу старый рабочий. В первый вечер он принес плакаты, развесил их на стены и, глухо кашлянув, сказал:

— Будем изучать материальную часть оружия.

Все тем же глуховатым голосом стал объяснять взаимодействие частей винтовки. От его монотонного голоса клонило ко сну. Первый час занятий прошел еще ничего, но на втором Артемка почувствовал, что дремлет, веки смыкаются. Рядом громко зевал Кузя.

Артемка, чтобы не спать, начал записывать. Он обзавелся толстой тетрадью. Это сразу подняло его в глазах Матрены. Когда он садился дома к столу со своей тетрадью, Матрена старалась не шуметь и не судачить о всякой всячине.

Раза два будущих красногвардейцев водили за город, там они разбивались на отряды, расходились в разные стороны, а потом «атаковывали» друг друга. Это было, конечно, интереснее. Но Артемке не очень нравилось. Детская игра, больше ничего.

Но все вдруг переменилось. В субботу на занятия вместе с инструктором пришел Жердев.

— Товарищи, — сказал он, — у меня к вам один вопрос. Прошу только говорить начистоту. Кто из вас хорошо знаком с винтовкой, умеет стрелять? Поднимите руки.

Артемка не раздумывая поднял руку. Кузя посмотрел на него и тоже поднял, сам привстал, вытянулся вперед, чтобы не остаться незамеченным.

— Ого! Почти все! Подозрительно. Ну, вот ты, например, — Жердев показал пальцем на Артемку, — почему думаешь, что хорошо знаешь винтовку, умеешь отлично стрелять?

— Я, товарищ Жердев, охотник. За белкой ходил, козуль убивал, птиц на лету сшибал. Правда, я все больше с дробовиком али с берданкой… Но винтовка почти такая, как берданка, только затвор у нее по-другому устроен.

— Ясно. Ну, а ты? — Жердев посмотрел на Кузю.

— Я… И я охотник. Честное слово, товарищ Жердев. Бывало, выйдешь в лес…

— Хорошо, садись. Верю твоему честному слову. И вообще верю вам, ребята, не хочу думать, что вы заливаете… Дело вам поручается, прямо скажу, серьезное. Город будете охранять. Сволочи у нас много развелось. Выползает ночью на улицы и шкодит впотьмах. Вам вручается боевое оружие. Надо уметь держать его в руках. Наша задача выловить всех, кто гадит исподтишка Советской власти. Всех беляков, воров, смутьянов, всю нечисть выметем железной метлой. Одним словом, вы будете ночами следить за порядком в городе. На каждую улицу поставим шесть человек. Ходить будете по три человека. Не друг за другом, а одна тройка идет с одного конца улицы, другая — с другого, ей навстречу. Дежурить по три часа. Первая смена заступает с десяти вечера. Пока на троих дадим одну винтовку и обойму патронов.

Жердев тут же разбил всех на тройки, назначил старших. Артемка, Кузя и Артамон Чуркин попали в одну тройку. Старшим Жердев назначил Чуркина. Инструктор раздал винтовки и распределил, какая тройка в какую смену идет дежурить. Тройке Чуркина на дежурство нужно было заступить в четыре часа утра.

Первая смена вскоре ушла, а остальные, расстелив на сдвинутые столы телогрейки, зипуны, шинели, легли спать. Но сон не приходил в эту ночь. Лежали, вполголоса разговаривали. Кузя радостно шептал на ухо Артемке:

— Слышь, а нас зачислили в Красную гвардию. Наплюй мне в глаза — зачислили. Иначе стал бы он, товарищ Жердев-то, на такое боевое задание…

— Не радуйся, узнают, что умеешь стрелять только камнем из пятерни, и выгонят. Нечестно сделал, Кузя.

— Ты, Артемка, меня не обучай, сам знаю про честность. Я не украл и против Советской власти не брехал. Пока то да се — стрелять научусь. И выходит, я не брехал совсем, только наперед все подвинул маленько, — с убежденностью возразил Кузя. — Кабы нас с тобой сразу послали в бой, тогда другое дело, а тут ерунда. Походим, поглядим — и спать, даже стрельнуть не придется. А ты меня научишь тем временем. Научишь, Артемка?

— Научу.

— Ты только Чуркину не сказывай, а то доложит и взаправду выгонят, — еще тише зашептал Кузя.

Постепенно разговоры стали умолкать. Усталость брала свое.

Тихо приходили отдежурившие свои часы и ложились на место тех, кто их сменял на посту. При этом кто-нибудь просыпался, спрашивал:

— Ну как? Никого не поймали?

— Нет.

Только одна тройка вернулась необычайно возбужденной. Ребята не легли спать, как другие, сели в углу, закурили и, перебивая друг друга, начали тихо разговаривать. Их папироски светились в темноте…

— Помните? — спрашивал ломкий тенорок. — Пригнулись они и идут вдоль стены, а я говорю: «Глядите, ребята, тащут чтой-то?» Помните?

— Это я первый на них показал! — возмутился почти детский голос. — Ты уж потом разглядел. Ты всегда плохо видишь, тебе очки папаша хотел купить.

— Везет же людям, — позавидовал вслух Кузя.

Примерно то же думал и Артемка. Он с нетерпением ждал, когда придет их час заступить на смену.

Наконец они вышли на улицу. Чуркин шел впереди и держал в руках винтовку. Он очень гордился, что на его долю выпала роль старшего. В его голосе звучали жесткие командирские нотки, можно было подумать, что под его началом не два сверстника, а колонна бывалых солдат. Плотная тьма ночи скрывала и решительное лицо Чуркина, и плетущуюся рядом с Артемкой жалкую фигурку Кузи в большом, не по росту ватнике.

Как только ребята отошли от штаба, Кузя стал просить у Чуркина винтовку.

— Дай я понесу, Артамоша, а потом опять ты, — с мольбой в голосе клянчил он.

Чуркин, возможно, и дал бы винтовку, но его оскорбляло это панибратское отношение подчиненного. Идет на боевое задание — и «Артамоша»! Ну, что это такое?!

— Винтовка будет у меня, потому как главный я, — не оборачиваясь, строго сказал он.

Кузя замолчал. Но тут ему на подмогу пришел Артемка. И вдвоем они все-таки уговорили своего начальника согласиться носить винтовку по очереди.

Дежурство в первую ночь прошло спокойно. Город спал в утренние часы мертвым сном. И только кошки на крышах домов орали во всю мочь…

Возвращались усталые, недовольные, что все прошло тихо. Кузя запахнул полы своего ватника, уткнулся в воротник носом и не просил уже подержать винтовку. Вдруг он поднял голову, осмотрелся.

— Играет, ребята.

Артемка и Чуркин остановились. Сначала они услышали тихие, неясные переборы гармошки, потом чей-то разудалый голос:

Эх, барыня, барыня,

Сударыня, барыня!

И песня, и звуки гармошки были настолько неожиданны на пустых улицах города, что ребята переглянулись. Чуркин снял с плеча винтовку…

Пел эту песню, наверное, лихой парень в расстегнутой рубашке, в сбитой на затылок шапчонке. Артемке показалось даже, что и песню, и голос поющего он слышал где-то раньше. Где же?

— Вот это да! — одобрительно проговорил Кузя.

— Да, а может не да… — озабоченно сказал Чуркин. — Проверить надо, что за жаворонка такая. Пошли.

Он закинул винтовку за плечо и, не оглядываясь, пошел впереди своих товарищей. Они свернули за угол и увидели певца. В шинели, папахе, он неторопливо шагал посредине улицы и растягивал мехи гармошки.

— Солдат Березовского гарнизона, — тихо проговорил Чуркин. — Разгуливает, ишь ты!

— А может, и не солдат. Сперва проверить надо, — предложил Кузя.

— В штабе проверят, — возразил ему Артемка. — Товарищ Жердев ясно сказал: всех гуляющих солдат — в штаб.

— А как мы его заарестуем? — спросил Кузя.

— Заарестуем… Кузя и ты, Артамон, подходите с боков. А я со спины, — сказал Артемка. — Зачнет ерепениться, моментом скрутим.

Солдат не переставал играть и петь «Барыню». Он увидел Чуркина только тогда, когда тот положил руку на мехи гармошки и заметно подрагивающим голосом спросил:

— Кто такой?

— Ослеп, что ли? Солдат, служивый.

— Березовского гарнизона?

— Так точно! — Солдат застегнул ремешки гармошки и взял ее под мышку.

— Гуляешь?

— Гуляю!

Артемка смотрел в затылок солдату, готовый в любую минуту повиснуть у него на плечах. Голос солдата был знаком, очень знаком.

— Пойдем в штаб Красной гвардии, — потянул его за рукав Кузя.

— Не пойду.

— Пойдешь!

— Станешь упираться, силком потащим! — сказал Артемка.

Солдат обернулся. Артемка разглядел его лицо и ахнул.

— Карпушка!

Вот тебе и на! Как же он сразу не узнал первого в Шоролгае гармониста, соседа своего, Карпушку Ласточкина? Карпушка тоже очень удивился встрече. Удивился и обрадовался:

— Ух ты, черт возьми! Не чаешь, где встретишься, где разминешься. Откуль ты взялся?

— Я в Красной гвардии. А ты служишь?

— Какая, к черту, служба! Жрем, шляемся по городу и все. От дому только оторвали. Эй, ты, — Карпушка толкнул Чуркина в плечо, — веди в штаб. Я им там наломаю дров. Я трудящийся крестьянин, а хожу на свадьбы, наяриваю музыку для проклятых купчих.

— Какие свадьбы? — не понял Артемка.

— Всякие, чтоб им провалиться.

Раньше Карпушка был другим. Тихий, незаметный, на вечерках не приставал к девчатам, играл на гармошке, пел песни, и худого слова от него никто никогда не слышал. Артемка тихо сказал Чуркину:

— Отпустим его?

— Не хлопочись, земляк. Мне до Совета дело есть, не в шутку говорю.

6

Наклонив голову, Жердев тяжелым, неподвижным взглядом смотрел на Карпушку. Солдат сидел, откинувшись на спинку стула, полы его шинели свисали до щербатых половиц, руки, сжатые в кулаки, неподвижно лежали на коленях. Карпушка не глядел на Жердева, его взгляд был устремлен в одну точку — на белую чернильницу в золотисто-зеленых пятнах высохших чернил.

— Ты пьян? — не то спросил, не то подтвердил свою догадку Жердев.

— Маленько есть. А что?

— Встать! — неожиданно взревел Жердев.

Карпушка медленно, нехотя поднялся.

— Размазня ты, а не солдат! — Жердев стукнул по столу кулаком. — Посмотри, на кого ты похож! Как смеешь таскаться по гулянкам, когда твое дело — служить трудовому народу? Допусти, так вы, сукины сыны, пропьете революцию… Расстрелять тебя, подлеца, мало!

Карпушка вдруг рванул воротник гимнастерки. На пол посыпались пуговицы.

— Расстреливай! — крикнул он не своим голосом.

Лицо его исказилось, глаза, полные боли и обиды, смотрели теперь прямо в лицо Жердеву. Горькой, видно, оказалась солдатская жизнь, если даже в спокойном сердце Карпушки вспыхнуло возмущение.

— Расстреливай! — снова выкрикнул Карпушка. — Нашего брата царь расстреливал, Керенский расстреливал, теперь ваша очередь настала. Стреляй!

— Молчать! — Жердев рванулся к Карпушке, схватил его за грудь, притянул к себе. — Задушу, гаденыш! Как ты смеешь, стерва, нашу власть с царской равнять?..

Горевшие бешенством глаза Жердева не предвещали ничего доброго. Худо пришлось бы Карпушке, но на его счастье мимо кабинета начальника Красной гвардии проходил Серов. Он услышал крики, распахнул дверь и в изумлении остановился на пороге.

— Вы что… на кулачки сошлись?

Жердев разжал руки, отвернулся.

— Садитесь, товарищ, — сказал Карпушке Василий Матвеевич.

Карпушка устало опустился на стул.

— Вы, вижу, из гарнизона? — спросил Серов. — Неважные там у вас дела. Не воинская часть, а цыганский табор.

Серов говорил мягким густым голосом. Мало-помалу Карпушка успокаивался. Дрожащими пальцами он искал на воротнике гимнастерки оборванные пуговицы. Жердев стоял у окна, глубоко засунув руки в карманы, ноздри его тонкого носа раздувались, лицо было бледно.

— Гарнизон превратили в притон воров и пьяниц, — мрачно проговорил Жердев. — Подлецы солдаты…

— Солдаты не виноваты, — тихо, но решительно возразил Карпушка.

— А кто шляется по городу, кто торгует казенным имуществом?

— Солдаты не виноваты! — упрямо повторил Карпушка.

Жердева передернуло. Серов заметил это и спокойно проговорил:

— Возможно, солдаты и не так уж и виноваты. А кто виноват? Давайте разберемся.

— Порядку у нас нету, — почувствовав поддержку, горячо заговорил Карпушка. — Командиров никто не слушает, а в полковом комитете грызня идет. Поналезли туда всякие… Навроде о нашей судьбе пекутся, а толку от них столько же, сколько от быка молока. Комитет про политику разговаривает, а нами всякая шпана верховодит — воруем, пьем, деремся. Всего хватает.

— Вот, вот! — подхватил Жердев. — На это ваших способностей хватает. А революцию дядя будет делать?

— Ты не покрикивай! — осмелел Карпушка. — Сколько раз перевыбирали этот самый комитет — одна сатана. Агитацию наводят все, кому не лень и все добро тебе сулят. Попробуй разобраться, кто говорит правду, кто пыль в глаза пускает.

— Разобраться попробуем, — сказал Серов. — А ты чего так опустился?

Карпушка посмотрел на свою затрепанную, замызганную шинель, на разбитые нечищенные сапоги.

— Опостылело все. Околачиваюсь тут без дела, даром харчи проедаю, а дома пахать-сеять некому. Батька у меня старый, силенок у него совсем не осталось. Сбегу я отсюда.

— Большая у вас семья? — спросил Серов.

— С батькой и матерью — восемь человек. А работать, считай, некому. Братишки еще малы.

Серов постучал пальцами по столу, придвинул к себе чернильницу, лист бумаги.

— Мы тебя отпустим домой. Поезжай, выращивай хлеб.

— Ну да, отпустите… — недоверчиво протянул Карпушка. — В карцер спровадить — ваше дело, а домой…

— Бери и иди, — Серов подал ему бумажку. — Но знай, что ты можешь понадобиться Советской власти в любое время.

Карпушка наконец поверил. Схватил бумажку и убежал, позабыв даже поблагодарить. Жердев неодобрительно покачал головой:

— Зачем вы так, Василий Матвеевич? Мы останемся без солдат.

— Ты хочешь, чтобы он дезертировал? Нет, Василий, не будет нам пользы от солдат, мысли которых только тем и заняты, чтобы удрать из казарм. И хлеб нам нужен… А в гарнизон поедем разбираться.

Выехали на красногвардейской тачанке. Всхрапывая, лошади резво бежали по улицам города. Мимо проплывали приземистые домики, полузасыпанные песком. Ни одного деревца, ни одной травинки… Серов никак не мог понять, почему сибиряки не ценят зелень. Кругом леса, а в городах, в селах не увидишь ни сосны, ни тополя, ни березы.

За городом Жердев натянул вожжи, пустил лошадей шагом. У обочины дороги землю прокололи тонкие травинки. Жердеву захотелось сбросить сапоги и босиком, ощущая подошвами ног прохладу земли и травы, походить по полянам. Потом полежать где-нибудь на пригорке, подставив лицо теплому солнцу.

— Кончится эта заваруха, наладится жизнь, уеду я, Василий Матвеевич, на целый месяц в тайгу. Поживу там один, как апостол какой-нибудь, — мечтательно сощурил глаза Жердев. Глаза у него в эту минуту были добрые, задумчивые.

Чуть поскрипывали колеса тачанки, сзади над дорогой курилась мелкая пыль. Дорога круто повернула и стала спускаться с крутого косогора. Внизу серебрилась ниточка железнодорожного пути, плавилась в лучах солнца Селенга. От нее к тайге уходила узкая падь, в которой теснились склады, казармы, офицерские особняки. Военный городок был огорожен ржавой колючей проволокой, натянутой на покосившиеся, подгнившие столбики.

Тачанка въехала на территорию гарнизона. Никто ее не остановил, не потребовал пропуска. У казармы на солнышке сидели солдаты, чинили свое обмундирование, играли в карты, а то и просто дремали.

Жердев остановил тачанку и спросил, где найти полковой комитет.

К тачанке подошел солдат, до этого бесцельно строгавший палку, и равнодушно ответил:

— В карцере. — Он зевнул, поскреб ногтями под гимнастеркой грудь и добавил: — Могу проводить…

— Что ты мелешь? Как так — в карцере?

— Полковник Чугуев засадил. Сначала они его там подержали, а теперь он их.

Жердев и Серов переглянулись.

— Где полковник? — строго спросил Жердев.

— А в штабе, — солдат показал рукой на одноэтажное кирпичное здание.

Жердев стегнул лошадей, переложил наган из кобуры в карман. Тачанка развернулась у штаба и остановилась. На ступеньке крыльца сидел часовой с винтовкой. Он с ленивым любопытством смотрел на приехавших и курил. Синие кольца дыма таяли над его непокрытой головой.

Из штаба вышел молодой человек в офицерской форме без погон.

— Кто такие? — спросил он.

Серов подал документы. Молодой человек пробежал их глазами, внимательно посмотрел на Серова, кивнул головой.

— Хорошо…

Поскрипывая начищенными сапогами, офицер провел их по грязному, неподметенному коридору в большой кабинет. Шторы на окнах были спущены, в кабинете стоял полумрак, лишь на письменный стол падала узкая полоска света. Высокий поджарый полковник стоял у стола. На фоне белой стены резко вырисовывался его профиль — горбатый нос, высокий лоб. Седые волосы были гладко зачесаны назад.

Не повернув головы, он сухо сказал:

— Прошу садиться.

Сам он сел первым, вежливо спросил:

— Чем могу служить, господа?

Серов снял пенсне, подул на стекла.

— Пока нас интересует одно: кто арестовал членов полкового комитета?

— Комитет посажен под замок по моему приказу, — полковник окинул Серова высокомерным взглядом.

— Тогда вы объясните, очевидно, почему это сделали?

— Я не мог позволить вашим агитаторам превращать вверенную мне воинскую часть в сборище людей, не признающих никакой дисциплины. Я не хочу, чтобы они натравливали солдат друг на друга. Мне претит ваш так называемый демократизм. Мне ненавистны политические дельцы, рвущие армию на части. Армия сильна до тех пор, пока едина, пока приказ офицера — закон для солдата.

Жердев сидел как на иголках. Спокойствие и невозмутимый тон полковника бесили его.

— Не вам, дворянскому чистоплюю, говорить об этом! — крикнул он.

В глазах полковника вспыхнули огоньки, но на лице не дрогнул ни один мускул.

— Не пытайтесь оскорблять меня. Суворов, Кутузов, Ермолов и Скобелев тоже были русскими дворянами. Какие-то горластые болваны превратили русскую армию в стадо. Армию — гордость России. Вы, наверно, думаете, что я вас ненавижу? Дело не в вас. Вся моя жизнь прошла в боях и походах. Я не могу бросить армию. Ее жизнь — это моя жизнь, ее смерть — моя смерть. Вот почему я здесь, а не убежал. Пока у меня есть силы, буду оберегать от окончательной гибели вверенную мне частицу армии, защитницы народа русского.

— Как же так, господин полковник, вы за сильную армию, а ваши солдаты деморализованы? — холодно прозвучал голос Серова.

— Я полагался на ваше благоразумие, верил в добрые намерения. Недавно понял — зря… Комитет следовало посадить под замок несколько месяцев назад.

— Сейчас вы отдадите приказ освободить арестованных, — твердо сказал Серов.

Чугуев долго не отвечал.

— Я отдам такой приказ, — наконец сказал он. — Но вместе с тем я сниму с себя всякие обязанности. Я не могу быть молчаливым свидетелем того, что здесь происходит.

Он позвал своего адъютанта. Молодой офицер вошел, четко стукнул каблуками, взял под козырек.

— Проводи их, Дмитрий, к господам комитетчикам.

Карцер был похож на сарай и на тюрьму одновременно: небольшое красное здание под деревянной крышей, высоко от земли — маленькое зарешеченное железом окно, на дверях — большой замок. Часовых возле карцера не было. Дмитрий куда-то сбегал и принес ключ.

Под арестом сидели пять человек. Два солдата, два не знакомых ни Серову, ни Жердеву штатских и Стрежельбицкий — секретарь партийной организации полка, бывший поручик.

Стрежельбицкий вышел и, ослепленный ярким полуденным светом, зажмурился. Серова и Жердева, стоявших в стороне, он заметил не сразу — уже было прошел мимо, но, увидев, остановился как вкопанный. Брови его вопросительно взметнулись вверх, и тут же, радостно улыбаясь, он протянул обе руки сразу: одну — Серову, другую — Жердеву.

— Значит, вам мы обязаны освобождением? Спасибо, товарищи! Идемте ко мне, я умираю с голоду.

Жил Стрежельбицкий в небольшом домике, недалеко от карцера. Домик был на замке. Стрежельбицкий пошарил рукой за притолокой, открыл двери и пропустил гостей вперед. В доме было очень чисто, на окнах — беленькие занавески, на подоконниках — цветы, за печкой — кровать, застланная шелковым китайским покрывалом, на подушках белела кружевная накидка…

— Рассказывай, что у вас тут произошло, — потребовал Серов, присаживаясь к столу.

— То, что и должно было произойти рано или поздно. Чугуев — самодур, службист старой закалки.

— Чугуев Чугуевым. А вы что же, семечки щелкали? Как случилось, что в вашей части дисциплины нет? Как вы позволили засадить себя под замок?

— Видите ли, со стороны оно все проще кажется. Я понимаю вас. Будь я на вашем месте, тоже задал бы такой вопрос. Действительно, работы нашей не видно. Но какая масса у нас? Серая, замордованная деревенщина. Вы не дергайтесь, Жердев. Посмотрел бы я на вас, окажись вы на моем месте. Солдатам начхать на революцию, их домой тянет…

— Значит, ваша работа здесь бесполезна? — спросил Жердев.

— Ну почему же? Со временем наша работа даст свои плоды. Но не сразу.

— Через год-два?

— А вы что думали?

— Слушай, товарищ Стрежельбицкий, с таким настроением тебе нельзя возглавлять здесь работу, — сурово сказал Василий Матвеевич. — Давай собирай партийное собрание и поговорим как следует.

— Вам виднее, — буркнул Стрежельбицкий. Больше о гарнизонных делах не разговаривали.

После обеда Стрежельбицкий сходил в казармы и привел шесть солдат.

— Больше никого нет? — спросил Серов.

— Нет, еще один есть. Черепанов Фома.

— А где же он?

— Не нашел его, — сказал Стрежельбицкий. — В город уехал, говорят.

— Да здесь он, я его недавно видел, — сказал один из солдат.

— Сбегай позови, — попросил Серов.

— Это я моментом.

Солдат вскоре привел высокого сутуловатого человека с грубыми чертами лица.

Стрежельбицкий открыл собрание. Говорил он долго. Рисуя обстановку в гарнизоне в мрачных красках, Стрежельбицкий ничего не предлагал. Он объяснил, что делает это сознательно. Пусть выскажут свое мнение другие. Тогда можно будет на основе многих предложений выработать какое-то общее решение.

— У меня все. Вопросы есть?

— Есть, — поднялся Фома Черепанов. — Есть… Так вот, товарищ Стрежельбицкий, обстановочка у нас такая, что хуже некуда. Это вам очень даже хорошо известно, а нас вы не собирали до этого времени, не советовались, все решали в полковом комитете. А в комитете кто? Меньшевики, эсеры и совсем уж непонятные личности. Они там вертят как хотят, а вы за ними семените, будто телок на веревочке. Вот, значит, какой у меня вопрос.

— Выражения надо выбирать, товарищ Черепанов. Здесь партийное собрание все-таки, — мягко упрекнул солдата Стрежельбицкий. — Вопрос ваш, собственно, распадается на два. Отвечу по порядку. Необходимости созыва собрания я не чувствовал. Каждого из вас я мог увидеть в любое время и дать любое задание. А то, что все приходится решать в полковом комитете, надеюсь, понятно — я его председатель. Вы чуть ли не в вину ставите, что в комитете мало большевиков. Тут уж я ничего не поделаю — демократия. Солдаты выбирают тех, кто им нравится. Почему, скажем, они не избрали вас, товарищ Черепанов? Да только потому, что вы малоактивны, солдаты не знают, будете ли вы защищать их права, интересы. Больше активности, товарищ Черепанов, и мы завоюем солдатские массы!

— Понятно, — криво усмехнулся Фома Черепанов. — А вы мне, мужику, товарищ Серов, растолкуйте такую штуку. Стрежельбицкий нам строго-настрого запретил обращаться за помощью в Совет и в Верхнеудинский большевистский комитет. Вы дали такое указание али как?

— Нет, такого указания не было. Что это значит, Яков Степанович? — спросил Серов.

— Да, Черепанов говорит правду. Солдаты наши, — Стрежельбицкий обвел рукой сидящих, — молодые большевики, они готовы по любому поводу, дай им волю, ездить в Верхнеудинск. Дело от этого не выиграет, а у вас и без того хлопот достаточно.

— Вы не имели права запрещать солдатам обращаться в Совет и тем более в партийный комитет, — нахмурился Серов. — Чушь городите какую-то!

Сразу же после этого выступил Черепанов. Сутулясь, он подошел к столу, оперся длинной рукой на спинку стула и начал медленно, с натугой произносить тяжелые слова. Казалось, он стоит у каменной стены, разламывает ее на неровные, увесистые плиты и нехотя, лениво кидает… Черепанов предъявил Стрежельбицкому серьезные обвинения. Он с горьким недоумением спрашивал, ни к кому в отдельности не обращаясь, о демократии. Что она такое, почему ею могут пользоваться меньшевики, эсеры, а большевикам вроде она и во вред. Эсеры и меньшевики выступают перед солдатами, обещают им добиться роспуска по домам. Стрежельбицкого не беспокоит то, что через посулы все эти крикуны попадают в полковой комитет. Стрежельбицкий надеется на то, что меньшевики и эсеры не сумеют провести свою линию и потеряют доверие солдат. Все ждал, когда они начнут терять это самое доверие. И дождался… Солдаты скоро не станут признавать ни бога, ни черта, разбегутся кому куда любо.

Серов насторожился, пристально посмотрел на Стрежельбицкого.

— Ну, знаете, такой политической тупости я от вас не ожидал, — резко сказал он. — Это же самоубийство! Ваш, извините, дурацкий нейтралитет на руку врагам. Неужели вы настолько слепы, что не видите, как пропадает вера солдат в большевиков?

Стрежельбицкий все порывался что-то сказать. И едва Василий Матвеевич кончил говорить, он поднялся:

— Теперь я понимаю, что действительно оказался слепым. Ошибка мною допущена серьезная, и я готов понести наказание. Но, если вы оставите меня на этой работе, я сделаю все, чтобы исправить положение. Себя не пожалею. Честное слово, товарищи! У меня после слов Василия Матвеевича с глаз будто пелена спала.

— Ошибки в наше время — роскошь, часто непозволительная, товарищ Стрежельбицкий, — сухо отрезал Серов.

Жердев вскоре уехал в город. Серов остался в гарнизоне. В сопровождении Черепанова и Стрежельбицкого он ходил по казармам.

Беспорядок был ужасающим. Солдаты бездельничали, в казармах грязь, мусор, койки не заправлены, на многих нет ни покрывал, ни матрацев — продали, и теперь спали, подстелив под себя шинели. Спертый воздух, запах прелых портянок, махорки, человеческого пота стойко держался в каждой казарме.

Черепанов ходил молча, с одеревенелым лицом. Стрежельбицкий осуждающе качал головой, приговаривал:

— До чего дошло! До чего дошло!

Солдаты не проявляли никакой заинтересованности. Равнодушно встречали, лениво, сквозь зубы отвечали на вопросы. Лицо Серова потемнело. Такого не ожидал. Не армия, а черт знает что!

В одной казарме солдаты сидели за столом. Перед ними стояла четверть самогона. Лохматый, забородатевший солдат только что собрался разливать самогон в кружки. Стрежельбицкий крикнул:

— Встать!

Солдаты не пошевелились. Лохматый с нагловатой усмешкой сказал:

— Чего рот разинул? Орешь под руку, а я человек боязливый, уроню бутылку, казна же ущерб понесет: опять придется шинельки из цейхгауза тащить. Чем орать, садитесь лучше с нами, выпьем по кружечке, сердце-то и отмякнет.

— А ну, подвинься, — Серов подошел к столу, сел на скамейку.

Лохматый попросил еще одну кружку, поставил ее перед Серовым. Самогон, булькая, полился в кружку. Серов протянул руку, взял за горло бутыль.

— Что, сам хочешь налить? — спросил лохматый. — Оно и правильно, за столом должен распоряжаться старший.

Серов поднял бутыль, бросил в угол. Зазвенело стекло, по грязному полу растеклась лужа. Солдаты молча смотрели на эту лужу, сжимая в руках пустые кружки. Ноздри у лохматого побелели, раздулись. На стекле окна отчаянно билась муха. Стрежельбицкий вынул из кармана наган, щелкнул предохранителем.

— Спрячь свою дудыргу! — Лохматый хрипло, натужливо засмеялся, удивленно сказал: — В очках, а непужливый. Мы же вас могем так угостить, что и через неделю икать будете.

— Не можете! — гневно сказал Серов. — Не можете. Вы трусы и шкурники, мелкое ворье! Ваши товарищи на семеновском фронте захлебываются кровью, а вы хлещете сивуху. Ваши отцы и матери отдают на шинели последние копейки, а вы их тащите спекулянтам!

Он поднялся и вышел. В нем все бурлило от гнева. Стрежельбицкий трусил рядом, петушился:

— Судить их надо!..

После обеда собрали митинг. Толпа солдат гудела потревоженным ульем, притискивалась к столу, выплевывала гадкие словечки. Возле стола рядом с Серовым оказались двое в штатском — те самые, что вместе со Стрежельбицким сидели в карцере. Один из них звонко крикнул:

— Солдаты! Вас обманывают. Вас держат здесь только для того, чтобы охранять спокойствие кучки большевиков!

— Вы служите в армии? — перебил его Серов.

— Это неважно! — бросил через плечо штатский.

— Я вас спрашиваю: вы служите или нет? — настаивал Серов, он обернулся, спросил у Чугуева, сидевшего за столом: — Почему у вас на территории гарнизона расхаживают неизвестные люди? Арестуйте этих молодчиков.

Крикуны стушевались, нырнули в толпу. Солдаты засмеялись.

— Вот кто вам крутит головы. А вы их слушаете, вы идете за пустобрехами, — неожиданно тихо, со сдержанной болью проговорил Серов. — Вы позволяете верховодить собой мерзавцам и негодяям. Этого больше не будет!

Солдаты притихли, вслушиваясь в негромкий голос Серова.

— Далее… — продолжал Серов. — Многосемейных и тех, у кого некому обрабатывать землю, мы на время отпускаем домой.

Эти слова были встречены гулом одобрения.

— Власть Советов всегда будет делать только то, что полезно нам всем. Запомните это. Запомните и другое. Сейчас, когда надо держать порох сухим, мы не позволим всевозможных шатаний. С теми, кто будет сознательно расшатывать дисциплину и культивировать бандитизм, мы расправимся, как с врагами!

После выступления Серова Фома Черепанов, глуховато кашляя, назвал фамилии кандидатов в полковой комитет. Голосовали без споров. Но после этого кто-то потребовал:

— Давай выборы командира полка!

— Давай! — поддержали его несколько голосов. Серов поднялся.

— Хорошо. Выбирайте командира. Ваше доверие ему будет надежной опорой.

Не успел Серов сесть, как в толпе закричали:

— Стрежельбицкого!

Стрежельбицкий порозовел, подался вперед. Полковник Чугуев опустил голову. Он не думал, что солдаты легко могут выбросить его из своей памяти. И ради кого? Ради этого болтуна поручика со злодейскими усиками! Надо встать, уйти от позора и бесчестья… Серов положил ему руку на плечо, не дал подняться.

— Стрежельбицкого!

Кто-то громко и решительно крикнул:

— Чугуева! Даешь Чугуева!

— Стрежельбицкого!

— Чугуева! Чугуева! Чугуева!

— …ицкого! …угуева! — спутались крики.

Серов постучал кулаком по столу. Крики стали утихать. Стрежельбицкий встал рядом с Серовым.

— Василий Матвеевич, — вполголоса сказал он, — не допускайте избрания Чугуева.

— Мы так ни до чего не договоримся, — не ответив Стрежельбицкому, обратился Серов к солдатам. — Давайте по порядку…

Слова попросил Фома Черепанов.

— Тут кто-то выкрикивал Стрежельбицкого, а теперь помалкивает. А я, стало быть, против. Неподходящий человек Стрежельбицкий. Он солдат знает мало, а солдаты его и того меньше, хотя он и в комитетчиках числится. Вот так.

Не успел Черепанов сесть, как на стул вскочил круглоголовый бритый крепыш. Он повертел головой туда-сюда и заговорил торопливо:

— Я тоже против таких командиров, как Стрежельбицкий. Воевал он с нами? Не воевал. Сухую корку солдатскую грыз? Не грыз. Сейчас он еще не командир, а уже к домашности своей девку приспособил.

— Гы-гы, — прокатилось по солдатским рядам.

— А мы понимаем теперь, как мировая буржуйская гидра ножи навострила. Тут командир отчаянный требуется, с хорошей башкой. Чугуев, я думаю, подходящий. Он хотя и дворянского роду, а душу солдата отменно понимает. Всю ерманскую многие наши ребята под его началом воевали. Чугуев вместе с солдатами в атаку ходил, спал вместе и ел вместе. Тогда он только ротой командовал. В революцию, когда братва стала погоны сдирать и лупить офицеров, мы Чугуева не дали пальцем тронуть. Правильный он человек. А раз правильный — с большевиками будет!

Солдат опять посмотрел по сторонам и сел.

— Чугуева!.. ва… ва… ва… а…

Полковник поднял голову, посмотрел на Серова. Лицо у него было бледное, на высоком лбу светлела испарина, во взгляде — нескрываемая гордость. Нет, не выкинули его из своей памяти солдаты, как выкидывают из ранца перед походом все завалявшееся, лишнее, ненужное. Серов протянул ему руку, поздравляя.

7

У Артема разболелись зубы, и он два вечера не ходил на дежурство, не работал. На третий день боль немного унялась, и он пошел в штаб. Над городом неподвижно висели черные, разбухшие от влаги тучи. Висели низко, цепляясь лохматыми краями за крест церкви.

На дежурство вышли перед утром. Накрапывал мелкий дождик. Непроглядная тьма поглотила город. Спотыкаясь, прошли по Большой улице на Малую Набережную. От Уды тянуло промозглой сыростью. Кузя часто встряхивался, зябко тянул: «У-у-у».

— Замерз? — Артемка дотронулся до его плеча.

— 3-за-ммерз немножко… Это сейчас пройдет. Когда выходишь из тепла, всегда так. Потом даже жарко станет. Зак-курить бы…

— Чуркин, у тебя есть махра? — спросил Артемка.

— Чего тебе?

Чуркин шагал впереди, из темноты смутным серым пятном выступала его спина, накрытая дождевиком.

— Махра есть, говорю? — повторил Артемка. — Дай закурить Кузе.

— Курить на боевом посту строго запрещается.

— Перестань командовать, к чертям такого командира! Дай, если есть!

— Ну его! Потом еще ляпнет товарищу Жердеву, и выпрут нас живой рукой. — Кузя высморкался.

Дождь усиливался… Крупные капли сильнее застучали по крышам. Впереди послышались шаги и приглушенный разговор. Кузя вплотную прижался к Артемке. Чуркин остановился.

— Кто там? — крикнул он в темноту.

— Свои, свои.

Это шла встречная тройка. Немного постояли, поругали погоду и разошлись в разные стороны.

— Слышь, Артем, а я выцыганил-таки у одного парня табачку. Ты прикрой меня, я прикурю.

Артем распахнул полу своего зипуна. Кузя уперся головой в его грудь и долго возился со спичками.

— Отсырели, паскудные, — шепотом ругался он.

Наконец огонек вспыхнул, в нос Артему ударил едкий табачный дым. Кузя, зажав папиросу в кулак, затягивался, от удовольствия причмокивал губами.

— Где вы отстали? — донесся из темноты сердитый голос Чуркина.

— Идем, не бойся! — повеселев, ответил Кузя.

Дождь разошелся. Под ногами хлюпала вода. Дождевые струи больно секли лицо. Артемкин зипун быстро промок. Сначала стало холодно плечам, а потом, заставляя вздрагивать, по спине поползли холодные змейки.

Ребята дошли до конца своей улицы, поднялись на мост. Медленно, словно нехотя, занимался рассвет. Чуркин поставил винтовку к перилам и молча показал ребятам свою правую ногу. Подошва сапога почти совсем отстала, держалась только у каблука.

— Нет ли веревки какой-нибудь? — спросил он.

Артемка размотал с ноги подвязку, выдернул ее из ушка ичига и отдал Артамону.

— Ты переобувайся, а мы пойдем потихоньку. — Артем взял винтовку. Чуркин кивнул головой.

Когда отошли немного, Кузя стал просить винтовку.

— На, неси, — Артем накинул ремень на плечо друга. Но на плече ее Кузя не понес, взял в руки и, выставив вперед ствол, спросил:

— В атаку так ходят, да?

— А я почем знаю, — Артем не удержался от усмешки: очень мало напоминал Кузя солдата.

Из-за угла на Малую Набережную тихо выехала пароконная подвода. Она двигалась навстречу ребятам и вдруг стала круто разворачиваться. На подводе сидели двое. Один — в островерхом малахае, другой — в черном пальто и шляпе.

— Обождите, дяденьки! — крикнул Кузя и побежал к ним, размахивая винтовкой. Артемка бросился за ним.

Подвода не остановилась. Но человек в шляпе соскочил на землю и пошел навстречу ребятам. Обе руки он засунул в карманы пальто и, подняв плечи, ссутулился.

— Куда едете, что везете? — напуская на себя строгость, спросил Кузя.

— Сколько сразу вопросов! — незнакомец дружелюбно усмехнулся. Был он смугл, скуласт, из-под пальто выглядывал белый воротничок рубашки. — Я сам могу вас спросить: кто вы такие, откуда? — не переставая улыбаться, неторопливо проговорил незнакомец. — У вас спички есть?

Левой рукой он вынул из кармана пачку папирос, тряхнул, предлагая закурить. А подвода тихо удалялась. Возница беспокойно оглядывался.

— Закурим потом, — Артем отстранил рукой протянутую пачку папирос. — А сейчас выкладывай документ. Да скажи, пусть коней остановит.

Кузя взял винтовку под мышку, ткнул стволом в живот незнакомцу.

— Живей, живей, а то мы люди, знаешь, сердитые!

У незнакомца улыбка медленно сползла с лица, губы плотно сжались. Он отступил на шаг, выхватил из правого кармана пальто револьвер.

— Не шевелитесь, сопляки, убью, — тихо предупредил он.

Кузя как будто нисколько не испугался нагана.

— Ах ты, гад! — крикнул он и неловко, неумело дернул рукой затвор винтовки. Из нагана вылетел короткий снопик пламени, бумажной хлопушкой прозвучал выстрел, и Кузя, выбросив вперед руки с винтовкой, упал на землю. Почти в ту же минуту второй выстрел сбил с головы Артемки шапку.

Стрелявший в несколько прыжков скрылся за углом. Еще не зная, что он будет делать, Артем схватил винтовку, присел на колено. Повозка была уже в конце улицы, возница нахлестывал лошадей. На повороте лошади оказались боком к Артемке, и он, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Одна из лошадей упала, повозка опрокинулась, возница, перелетев через голову, как кошка, вскочил на ноги, перемахнул через забор и скрылся во дворе.

Кузя корчился, пытаясь встать на ноги, руки и песок под ним были в крови. Артем поднял его, поставил на ноги.

— Голова кружится, тошнит! — виновато сказал Кузя.

— Куда он тебе попал?

— Не знаю. В грудь, кажется. Положи на землю…

Грузно топая сапогами, бежал Чуркин.

— Кто вам разрешил стрельбу? — кричал он, размахивая руками, но, увидев бледное лицо Кузи, кровь на дороге, в испуге остановился.

— Ты… р-ранен? — заикаясь, спросил он.

Артем сбросил с себя зипун.

— Сейчас мы тебя понесем. Тебе больно, Кузя?

— Нет, совсем не больно. Нехорошо как-то…

К повозке подбежала вторая тройка дежурных. Они порылись там и подошли к ребятам.

— Целый воз винтовок и пулеметы, кажется, есть разобранные, — сказал старший. — Сильно тебя саданули, а? Ничего, до свадьбы все зарастет. Горевать нам, солдатам революционным, не приходится.

Артем так посмотрел на «революционного солдата» в замызганной женской курме, что тот сразу замолчал.

На зипуне Кузю принесли в городскую больницу. Заспанная сиделка побежала разыскивать врача.

— Вы, ребята, идите в штаб, а я здесь побуду, — сказал Артем.

Кузя лежал на широкой скамейке, с его рваных ичиг на желтый пол стекали капли грязной воды.

— Закурить бы сейчас, — вздохнул Кузя, — у того гада папироски-то какие были, ты заметил? Хорошие папироски.

— Тебе не больно? — уж в который раз спрашивал Артемка.

— Нет же. Только около сердца жарко стало.

— Доктора тебя быстренько вылечат. А я тебе папирос принесу, лампасей сладких. Да, — вспомнил Артем, — матери-то твоей сказать надо. Где она живет?

Кузя закрыл глаза. Долго молчал.

— Не след ее беспокоить, — наконец сказал он, не открывая глаз. — Она печалиться будет. Засохнет обо мне.

— Нельзя так, Кузя. Мать все должна знать. Я ее разыщу. Ты уж лучше скажи, Кузя, чтобы не бегать мне по городу зазря.

— Нет у меня мамы, — почти не разжимая губ, проговорил Кузя. — Брехал я тебе все. Я и живу в типографии, там клетушка есть такая. Не помню я свою мать…

— А зачем ты брехал-то?

Кузя подложил руку под голову и опять плотно закрыл глаза.

— Что это доктора долго нет? Изжога в груди…

— Сейчас должен прийти, потерпи маленечко. Попить хочешь?

— Нет, тошнить будет с воды-то. А брехал я тебе не со зла… неохота сиротой быть… У всех батьки, матери, братья, у меня — никого…

Артем стыдливо и нежно погладил маленькую руку Кузи с приставшими к ней кусочками грязи и пятнами засохшей крови.

— Я теперь буду тебе все равно как брат, Кузя. Попрошу Игната Трофимовича, и будешь жить у него. Тетка Матрена хорошая, прямо не хуже моей матери.

— Я один уж привык жить. Раньше было плохо. Теперь — ничего…

Когда сиделки унесли Кузю из приемного покоя, Артем вышел на улицу.

Дождь перестал. На востоке полыхала огненная заря. Холодный ветер гнал по небу обрывки кроваво-красных туч, на улицах розовели лужи воды. Из-за синих гор появилась золотая игла, прошила красное небо, скользнула по верхушке чахлой сосны, дремавшей на пригорке, уперлась в крест церкви и разлетелась горячими искрами.

Из больницы Артемка пошел в типографию, днем сходил в магазин, купил полфунта «красного» сахару и пакетик изюма, завернул в белый платочек и направился в больницу. Сиделка в палату его не пустила и не приняла передачу.

Он стал дожидаться доктора, который был на обходе. Ждать пришлось долго. В приемном покое было тепло, пахло лекарствами. Артемку разморило, он щипал себя за руку, чтобы не задремать. Наконец появился доктор. Артемка встал.

— Товарищ доктор, дозвольте другу сладостей передать. Узюму вот немного… Он сроду узюму не ел. А охота ему попробовать: говорил, как заработает много денег, так три фунта купит и зараз все съест.

Доктор остановился, отвел взгляд в сторону.

— Вашему другу уже не придется есть изюм. Вообще ничего не придется есть.

Артемка похолодел, заныли пальцы, сжимавшие узелок.

— Как так?

Врач положил руку на плечо Артемки, устало проговорил:

— Если бы я был ангел-спаситель… Я всего лишь врач.

— Не может быть, чтобы Кузя помер! — криком отчаяния захлебнулся Артемка.

— Все помрем: ты, я, другие… — все так же устало сказал врач. Он вдруг махнул рукой и отвернулся.

Сиделка провела Артемку в палату. Кузя лежал па спине, чуть повернув голову на бок. Глаза у него были плотно закрыты синеватыми веками. Возле уголков белых губ образовались две скорбные складочки. Одной рукой он уцепился за простыню на груди. Простыня была белая. Возле руки темнели полосы — следы судорожно сжатых пальцев Кузи. Густой ком застрял в горле Артема, он по-детски всхлипнул и зарыдал, уткнувшись лицом в узелок с гостинцами. Из развязавшегося узелка сыпался изюм, вздрагивали плечи, по лицу катились слезы. Со слезами уходила юность.

Сиделка осторожно взяла его за руку, повела по коридору, помогла спуститься со ступенек крыльца. Здесь Артемка остановился, всхлипывая, вытер слезы узелком, бросил его, пошел. Резкий, сырой ветер дул в лицо, давил на грудь, распахивая полы зипуна.

8

Надолго замолчал Артемка. Сидел дома — молчал. Ходил по городу с винтовкой — молчал. Не разжимая пепельно-серых губ, вглядывался в темень улиц, в глухие тупики переулков. Вглядывался пристально и строго. Никогда, ничего он не ждал с такой нетерпеливой надеждой, как встречи со скуластым убийцей Кузи. Затекшие пальцы сжимали винтовку, шелестел песок под ногами. Проходила ночь за ночью. По улицам метался ветер, в углах и закоулках таилась густая темень, злая темень. В ней укрывался он, в ней прятались другие, безжалостные, ненавистные. Он тоже будет безжалостным. Кровь Кузи не ушла в песок…

Однажды у штаба встретил Любку. Она поджидала его на лавочке. Сидела и пудрила нос, заглядывая в круглое зеркальце.

— Кое-как дождалась тебя, — она спрятала зеркальце, взяла со скамейки холщовый мешочек, перевязанный голубой лентой. Артемка не остановился. Любка пошла рядом.

— Что такой пасмурный?

Он не ответил.

— А у меня есть что-то такое, чему ты обрадуешься, станешь ясный, как солнышко, — Любка наклонилась к нему, завитки ее волос коснулись его щеки. От ее волос пахло сладковато-приторными духами. Артемка сердито засопел. Любка взяла его руку в свою, поднесла к мешочку.

— Пощупай-ка! Наган тебе добыла.

— Наган? — Артемка остановился, потянул мешочек к себе.

— Э, нет. Пойдем ко мне, там получишь.

Раньше Артемка подпрыгнул бы от радости, сейчас у него не было даже желания посмотреть оружие.

— Что же ты, Артем? Что с тобой? Болен, да? — Любка тормошила его, дергала за руку.

— Отвяжись, ради бога, — он взял ее за руки выше локтей, осторожно, но решительно повернул, подтолкнул в спину. — Иди.

— Эх, ты… — сказала она. — Эх… Я думала, ты не такой, как все. Старалась для тебя.

Голос у нее дрогнул, глаза часто-часто заморгали. Артемка молча смотрел на нее. Смотрел долго, словно что-то припоминая.

— Ну что уставился? Пойдешь или нет? — зло сказала Любка и тут же стала упрашивать: — Пойдем. Я тебе кое-что сказать должна.

— Ладно, пойдем.

Любка привела Артемку в свою комнату, спрятала куда-то мешочек и стала переодеваться. Сбросила с ног полусапожки, сняла чулки и, игриво улыбаясь, сказала:

— Подожди, я сейчас халат надену.

Она встала за коротенькую занавеску из марли, сбросила с себя платье. Артем увидел округлые очертания ее тела и отвернулся.

— Посмотри-ка, — Любка отбросила занавеску и повернулась перед Артемкой. Халат розового китайского шелка тяжелыми складками спадал с ее круглых плеч.

— Красиво?

— Ничего… Ты не вертись, Любка, говори, да я пойду.

— Ишь ты… сразу и командовать, — усмехнулась Любка. Она поправила перед зеркалом прическу и уж после этого принесла мешочек, вынула из него револьвер в новенькой коричневой кобуре. Ремешки, за которые кобуру прицепляют, были срезаны.

— Ты где его добыла?

— Украла! — вызывающе ответила Любка. — У наших дураков. Помнишь, ты приходил искать Федьку? Вот в ту ночь…

— Ты, видно, на все способная… — тихо сказал Артемка.

Любка вспыхнула.

— Если бы я у честных украла. А они сами все воры. А потом я не для себя, для тебя старалась.

— Все равно…

— Я пошутила. Купленный он, наган-то.

— Купленный — другое дело. Купленный я возьму, сгодится. Но деньги заплачу после. Сейчас нету.

— Ничего не надо.

— Даром я не возьму.

— Как хочешь, — Любка пожала плечами. Она сердилась.

— Ты чего-то хотела сказать?

— Хотела, а теперь не скажу, вот.

— Не хочешь — не надо. Я домой пойду.

— Не уходи! — с мольбой в голосе крикнула Любка. В глазах Артемки промелькнуло недоумение, на минуту он заколебался, но тут же надвинул шапку на лоб.

— Не могу с тобой разговаривать по-простому, Любка, — отвернувшись, сказал он. — Припомню, как вы гуляете, жизнь куражите, вся душа переворачивается.

— А я виновата? Да чтоб им всем на осине повеситься! Я тут, Артем, непричастная. Ты мне люб, Артем. Увидела тогда я тебя — изомлела вся.

— Ты не болтай зря-то. Лезешь ко всем, все тебе нравятся. Это дело твое, конечно, супротив ничего сказать не могу… Но поговоришь с тобой и навроде воды болотной напьешься, лихотить начинает. У тебя только и на уме — обниматься да целоваться, с жиру бесишься. А люди, которые за всю жизнь куска доброго хлеба не съели, умирают.

— Как тебе охота мучить меня? — Любка всхлипнула. — Жизнь моя молодая пропала, сама я себе постылая…

— Не надо плакать, — тихо попросил Артемка. — Подними голову хоть немного, оглянись. У тебя одна печаль-забота — о себе. Вот и стонешь, и ноешь, и жизнь клянешь. А кому сладко живется?

Глава шестая

1

Дамба шагал по дороге, опираясь на суковатую березовую палку, загребал пыль рваными унтами… По тракту часто проезжали мужики, и он, завидев их, сворачивал в кусты. Это его угнетало: приходится, как вору, прятаться от людей. А Дамба никогда в жизни не делал ничего такого, чтобы стыдиться или бояться людей. Домой добрался на четвертый день с кровоточащими, распухшими ногами, запавшими от усталости и голода глазами.

Жена, заняв у соседей чашку муки, стала варить саламат, а он лежал на кошме и смотрел в открытые двери юрты в степь, освещенную предзакатным солнцем. Недалеко, оседлав таловые прутики, по зеленой траве носились ребятишки и, подражая лошадям, заливисто ржали, брыкались босыми ногами.

Все тело Дамбы болело, ноги горели, но страхи и мучения кончились. Он вдыхал горьковатый полынный запах степных трав и думал, что все в жизни меняется, но степь-кормилица остается такой же, какой он увидел ее в младенчестве, какой она была при дедах и прадедах. По ней, вытаптывая травы копытами коней, поднимая густую красную пыль, прокатывались воинственные орды, оставляя за собой на месте мирных кочевий черные круги обгоревшей земли… Проходили годы, и снова буйно зеленели травы, и снова в лазурное небо подымались кудрявые дымки из юрт. Еще страшнее, безжалостней, чем орды ханов-завоевателей, была неведомая черная болезнь. Она не щадила ни знатных, ни богатых, ни детей, ни стариков. Вымирали целые улусы, ветер хлопал дверями юрт, и некому их было закрыть. По ночам тоскливо и страшно выли собаки, в степи дичали табуны лошадей, волки обжирались бараниной. А то случалось, что немилосердное солнце сжигало едва поднявшиеся травы, хлеба. Падала истощенная скотина, голодали люди.

Но силы жизни побеждали, и на степном просторе опять звучали песни, проносились всадники на быстроногих скакунах, вечерами у костров молодежь танцевала ёхор.

Первые дни Дамба не думал ни о себе, ни о своей семье, лежал у открытых дверей юрты, смотрел в степь, вдыхал чистый воздух и лениво курил трубку. Но постепенно в его спокойные и прозрачные думы мутными ручейками просочились мысли о Еши и Цыдыпе, о пропаже лошадей. Лицо Дамбы стало озабоченным, хмурым. Он не выходил днем из юрты, жене и ребятам наказал нигде не говорить о том, что он приехал из города. Несмотря на это, скоро все узнали: Дамба вернулся, потерял Дамба лошадей. Еши прислал за ним Цыдыпа.

— Ты чего здесь отсиживаешься?

— Хвораю.

— Ха! Он хворает… — усмехнулся Цыдып. — А ну, живо к абагаю… Собирайся!

Дамба сидел на кошме, поджав под себя босые ноги.

— Никуда не пойду.

— Как это?! — изумился Цыдып. — Как не пойдешь, когда тебя Еши зовет?

— Не пойду, и все!

— Вставай! — крикнул Цыдып. — Расселся, как старый тайша. Вставай, а то я с тобой по-другому стану говорить, худо тогда будет.

— Ты пугать меня вздумал? Пугать? — не спуская глаз с Цыдыпа, Дамба стал шарить рукой возле себя. Под руку попался туесок с простоквашей. Дамба размахнулся и швырнул его в Цыдыпа. Простокваша залила ему голову, халат. Цыдып скверно выругался и выбежал из юрты.

Жена Дамбы заплакала, запричитала. Дамба посмотрел на нее, равнодушно пошевелил губами и отвернулся, ничего не сказав. Он знал, что Цыдып и Еши не простят ему, постараются отомстить. А защиты попросить не у кого. Остался один на один со своими врагами, запутался, как муха в паутине.

Еши не давал о себе знать. И вдруг рано утром в юрту к Дамбе заявился сам Доржитаров, чистенький, пахнущий духами, улыбающийся. Он сел на кошму, окликнул ребятишек и, точно зерно курам, рассыпал перед ними на землю конфеты в цветных бумажках. Дети, отталкивая друг друга, бросились их подбирать. Старшие братья опередили маленького Насыка. Пока он ползал на четвереньках, пытаясь схватить конфетку, братья уже все собрали. Насык отвесил нижнюю губу и пронзительно заревел. Доржитаров взял его на руки, вынул из кармана горсть конфет.

— На, ешь. У тебя теперь больше всех… Вот для кого мы мучаемся, дорогой Дамба, — сказал он. — Мы, люди взрослые, могли бы и так прожить. Но детям обязаны оставить в наследство более счастливую жизнь. А ты как думаешь?

Дамба думал о другом. Зачем пришел Доржитаров? Что он может потребовать? Не для того же явился, чтобы угостить детишек конфетами! Нет, он зря ничего не делает. И это не Цыдып, в него туесок с простоквашей не запустишь.

— Ну, чего молчишь? С перепугу в себя прийти не можешь? — засмеялся Доржитаров. — Я тоже тогда перепугался. Думаю, убили моего бедного Дамбу. А ты живой. Да, а что же ты не зашел ко мне в городе?

Этот вопрос Доржитаров задал как бы между прочим, но он-то и был для него главным. Важно было узнать, убежал тогда Дамба или его отпустили. С большевиками это случается. Они благоговеют перед теми, у кого на ладонях мозоли. Если Дамба им все рассказал, его могли освободить. Ну, а если он не побывал у большевиков, его нельзя выпускать из своих рук. Дорог каждый человек, тем более такой, как Дамба. Бедняк, представитель народа… Будет больше таких, большевики не посмеют сказать, что против них выступает верхушка бурятской знати и богачей. Такой козырь следует беречь.

— Я тебя ждал-ждал тогда, — продолжал Доржитаров, — хотел уж в Совет идти, выручать. А потом подумал: «Дамба не из таких, которые попадают в руки врагов, как куропатки в петли. Дамба, — думаю, — везде выкрутится». Расскажи, как ты сумел удрать.

— Рассказывать что? Нечего рассказывать. Убежал, и все. Коней бросил, оружие бросил…

— Жалко, конечно, и оружие, и коней, особенно оружие. Коней у Еши много, а вот винтовок у нас теперь нет. Эх, глупые мы с тобой, пошли, как бараны по болоту, и увязли. Тропиночку надо было поискать сначала. Ну, да это уж моя вина.

— Мне коней жалко… Добрые были кони. Теперь за них Еши три шкуры сдерет.

— И не пикнет. Ты не бойся. Я уже обо всем договорился. А чуть что — скажи мне…

— Большое спасибо.

— Не стоит… Судьба нас крепко связала. Несчастье для одного — несчастье для другого. Пойдем к Еши, совет держать будем.

— К Еши я не пойду, — покачал головой Дамба. — И ничего делать вместе с вами не буду.

Доржитаров улыбнулся своей широкой улыбкой.

— Я понимаю тебя, Дамба. То, что мы делаем, — опасное дело. Но работать нужно.

— Вы работайте, я не буду… Никуда не пойду, — упрямо повторил Дамба.

— Пойдешь. Придется идти.

— Хватит с меня.

Доржитаров снова улыбнулся.

— Не хочешь, значит. Ну, ну… Дело твое. Но подумай о будущем. Просидишь в юрте неделю, две. А дальше? Кто-нибудь возьмет и донесет большевикам, чем ты занимался в городе. Я этого не скажу. А Цыдып, а Еши? Их молчать не заставишь. Попадешь в тюрьму, вернешься домой калекой, а тут Еши за лошадей плату станет требовать. Я тогда, пожалуй, заступаться не стану. Я тебя не запугиваю, но сам подумай… Образумишься — приходи к Еши. В полдень будем тебя ждать. — Доржитаров поднялся и вышел.

Дамба смотрел ему вслед. В его взгляде были и растерянность, и боль, и страх. Он набивал трубку махоркой, крошки табака сыпались на пол. Прикурив, жадно глотнул горький махорочный дым, закашлялся. Он знал: идти к Еши придется.

В доме абагая, кроме Цыдыпа и Доржитарова, было еще несколько человек. Они сидели вокруг низенького столика, пили густой горячий чай. Дамба остановился у порога, поздоровался. Гости Еши едва ответили на его приветствие, а сам хозяин лишь скосил на него узкие злые глаза.

Доржитаров встал с войлока, взял Дамбу за руку.

— Ты хороший человек, Дамба. Я знал, что ты придешь. Садись рядом со мной.

Дамба сел. Он пил чай вместе со всеми и слушал разговор.

— Умная лошадь и по камням пройдет, глупая — и на равнине споткнется, — говорил Доржитаров. — Осторожность еще никому не вредила… Вы должны одобрять и поддерживать Советы. И не только на словах… Придется даже принести в жертву Советской власти часть скота. Большевики словам не поверят…

— Кукиш им с маслом… Я не дам даже двухмесячного баранчика! — запротестовал Еши. — Мои стада и так поубавились за эти годы. Скоро стану не богаче Дамбы.

— Сначала нужно послушать, абагай, а потом говорить. Недавно был съезд в Верхнеудинске. Русские мужики и бурятские пастухи постановили реквизировать, а попросту говоря, отобрать у богатых излишки хлеба. Советчики доберутся и до скота. Так уж лучше сегодня отдать самому то, что завтра у тебя отберут силой.

— Ох-хо! Не жалеют нас боги, не видят наших несчастий, — бубнил Еши. — Опять убавятся мои стада и отары. Ох-хо-хо…

— Что поделаешь, — пожал плечами Доржитаров, — мне кажется, все-таки лучше дать остричь ногти, чем ждать, когда отрежут руки. Выбирать не приходится. — Вдруг он полоснул собеседников лезвием узких глаз, резко бросил: — Однако осторожность зайца и осторожность охотника неодинаковы. Вы обещали создать дружины. Где они? Кто пойдет воевать, когда пробьет решающий час?

— А где оружие? — скромно спросил Еши. — Вы, кажется, тоже что-то обещали нам?

Доржитаров ответил абагаю спокойно, хотя ему и не понравилась ехидная скромность Еши:

— Оружие будет. Я слов на ветер не бросаю. А вы создайте отряды. По первому сигналу ваши люди должны сесть на коней. Не пренебрегайте и семейскими. У них тоже есть люди, недовольные Советской властью. Они нам помогут. Абагай, ты, кажется, хорошо знаком с купцом Федотом Андронычем?

— Федот Андроныч — мой друг, — важно сказал Еши.

— Это хорошо… Сколько голов скота дать Совету, решайте сами. Но не жадничайте…

В тот же день Доржитаров послал Дамбу, Еши и Цыдыпа к пастуху Дугару Нимаеву сказать, что богатые скотоводы рады помочь новой власти.

От улуса тронулись прямиком через степь. Дамба придерживал свою лошадь. Он хотел ехать рядом со спутниками. За улусом степь была ровная, дальше поднялись невысокие сопки. На крутых взлобках, прогретых солнцем, зеленела щетина травы, покачивались колокольчики отцветающего ургуя.

Дамба склонился с седла, сорвал цветок, поднес к сухим, запекшимся губам. Цветок весны, цветок радости, живая песня мужества. У неба ясного взял ты краски для своих лепестков, у гибких верб — серебристый пушок, а где взял, ургуй, свою гордую стойкость? Нежный, прозрачный, хрупкий и беззащитный на вид, ты встаешь над землей в студеную пору весны. В низинах еще лежат проволглые снега, а ты уже голубеешь на склонах. Ночами мороз покрывает лужицы корочкой льда, а ты, ургуй, цветешь. Нет-нет и завьет над сопками белые кудри вьюга, а ты ургуй, отряхнув с лепестков снежинки, тянешься к солнцу. Где берешь свою стойкость, гордую стойкость, ургуй? Не земля ли дает ее вместе с первым своим теплом, вместе с первыми соками?

Лошади бежали неторопливой рысью. Из-под копыт взвивалась легкая пыль и оседала на зеленой траве. Цыдып помахивал плетью, смеялся:

— Дамба теперь большой человек. Богатый человек Дамба. Если бы ты, Еши-абагай, потерял таких коней, ты бы с печали стал на целый пуд легче. Дамбе-богачу все нипочем. Что коней потерять, что пуговицу от штанов — ему все равно. Беда богатый человек Дамба!

Шея у Еши вздувалась, багровела, он сердито фыркал, оглядываясь на Дамбу.

А Дамба молчал, и горечь копилась в его сердце. Это — его друзья? Где голова у тебя, Дамба? Где у тебя сила и смелость? Или ты стал подобен беззубой шабаганце? Будь ты мужчина, Дамба, ты бы всыпал им так, чтобы недели две сесть не могли. Всыпь, Дамба, и скачи дальше отсюда. Скачи, пока не упадет конь… Но семья, что будет с семьей, кто станет кормить детишек? Молчи, Дамба, стисни зубы и молчи.

Дугар не обрадовался гостям. С Дамбой поздоровался сухо, отчужденно. Точно и не было между ними дружбы, точно и не курили они никогда из одной трубки.

Еши, увидев Норжиму, приосанился, подтянул спустившийся кушак, сладенько заулыбался. Девушка отвернулась и вышла на улицу.

— Разговор большой у нас есть, без чая горло пересохнет, — намекнул Еши.

— Норжима сварит. — Дугар вышел во двор, велел Норжиме поставить чай.

Из степи донеслась песня. Послышался стук копыт, а потом и голос Базара:

— Ого! У нас, кажется, гости, сестренка!

Девушка что-то негромко ответила и засмеялась.

— Ну, я их живо выпровожу! — сказал Базар.

Дамба почувствовал неловкость. С сыном Дугара лучше бы не встречаться. Но Базар уже вошел в юрту. Увидел Дамбу, тихо присвистнул. Еши между тем говорил:

— Я к тебе жаловаться приехал, Дугар. Ты теперь Советская власть, почему допускаешь, чтобы коней воровали?

— Когда украли?

— Позавчера.

— Вчера у Очира тоже увели… — вздохнул Дугар.

— Слава богу, хоть не у меня одного воруют, — обрадовался Еши.

— Караулить надо, — посоветовал Дугар.

— Кто раньше караулил? Никто. Что же я, по-твоему, должен всю ночь сидеть на пастбище с ружьем? Вы власть, вот и ловите воров.

— Совет тоже не будет сидеть около твоих коней. Потом, почему ты приехал ко мне? Цыдып тоже член Совета, пусть он разбирается.

— Я сам знаю, с кем мне разговаривать. Ну, где твоя Норжима? Чайку хочется. — Еши вдруг многозначительно подмигнул Дугару и кивнул головой Цыдыпу. Тот вышел и принес бутылку самогона.

— Это ты зря. Пить я не стану, — нахмурился Дугар.

— Почему отказываешься? Не понимаю… Мы с тобой как-то уже выпивали, и ничего, все хорошо было.

— Ты что, хочешь купить отца за бутылку дрянной самогонки? — спросил Базар. — Ты зачем сюда приперся? Если по делу — говори, а если без дела — катись своей дорогой.

— Какой неучтивый, ай-яй-яй, — Еши укоризненно покачал головой.

— Не лезь к старшим, — сказал Дугар сыну и снова повернулся к Еши. — А вино уберите, чужого мы не пьем. Тогда я выпил потому, что вы прощенья просили. Сейчас другое дело. Сейчас не мировую устраиваем.

— Ты, Дугар, гордый стал. Это ни к чему. Я тоже люблю Советскую власть. Все мы ее любим. Не веришь? Богатые люди улуса дадут ей молодых бурунов,[12] жирных баранов. Мы не бедняки: кричим мало — делаем много. Забирайте завтра скот.

— А ты хитрый, — скупо улыбнулся Дугар, — скот у вас мы и так взяли бы. Но раз отдаете — хорошо.

Дамба за все время не проронил ни слова. Чувство отчужденности стало еще острее. Он завидовал Дугару. Хорошо ему, он может теперь говорить с Еши, как равный с равным, он может и спорить, не соглашаться с этим жирным тарбаганом.

Первыми из юрты вышли Еши и Цыдып. Дамба немного задержался, тихо сказал:

— Не верь им. Не любят они тебя… Все врут…

— А тебя любят? — так же тихо спросил Дугар. — Никого они не любят. Ты приезжай ко мне, поговорим.

— Ладно, ладно, — торопливо согласился Дамба, радуясь, что Дугар не держит зла в своем сердце.

* * *

— Кто же это ворует лошадей? — вслух подумал Дугар, когда гости уехали.

— Проверить нужно, — сказал Базар. — Кое-кто поговаривает, что раньше, дескать, плохая власть была — не воровали, теперь хорошая — воруют.

— Воровали и раньше, — возразил Дугар. — Но в последнее время что-то уж очень часто стали пропадать лошади, почти каждый день.

— Я стану караулить, дознаюсь, кто варначит.

Базар тут же вычистил ружье, зарядил полтора десятка патронов. А после ужина оседлал лошадь и выехал в степь.

2

С наступлением весны Васька Баргут переселился на заимку. Он пахал землю, доглядывал за яловыми коровами. Савостьян раза два в неделю привозил ему харчи, проверял работу и сразу же возвращался в деревню. Он близ дома сеял пшеницу, а Васька на заимке раздирал залежь под овес и гречиху. Земля была сухой, черствой. Стоило ослабить на сохе руки, и она вылетала из борозды. Руки у Васьки огрубели, кожа на ладонях стала толстой, негнущейся. Работу его Савостьян одобрял. Приезжая на заимку, он ходил по пашне, щупая землю руками, растирал комья потрескавшимися ладонями и возвращался в зимовье неторопливо, вразвалочку. Лицо, изъеденное оспой, светилось довольством.

Теперь он редко и уж без прежней горечи вспоминал своего непутевого сына, сам работал с остервенением и от других требовал того же. К Ваське стал относиться ласковее, и если бранил когда, то грубовато-дружески, как младшего товарища. И все чаще с сожалением говорил:

— Эх, Васька, и почему ты не мой сын?

Впервые за многие годы к пасхе он купил Баргуту сапоги из толстой кожи, с железными подковками, суконные штаны и белую чесучевую рубашку. Принес в зимовье, заставил тут же переодеться и, с усмешкой оглядев со всех сторон, сказал:

— А ты бравый парень, Васька! Девки за тобой табуном бегать будут. Чудно как-то, крови у тебя басурманской, наверно, немало, а приглядишься — парень что надо.

Васька был рад новой одежде, но Савостьяну и вида не показал. Снял с себя все, облачился в старое.

— Не хочешь носить? — спросил Савостьян.

— Идти мне некуда. Я лучше съезжу в лес за дровами.

— Дурак! Кто в праздники работает? Иди походи по улицам. Девки и ребята на качелях качаются. Можешь и погулять немного. На вот тебе червонец.

Но Баргут заседлал жеребчика и поехал в степь. Там стреножил его, поднялся на высокий холм, расстелил на траве зипун и лег. Вдали паслись бурятские табуны, спускались к реке отары овец. На сопке неподвижно, четко вырисовываясь на фоне неба, стоял всадник в остроконечной шапке.

Прищурив черные глаза, Васька всматривался в табуны лошадей и задумчиво грыз сухой стебелек горькой полыни. Буряты, отлупившие его, все еще не наказаны. Все еще нет… И с Павлом Сидоровичем неладно получилось. Опять повторять то же самое что-то не тянет. Не железная хватка рук старого учителя пугает. Есть в нем еще какая-то сила. Другой бы сразу поволок Ваську в тюрьму либо забил на месте до смерти. А он, видишь, отпустил и никому и словом не обмолвился. Не испугался, стало быть. На улице встретит — здоровается, разговор завести норовит. Может, набрехал все Савостьян, за добро свое испугался и науськал его на учителя. Это он мог сделать, рябой дьявол. Корысть у него на первом месте. С учителем — ладно, развиднеется еще. А вот бурятам спуску давать нельзя. Заробили — получайте…

В тот день Баргут обдумал до тонкости план своей мести. И как только перебрался на заимку, не мешкая, приступил к делу. Ночью выезжал в степь. Бурятские табуны не охраняются. Верховые лошади нередко паслись стреноженными, поймать и увести их не составляло большого труда.

Украденных лошадей Баргут на день закрывал в сарай заимки, а вечером уводил в другой край степи и отпускал в чужие табуны. Он знал, что это вызовет среди улусников споры и даже драки. Вот и пусть лупцуют друг друга.

Баргут дал себе слово разорить улус. Он торопился. Работа на заимке скоро кончится, придется переехать обратно в село, а оттуда набега не сделаешь. Савостьян строго запретил заниматься тем, к чему сам приучил Ваську.

— Нам с тобой и так грехов не замолить, — говорил он, вздыхая.

В тот вечер Баргут спать лег рано. Часа за полтора до рассвета он поднялся и, взвалив на спину седло с потником, вышел из зимовья. Было холодно, темно. За буграми позванивал шаркунцами жеребчик. Васька нашел его, заседлал, проезжая мимо зимовья, бросил на крыльцо шаркунцы и поскакал к улусу. Жеребчик бежал торопливой рысью, то и дело сбиваясь на галоп. Васька натягивал поводья и колотил его пятками по бокам. До улуса оставалось около версты. Баргут перевел лошадь на шаг и прислушался. Посвистывали ночные птицы, ухала где-то сова, и все, больше ни звука. Вдруг жеребчик вскинул голову и заржал. Баргут дернул рукой повод, ударил жеребчика рукояткой плети. Он заплясал на месте, захрапел. Из темноты донеслось ответное ржание. Баргут проехал еще немного и увидел смутные очертания юрт и немного в стороне — четырех лошадей. Баргут спешился, подошел к ним, выбрал самую высокую лошадь, накинул ей на шею недоуздок.

Вдруг залаяла собака, ей откликнулась другая, и со всех концов улуса понеслось разноголосое, злое гавканье. Почти в то же время застучали по земле копыта. Васька прислушался. Кто-то быстро скакал то ли сюда, то ли по улусу. Нет, сюда. Кого это черти несут? Баргут вскочил на жеребчика. Стук копыт был почти рядом.

— Эгей, кто там?

Васька не ответил. Склонился к гриве и дернул повод, жеребчик шагом пошел прочь от улуса. Баргут надеялся, что в темноте его не заметят. Хитрость не удалась. Сзади кто-то скакал, нагоняя. Баргут выпрямился, ударил жеребчика. В ушах засвистел ветер.

— Стой!

Трах — и пуля с визгом пронеслась над головой Васьки.

— Стой, убивать буду!

Но Васька нахлестывал своего жеребчика по обоим бокам, и тот летел, едва касаясь копытами земли.

Опять выстрел, и опять взвизгнула пуля где-то над головой. Преследователь не отставал. А жеребчик стал сдавать. Сколько ни бил его Васька плетью, он бежал все медленнее и медленнее. Преследователь приближался. Ваське стало страшно. Конец! Еще немного — и пуля настигнет его. Может быть, вот сейчас, в эту секунду, тот готовится спустить курок. По спине пробежали мурашки. Васька повесил поводья на луку седла, закрыл глаза. Скакал так минуты две. Выстрела не было. Он оглянулся, увидел темнеющие в стороне, у реки, кусты тальника и повернул лошадь к ним. С ходу он врезался в кустарник, ветки больно хлестали по лицу, царапали. Но дальше открылась узенькая прогалина, жеребчик выскочил на нее. Васька снова оглянулся. Преследователя за кустами не было видно. Резко дернул повод, круто повернул лошадь и по узенькой, еле приметной тропинке поскакал обратно к улусу. Вскоре остановил жеребчика, прислушался. Тихо. Только речка шумит на перекатах. Преследователь, должно, поскакал в сторону деревни. «Дуй, дурак, сколь есть мочи, авось догонишь», — усмехнулся Баргут. Он решил никуда не двигаться, стоять на месте и слушать. При первых тревожных звуках можно улизнуть.

Начинался рассвет, подул ветерок, и ветви тальника тихо зашептались. Над рекой, рассекая крыльями воздух, пронеслась стая чирков. Баргут окончательно успокоился. Подтянул подпруги, тронул лошадь, но тут же остановился: явственно послышался треск ломаемых ветвей. Видно, возвращается его преследователь. Что такое? Он не один. Разговаривают. «Но ничего, все равно в дураках останетесь, — успокоил себя Баргут. — Проеду еще немного к улусу, переправлюсь через реку, тогда не найдете». Раздумывая так, Баргут стал пробираться сквозь заросли тальника. Что за наваждение? Впереди тоже слышен голос. Капкан! Через реку нельзя переправиться — увидят, в степь податься — настигнут. Баргут поехал к берегу реки. Здесь она делала крутой поворот, и в колене образовалась тихая заводь. С берега нависли косматые ветви тальника.

Голоса приближались. Можно было уже разобрать отдельные слова. Васька соскочил с лошади, привязал повод к седлу и ударил ее рукой по крупу. А сам уцепился за ветви куста и скользнул ногами в заводь. Вода у берега не достигала груди. Васька присел. Теперь все его тело было под водой, лишь голова, как пень, торчала над мелкой рябью заводи. Он пригнул несколько веток и укрылся под ними.

— Вот он! — закричали на берегу.

— Где?.. Это только лошадь. Держите ее!

Хлопнул бич, гулко застучали копыта, затрещали кусты, и все стихло.

«Черта с два поймаете! — подумал Васька. — Жеребчик к себе на полверсты не подпустит».

Опять затрещали кусты.

— Ну что? — спросил хриплый голос.

— Удрал!

— Разини! Вам только хромых коров ловить. Давайте искать. Вор где-то тут. Убежать он не мог, забрался куда-нибудь в кусты и сидит.

У Васьки стучали зубы, руки, сжимавшие ветки, одеревенели. А на берегу все еще переговаривались. Голоса то удалялись, то приближались. Уж совсем рассвело, всходило солнце. «Ежели и не найдут, сам подохну, окоченею», — с тоской подумал Васька. С восходом солнца громко защебетали птицы, на другом берегу закуковала кукушка. Васька, как в детстве, про себя спросил: «Кукушка, кукушка, сколько лет мне осталось жить?»

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку…»

— Как сквозь землю провалился, — над Васькой переговаривались двое.

— Теперь не найдем, убежал.

А кукушка все отсчитывала Ваське года:

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку…»

— Ну, пойдем. Все кусты обшарили, нигде нет. — К двум голосам на берегу присоединился третий.

— Пошли.

Васька сидел еще долго, боялся, не оставили ли преследователи караульных. Весь закоченел. Кое-как на четвереньках выполз на берег, оставляя позади ручьи воды. Пошел, хватаясь руками за ветки тальника. Первый десяток шагов сделал с великим трудом. Ноги стали чугунными, не слушались, не сгибались в коленях. Но с каждым шагом идти становилось легче, и скоро Васька уже побежал, хлопая мокрыми полами зипуна.

На заимке он снял с себя все, выжал, повесил на солнце сушить, а сам лег в постель. Он пролежал бы так целый день, но к вечеру должен был приехать Савостьян, и Ваське волей-неволей пришлось запрягать лошадь в соху. Ежась от холода, он натянул мокрую одежду и пошел ловить смирную, ленивую Гнедуху. Рядом с ней стоял жеребчик и щипал траву. Васька расседлал его и отпустил на волю.

Нужно было докончить клин за Сорочьей горкой. Савостьян хотел привезти семена и засеять его собственноручно. Эту работу он еще не доверял Баргуту.

Солнце уже поднялось высоко, когда Гнедуха потянула соху. От земли поднимался легкий пар и тут же таял. Васька всей грудью навалился на соху, но земля, видимо, стала еще тверже, соха то и дело вырывалась из борозды, приходилось останавливать кобылу и тянуть соху назад.

Работа продвигалась медленно. К полудню Васька не вспахал и трети клина, а устал так, что, поставив вариться обед, прилег и тут же заснул. Пробудился, испуганно вскочил: ему показалось, что он спал слишком долго. Но огонь все так же ярко горел, и чай еще не успел закипеть.

После обеда работать стало еще труднее. Пот струился по лицу, но Васька часто зябко вздрагивал, в руках чувствовал незнакомую слабость.

Гнедуха, помахивая хвостом, сама доходила до конца борозды, поворачивала и тянула соху дальше. Ваське стало казаться, что не он запряг Гнедуху в соху, а она прицепила его к ней и таскает по полю. И будет таскать до тех пор, пока он в изнеможении не свалится на землю. С полным безразличием ко всему на свете брел он за сохой, механически забрасывая ее на поворотах, оттягивая назад, когда сошник начинал скользить по траве. И очень удивился, когда Гнедуха остановилась. Словно очнувшись от забытья, он огляделся: клин был допахан. На дороге, у заимки, клубилась пыль, это, наверно, приближался Савостьян. Опустив соху на землю, Васька тронул вожжи, и Гнедуха покорно пошла к зимовью.

Савостьян сразу заметил, что с Баргутом творится что-то неладное.

— Что с тобой, паря? — с тревогой спросил он.

— Ничего, — помогая распрягать хозяину лошадь, проговорил Васька. — Намаялся, наверно, земля крепче кирпича.

— Сухмень стоит, что же она не будет крепкой. Может, бог даст, помочит. Вроде тучки наплывают. А глаза, паря, у тебя нехорошие, пустые какие-то и блестят. Лицо к тому же зеленое стало. Ты поди вздремни до ужина. Я буду ночевать тут. А завтра пораньше примемся за посев. Хорошо бы под дожди угадать. Вот уж поперли бы овсы-то. Иди вздремни. Говорят, на солнцесяде нельзя спать: комуха[13] может привязаться. Но за один раз ничего не сделается. Ступай.

Васька лег на нары, не раздеваясь, и забылся.

Савостьян нарезал сала, поставил сковородку на огонь. Сало зашипело, на сковородке запрыгали брызги. Ноздри у Савостьяна раздулись. Разрезая луковицу, он восхищенно сказал:

— Какой скусный дух. Скажи на милость, такое же сало, а дома не так пахнет.

Подбросив в огонь сухое полено, он пошел в зимовье и стал трясти Баргута за плечо. Тот мычал, ворочался, но не просыпался.

— Эко разобрало тебя! Да вставай же, вставай.

Васька с усилием поднял голову, мутными глазами уставился на хозяина.

— Ужинать вставай. И здоров же ты спать.

— Ужинать? Я не хочу ужинать.

— Что с тобой приключилось? Я сала сколько нажарил, не выбрасывать же его. Ну-ка, — Савостьян положил на лоб Васьки свою руку. — А и верно, жар у тебя. Ишь, от головы так и пышет. Вот беда-то.

Ночью Баргуту стало хуже. Он рвал на себе рубашку, кричал:

— Двери откройте! Дыму-то напустили. Откройте! Ой-ой, догоняют. А ты в морду хочешь?! — Потом начинал что-то бормотать непонятное, затихал на некоторое время, вдруг ни с того ни с сего вскакивал на колени, обводил избу широко раскрытыми, безумными глазами и хрипло начинал петь песни.

Савостьяну стало жутко. Не дожидаясь утра, он запряг лошадь, положил Ваську на телегу и, привязав его чембуром к телеге, чтобы, упаси бог, не вскочил дорогой и не убежал, поехал домой.

Баба Савостьяна испугалась внезапного и столь позднего возвращения мужа, но быстро пришла в себя. Она встала на пороге, не пуская Савостьяна с Васькой на руках в избу.

— Он, можа, сдурел, а ты его сюда несешь. Да он нас ночью всех позарежет. Он и в своем уме был такой…

Савостьян матерно выругался, но слова бабы все-таки принял во внимание — положил Баргута в зимовье, с сопением стянул с него ичиги, бросил их в угол, вытер ладони о свои штаны.

— Сгорит парень, вон как пылает, — вздохнул он. — А ты что стоишь? — накинулся он на жену. — Давай воды холодной, рушник. Да живей ты ходи, боже ж мой, в кого ты такая неповоротливая? В колодец сбегай, а то припрешь из кадушки…

Когда жена принесла мокрое полотенце, Савостьян положил его Баргуту на лоб.

— Иди к Мельничихе, пусть поглядит парня…

Мельничиха, растрепанная, как всегда, неумытая, с заспанными глазами, прибежала, опередив Савостьяниху.

— А я так крепко спала, так спала. И сон хороший видела, — позабыв поздороваться, затрещала она. — Будто опять молодая да такая красивая, что ребята глаз от меня отвести не могут. А мне жениха выбрать надо. Я туда смотрю, я сюда смотрю…

— Хватит языком чесать. Парень, может, при смерти, а ты болтаешь. Лечи!

— Давай горшок глиняный без трещин, углей свежих, воды чистой, некипяченой, платок белый из козьей шерсти.

— Ты что, рехнулась? Где я тебе возьму козий платок?

— Козьего нету — давай из бараньей шерсти.

Савостьян принес все, что от него требовала Мельничиха. Она расстелила платок на столе, поставила на него горшок с водой, рядом положила угли. Согнувшись над горшком, начала шептать заклинания. Сейчас она сильно смахивала на ведьму. Ее космы повисли, закрыв лицо, костлявые руки быстро и бесшумно двигались над горшком. Наконец выпрямившись, она отбросила волосы, сотворила молитву и стала опускать горячие угли в воду — три раза по три угля.

— Я так и думала…

— Что?

— С глазу. Ты погляди, все угли потонули. Все до одного. Ух и худой глаз, кого хочешь в гроб сведет.

— Перекрестись! О гробе заговорила. Я тебя позвал лечить, а не о смерти разговаривать! — Савостьян топнул ногой. — Наговаривай с глазу. Я не хочу, чтобы Васька кончился.

Мысль о смерти Баргута, высказанная Мельничихой, была невыносима для Савостьяна. С тех пор как убежал Федька, а может быть, и раньше, Васька стал для него больше чем работник, потому что только он понимал Савостьяна.

Мужики считают Савостьяна жилой, хапугой, недолюбливают за это, завидуют его добру. Он и взаправду скуп, зря никому ничего не даст. Даром и ему никто ничего не давал. Было время, и ему приходилось жрать хлеб пополам с травой. Этого никто не замечал. А стоило засыпать закрома пшеницей — стал жилой, жадюгой. Он не хотел больше есть хлеб из брицы и хлебать кислую жижу из щавеля, не хотел, чтобы дети его ходили в штанах из дерюги. Страх за свое будущее и за будущее детей грыз ему внутренности. Вот и воровал коней из бурятских табунов. Воровал и тайком простаивал ночи напролет перед божницей. Баргут все это понимает. Даром что молчит и поглядывает исподлобья, душа у него чувствительная. А теперь, ежели умрет, Савостьяна опять захлестнет тоска одиночества…

— Подержи-ка горшок.

Савостьян очнулся от дум. Мельничиха протянула горшок с водой, набрала воды в рот и прыснула Баргуту в лицо. Потом еще и еще раз.

— Ну вот, теперь как рукой сымет, — сказала она. — Сколько людей я так-то на ноги поставила — не перечесть. Некоторые одной ногой в могиле стояли, а прихожу я, скажу слово божье, и подымается человек. Это у меня от бабушки… Ага… А жизня стала нынче чижолая… Мой мужик бьется, бьется как рыба об лед, ничего у него не выходит. Вот постряпать хотела блинов — масла нету. А какие блины без масла, расстройство одно. У вас так благодать, коров доится много…

— Иди к бабе, она тебе даст.

— Вот спасибо-то! Можно сказать, из беды выручил. Ты заодно прикажи бабе-то, пусть она и сметаны в туесочек положит.

— Катись отседова. Да гляди, сгинет парень — я из самой тебя сметану сделаю.

Мельничиха опрометью вылетела из зимовья. Савостьян сложил молитвенно руки на груди и прошептал:

— Господи, спаси сироту, не погуби, господи, горемычного. Выздоровеет, усыновлю его по-заправдашнему, переведу в веру истинную…

3

Мешок с семенами больно давит на плечо, ноги тонут в сухой мягкой земле. Соленый пот стекает по грязному лицу, попадает в рот, глаза. Трудно сеять Захару. Левой рукой работать непривычно, а правая еще плохо служит.

До войны он любил сеять. Левой рукой придерживал лямку, правой разбрасывал семена. Сеял ровно, будто по зернышку в землю вкладывал. И усталости никакой. А теперь пройдет из края в край пашни — и ноги дрожат.

В стороне заборанивала семена Варвара. Сивый четырехлеток легко тащил за собой большую деревянную борону. Захар, садясь отдыхать, непременно взглянет на Сивку. Добрый конь, что и говорить. Надо бы радоваться, а на душе неспокойно…

Захар давно присмотрел у Федота Андроныча этого Сивку. Купец согласился продать коня, но цену назначил такую, что у Захара под ложечкой засосало. Улещал, уговаривал так и этак — не сбавляет. Да и какой ему резон сбавлять? А у Захара денег не хватало. Запечалился Захар. Но купец предложил за недостающие деньги вспахать и засеять для него три десятины, осенью скосить и свозить хлеб на гумно. Это показалось большой уступкой, но после-то Захар сообразил, что Андроныч надул его: больше двух недель пришлось обрабатывать поле Федота. Но не об этом болит душа у Захара. Думы о сыне покоя не дают. Когда услышал, что Артемка записался в Красную гвардию, страшно разгневался: люди бегут от винтовки хуже, чем от чумы, а он сам к ней руки тянет. Не дурак ли? Залез муравей в смолу, попробуй достань его оттуда.

И решил Захар немедля ехать в город, вызволять сына. Прикатил туда злой как черт. Артемку в городе не застал. За день до этого он с отрядом красногвардейцев уехал в какую-то волость за хлебом. Не распрягая лошади, Захар погнал к Совету. Время было обеденное, народ расходился по домам. Захар спросил у часового:

— Где у вас тут главный большевик-то?

— Главных у нас много. Если председателя надо, так он пошел обедать. Видел, сейчас на улицу вышел? В очках еще он, и усы черные… Серов его фамилия.

Захар, догнав Серова, привернул лошадь к тротуару, соскочил с телеги.

— Товарищ главный председатель!

— Вы меня?..

Серов остановился.

— Ага. Насчет Артемки я. Где это видано, чтоб на малолетков надевать винтовку? Нет у вас на это никаких правов!..

— Какой Артемка? О чем вы говорите?

— Он не знает… — взъярился Захар. — Ума пытаешь али дорогу спрашиваешь?

Серов смотрел на него с недоумением, пощипывал ус.

— Сильнее кричать можешь? — спросил серьезно, без улыбки.

— А как же не кричать… Волком взвоешь при таких порядках…

— Садись… — Серов сел на телегу, подобрал полы пальто.

Захар стегнул Сивку.

— Куда поедем-то?

— Обедать. Ко мне обедать поедем. Дай сюда вожжи.

За обедом Серов расспрашивал о Павле Сидоровиче.

— А что ему, власть вашу затверждает.

— Власть, положим, не только наша. Или она вам не нравится?

— Она не баба, чтобы ндравиться. Власть завсегда мачехой мужику была.

— Была — да…

— Теперешняя тоже не лучше. Три года мял грязь в окопах, по руке тюкнуло. До сих пор путем не шевелится рука-то… А вы парня заграбастали. Подрос, увидели…

— Мы никого не грабастаем. В Красную гвардию идут по своей воле…

— Я ему спущу штаны и покажу, где у него добрая воля.

— Поможет?

— В старину завсегда помогало. Мне самому так-то вот делали внушение. И ничего, не дурнее других…

— По-моему, вы умнее, много умнее других. Кто-то будет носить винтовку, оборонять ваш дом, а вы будете чай с вареньем пить.

«Ишь какой уязвительный», — подумал Захар и сказал угрюмо:

— Навоевался я за себя и за сына… От власти вашей я ничего не прошу. И она ко мне пусть не вяжется.

— Есть притча. Жили на дереве птицы, строили в его ветвях гнезда, выводили птенцов. Пришла беда. Напали на дерево черви, начали точить ствол. Подняли птицы тревогу, принялись уничтожать червей. А две сороки сидели в своих гнездах. Беспечно стрекотали сороки: «Наше гнездо на особой ветке, до нее черви доберутся или нет — еще не известно». Не добрались черви до ветки. Черви подточили ствол, и рухнуло дерево. Погибло гнездо сорок вместе с птенцами. Вот как бывает…

— Не отпустите Артемку-то?..

— Держать не станем. Но посоветуем остаться.

По дороге домой встретил Захар знакомых мужиков. В разговоре поведал им свою печаль. Тут-то и присоветовали ему мужики, как выманить сына домой.

— Мы ему скажем, будто ты или твоя баба при смерти… Прибежит. Иначе не залучишь…

Захар так и сделал. Только бы заявился!

А теперь ждет его и тревожится: ну как не отпустят?! Назад ему ходу не будет. Нечего лезть туда, если в затылок не толкают. Дома хватит работы. Одному-то недолго и грыжу нажить. А он парень здоровый, будет ворочать — приходи любоваться.

День был субботний, и Захар отправил Варвару домой перед обедом. Наказал истопить баню, стряпню завести. Приедет, поди, Артемка-то…

Сам работать кончил тоже рано. Солнце еще было высоко, а он покатил домой. Сивка трусил мелкой ленивой рысью, густо смазанные оси телеги хлябали в ступицах. На взгорьях по черным заплатам пашни ползали пахари, волоча за собой хвосты пыли. Остервенело работает народ, от нужды хочет избавиться. А она тащится следом, как эти хвосты пыли. У кого нет лошаденки, у кого семян не хватает… Беда!

Варвара уже истопила баню и мыла в избе. Березовым голичком с песочком скребла половицы, шлепала мокрой тряпкой.

— Не приехал? — спросил Захар.

Варвара выпрямилась, отбросила со лба волосы.

— Нет. Иди мойся. А я сейчас тут приберу, и будем чаевать.

Она заставила его разуться в сенях, вынесла белье.

Баня стояла на задах. На высоком срубе без крыши буйно разрослась лебеда, вокруг поднималась густая крапива. Баня была «черной». Крошечное окошко почти не давало света. На стенах осел слой сажи. Построить такую баню не мудрено: небольшой сруб, потолок из бревен-кругляшей, пять-шесть досок для полка и пола да камни для печки — вот и все, что нужно.

Каменная печь трубы не имела, на потолке дыра, дым вытягивало туда. Накалив камни и дав прогореть дровам, дыру закрывали доской и тряпьем. В две бочки наливали воду. В одну из них спускали несколько горячих камней — и кипяток готов.

В такой бане надо держаться подальше от стен, не то вывозишься в саже. Но зато и жарко же в ней! Раздевшись, Захар плеснул ковш холодной воды на каменку, схватил березовый веник и начал яростно хлестаться. Он охал и стонал от удовольствия, соскакивал на пол, еще и еще плескал на каменку. Потом, обессилев, вытянулся на полке.

Домой вернулся, едва передвигая ноги, и сразу же в изнеможении повалился на кровать. Отдышавшись, спросил:

— Ты приготовила ботвиньи-то?

— А как же! — Варвара подала кружку, наполненную доверху холодной, только что из погреба, ботвиньей. Захар выпил все до дна, вернул кружку.

— Из Совета посыльный был, велели тебе завтра с подводой явиться.

— Тьфу, пропасть, не дают отдохнуть… Кривой черт выдумал что-нибудь?

— Да я-то откуда знаю.

Утром Захар запряг Сивку в телегу и поехал в Совет. Над сборней, прибитый к коньку крыши, полоскался красный флаг. У забора стояло уже несколько подвод. Мужики сидели на одной телеге, разговаривали. Привязав лошадь, Захар спросил:

— Куда нас снаряжают?

— А мы хотели у тебя спросить. Ты у Перепелки вроде в друзьях ходишь, ето самое, — подмигнул заспанными глазами Елисей Антипыч.

— Ни в чьих он друзьях не состоит, в деда пошел. Лесовик — одно слово, — усмехнулся Тереха Безбородов.

— А тебе-то что, с чего твое-то брюхо болит? — ощетинился Захар.

Из Совета вышли Клим Перепелка, Павел Сидорович, Парамон Каргапольцев.

— Все с подводами? — Клим полистал свою тетрадку, нашел список, поелозил пальцем по странице. — Добро! Долго говорить не будем. Дело, мужики, такое. В городе, перво-наперво, народ голодает. Беднякам нашим сеять нечем, кусать тоже нечего. Смекаете, куда клоню? Намедни мы справным мужикам дали свое постановление: отсыпать из своих закромов зерно неимущему классу. Что же получается? Кто сдал, кто не сдал. Такую живоглотскую политику мы терпеть не можем. Хочу дам, хочу не дам. Совет — власть народная и христарадничать не будет. Совет решил отобрать у богачей все излишки хлеба. Вот для чего вас вызвали с подводами.

— Нехорошее дело, прямо скажу, поганое дело, — тихо сказал Захар. — Решили отобрать — отбирайте, зачем сюда припутывать нас-то?

Ему никто не ответил.

Павел Сидорович распределил, кто куда поедет. С собой он взял Захара и Елисея Антипыча.

— У кого выгребать будем? — насупясь, спросил Захар.

— Поедем к Савостьяну.

Услышав это, Елисей заморгал глазами, засуетился.

— Меня бы, ето самое, к другому направили. У Савоськи этот анархист живет. Настрополит его Савоська…

— Ничего с тобой не случится, — засмеялся Павел Сидорович. Он шагал рядом с телегой, опираясь на таловую трость. Загоревшее лицо его как будто помолодело.

У дома Савостьяна Павел Сидорович взялся за кольцо на калитке и сказал:

— Ну, пошли!

По двору с чашкой, накрытой полотенцем, семенил к зимовью Савостьян. Увидев гостей, остановился, кивком головы ответил на приветствие, замер, выжидая.

Павел Сидорович обвел взглядом добротные постройки из кондового леса, высокие, глухие заплоты из лиственничных плах, чисто подметенный двор.

— Крепкое у тебя хозяйство.

— Ничего. Не жалуюсь. — Широко расставив ноги, Савостьян настороженно следил за Павлом Сидоровичем. Захар и Елисей жались за спиной учителя.

— Проходите в избу, — пригласил Савостьян.

— Нам некогда. Мы приехали к тебе за хлебом.

— Это за каким еще хлебом? Никому я навроде не должен. — Савостьян беспокойно переступал с ноги на ногу.

— Совет вам предлагает сдать пятьдесят пудов…

— Ах, Совет. Сдал пятнадцать — будет.

— Мы заберем у вас все излишки. И у других тоже…

— Эко что! Вы всякие излишки забираете? У Климки кривого большие излишки вшей… А ты, Захар, что здесь позабыл?

— Я что? Я ничего… Я десятая спица в колеснице.

— Давай сюда ключи от амбаров.

— А этого тебе не надо, посельга? — Савостьян показал учителю кукиш, пошевелил большим пальцем с крючковатым ногтем.

— Этого мне не надо. Давай ключи!

— Иди отсюда, каторжник, иди своей дорогой, добром прошу.

— Добром прошу: давай ключи.

— А не дам? — Исклеванное оспой лицо Савостьяна стало пестрым, как ситец в мелкую крапинку.

— Силой возьмем.

— Попробуй…

Хромая, Павел Сидорович прошел под сарай, взял лом.

— Выдирать замки будем…

Савостьян приподнял чашку, ударил об землю. Из нее во все стороны брызнула сметана.

— Кровопивцы! — крючьями пальцев зацепил воротник рубахи — рраз! — разорвал до пояса и, сверкая голым животом, пошел на учителя. Шел мелким шагом, как слепой, вытянув вперед руки.

— Убьет! Люди добрые, убьет! — завопил Елисей. — Да ты чего смотришь, Захар, кричи народ!

Павел Сидорович наклонил голову. Из-под клочковатых бровей ожег Савостьяна взглядом серых, как сталь на изломе, глаз. Савостьян остановился.

— Ломайте, корежьте!.. Кровью вашей возьму плату. Кровью! Слышишь меня, рвань каторжная?

Савостьян убежал в дом.

Павел Сидорович подошел к амбару, поплевал на руки, поддел концом лома замок. Запоры были крепкие. Учитель побагровел, на руках у него вздулись синие жилы…

— Помоги, Захар Кузьмич, — глухим от натуги голосом попросил он.

Здоровой рукой Захар ухватился за конец лома, налег. Хрустнуло дерево, с визгом вылезла бурая от ржавчины петля, звякнув, отвалился замок.

Из амбара пахнуло густым настоем лежалого хлеба и мышиного помета. В одной половине под потолком висели связки соленого янтарно-желтого сала, на стене — хомуты, узды, шлеи, вожжи, веревки. В углу, в небольшом закроме, разделенном на клетки, белела мука. В одной — ржаная, в другой — пшеничная, в третьей — гречневая…

— Мать моя, богатство какое! — метался по амбару Елисей Антипыч, мял в руках сбрую, ковырял ногтем сало. — Поглядите, не меньше трех годов висит, ето самое, сало-то.

— Забирайте мешки и пойдемте в другой амбар, дойдет очередь и до сала, — сказал Павел Сидорович.

Во второй половине амбара потолка не было. Весь он был перегорожен на сусеки. И почти все сусеки заполнены зерном: рожь, овес, ячмень, пшеница, гречиха, просо… Захар поразился. Он знал, что Савостьян богат, но этого не ожидал. С таким запасом можно года три не работать и жить припеваючи.

Насыпали пшеницы в мешки, погрузили их на подводу. В амбаре от этого почти ничего не убавилось.

— Будешь сдавать хлеб, скажи, чтобы еще подводы три-четыре прислали, и сам сюда возвращайся.

Захар тронул лошадь. Скорей отсюда… Нечистое это дело. Что там ни говори, а Савостьян не расейский помещик, и так, за здорово живешь, отбирать у него хлеб — дело нечистое, ох нечистое! Помещик не работает, руки у него пухлые, мягкие, у такого отобрать не грех. А Савостьян свой. Он работает от зари до зари наравне с прочими. Он не виноват, что в городе хлеба нету. Не виноват, что бедноты в деревне за войну наплодилось, как кроликов за лето. Народ голодает — власть виновата. А с другого краю подойдешь — власть новая. Где она возьмет? Негде взять. Как ни вертись, а чужие замки ломать надо. Черт ее знает, где тут правда, где неправда. И как жить человеку в такие времена? Как в стороне удержаться, не съехать в самую стремнину?

4

Сосна, дряхлеющая, обезображенная опухолью наростов и черным провалом дупла, высоко над землей раскинула широкие ветви. Земля вокруг ствола была мертвой, покрытой толстым пластом истлевающей хвои. Вверх по стволу легко и бесшумно скользнула рысь. Здесь она затаилась, припав к разлапистой ветке. Кошачье тело вытянулось, замерло, серо-желтый мех в бурых пятнах слился с корой дерева.

В лесу было тихо. Рысь терпеливо ждала. Она могла ждать долго. Выйдет на тропу коза, рысь молнией метнется на спину, разгрызет затылок, напьется свежей крови, отведает парных внутренностей и будет отдыхать, нежиться на солнце.

Чуткое ухо рыси уловило слабый треск, говор. Люди! Желтоглазая рысь плотнее прижалась к ветке сосны.

Говор, шаги людей приближались. Но рысь повернула бородатую морду в другую сторону. В густом ельнике раздался слабый писк. Рысь хорошо знала, что это за писк. Так пищат маленькие козлята. У них сочное мясо… Писк все ближе, ближе. И вот два маленьких, робких козленка выскочили на светлую прогалину. Рысь приподнялась, выпустила когти, оскалила зубы… И в это время в пугающей близости крик:

— Нина, смотри-ка, козулятки. Бравенькие!

Два человека бегут к козлятам. Глаза рыси горят бешенством. Но инстинкт приказывает ей оставаться на месте. И она остается, терпеливо ждет, надежно укрытая ветвями дряхлеющего дерева.

* * *

Девушки бросились за козлятами, нырнули в ельник. И здесь Дора чуть не наступила на них. Они лежали между кочками, покрытыми высохшей прошлогодней травой, лежали, вытянув шеи, чем-то похожие на затаившихся утят.

Дора поманила пальцем Нину. Знаками показала, чтобы она хватала того, что справа… Девушки разом упали на колени, прижали руками козлят.

— До чего хорошенький! — Нина подняла козленка, прижалась лицом к теплому, пушистому боку. Козлята, совсем еще маленькие, были красновато-бурыми, с пестрыми продольными полосами. Легкие, с испуганными черными глазами, они слабо бились в руках девушек и жалобно пищали.

— Что мы будем с ними делать?

— Домой отнесем. Они хорошо приживаются. Подрастут, будут такие ласковые да привязливые… Все равно что дети.

Девушки вышли из ельника.

— В какой стороне деревня? — спросила Дора.

Нина остановилась. Кругом дыбились горы, густо заросшие сосняком. В низинах кудрявились кустарники, среди них торчали черные конусы елей.

— Не знаю. Убей меня, не знаю.

— А деревня-то под боком. Перевалим через этот хребет — и дома. Версты четыре напрямик. Сейчас тропка будет…

Девушки возвращались с мельницы. Зерно смололи ночью, рано отправили подводу с братишкой Доры, а сами пошли напрямую через горы. Нина настояла на этом. Она и на мельницу поехала для того, чтобы посмотреть лес.

Солнце только что поднялось из-за лохматых гор.

Косые лучи просачивались сквозь ветви деревьев, пятнами ложились на отсыревшую за ночь землю, покрытую редкой травой и рыжими иглами хвои. В стороне от тропы, скрытый кустами, журчал ручей.

Малохоженая тропа поднималась к вершине глубокого распадка. Нина прижимала к груди притихшего козленка, шептала:

— Какой ты миленький! Я тебя молочком кормить буду, молочком!

Впереди осыпались, защелкали камни. Нина остановилась.

— Ой, что это? — тихо спросила у Доры.

Дора тоже остановилась, прислушалась. По лесу кто-то шел. Под ногами похрустывали камешки.

— Не медведь?

Дора прошла немного вперед.

— Вон он, медведь. Смотри.

С крутого каменистого косогора спускался приказчик Федота Андроныча.

— Сейчас мы его напугаем, — шепнула Дора и крикнула: — Гэк!

Крик, умноженный эхом, прокатился по распадку. Приказчик вздрогнул, опустил руку в карман, прижался спиной к толстой сосне.

Девушки засмеялись. Нина громко, так, чтобы он услышал, сказала Доре:

— Очень храбрый молодой человек.

Приказчик с шумом скатился с косогора, тяжело дыша, остановился на тропе. Правую руку он все так же держал в кармане. Круглые желтые глаза его смотрели на девушек изучающе. Ловкий, гибкий, он чем-то напоминал кошку, готовую сделать прыжок.

Увидев козлят, приказчик позавидовал:

— Вот удача так удача. А я, как видите, с пустыми руками.

— Вы охотились?

— Да, охотился.

— Это без ружья-то? Охотничек… — прыснула Дора.

— Ничего смешного. Я петли ставлю, западни. С ружьем пока не время… Разрешите, я понесу козленка, — попросил он у Нины. — Вы, если не ошибаюсь, дочь здешнего учителя? Ссыльного… Я его очень уважаю. Здесь, в селе, это единственный человек, достойный уважения, даже восхищения.

— Что вы! А я, а Дора? Разве мы не достойны восхищения? — со смехом спросила Нина.

— Разумеется. Вы прелестные девушки, — он прищурился, внимательно посмотрел на Нину. Ей стало неловко под взглядом его желтых глаз.

В деревне Дора остановилась у своего дома, предложила:

— Ты бери обоих козлят. Зачем их разлучать…

— Я одна их не унесу.

— Могу помочь, — вызвался приказчик.

Дома опустили козлят на пол. Они растерянно стояли на тонких, подрагивающих ножках, водили длинными острыми ушами. Нина налила в блюдце молока.

— Кормить хотите? Они так есть не станут. Вы их с пальца. Окуните палец в молоко и в рот… — посоветовал он.

— Откуда вам известны эти премудрости?

— Я охотник. Правда, я охочусь на крупную дичь, но не упускаю и мелкую, если попадется…

В его словах, как показалось Нине, звучал какой-то скрытый смысл. Она резко обернулась. Но приказчик спокойно разглядывал козлят. Лишь в уголках его губ затаилась непонятная усмешка. «Большой умник он, что ли?» — подумала Нина. Она поймала козленка, намочила палец в молоке, сунула ему в рот. Козленок чмокнул губами, присосался…

— В самом деле ест! Соси, миленький…

— Вы не познакомите меня со здешними ребятами и девушками? — Он поднялся, собираясь уходить. — А то я, знаете, со скуки умираю.

— Пожалуйста. Но… — Нина замялась, вспомнив, как приняли ее семейские. — Но я боюсь, что вам, Виктор Николаевич, будет не совсем приятно… То есть не совсем весело…

— Об этом не беспокойтесь. Договорились?

5

Виктор Николаевич медленно шел по улице, тихо насвистывал. Он насвистывал всегда, если был чем-то доволен. Губы сами собой сжимались в трубочку, сам собой выливался мотив старинного романса. Слов он не помнил, кроме начала: «Все хорошо, все хорошо, грустить не надо…» Все хорошо… Все идет как надо. Со всех сторон жмут на комиссаров. По всему видно, скоро так даванут, что от большевиков останется мокрое место… Грустить не надо… «Торговля» идет отлично. В буреломе, в заброшенной медвежьей берлоге, понемногу прибавляется оружия. Сегодня он положил туда не какую-нибудь берданку, а ручной пулемет! Бережно, как младенца, спеленал его промасленными тряпками и опустил в берлогу.

А девчонки напугали. Подумал, выследили. Как еще не выхватил револьвер. Наделал бы шуму. Этого совсем не нужно. Главное — тишина. Дочь учителя, между прочим, недурна. Неплохо бы затуманить ей мозги… Очень даже неплохо. Бедный приказчик — без пяти минут зять ссыльного большевика…

В доме Федота Андроныча был переполох. Сам купец в смятении бегал по двору, тряс кошлатой бородой. Увидев приказчика, он закричал:

— Где прохлаждаешься?!

— Тихо, тихо, Андроныч, не так круто заворачивайте.

— Разговаривай, разговаривай, тебе, дьяволу, все равно. А тут на добро покушаются. Сволота хлеб из амбаров вытряхивает. Давай живенько спрячем куда-нибудь.

— Сядь! — спокойно сказал приказчик. — Куда спрячешь? Сколько спрячешь?..

Федот Андроныч сел на предамбарок, схватился за голову руками, завыл, как от нестерпимой боли.

— Ой, ой, душегубы, чтоб вам ни дна ни покрышки!

— Да замолчите вы! — свистящим шепотом приказал Виктор Николаевич. — Пусть берут. Придет время — вернете.

— Поди-ка ты к… — Федот Андроныч вскочил, уставился на приказчика бешенными глазами. — Все посулами прикармливаешь. Подавись ты ими! Лошаденок моих замучил, каждую ночь гоняешь, денег сколько выклянчил.

Федот Андроныч трусцой побежал к дому. Виктор Николаевич презрительно сплюнул. Ослеп человек от жадности, разум потерял. С таким болваном недолго и влипнуть.

Заложив руки в карманы, Виктор Николаевич пошел вслед за купцом. Федот Андроныч стоял в сенях возле кадушки, пил воду большими глотками. Железный ковш постукивал о зубы.

— Вот что, Андроныч, если ты еще раз об этом заикнешься, хотя бы во сне…

— Погорячился… Добро-то наживал не ты. Тебе что! Тебе оно чужое…

Во дворе злобным лаем залились собаки, загремела щеколда калитки.

— Идут, антихристы!

Виктор Николаевич вышел на крыльцо. Во дворе стоял Клим Перепелка, отбиваясь от наседавших псов длинным бичом.

— Что же это вы зверья пораспустили. Цыц ты, стерва! — Клим изловчился и черешком бича наотмашь ударил старого пса по боку. Пес взвыл, волчком завертелся на месте.

— Эй ты, антилигент, открывай ворота!

Из дома вылетел Федот Андроныч, погрозил Климу кулаком.

— Я те открою! Чего налетел басурманином? Почему без спросу во двор лезешь? Обскажи поначалу…

— Обсказать завсегда могу, — Клим вынул из кармана кисет, похлопал по карманам. — У тебя есть бумага, антилигент?

Виктор Николаевич протянул кожаный портсигар, набитый папиросами.

— Курите.

Клим зацепил ногтями папироску, вытянул, закурил. Жмуря глаз от дыма, сказал:

— Господские папиросочки-то.

— Господские, — подтвердил Виктор Николаевич. — Раньше господа курили, а теперь можно и нам, трудовым людям.

— Нет у нее скусу, трава травой, — Клим повертел папироску в руках, впился глазом в Виктора Николаевича: — Откель будешь?

— Городской. Работаю у Федота Андроныча. Спасибо ему, дал возможность зарабатывать на пропитание. В городе сейчас голод, безработица.

— У Федота Андроныча сердце доброе, это мне известно, — с усмешкой сказал Клим. — Ну вот что, Андроныч, отмыкай свои амбары. Малость потрусим твое хлебушко.

— С какой такой стати?

— А с какой оно стати преет в амбаре, когда народ голодает?

— Так оно мое, кровное… Вот он, Виктор Николаевич, человек молодой, тоже голодает… хе-хе… Но ты же не уступишь ему свою бабу. Али уступишь?

— Как двину по твоим зубам, так со смеху закатишься! Тереха, открывай ворота.

Виктор Николаевич подошел к воротам, откинул железный крючок. Федот Андроныч смотрел то на него, то на Клима, топтался на месте.

— Убирай собак, а то возьму шкворень и успокою… — пригрозил Клим.

— Терентий Максимович, иди сюда, — позвал Федот Андроныч. — Слушайте, мужики, давайте все сделаем полюбовно. Я же не против. Я с полным удовольствием… Нагребайте воз-другой для отвода глаз, остальное поделим. Тебя, Климша, семья заела, и у тебя, Терентий, жевать нечего. Полюбовно-то все можно…

— Хочешь, я харю тебе расчищу? — Клим легонько ткнул черешком бича в живот Федота Андроныча. — Бочка с навозом… Воняешь, рядом стоять нет возможности. И как тебя мать сыра земля носит…

— Сволота ты, Климка, ох и сволота!.. — Федот Андроныч сгорбился, тяжело передвигая ногами, пошел домой.

Виктор Николаевич, открыв амбары, не ушел домой. Он помогал нагребать зерно в мешки, грузил их на подводы.

— Молодец, антилигент! — похвалил его Клим.

— Стараюсь… В городе натерпелся голода, как тут не помочь, — ответил Виктор Николаевич и начал насвистывать…

Перед вечером к дому Федота Андроныча подвернули легкие дрожки. Федот Андроныч, выглянув в окно, негромко выругался:

— Выбрал время в гости приехать!

— Кто там? — спросил Виктор Николаевич.

— Еши Дылыков и этот… Доржитаров. Иди проводи от собак.

Доржитаров поздоровался с Виктором Николаевичем за руку, тихо сказал:

— Я вам привез привет от Родовича. Привет и сто рублей денег.

— Денег он мог бы послать и больше. А вы идите к своему приятелю, — Виктор Николаевич бесцеремонно подтолкнул Еши Дылыкова, — нам поговорить нужно.

Кряхтя и отдуваясь, Еши поднялся на крыльцо. Виктор Николаевич проводил его взглядом, повернулся к Доржитарову.

— Я вас слушаю…

— Вы могли бы и не отсылать абагая. Вам с ним придется держать постоянную связь. Не знаю, как вы, но я считаю, наши усилия нужно объединить.

— А что у вас, собственно, есть?

— Есть люди, есть оружие… А у вас?

— То же самое, — буркнул Виктор Николаевич. — Пошли в дом. Рассказывать я вам ничего не буду. Соберем надежных мужиков, послушаете, все станет ясно.

Он почти сразу же отправил Федота Андроныча за мужиками. Через час в горнице собрались Савостьян, уставщик Лука Осипович, три мужика с верхней улицы, Захар Кравцов… И сразу же закипел разговор о реквизиции хлеба. Савостьян стыдил Захара:

— Докатился… По чужим амбарам шастаешь. Тьфу! Глаза-то обморозил, аль как?

Захар угрюмо отбивался:

— Не по своей воле я был-то. Гужевая повинность… Это понимать надо…

— Не винти хвостом. Каторжнику в глаза заглядывал, ждал, что и тебе перепадет из награбленного.

— Отвяжись, Савостьян, ну тебя к черту. Прямо как баба: тебе — стрижено, а ты поперек — брито! Совет какая ни есть — власть. Должен я ей подчиняться? Думал я…

— Индюк думал да в суп попал, — вставил Федот.

— Вы что на меня окрысились? — сдерживая гнев, спросил Захар. — Вы Климу это скажите, учителю.

Виктор Николаевич сидел рядом с Доржитаровым. Оба курили и молча слушали.

— Скоро твоему учителю каюк будет. И Климке тоже… Хватит, помотали душу! — неистовствовал Савостьян. — В гроб сойду, не прощу им сегодняшнего! И ты, Захар, не юли возле них. К нам прислоняйся.

— Куда это еще к вам?

— К тем, кто хочет взять за гортань Советы! — зло выкрикнул Савостьян, растопырил и сжал крючковатые пальцы, словно сдавливая кому-то горло.

— Перекрестись, Савостьян! Зачем я полезу в эту кашу, мне жить пока не надоело. Да и не мешают они мне, Советы-то. Мое дело телячье: насосался — и в стайку. Вы можете так и сяк, а я — никак.

Захара взяли в оборот Лука Осипович и Федот Андроныч. Он поворачивал голову то в одну сторону, то в другую. На лбу у него набрякла жила. Он встал, оглядел всех, удивленно спросил:

— Да вы что, мужики, с ума сходите? Что вы затеваете-то?..

Все притихли, будто только сейчас задумались над тем, к чему каждый втайне готовился. Захар стоял, ждал ответа. Никто ему ничего не сказал. Он надел шапку.

— Доносить побежал? — прохрипел Федот Андроныч.

Захар отрицательно покачал головой.

— Никуда я не пойду, не бойтесь. Бог вас рассудит. Но и помогать не стану. Ни вам, ни советчикам. Твердый зарок даю в этом.

Поднялся Виктор Николаевич, подошел к Захару.

— Верим твоему зароку, но чтобы он крепче был, посмотри на эту штуку, — он вынул из кармана револьвер, крутнул барабан. — Сразу же получишь гостинец.

Захар побледнел. Отступил к двери.

— Ты, парень, не махай этой штукой. Я давно напуганный… Спрячь ее и не хорохорься. Так-то… — Он вышел, громко хлопнув дверью.

Виктор Николаевич опустил револьвер в карман, спросил с тихой яростью:

— Какой идиот его привел сюда?

7

Артем без малого две недели пробыл в Кударинской станице. Вместе с другими красногвардейцами охранял обозы хлеба, отобранного у богатых казаков. Зерно переправляли в Троицкосавск. Отсюда большой обоз под усиленной охраной красных казачьих дружин и красногвардейцев благополучно дошел до Верхнеудинска.

Встречать обоз пришли рабочие железнодорожных мастерских и типографий. Цыремпил Ранжуров встал на возу, произнес короткую речь. Люди несколько раз прерывали его одобрительным гулом. Рядом с Артемом стоял низенький мужчина в латаной, грязной блузе. Темными от мазута руками он гладил тугие мешки с зерном. Шея у него была худая, с глубоким желобом на затылке.

Артем смотрел на этот затылок, на руки в мазуте, на мешки с зерном… Вспомнилась ночь в Кударинской станице. Он стоял на посту у нагруженных подвод. В станице пропели вторые петухи. И вдруг в конце улицы зацокали копыта, хлестнули выстрелы. Со звоном лопались стекла. Пронзительный, хватающий за душу свист резал воздух. Цокот копыт, зловещий свист стремительно приближались. На дорогу выскочил Ранжуров, за ним высыпали красногвардейцы, залегли. Засверкали частые вспышки ответных выстрелов…

Артем тоже стрелял, положив винтовку на воз с зерном. Бандиты повернули коней и ускакали, оставив на дороге два трупа. В этой перестрелке был убит Артамон Чуркин.

Бандиты ушли. Но Артем знал, что они будут приходить снова и снова. Они будут убивать, как уже убили Кузю и Артамона. Они будут убивать до тех пор, пока их не уничтожат. Они ничего не дадут даром, они не дадут строить города с широкими улицами и большими каменными домами…

После митинга красногвардейцев отпустили домой, отдыхать. Артем должен был вечером заступать на дежурство у Совета.

Сдав винтовку и подсумки с патронами, он пошел на квартиру. Дом был на замке. Артем пошарил рукой за косяком, нашел ключ, открыл дверь. На пороге разулся, снял пропыленную рубашку, умылся на дворе у колодца.

Причесывая перед зеркалом мокрый чуб, увидел подоткнутый в раму белый конверт. Письмо было адресовано ему. Разорвал конверт, и на пол упала квадратная фотография. Артем торопливо поднял ее, вспыхнул. На фотографии была Нина. Она сидела у круглого столика, подперев голову ладонью, смотрела на него серьезно и строго.

На обороте он прочитал: «На добрую память Артему». Письмо было короткое, написанное в полушутливой форме. Артем бережно его свернул, положил в карман. Не обманула. Сдержала свое слово…

Походил по избе, снова развернул письмо, прочел второй раз и сел писать ответ. За этим занятием его застала тетка Матрена.

— Отец-то у тебя при смерти… — промолвила она.

— Что с ним? — Артем бросил недописанное письмо, поднялся.

— Не знаю, сынок. Беги на постоялый двор, узнай у мужиков. И домой собирайся.

— Отпустят ли… Слух был, на фронт нас отправят…

Ему представилось, что дома отец лежит худой, с ввалившимися щеками. При нем неотлучно находится мать. А поля остались недосеянными, пырей и повилика закрыли пустующую пашню. Осенью в закромах не будет ни зернышка. Лошадей придется продать, потом ходить по богатым мужикам, горбиться за кусок хлеба.

Он обулся и пошел на постоялый двор. Мужиков там не было, уехали…

Побежал в штаб Красной гвардии, но Жердева не застал.

Из штаба помчался в Совет. Время было позднее, светилось только одно окно — в кабинете Серова. Но и в этом окне, когда Артем подходил к зданию, свет погас. На крыльцо вышли Серов, Ранжуров и двое в шинелях нерусского покроя — пленные интернационалисты, вооруженные короткими кавалерийскими винтовками.

— Жердева тут нет? — спросил Артем у Ранжурова.

— Был, но ушел.

— Какая досада! Домой мне надо во что бы то ни стало.

— Ты откуда? — Серов наклонился, вглядываясь в его лицо.

— Из Шоролгая. Есть такая деревня…

— Ну как же, знаю! Там у меня хороший друг, Павел Сидорович. Знаешь его? А ты красногвардеец? Постой, постой!.. Уж не твой ли отец приезжал ко мне? Как его зовут?

— Захаром его зовут. Мой батя тут не был после того как с войны вернулся.

— Рассказывай… Был тут совсем недавно. Просил, чтобы тебя из Красной гвардии отпустили. Расторопный у тебя отец.

— Захворал он, — вздохнул Артем.

— А что случилось?

— Не знаю. Я сегодня только приехал из Кудары. Ежели давно хворает, разоримся мы нынче.

— Дело, конечно, серьезное. Что же ты думаешь делать?

— Проситься хочу у товарища Жердева на побывку домой. Отпустят ли вот?..

— Цыремпил Цыремпилович, ты рано выезжаешь?

— На рассвете. По холодку лошадям легче…

— В Шоролгай ты заезжать все равно будешь. Захвати парня с собой.

— Какой разговор! Вдвоем ехать веселее.

— Вот и отлично. Поезжай, а с Жердевым я договорюсь за тебя. Привет передай Павлу Сидоровичу. Хорошо там они поработали. Зерна поступило от них много.

Ранжуров набил короткую трубку табаком, протянул кисет Артему.

— Я не курю.

— Ах да, ты ведь семейский. Богу небось молишься?

— Нет, — смутился Артем. — Молиться-то мне некогда.

Ранжуров засмеялся, дружески хлопнул Артема по плечу. А Серов, свертывая папироску, что-то сказал интернационалистам на непонятном Артему языке, и они тоже засмеялись. Один из них, белобрысый, проговорил:

— Ошень гут сказаль: готт молить некогда.

Красный огонек папироски, вспыхивая, озарял усатое лицо Серова; взблескивали стекла пенсне.

— Василий Матвеевич, а я вез вам письмо от Павла Сидоровича и потерял, — неожиданно для себя признался Артемка. — Павел Сидорович просил в письме пристроить меня на работу…

— Почему же ты не пришел?..

— Неловко было без письма. Сейчас я знаю, что зря не пошел. Сколь времени болтался туда-сюда… Глупый был, не понимал, что к чему.

— А сейчас понимаешь?

— Вроде начинаю разбираться. Сначала-то я думал, что вы, что товарищ Рокшин — одинаковые…

— Какую же нашел разницу?

— Рокшин, он для всех старается, всех приголубить хочет, без разбору. Всякие нахалюги этим пользуются…

— Откуда ты знаешь Рокшина?

Артем рассказал о своих встречах с Евгением Ивановичем. Серов бросил папироску. Прочертив красную дугу, она упала на землю, брызнула искрами.

— Да, ты, пожалуй, прав. Отчасти прав… Я рад, что это понял и без письма нашел сюда дорогу, — Серов встал, протянул руку: — До свидания, товарищ. Передавай отцу мое почтение. Пусть скорее выздоравливает. А сам долго не задерживайся без надобности.

…Ехали весело. Ранжуров рассказывал смешные сказки про хитрого, ловкого Будамшу, умеющего дурачить мудрейших, ученейших лам, спесивых нойонов, учил Артема петь бурятские песни о гнедой лошади с белой губой…

Артем смеялся, но сердце у него грызла тревога об отце. Даже скорая встреча с Ниной не радовала.

К Шоролгаю подъезжали вечером. Смеркалось. Небо было бледное, как линялый ситец. Голосистый хор лягушек дружно, слаженно вел свою песню. Рядом с дорогой до поворота в улус бежала обмелевшая Сахаринка. Будто жалуясь, она грустно-ласково журчала. К воде склонялись зеленые кусты тальника, местами ветви касались быстрого потока, на них белыми хлопьями висели клочья пены. Цвела черемуха. Воздух был пропитан ее густым ароматом. С крутого косогора к реке сбегали кипенно-белые низкорослые кусты таволожника.

— К нам ночевать заедете? — спросил Артем.

— Поеду к Павлу Сидоровичу. Времени у меня мало, а говорить с ним — ночи не хватит, столько накопилось.

У ворот своего дома Артем слез с телеги. Ставни окон были закрыты, ворота заложены. Он перелез через забор. Сдерживая тревогу и нетерпение, осторожно постучал в дверь.

Открывать вышла мать. Тихо охнув, она обняла сына, поцеловала.

— Как отец?

— Спит. Я только что прилегла. Блины завела. Как знала, что приедешь. Ну, проходи, проходи. Я сейчас огонь вздую.

Впотьмах она нащепала тонких лучин, разгребла в очаге горячие угли. Пламя затрепетало, лизнуло тонкие лучины, осветило избу.

На кровати в цветастой исподней рубахе похрапывал Захар.

— Ну как он, оздоровил? — шепотом спросил Артем.

— Ты что, бог с тобой? Он и не хворал. На руку перед ненастьем жалуется. А так, что напрасно скажешь, ничего. Тьфу, тьфу, не сглазить бы.

В это время Захар приподнял голову, увидел сына.

— A-а, приехал все-таки. Ну добро, добро. — Он поднялся, сел на кровати, свесив сухие босые ноги.

— Ты не хворал, батя?

— Бог миловал. Схитрил я малость. Из города выманивал тебя таким манером, — виновато улыбнулся Захар.

— Ну, не дурак ли?! — воскликнула Варвара. — Сына переполошил. Да чего доброго, беду накличешь своей брехней. А мне что баял: выхлопотал Артемше ослобождение.

Захар протяжно зевнул, поскреб пальцем в окладистой бороде.

— Помолчала бы, умница. Завсегда больше всех знаешь.

Сумрачным стало лицо Артема. Убивался, печалился, добрых людей жалобой своей вводил в заблуждение…

— Зачем понадобилось наводить тень на плетень?

Под Захаром беспокойно скрипнула кровать.

— Винюсь, паря. Оно в самом деле… того, не браво получилось-то. Но что поделаешь-то? Прикидывал всяко — нельзя тебе в городе оставаться. Выгоды от твоей службы никакой, а живем мы, сам знаешь, не богато…

— У вас есть нечего? — Артем в упор посмотрел на отца.

— Ну, до этого не дошло… Да ведь и вперед надо заглядывать, сынок.

— А ты что видишь впереди, батя? — угрюмо спросил Артем. — Крепкое хозяйство? Другие тоже этого хотят. Но они хотят, чтобы всем жилось хорошо, чтобы у всех был хлеб. А ты только для себя стараешься…

— Ты что, учить меня приехал? — Захар сердито двинул бровями. — За меня никто стараться не будет. Я вижу больше твоего. Вот-вот начнется такая катавасия, что всем чертям тошно станет.

— Она уже началась, батя. Неповинных людей убивают… А ты куда меня тянешь? В кусты. Запрятаться, отсидеться…

— Замолчи! — Захар соскочил с кровати, поддернул штаны. — Властей будет, может, еще дюжина. Им потеха, а кровь-то наша проливается. Вот тебе мой сказ: никуда больше не поедешь!

— Поеду, батя…

— Я сказал — не поедешь! — закричал Захар. — Молокосос этакий, встрял…

— Стыдно за тебя, батя. Не видел ты, должно, как человеческая кровь стекает на мокрый песок…

Стиснув зубы, Захар шагнул к сыну. Артем не пошевелился, стоял как вкопанный, смотрел на отца не мигая, в его взгляде была печаль и боль, и твердость, и Захар как-то сразу размяк, бессильно опустился на лавку, жалобно протянул:

— Варвара-а-а, скажи ему хоть слово…

Варвара стояла у печки, утирала передником слезы.

— Может, останешься, Артемша? — робко сказала она.

Артем поднялся, взял ее за плечи, притянул к себе.

— Не надо плакать, мама. Не навсегда же я уезжаю.

— Убить могут, сынок.

— Меня не убьют, мама. Ить я у вас один…

Мать всхлипнула. Отец крякнул, лег на кровать, отвернулся к стене.

Больше к этому разговору не возвращались. Захар притих, присмирел. Утром, вздыхая, повел Артема на задний двор, показал купленную лошадь. Сивка стоял у ворот, терся головой о столбик.

— Смотри, чуть не полтора аршина грудь-то. А копыта какие — ровные, прямые, что тебе стаканы. К такому коню да ладные руки…

Глаза Артема заблестели. Конь что надо — красивый, сильный. На таком и работать любо.

— Дай-ка, батя, на речку съезжу.

Он накинул на спину Сивке потник, ухватился рукой за гриву и вмиг очутился верхом. Захар отворил ворота. Сивка, приплясывая, вынес Артема на улицу.

Солнце стояло высоко, день обещал быть теплым. На берегу Сахаринки по желтому песку бегали долгоносые кулики. Голые ребятишки на быстрине ворочали камни, разыскивая мелкую рыбешку. Пониже, у моста, сбились в кучу коровы. Они стояли по колено в воде, понуро свесив головы, и лениво махали хвостами.

У реки Артем соскочил с лошади, снял с себя рубашку, закатал выше колен штаны. Сивка косил на него диковатым глазом, рвал из рук повод. Он провел его на середину реки, вымыл с ног до головы. Мокрая шерсть, приглаженная ладонью, заблестела, стали отчетливо видны крутые бугры хорошо развитых мускулов.

Домой Артем возвращался другой дорогой. У дома Павла Сидоровича придержал Сивку, заглянул через заплот во двор. На двери избы висел замок, телеги Ранжурова во дворе не было.

За частоколом зеленели грядки лука, моркови, огурцов. В дальнем углу огорода у колодца Нина наливала в ведра воду.

Артем окликнул ее.

Девушка опустила бадью, распрямила спину и, прикрыв ладонью глаза, огляделась. Узнав Артема, подбежала к частоколу, подняла загорелое лицо с капельками пота на носу.

— Бог на помощь! — крикнул Артем.

— Своими силами обойдемся, — улыбнулась Нина. — Ты чего же пораньше к нам не пришел? Отец ждал тебя.

— А где он сейчас?

— С Цыремпилом Цыремпиловичем в волость уехал. Как здоровье твоего отца? Цыремпил Цыремпилович говорил, что он серьезно болен.

— Выздоровел, — пробурчал Артем.

— Папа и то говорил, что будь твой отец болен, в селе знали бы. Слушай, научи меня на лошади верхом ездить!

— Это же очень просто. Садись и дуй, куда хочешь.

— Для тебя, может быть, и просто, а для меня — нет. Научишь?

— Какой разговор! Только не сейчас. Дома меня потеряют. Маленько погодя я приеду, ладно?

Волосы у Нины обгорели на солнце, высветлились до цвета спелого овса, сама она немного похудела, но глаза остались все такими же веселыми, живыми, с ласковым теплом в глубине зрачков.

— Ты приезжай поскорее… А я полью грядки, пока не жарко.

Артем пустил лошадь с места галопом. На углу чуть не сбил парня в белой шелковой рубашке с расстегнутым воротником. Вовремя натянул поводья. Сивко резко остановился, выбросив вперед свои крепкие ноги. Артем обеими руками вцепился в гриву, чтобы не упасть.

Парень отпрянул в сторону.

— Потише надо ездить! — зло крикнул он.

— А ты разуй глаза-то! — весело крикнул Артем, стегнул Сивку концом повода и поскакал дальше.

Дома его ждал отец.

— Ишо вчера уговорился с Елисеем Антипычем дранья немного заготовить. Сараи перекрыть надо, завозню. Ты, поди, тоже не откажешься с нами в лес поехать. Робить тебя не заставлю, отдохнешь, за утками побегаешь, рыбешки в озере половишь. Поживешь пяток дней на приволье.

— Нет, батя, ты езжай, я дома побуду. Сивку с собой заберешь?

— Тут оставлю. Пусть отдыхает. — Захар печально вздохнул. — Ты тоже погуляй, силенок наберись…

Он взял кожаный мешок с харчами, забросил его на плечо и, сгорбившись, пошел запрягать лошадь.

— Нелегко тоже ему, бедному, — горестно покачала головой Варвара.

Стыдно было Артему оставаться долма, когда калека отец едет работать, но он знал, что стоит взяться за дело и уже не оторвешься. Надо уезжать…

Заседлав Сивку, Артем поехал к Нине. Она ждала его на крыльце. Мокрые ведра висели на заборе. Под окнами шелестели листьями молоденькие тополя, зеленела ровная четырехугольная клумба. Клумбы раньше здесь не было. Это, видимо, Нина затеяла…

Убавив стремена, Артемка подал повод девушке.

— Ну, садись. Погляжу, что ты за казак.

Он поставил Сивку боком к ступенькам крыльца. Нина села, подобрала поводья, вцепилась в луку седла так, что ногти побелели. Но, сделав два круга, осмелела, улыбнулась Артему.

— А страшного ничего нет.

Она даже решилась подстегнуть Сивку. Он перешел на рысь, и Нина стала прыгать в седле. Потеряв уверенность, она опять уцепилась за луку. Артем засмеялся, крикнул:

— У тебя ноги-то для чего? Опирайся на стремена.

Она послушалась, и дело пошло на лад. Артем сидел на крылечке. У его ног рылись в земле куры. Красавец петух, опустив одно крыло, приплясывал возле рябушки. «Ко-ко-ко» — уговаривал он ее.

Нина подъехала к крылечку, распугав кур. Артем помог ей слезть с седла.

— Заходи, обедать будем! — сказала она. — Я тебе своих воспитанников покажу. Маньку и Ваньку…

В избе на окнах висели плотные занавески, и от этого в ней было сумрачно, прохладно. Стукая копытцами, по полу бегали козлята.

— Хорошенькие, правда?

Она накрошила в холодный квас зеленого луку, принесла из погреба творог со сливками. Сели обедать. Нина говорила без умолку.

— Ты знаешь, что вышло с лекарствами? Опять у меня ничего нету. Эта ваша Мельничиха — у-у, как я ее ненавижу, ведьму! — пустила по деревне слух: учителева девка, — Нина, подражая Мельничихе, заговорила торопливо-сладеньким голоском, — учителева девка порчу через лекарства наводит. Кого мазнет поганой мазью, тот ум потеряет, бога и родителев позабудет, зачнет бегать за нечестивицей — за мной то есть, — как собачонка за возом.

Она так ловко и похоже изобразила Мельничиху, что Артем не удержался от смеха.

— Вот ты смеешься, а женщины ей поверили. Даже мать Ули, Анисья Федоровна, перестала пускать ко мне Мишатку. А мы с ним так подружились… Ты знаешь, мне обидно стало. Ну, думаю, так просто вы от меня не отделаетесь. Подговорила Дору — она такая славная эта Дора! — Поймали мы Никиты Ласточкина мальчонку: весь запаршивел, сорванец, лишай где-то подхватил. Дора его держит, а я мазь втираю. Говорим ему: молчи, а то худо будет. Только отпустили, он как заревет! И домой… Смотрим, бежит жена Никиты, в руках — тальниковый прут. Ни слова не говоря — раз по мне, раз по Доре. Да так больно! Дора, она знаешь какая сильная, прут выхватила и ее тем прутом по спине. Крик подняли на всю улицу. Сбежались в нашу ограду чуть ли не все женщины. Мельничиха тут как тут, что-то нашептывает одной, другой. И пошли разговоры… У одной стала плохо корова доиться — порча. У другой рассада вянет — тоже порча, у третьей в спине ломота… А порчу наслала я. Говорят все громче, громче, все ближе, ближе к нам подступаются. Страх такой, Артем! Чувствую, все могут сделать, избить, убить. А мужчин нет: одни в сельсовете, другие на работе, папка в улус уехал. Дора подобралась к топору, кричит: «Троньте, зарублю!» Но они ее не боятся, ко мне руки протягивают… Ты знаешь, я иногда от страха смелой становлюсь. Совсем спокойно и тихо говорю им: «Перестаньте орать, пойдемте со мной!» И сама шагаю прямо на них. Они ничего не понимают, расступаются. Я за ворота, на улицу. Тут мне легче стало. Коли что, побегу, ни одна не догонит. Оборачиваюсь, говорю женщинам: «Пойдемте со мной в Совет, к председателю, он всю порчу сразу снимет». Смотрю, самые крикливые — одна туда, другая сюда. А потом, через день или два вечером, когда дома никого не было, кто-то (Дора говорит: Мотька по подсказке Мельничихи) выставил окно, вытащил лекарства, все пузырьки разбил, а порошки втоптал в грязь.

— Вот дурачье! — сказал Артем. — Бабы, они, Нина, самые беспонятливые. В любую дурнину верят.

— Не все. Потом я с каждой говорила. Некоторым было стыдно, а некоторые все еще подозревают меня в колдовстве. Я им говорю: колдуньи все старые, как Мельничиха, а я молодая — зачем мне быть колдуньей! — Она весело тряхнула головой.

Солнечный луч прорезался сквозь занавеску, прочертил на ее щеке светлую дорожку, запутался в волосах.

— Когда надаем по зубам контре, вернусь я домой и будем с тобой вместе воевать против всякой дурости. Парней, девок в кучу соберем.

— Мне уже и сейчас Дора, Уля помогают. А теперь и приказчик Виктор Николаевич, я думаю, будет на нашей стороне. Дел у меня тут много. Грамоте учу девчат, в Совете помогаю выправлять бумаги. Но если война начнется…

— Война, можно сказать, началась…

Они замолчали. Во дворе грыз удила и бил копытом землю Сивка: надоело стоять на привязи.

— Еще кататься будешь? — спросил Артем.

— Буду. Поедем в степь?

— Поедем.

За деревней он помог Нине сесть в седло, постоял, провожая ее взглядом, лег на жесткую траву. Звенели кузнечики, разливался в песне жаворонок, знойно дышала прогретая солнцем земля, струила в лицо теплый запах сырости и молодой травы. Над сопками, за круглой горой Жиглет на синей равнине неба паслись белые барашки облаков.

Неумело натянув поводья и смешно растопырив руки, Нина скакала по степи. Он смотрел на нее, на облака, и ему казалось: все, что бы он ни задумал, обязательно сбудется.

Потом они сидели рядом, так близко, что слышали дыхание друг друга.

— О чем думаешь, Артем?

— Я? Сказать тебе? — Он вприщурку посмотрел на нее. — Думаю вот о чем: как только кончится война, я женюсь на тебе.

Она ударила его ладонью по спине, вскочила, взобралась на Сивку и поскакала. Артем пошел следом. У края деревни Нина подождала его, и он пошел рядом, придерживая рукой стремя. Улыбаясь сказал:

— Запомни: теперь ты моя невеста.

Она и на этот раз ничего не ответила, порозовела, отвернулась.

У дома Федота Андроныча стоял Виктор Николаевич. Увидев Нину, он вышел на середину улицы, взял Сивку за повод, остановил.

— Кроме всего, вы, оказывается, прекрасная наездница, — улыбнулся он Нине. Она предложила познакомиться с Артемом. Он и ему улыбнулся, подал узкую, твердую, как дощечка, руку.

— Красногвардеец? Давно мечтаю узнать поближе гвардейца его величества пролетариата…

Артемка молчал. Ему не понравилась вежливо-приторная улыбка приказчика, ощупывающий взгляд круглых глаз.

— Вы сегодня придете на вечерку?

— Нет, Виктор Николаевич, сегодня буду дома.

— Жаль… — Виктор Николаевич отпустил повод, посторонился. Артем еще раз почувствовал на себе его ощупывающий взгляд.

— Склизкий какой-то, — сказал он с неприязнью.

Нина не ответила. У своего дома слезла с лошади, спросила:

— Ты придешь?

— Вечером…

— Я буду ждать.

Поужинал Артем поздно, и только собрался идти к Нине, в избу ввалился Савостьян. Он долго расспрашивал о Федьке, неопределенно хмыкал себе под нос.

— Ишь, стервец, нашел себе легкие хлеба! Анархисты кто такие? Они, поди, тоже за Советы? Али за кого другого? — допытывался он.

— Они за себя. Добрых людей обирают, жрут да пьют. Банда, а не войско, варначье одно там собралось, — сердито сказал Артем. Ему уже надоело отвечать на вопросы Федькиного отца. И, кроме того, он боялся, что Нина куда-нибудь уйдет.

— Ты мне голову не морочь. Варначье в самой центре не может быть. Али новым порядком дозволяется?

Артем мысленно послал Савостьяна ко всем чертям, но постарался объяснить, в чем дело, почему Советы не разгоняют анархистов. Однако мужик не унимался, у него в запасе был целый ворох новых вопросов. Он их выкладывал один за другим и, поглаживая огненно-рыжую патлатую бороду, терпеливо ждал ответов.

Варвара сказала Савостьяну:

— Отпусти сына, ведь он истомился, на вечерку бежать охота. А завтра приходи, поговорите…

— Успеет, наженихается, — сверкнул глазами Савостьян. Но сидеть больше не стал. Артем, опередив его, вышел на улицу.

Из-за сопок выползла тяжелая, полная луна. Трава у заборов, покрытая густой росой, засияла переливчатым светом.

Возле дома Назарихи на лужайке лежали бревна. Здесь летом всегда собиралась молодежь. Парни и девчата сидели и сейчас. Артем подошел к ним. Карпушка Ласточкин тренькал на балалайке, Уля тихо пела частушки.

— Расскажи, каково житье на белом свете, — спросил Карпушка. — Что в городе делается?

Артем присел на бревна, коротко рассказал о себе, толкнул в бок Улю:

— А ты чего о Федьке не спрашиваешь?

— Отшила она твоего Федьку. Комиссара окручивает. Высоко берет Ульяна… — Карпушка дернул струны балалайки.

Высоко берет Ульяна,

Крепко дело знает —

Комиссара Парамона

К ручкам прибирает.

— Замолчи ты, дуралей, — беззлобно огрызнулась Уля.

К бревнам подошел Виктор Николаевич, за ним плелся изрядно подвыпивший Мотька-забияка. Увидев Артема, Мотька заорал:

— Гы!.. Красная гвардия… Ну-ка, Николаевич, попробуй поборись с ним. — Мотька сел рядом с Артемом, дохнул в лицо сивушным перегаром. — Это такой человек… такой человек… Всех поборол. Хороший человек. Я за ним в огонь и в воду. Вся надежда на тебя, Артемша, и на Федьку еще… Побори его.

— Попробуй, Артемша, — поддержал его Карпушка.

— Зачем бороться? Я могу и так уступить первенство товарищу красногвардейцу, — со скрытой насмешкой сказал Виктор Николаевич.

— Слабо тебе, вот и отказываешься, — посмеивался Карпушка.

— Я не отказываюсь. Если вам хочется, пожалуйста… — Виктор Николаевич сел напротив Артема, поставил руку локтем на бревно. — Давай, гвардия его величества…

Артемке меньше всего хотелось бороться, но и отказываться было неудобно. Он молча поставил локоть на бревно, взял кисть руки Виктора Николаевича. Ребята и девушки окружили их. Мотька скомандовал:

— Раз, два… три!

Рука приказчика стиснула пальцы Артема, рванула в сторону. Артем выдержал первый рывок. Выровнял руку.

Виктор Николаевич сидел, низко опустив голову. Вдруг он приподнял ее, и Артема ожег взгляд, полный ненависти… Всего на секунду мелькнуло это выражение глаз. Виктор Николаевич тут же раздвинул губы в улыбке, хриплым от напряжения голосом проговорил:

— Держись, гвардия…

Артем стиснул зубы. Да, он будет держаться, не просто достанется тебе победа, если достанется…

Руки, поставленные локтями на бревна и сцепленные в кистях, образовали треугольник. Этот треугольник слегка покачивался то в одну, то в другую сторону. Со стороны могло показаться, что борьба еще не началась, что противники примеряются друг к другу, но каждый из них уже вложил в нее все силы, всю волю.

Артем почувствовал, как от локтя к ключице поднимается боль. Мышцы напряжены до предела, кажется, еще немного и, не выдержав, они станут рваться… Но Артем держится. Он не сдается приказчику. Проходят секунды, минуты. Боль в руке перестает ощущаться. Рука деревенеет. В висках шумит кровь, в ушах начинают звенеть колокольчики. И вдруг рука приказчика слабеет, медленно-медленно начинает клониться набок.

— Молодец! — кричит Мотька и хлопает Артема по плечу.

— Надо ржаной хлеб есть, тогда сила будет, — советует приказчику Карпушка.

Артем и Виктор Николаевич тяжело дышали, не смотрели друг на друга.

Не сказав ни слова, Виктор Николаевич ушел.

— Славно ты его! — радовался Карпушка. — Сбавил спеси… Чересчур уж он гордый. Мы его собирались поколотить, да Нина отговорила.

— Он же за ней ухлестывает… — хохотнул Мотька. — А ты врешь, что Николаевич гордый. Свой парень.

— Тебе все свои, кто бутылки открывает. Прилипало…

— Я-то прилипало?..

Мотька полез с кулаками к Карпушке. Артем взял его за шиворот, отбросил. Он бы с удовольствием влепил в пьяную рожу Мотьки хорошую оплеуху. «Ухлестывает»! Высказался.

Подгоняемый тревогой, Артем быстро пошел к Нине. У частокола остановился. Во дворе разговаривали. Один голос принадлежал Нине, другой — приказчику. Это так его поразило, что он не мог сдвинуться с места.

— Мы люди образованные. У нас много общего… — говорил приказчик.

Руки Артема примерзли к частоколу. Он больше не слышал, что они говорили, только видел их, сидящих рядом на ступеньке крыльца: его — в черном пиджаке, ее — в белом платье, в том самом платье, в котором она была днем.

Оторвав от земли отяжелевшие ноги, придерживаясь рукой за частокол, Артем побрел домой.

Утром сказал матери, что получил из города вызов, и уехал в волость, а оттуда — в Верхнеудинск. В городе он достал фотографию Нины, завернутую в плотную белую бумагу. Обертку выбросил, фотографию запечатал в голубой конверт и отправил в Шоролгай.

8

Васька Баргут был на краю могилы. Несколько дней он не приходил в себя, несмотря на усердные заклинания Мельничихи. Он лежал один. Днем забегала Савостьяниха — поглядеть, не скончался ли, а вечером, хмурый, злой, в зимовье появлялся Савостьян. Он заставлял жену придерживать Васькину голову и вливал ему в рот парное молоко. Васька захлебывался, кашлял, проливал молоко на грудь.

Лицо у него стало прозрачное, нос острый и большой. Но однажды вечером к Баргуту вернулось сознание. Савостьян собирался поить его молоком. Васька открыл глаза и едва слышно спросил:

— Вы что со мной делаете?

Савостьян наклонился, подставил к растрескавшимся губам Баргута ухо, переспросил:

— Ась?

Васька повторил вопрос громче. Лицо у Савостьяна разгладилось.

— Колдую над тобой, Васюха. Хворь тебя чисто совсем одолела. Не пьешь, не ешь уж которые сутки.

— Я тогда на пашне захворал, — не то спрашивая, не то утверждая, произнес Васька. Эти несколько слов утомили его. Он закрыл глаза, на лице выступили лилово-черные пятна.

Радость Савостьяна сменилась страхом. Говорят, что перед смертью люди всегда приходят в память… Отдает, видно, господу богу душу Васюха…

Но Баргут опять открыл глаза, попросил:

— Капустки бы холодненькой.

— Хочешь есть? Значит, будешь жить, теперь тебя колотушкой не заколотишь, — заключил Савостьян. — Только можно ли давать тебе капусту? С нее у здорового брюхо дует. Сейчас мы тебе чайку принесем, сухарей, масла. Чай с молоком — пользительная штука.

Баргут стал поправляться. Ходить он долго не мог, от слабости кружилась голова, ноги подгибались. Вынужденное безделье переживал чуть ли не труднее, чем болезнь. Никогда особенно не питавший расположения к людям, привыкший к замкнутой, одинокой жизни, он вдруг почувствовал тоску по человеческой речи. Савостьян, как только увидел, что Баргуту не грозит опасность, в зимовье стал наведываться редко. А если и заходил, то не присаживался, задавал один и тот же вопрос:

— Поправляешься? Ну-ну, поправляйся, — и уходил.

Савостьяниха тоже забегала только за тем, чтобы поставить пищу на стол, придвинутый к кровати.

Баргут пробовал взяться за свое любимое дело — вырезать из дерева. Но руки у него были слабы, работа быстро утомляла.

Целыми днями он лежал в зимовье, слушал, как жужжат на стекле окна мухи. В один из таких дней, когда одиночество стало особенно тягостным, к нему пришли Дора и Уля. И такими желанными показались они ему, что после того как ушли, он несколько раз спрашивал себя: не пригрезились ли они? Да уж лучше бы и не приходили. Лежать в зимовье стало еще тягостнее. Но Дора пришла опять. Она принесла в туеске бруснику с сахаром и пару мягких пирожков с морковью. Тут же заставила Баргута все это съесть. Баргут не противился.

— Я не знала, что ты хворый, раньше бы пришла, — сказала она. — Я буду ходить к тебе каждый день. Ты только скажи мне, когда Савостьяниха здесь не бывает. А то она заметит и по всей деревне разнесет. Проходу не дадут…

Васька смотрел в ее голубые глаза, и то же чувство сладкого оцепенения и неловкости, что и в тот раз, когда помогал ей накладывать солому, завладело им. Но тогда это чувство быстро угасло. А сейчас оно не проходило. Оставшись один, он всякий раз, стоило заскрипеть калитке, вздрагивал и ожидал появления Доры. Но она работала на пашне и прибегала только вечером, и то ненадолго.

— Мать с меня глаз не сводит, — жаловалась она. — А мне надо и сюда, и к Нине, прямо хоть разрывайся. Я ить, Баргутик, грамоту учу теперь и уж и читать, и писать могу. Хочешь посмотреть?

— Покажи.

Из-за пазухи Дора достала тетрадь и огрызок карандаша.

Тетрадь была затрепанная, в чернильных кляксах, но она развернула ее бережно, осторожно. На белой бумаге теснились высокие кривые буквы. Дора послюнила карандаш и вывела букву.

— Это — «бы», вторая буква в алфавите. Теперь приписываю одну за другой еще семь буковок. Что, думаешь, вышло? Вышло «Баргутик», вот! — Дора счастливо рассмеялась.

— Ну-ка, дай я погляжу, — Васька взял тетрадь. — Оказия какая! Неужто тут значится мое прозвище?

— А то как же? Дай-ка тетрадку. — Дора опять послюнила карандаш. — Сейчас читай: «Баргутик Вася». Я теперь и письмо могу написать. Уедешь ты, скажем, куда-нибудь, а я сяду и все-все тебе пропишу.

— Куда мне ехать-то? Никуда не поеду я. И к чему мне письмо, когда неграмотный я?

— Я же выучу тебя.

— Ну, выучила! — недоверчиво протянул Баргут.

— А что ты думаешь? Это совсем просто, вот те крест! Сейчас я тебе все буквы напишу по порядку, а ты их заучи и сам пиши. Тетрадку я тебе отдаю. У Нины ишо есть, она мне даст.

Баргут взялся за учебу. Целый день лежал и твердил: «а», «бы», «вы», «гы»…

Услышала это Савостьяниха и перекрестилась: «Господи, да он, никак, рехнулся? Спаси и помилуй!»

Дора была радехонька. Баргут мог назвать все буквы алфавита, ни разу не сбившись. Но когда стал писать, буквы выходили у него совсем не такие, как у нее. Баргут украшал их завитушками, хвостиками, они получались кудрявыми, не похожими на себя.

— Так они бравее, — пояснил он Доре.

— Бравее-то бравее, но не знаю, что скажет на это Нина, — озадаченная таким оборотом дела, сказала Дора.

Нина похвалила Дору.

— Э, да ты талант! Такого угрюмого парня я бы не взялась учить.

— Он не угрюмый, Нина, это уж я точно знаю. Очень даже разговаривать любит. К нему только подход нужен.

— Нашла подход?

— Само собой, — серьезно ответила Дора.

— Пойдем вместе к нему…

Нину Баргут принял настороженно, почти враждебно. Разговаривать не хотел, на вопросы отвечал кратко, отрывисто.

«Какой упрямец!» — рассердилась Нина. У нее с собой были повести Гоголя. Она раскрыла книгу и сказала Доре:

— Ему, наверно, скучно с нами, давай почитаем, он послушает.

— Я не хочу слухать. Спать пора, — проговорил Васька.

— А ты можешь не слушать, я Доре читать буду.

Она стала читать «Вия». Дора слушала, широко раскрыв глаза, вздрагивала, боязливо оглядывалась.

— Господи, страсти-то какие!

По лицу Баргута нельзя было определить, интересно ему или нет. Он лежал на спине, подложив под голову обе руки, и смотрел в потолок.

Нина дочитала до половины и захлопнула книгу.

— Остальное мы с тобой, Дора, прочитаем дома. Василию, конечно, пора спать.

Баргут не стал удерживать Нину, но Доре сделал знак, чтобы она осталась.

— Чего нужно? — спросила она его сердито, когда Нина ушла. — Совести нет у тебя ни капельки.

— Не переношу антилигентных.

— Ишь ты какой! Хочешь знать, я тоже антилигентная.

— Хы! В сарафане-то…

— Ты не приплетай сюда сарафан. Разговаривать по-людски не умеешь. Стыд моей головушке! Чего надо тебе?

— Знатная книжка. Я не знал, что такие бывают. Уставщик читает, так его слухать неохота. В его толстых книжках антиресу нету. Без меня не дочитывайте, ладно?

— Теперь сам с Ниной разговаривай! Не буду я за тебя растолмачивать!

Однако Дора говорила это просто так, для порядка, на самом же деле ей хотелось угодить Ваське, и не умела она долго сердиться. Вместе с Ниной она стала все чаще наведываться к Баргуту. Вслух были прочитаны не только «Вий», но и «Тарас Бульба», «Сорочинская ярмарка». Баргуту особенно понравился «Тарас Бульба». Как только Нина начинала читать, его глаза загорались, на бледном лице появлялся румянец. Зато повесть о знаменитой ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем Баргут слушать не стал, сказал, что они старые дураки и жадюги.

Дичиться Нины он перестал, но разговаривать с ней так просто, как с Дорой, все же не мог. Как только она закрывала книгу, он уходил в себя, блеск в его глазах исчезал, лицо делалось унылым. Ему все казалось: Нина знает, что получилось тогда на крылечке зимовья, только виду не подает. И все эти книжечки, буковки, поди, для того лишь, чтобы похитрее к нему, Ваське, подобраться и отомстить за батьку своего. А что? Будь он на ее месте, с любым бы посчитался… Надо самому скорее осилить грамоту и отшить эту девку.

У Баргута была очень цепкая память. Буквы он заучил быстро, но читать долго не мог. Слова складывал с трудом, из-за этого плохо понимал прочитанное. Теперь он меньше тяготился своим одиночеством. Нина принесла несколько тетрадей, и он целыми днями выводил на чистых страницах буквы, слова.

Савостьян очень удивился, увидев, чем занят Баргут. Он собрал в кулак свою рыжую бороду, подергал, точно проверяя ее прочность.

— Зачем тебе, паря, эта затея? Ты на меня гляди: жизнь прожил, подписываюсь крестиком, а многие грамотные-то завидуют мне. Не лезь в грамоту, не нашенское это дело: свернешь мозги — и все. Потом как выправишься? Кто тебя надоумил за такое дело взяться?

Хотел было Васька сказать о Доре и Нине, но вспомнил, как ненавидит хозяин учителя и всех, кто с ним, пробурчал:

— Своя голова на плечах.

— Хотя, — рассуждал Савостьян, — может, и к лучшему это. Грамота — она кому как. Одному — на пользу, другому — во вред, все равно как самогон. Кто духу его не выносит, а кто бутылками глыкает. Возьмем волостного писаря Макридина. Приехал к семейским в арестантском халатишке, из каторжников он, а сейчас дом пятистенный имеет, животины полон двор. И без всякого труда. Жалованье получает и, акромя этого, письма за неграмотных пишет. На письма у него, сказывают, талант агромадный. Подпустит чувствительности — бабы ревом ревут, ну и платят без скупости. — Савостьян будто спохватился, закончил совсем другим голосом: — Каторжники все один под одного, обирают нашего брата.

А у Баргута к его разговору большого интереса нет: заранее известно, к чему Савостьян все склонит — очень охота опять на учителя науськать. Сам иди, он тебе бороду живо расчешет…

Куда интереснее Баргуту слушать Дору. Вот уж кто без хитростей — что на уме, то на языке. Недавно спрашивает:

— Может, нам осенью свадьбу сыграть?

Будто это просто — свадьбу сыграть. Вот Семку чуть было не заклевали, хорошо, что учитель и Клим с его новой властью вступились. А кто за него вступится?

— Жду… — сказал он Доре. — Савостьян сулился перекрестить.

— Прождешь, Васька! Вот выйду за другого…

Понятно Баргуту: Дора просто стращает, но все же боязно… И почему это бог родил его на свет, а веры правильной не дал? И зачем он сделал так, что все другие веры, кроме семейской, неправильные?

Тяжело с непривычки думать Баргуту так много, голова болеть начинает. А главное, чем больше он думает, тем сильнее запутывается в своих думах. Пересилив себя, решился заговорить с Ниной.

— В книжке… которые казаки, которые поляки — то веры разные?

— Разные, а что?

— Сколько вер есть на свете?

— Да зачем тебе такая чепуха? — удивилась Нина. — Не знаю я, сколько их навыдумывали.

— А ты какой веры?

— Никакой. Папа мне много рассказывал, для чего вера. А раньше я тоже молилась.

— Вот уж врешь! — Васька знал: слуги антихриста боятся молитвы больше, чем осы дыма, сотвори слово божье, сгинут с глаз.

— Стану я врать! Хочешь «Отче наш» прочитаю?

— Прочитай…

— Отче наш иже еси на небеси. Да святится имя твое…

Васька прослушал молитву до конца. Всю, слово в слово, знает — чудно! Про антихриста, значит, бабы языком намолотили.

— А батька твой что про веру говорит?

— Много и он говорил, и в книжках я вычитала. Ты приглядись. Кто больше всех говорит: грех воровать, грех обижать, обманывать? Да тот и ворует, и обманывает на каждом шагу.

— Как твой хозяин, — вставила Дора.

— Ты пока помолчи! — одернул ее Васька. Не хотел он, чтобы о хозяине при нем судачили кому как вздумается.

— Не ломай, Василий, голову над всем этим, — сказала Нина. — Ты знай одно: люди везде одинаковые, делить их надо не на тех, кто какому богу молится, а на богачей и бедняков. Меж кем война идет? Тут большого ума не нужно, чтобы понять.

— Книжки есть про это?

— Есть. Принести?

От книжки Баргут отказался. Что он там поймет!

Здоровье у него понемногу поправлялось. Он начал ходить. В зимовье теперь сидел мало. Расстелит потник во дворе под забором и лежит, греется на солнышке, следит за полетом золотогрудных ласточек, слушает чириканье воробьев, угнездившихся под крышей, и хочется ему думать о чем-нибудь легком, хорошем. Заиметь бы свой дом, пусть худой и маленький. И поля бы заиметь, чтобы свою пашню пахать. Свой дом, свой хлеб, и нет у тебя указчика, и душа не болит, что вера у тебя неизвестно какая.

Но ни полежать вволю, ни подумать как следует Баргуту не давали. То Савостьяниха кричит с крыльца, чтобы запер ворота на задний двор — сама, растопча, ходила, а ты за ней запирай! — то хозяин напомнит, что телеги не смазаны, двор не подметен…

Сам хозяин редко брался за мелкую домашнюю работу. Все больше у Федота околачивался и к бурятам зачем-то ездил. И бурята к нему приезжали раз или два. Однажды приехал парень, что первым ударил Ваську у дома Еши. Баргут его сразу узнал.

— Жарь отсюда! — со злостью сказал ему.

— Твое дело совсем мало! — заносчиво отвечал бурят, привязывая лошадь к забору. — Давай хозяин!

Савостьян вышел из дому, поздоровался с бурятом, что-то тихо сказал ему.

Васька решил, что хозяин не знает, что это за парень, подозвал Савостьяна, угрюмо повел глазами в сторону бурята:

— Он бил… Самый зловредный.

— Нашел о чем вспоминать! На битом месте, Васюха, мясо лучше нарастает. Дай его коню овса.

Он и гость, Ваське ненавистный, ушли в дом. Васька не встал с потника, не принес овса лошади.

Из воробьиного гнезда вывалился птенец. Трепыхая короткими крыльями, упал на землю, забился в пыли, пытаясь взлететь. Из-под ворот завозни вылез кот, сыто потянулся и замер, увидев воробышка, шевельнул усами, приподнял переднюю лапку, будто хотел сказать: «Тише!»

Обламывая ногти, Васька торопливо выколупал из земли кусок кирпича, прицелился коту в голову.

— Не смей! Не смей бить животину! — закричала в окно Савостьяниха.

Васька кинул обломок. Кот заорал и скрылся в завозне.

— Ой, девоньки, совсем сбесился! Своих заведи, потом бей, харя твоя некрещеная!

— Ты сама харя!

От такой дерзости у Савостьянихи на целую минуту язык отнялся. А Баргут поднял птенца, унес в зимовье, посадил в шапку и принялся кормить творогом.

9

В стороне заката еще теплилась заря, а на востоке небо обуглилось, и там уже заискрились первые звезды. Неслышная днем, хлюпалась на перекатах Сахаринка. За гумнами голосисто славили вечер лягушки, и где-то там же надтреснуто взбрякивал и надолго умолкал колокольчик. Дверь избы Павла Сидоровича была распахнута настежь и подперта поленом. Со двора на неяркий свет лампы летела мошка, ночные бабочки и крутились под потолком. Нина сидела на пороге. Прохлада ночи приникала к ее спине. За столом, у остывшего самовара негромко разговаривали Клим и Павел Сидорович.

— Не шибко ли много требует с нас город? — с сомнением в голосе сказал Клим. — Это масло… Опять ходить по амбарам?

— Требуют, Клим, не больше того, что нужно. Под ружье, возможно, придется поставить тысячи человек. Кто их накормит, если не деревня? Провалим это дело, подрубим нашу власть под самый корень.

— Да это мне понятно, Павел Сидорович. Печаль давит: не собрать. С хлебом проще было. Открывай амбар и засыпай мешки. Масло у наших нет привычки копить…

— Тут придется по-другому. Разверстаем на те хозяйства, в которых больше двух дойных коров, скажем, по пять-шесть фунтов на корову, и пусть сдают. По правде говоря, ходить по амбарам — не дело. Это не от силы, от слабости…

— Ты навроде бы наших мужиков не знаешь. Как пронюхают про масло, расховают скотишко по дальним заимкам, по глухим урочищам, у всех останется аккуратно две коровы.

Это верно… — Павел Сидорович почесал переносицу, примял ладонью клочковатые брови. — Надо переписать скот одним разом, чтобы опомниться не успели. Людей на это много нужно.

— Посчитаем, кто у нас есть. Тимоха — раз, Семка — два, Карпушка — три, Терентий — четыре… — Клим загибал по одному пальцы. — Захар… Ну его к черту, опять зачнет вякать!

— Меня считайте, — сказала Нина.

Клим глянул на нее, проговорил, не скрывая пренебрежения:

— A-а, что ты сделаешь! Тут, девка, перво-наперво, надо отличать быка от коровы.

— Что я, совсем без мозгов! — обиделась Нина. — Перво-наперво, у меня помощники найдутся, девчата здешние. Сначала мы потихоньку разузнаем, у кого сколько коров, потом пойдем по домам.

— А что, Клим, она мыслит правильно. И нам надо так же, через работников, через бедняков соседей навести сначала справки. Выделяй, Клим, на ее долю пяток хозяйств.

На другой день Нина рассказала Доре, Уле и Соломее, дочери Елисея Антипыча, что нужно сделать. Девчата согласились разузнать, у кого сколько дойных коров, но по дворам идти Уля и Соломея отказались.

— Забоялись? Эх, вы! — упрекнула их Дора. — Зря вас Нина грамоте учит и книжки читает!

— Неловко же… — замялась Уля. — Уставщик вон какой, а к нему идти!

— Ничего, Дора, мы потом одни управимся.

К вечеру Нина уже знала, у кого сколько коров дойных и яловых, составила список.

— А почему Савостьяна не пишешь? — опросила Дора. — Баргутик мне все рассказал.

— Савостьян не наш. Им Тимофей занимается.

— Жалко, — вздохнула Дора. — Охота мне посмотреть, как он от злости пухнет. А Баргутика я сначала выспросила, потом сказала, для чего это надо. И он, Нина, ничего. От грамоты поумнел, не то что мои подруженьки дорогие. — Дора повернулась к Уле и Соломеи.

— Будет тебе, пойдем… Что уж сделаешь, — сказала Уля.

Из пяти хозяев, числившихся в Нинином списке, четыре были не очень богатыми, держали по три-четыре дойных коровы, и с ними разговор был не долгий. Они не запирались, не хитрили, покорно поставили крестики вместо росписи в списке. Последним оставался уставщик, Лука Осипович. Нина и сама робела перед ним, оттягивала встречу, как могла.

К его дому подошли в сумерках. Нина нерешительно отворила калитку изукрашенных кружевной резьбой ворот, шагнула во двор. За ней, бочком, одна за другой вошли девчата. Во дворе, недалеко от крыльца горел огонь. Вокруг него на кирпичах стояли чугуны и горшки, вкусно пахло пригоревшей кашей. Жена Луки Осиповича, сгорбленная старуха с вислым носом, облизывала деревянную ложку.

— Проходите, голубицы! — ласково пропела она, подслеповато вглядываясь в девушек, разглядела Нину, перекрестилась и мелко, по-старушечьи перебирая ногами, засеменила в дом.

Вышел уставщик в длинной, почти до колен рубахе, перехваченной сползшим на низ живота плетеным поясом, сел на чурбак. Старуха прибежала следом, сняла горшки с кирпичей, развалила дрова, и огонь начал угасать, сумрак придвинулся ближе, скрыл почти целиком Луку Осиповича. Нина похрустывала бумажкой списка, не зная, с чего начать разговор, теряясь под его взглядом.

— Зачем припожаловали? — спросил Лука Осипович.

— Совету знать надо, сколько в вашем хозяйстве коров… — Нине самой стало противно от своего голоса, будто она до этого три дня подряд молчала и сейчас не уверена, так ли произносятся слова, рассердилась. — Есть у вас коровы?

— Есть, как не быть… — насмешливо проговорил уставщик, зашевелился, пересел, теперь его борода белела мутным пятном. — Крохи с чужих столов, слава создателю, не собирали, как некоторые.

Дора подтолкнула головешки на угли, огонь вспыхнул, и уставщик весь оказался на виду. Ладони его рук лежали на согнутых коленах, пальцы беспокойно шевелились.

— Какое вам дело до моего скотишка?

— В Совете узнаете… — Нина перестала робеть, присела на чурбачок, разгладила список. — Так сколько у вас коров?

— А вы, девки, зачем тут? — не ответив ей, спросил уставщик. — Кто вам дозволил таскаться за ней? Берегитесь, девки! Сейчас неправда миром правит, но милосердный бог не долго будет терпеть…

— Проповедей нам не надо, Лука Осипович! — сказала Нина. — Мы пришли по делу.

— Замолчи-ка, бесстыдница!

— Я могу, конечно, и замолчать. Мы уйдем отсюда, но потом не жалуйтесь, что вам вписали коров больше, чем есть на самом деле. Сколько записывать?

— Две у меня коровы… Вы, девки, пометьте себе на уме…

— Только две? — перебила его Нина.

— Иди во двор, погляди, если не веришь.

— Сколько во дворе, мы знаем. А на заимке в Куготах, где живет ваш сын с двумя работниками?

— Чего? Ах, да… Три коровенки там есть. — Пальцы на коленях зашевелились часто-часто, словно что-то нащупывали и никак не могли нащупать.

— И все?

— Что ты ко мне привязалась, богом проклятая вертихвостка? Нет больше ничего! — Уставщик поднялся. — Идите отсюда!

— А лгать вам по сану полагается? — спросила Нина. — Или у вас память плохая? На заимке в Ширинке две коровы чьи?

Дора хихикнула в кулак.

— Прокляну! — Уставщик быстрым шагом ушел в дом.

На улице засмеялись и Уля с Соломеей.

В сельсовете они отдали список Павлу Сидоровичу. Он положил его на стопку других списков, придавил рукой, сказал Климу:

— Посмотри, как сработали. Спасибо, девушки!

— Это Нина нас настропалила, — засмеялась Дора. — Как она уставщика притиснула!

— О, дочка у меня отчаянная! — с иронией проговорил Павел Сидорович, но Нина видела, что он рад за нее, доволен работой.

Когда уже пошли, отец окликнул ее.

— Совсем забыл, дочка, тебе письмо. — Он протянул ей голубой конверт, и Нина смутилась под его понимающим взглядом.

Распростившись с подругами, Нина побежала домой. Она знала, что это письмо от Артема, хотя на конверте и не значилось обратного адреса. Какой хороший день у нее сегодня! Артем… Смешной и славный. Как жаль, что он тогда уехал, не успев с ней даже распроститься. И мать его толком не могла сказать, почему сын так заспешил, и письма от него долго не было.

Возле дома, подпирая спиной столб ворот, ее ждал Виктор Николаевич. Она заметила его, когда подошла почти вплотную, вздрогнула, попятилась.

— Я вас, кажется, испугал?

— Немножечко, — облегченно вздохнула она. — Меня испугать нетрудно.

— Извините… Я давно жду вас, Нина. Очень хочется поговорить.

— Пожалуйста… О чем вы хотите поговорить?

— О многом. Я все время думал о вас. Вы такая необыкновенная среди этих грубых парней и девок! Вы как роза среди чертополоха, как драгоценный алмаз среди осколков стекла…

— Стойте, стойте! — Нина приложила к его лбу руку. — У вас температура, Виктор Николаевич! Срочно ложитесь в постель и приложите к пяткам горчичники.

— Нина!..

— Я вам говорю: температура. Только поэтому вы говорите всякие глупости. Пропустите, пожалуйста.

Приказчик посторонился, но не успела Нина взяться за кольцо калитки, он обнял ее, поцеловал в щеку холодными губами. Нина вывернулась, ткнула кулаком в его лицо, заскочила во двор и заложила калитку на крючок.

Дома она тщательно, с мылом вымыла лицо, посмотрела на себя в зеркало, будто на щеке мог остаться след поцелуя. Прибавив в лампе огонь, вскрыла письмо. Из конверта выпала ее фотография и короткая, всего в три слова, записочка: «Можешь дарить образованным». Буквы были неровные, кособокие, конец строчки загнулся вверх. Ей представился Артемка таким, каким она видела его здесь. Из-под фуражки выбивается на лоб русый чуб, в ясных глазах веселые точечки-огоньки… «Образованным…» Она уронила голову на руки и заплакала.

Глава седьмая

1

Возница поет тягучую песню, унылую и бесконечную, как степная дорога, и так же, как дорога, она навевает дремоту, убаюкивает.

— О чем поешь, Бадма? — спросил Серов.

— О старой жизни, нухэр.

— Спой что-нибудь о новой жизни, Бадма.

— Нет еще новых песен, нухэр. — Бадма обернулся, достал кисет, трубку. — Будет хорошая жизнь, будут хорошие песни.

Они закурили, и белесый дым поплыл в степь, смешиваясь с пылью, поднятой колесами ходка. На курганчиках неподвижно, словно пни, торчали тарбаганы, млея в своих теплых рыже-серых шубах, в траве бесшумно пробегали суслики-пищухи, далеко-далеко, расплываясь в мареве, брел через степь табун лошадей. Впереди в степь вдавалась зеленая гряда леса. Дорога вползла в него и зазмеилась меж старых сосен. Остро запахло разогретой смолой. Ветви деревьев почти смыкались над головой, и на дорогу падала пятнистая тень.

Поездка по селам и улусам подходила к концу. Пара маленьких монгольских лошадок прошла сотни верст по дорогам и бездорожью. За эти дни Серов разговаривал с разными людьми, но разговоры были об одном и том же — о новой власти, о новой жизни. Поездка подтвердила: на местах власть пока слаба, многие еще не разобрались, что несут с собой Советы. Но вопреки всему в нем окрепло убеждение, что новое пустило глубокие корни и как бы дальше ни развивались события, крестьяне и пастухи не захотят вернуться к старым порядкам. Поражение Советов Забайкалья и Прибайкалья на фронте не положит конца борьбы, напрасно мечтают об этом атаман Семенов и подпирающие его японские генералы. Сама мысль об отступлении, хотя бы и временном, была противна Серову, однако он снова и снова возвращался к ней, потому что знал: нет ничего хуже, чем благодушное самоуспокоение.

Дорога обогнула сопку, лес раздвинулся, показались дома небольшой деревни, выстроенные вдоль мелководной речушки, почти задавленной тиной и осокой. Проехали два первых дома, и Бадма остановил лошадей. Поперек улицы была натянута толстая волосяная веревка, в тени под забором с ружьями в руках сидели два парня. Они не спеша поднялись, подошли к подводе. Один взял лошадей под уздцы, второй остановился у обочины, поднял дробовик, нацелился на Серова.

Бадма полез за пазуху, выхватил гранату, поднял ее над головой и закричал:

— Шутхур, дурак, давай дорога!

Парень отскочил от лошадей, бледный от испуга закричал товарищу:

— Вали его, Гришка!

Гришка нацелился в Бадму, и Серов, схватив возницу за халат, с силой дернул на себя. Громко, будто из пушки, бухнуло ружье, картечь с противным визгом пронеслась над головой, тухлым яйцом запахла пороховая гарь. Лошади, испуганные выстрелом, рванулись в сторону, путая постромки, опрокинули ходок. Серов и Бадма вывалились в пыль дороги.

Парни отобрали у Бадмы гранату. На выстрел собрались люди, среди них было много вооруженных. Они кольцом окружили Серова и Бадму. Василий Матвеевич, потирая ушибленное колено, искал в пыли пенсне.

— Кто такие? — спросил чей-то властный, уверенный голос.

Василий Матвеевич подобрал пенсне, вытер стекла о рукав пиджака, одел на нос. Перед ним стоял сухопарый человек в кожаной тужурке, форсисто наброшенной на плечи, держал в руках наган. Когда Серов разогнулся, в глазах человека мелькнуло удивление. Он весело свистнул:

— Ого, прищучили рыбину! Молодцы ребятишки! — он упер руки в бока. — Здесь власть принадлежит анархистам. Понял, председатель… Все, кто едет через село, платят нам контрибуцию. С вас мы получим столько, сколько не собрать бы и за год. Без лишнего шума и волокиты подчиняйся моим приказам. — Анархисту было жарко в кожаной тужурке, на лице проступила сыпь мелкого пота.

— И давно здесь ваша власть?

— Скоро будет неделя. Ну, как насчет денег?

— Какой деньги?! — возмутился Бадма. — Смотри карман, смотри сумка, нету денег?

— Ты закрой хлебало и не тявкай! — Анархист ткнул наганом в живот Бадме. — Без тебя знаю, что денег с собой нет. Ты, — повернулся он к Серову, — пиши записки своим деревенским председателям. Прикажи собрать для нас монеты. Начнете кочевряжиться — шлепнем. Был у нас один уросливый, замолк навсегда.

— У тебя отец, мать есть? — спросил Серов.

— Ну есть… А что?

— Думаю, им стыдно, что ты такой дурак!.. От меня ты не получишь и щепотки табаку. И перестань пугать своим наганом. Игрушка эта опасная.

— Обожди же, ты у меня заговоришь иначе! — Анархист обвел взглядом толпу. — Оська, иди сюда, и ты, Гришка… Отведите их в кузницу и сторожите. Постой, Оська, пару слов тебе окажу.

Кузница стояла на задах. Это был сарай с земляным полом, усыпанным ржавой окалиной, с кучей железа в углу. От прогретой солнцем крыши несло жаром. Серову нестерпимо хотелось пить. Он попросил воды. Оська, одетый в солдатскую гимнастерку, шепнул что-то своему товарищу и ушел. Тот сел на порог, не опуская с Бадмы и Серова недоверчивых глаз. На нем были худые, стоптанные ичиги, холщовые, замызганные штаны и продранная на локтях рубаха. Это был тот самый Гришка, что стрелял в Бадму.

— Зачем ты, парень, связался с бандитами? — спросил Серов.

— Мы не бандиты. Мы за справедливость стоим.

Оська вернулся и поставил на наковальню запотевшую кринку с ботвиньей. В ней плавали мелко нарезанные перья зеленого лука.

— Пей, Бадма… Спасибо тебе, парень! — сказал Серов.

Бадма приложился губами к кринке, зажмурил от удовольствия глаза.

— Я тебя знаю, товарищ Серов, — сказал Оська.

— Откуда? — Василий Матвеевич взял из рук Бадмы кринку.

— Ты на митинге в гарнизоне творил. После того меня со службы, потому как один в семье работник, отпустили.

— Вот, значит, как? — удивился Серов, поставил кринку на наковальню. — Нет, я твой квас пить не буду. Хорош ты гусь, оказывается! Советская власть его отпустила землю пахать, а он на большой дороге промышляет. Доходней, что ли?

Серов встал, зашагал из угла в угол. Окалина хрустела под ногами, как сухие листья. Оська смущенно молчал, но потом сердито проговорил:

— А вы тоже хорошие! Налог за налогом. И на бедных и на богатых одинаково. А кто в Совете у нас был? Те же богачи. Они с радостью отдали власть Забалую. Был один мужик с характером, так его Забалуй ухлопал.

Серову стало душно в тесноте кузницы. Вот какой болью отзывается, сколько бед в себе таит малейшая недоработка.

— Кто он, ваш Забалуй?

— Тутошный. За конокрадство в тюрьме сидел, потом в анархистах был. Приехал недавно со своим товарищем и объявили, что теперь, при власти анархии, никаких налогов не будет. Мужики и рады… В соседней деревне Забалуев товарищ сел на командирство. К нему и подался сейчас Забалуй.

— Но ты понимаешь, к чему все это ведет? — спросил Серов. — Или, как и твой дружок, считаешь, что вы — за справедливость?

— Это Гриха-то! — Оська скупо улыбнулся, глянул на товарища. — Ему такое дело — лафа. В работниках горбатился, а теперь ходит с ружьем по улице, девок завлекает. А если акромя шуток, то баловство это мало кому по душе, но голоса не подают. Забалуй кокнет без разговоров.

— Когда вернется Забалуй?

— Должен бы скоро приехать. Худо вам будет. — Оська поковырял прикладом землю, толкнул товарища локтем. — Гриха, а Гриха… Может, отпустим?

— Побьет нас… — Гришка боязливо оглянулся.

— Сбежим тоже, отсидимся где-нибудь.

— Есть у тебя, Осип, товарищи? Хорошие, надежные ребята? Есть тут фронтовики из бедняков?

— Ну есть, как не быть.

— Сможешь ты собрать их?

— Это можно.

— Давай скорее.

…Забалуя и его приятеля, ехавших без опаски, мужики встретили на въезде в деревню, сдернули обоих с седел, разоружили. В тот же вечер состоялся сельский сход, и на нем выбрали новый Совет.

И снова пылит дорога, и тянет песню Бадма. Только дорога уже не степная — поля, сопки, лес.

— Куда дальше править, нухэр? — Бадма остановил лошадей на развилке.

— Какие тут села?

— Право идти — будет волость, лево идти — Шоролгай.

— Правь в Шоролгай. Забежим на часок, потом — в волость, потом — прямо в город.

По обеим сторонам дороги тянулись полосы зеленых хлебов. У села нагнали подводу, груженную драньем. Рядом с ней шагал мужик, показавшийся Серову знакомым. Когда начали обгонять подводу, Серов вгляделся в лицо мужика и попросил Бадму остановиться.

— Захар Кузьмич! Здравствуйте!

Захар явно не обрадовался встрече с председателем Совета.

— Садитесь сюда, — пригласил его Серов. — Поедем со мной. Долг платежом красен, не так ли? Вы меня в городе везли — я вас кормил обедом, теперь все будет наоборот: я вас повезу — вы будете кормить обедом.

— Это можно, но подводу не бросишь. За вами я не угонюсь.

— Бадма, будьте добры, пересядьте на его подводу и езжайте за нами.

Бадма передал вожжи Серову. Захар, смущенно теребя бороду, сел в ходок, и пара взмыленных лошадей усталой рысью пошла к деревне.

— Вас надо, кажется, поздравить с поправкой? — спросил Серов. — Сын здесь или уехал?

— Какой там, сразу уехал. — Захар натуженно кашлянул, выдавил из себя: — Я ить не хворал. Парня таким манером в дом залучить хотел.

— Ну и не залучили?

— Нет, — вздохнул Захар. — Отбился парень от рук. Совсем перешел на вашу сторону.

— А вы все еще не переходите на нашу сторону?

— Не к чему мне…

Въехали в село.

— Обедать-то сразу будете или поначалу в Совет заглянете? — опросил Захар.

— В Совет, конечно. И пошутил я насчет обеда…

— Тогда подворачивайте к тому дому, над которым флаг болтается. Может, заедете все же обедать-то?

— Посмотрим.

В Совет зашли вместе. Там был один Клим Перепелка. Павел Сидорович только что ушел обедать. Перепелка ходил вокруг стола, радостно потирая руки.

— Какой гость к нам пожаловал!.. Захар, ты чуешь, это же сам товарищ Серов.

— Садитесь, — попросил его Серов. — С Захаром Кузьмичом мы знакомы. Можно сказать, мы с ним друзья… — Серов смотрел на Захара сквозь пенсне, прищурив черные смеющиеся глаза.

«Ох и уязвительный мужик!» — опять, как в городе, подумал о нем Захар и пожалел, что брякнул ему про свою «хворость», не приведи бог, если проговорится. Клим потом никакого проходу не даст, будет корить десять лет. Но все обошлось хорошо, у председателя других забот хватало.

Серов похвалил Клима за разумную разверстку масла, рассказал, что Совет скоро введет единый налог, чтобы не было на местах разных недоразумений. Местные хозяева, получающие до тысячи рублей в год, совсем будут освобождены от уплаты, хозяйства средние будут платить от полутора до четырех рублей с каждой сотни дохода. Зато богатым придется отдавать Советской власти от пятнадцати до тридцати рублей с каждой сотни, а в отдельных случаях даже до девяноста рублей с сотни.

— Вот это ладно! — обрадовался Клим. — Кое-кого вгонит в пот такая раскладка.

— Правильно придумано про налог-то, — одобрил Захар. — А то мы с Савостьяном завсегда одинаково платили. Его хозяйство с моим сравнить никак нельзя. Это вы правильно подметили.

— Мы, Захар Кузьмич, не только это подметили. Мы подметили и многое другое. Только бы не помешали нам…

— Помешать могут. Вострее ухо держите, — тихо сказал Захар и нахмурился. — На вас давно некоторые точат ножи-то. Ну, прибыла моя подвода. Пойду. Так вы, товарищ главный председатель, заезжайте обедать-то. От души рад буду.

— Спасибо. Но вряд ли смогу.

Серов и Клим вышли из Совета почти сразу же за Захаром. Сели на ходок и поехали к Павлу Сидоровичу. У него и пообедали. За обедом Серов, посмеиваясь, рассказал об истории с анархистами, попросил Павла Сидоровича съездить в то село, пожить там с недельку и помочь наладить дела в Совете.

— В городе оставим только самых необходимых людей. Всех на время в села отправим. — Василий Матвеевич встал из-за стола, поблагодарил Нину за хороший обед. — А ты, Павел Сидорович, проводи меня немного.

Они выехали за село, слезли с ходка, медленно пошли по дороге. Стальным серпом блестела на солнце излучина Сахаринки, слабый ветер лениво шевелил ветви тальника.

— Знаешь что, дружище… — Серов взял Павла Сидоровича за локоть, помолчал, не зная с чего начать этот тяжелый разговор. — Может случиться так, что нам снова придется уйти в подполье.

— Ты что это выдумал! — Павел Сидорович отступил от него, тяжело оперся на трость.

— Да, так может случиться, — Серов задумчиво покусывал ус, смотрел на покрытые пылью сапоги.

— Не хочу верить! — Павел Сидорович ткнул тростью в колею, отколол кусочек глины.

— И я не хочу, — Серов поднял на него опечаленные глаза. — Но обстоятельства в Сибири складываются не в нашу пользу. Мы будем стоять до конца, никто не сможет нас упрекнуть, что мы не сделали того, что могли сделать. Но если придется отступать, надо отступать на готовые для боя позиции…

— Спасибо, что сказал, — глухо проговорил Павел Сидорович. — Ты хочешь, чтобы я что-то сделал?

— Да. Возможно, придется уйти в леса. Надо заранее подготовить место, запастись необходимым.

— Понимаю.

— Ну, до свидания! — Серов сжал его крепкую сильную руку, быстро пошел по дороге. Усаживаясь на ходок, оглянулся. Павел Сидорович стоял все на том же месте, опираясь одной рукой на трость, второй приподнимая с головы картуз. И почему-то тревожно-тревожно стало на душе Василия Матвеевича, казалось, он расстается со своим старым другом навсегда.

Не мог он знать, что так оно и есть.

В городе его ждали плохие вести. Положение на «семеновском» фронте ухудшалось, многие радовались, открыто говорили о том, что революция закончится точно так же, как закончилась в 1905 году, только, мол, придется больше расстрелять смутьянов. А рядом с этим застарелая, хроническая нехватка хлеба, денег, одежды, оружия…

2

При первых встречах с Серовым Евгений Иванович Рокшин чувствовал себя неловко. Не кто-нибудь, а именно Серов в страшные годы каторги помог ему избавиться от гнетущего сознания своей беспомощности перед лицом державного Закона. Но позднее чувство неловкости сменилось раздражением, возрастающим при каждой новой встрече. Нигде, ни единым словом не напомнил ему Серов о его безволии, но сам он, спокойный и невозмутимый, с тяжелым шагом человека, уверенного в себе, сам Серов одним своим видом заставлял его, Рокшина, вспоминать унизительную свою беспомощность и незначительность.

От пережитого в ту пору навсегда осталась в нем неуверенность, и он вечно торопился поспеть всюду, чтобы доказать и самому себе и другим, что в силах поворачивать ход событий, что он понимает то, чего никогда не понимали и не поймут люди, подобные Серову, с их классовой ограниченностью: только интеллигенция и промышленники способны вывести страну из топкого болота темноты и отсталости. Это единственная жизнеспособная сила, и, если действовать умно, она сделает мир таким, каким он должен быть — не разобщенным классовой ненавистью, не подавленным диктатурой, гармоничным. Но надо действовать. В его положении самое последнее дело прозевать гребень событий, который смоет недолговечное создание самоуверенных большевиков — Советы — и вознесет достойных к высотам власти.

Отметить свой день рождения Евгений Иванович пригласил своих давних друзей — Моисея Израилевича Родовича и Андрея Кузьмича Кобылина. Родович был весел, шутил с женой Евгения Ивановича, посмеивался над Кобылиным, над своей женой, стареющей красивой женщиной. Когда выпили за именинника, за его жену и за здоровье всех присутствующих, Родович сказал:

— А теперь за атамана Семенова, за то, что он стал главой временного правительства Забайкальской области.

Рюмка в руке Рокшина чуть заметно дрогнула. Это была для него новость. Заметив его удивление, Родович, улыбаясь, спросил:

— Что, не рад?

— Почему же… — Рокшин знаками показал жене, чтобы она увела женщин в другую комнату и повторил: — Почему же…

А на самом деле не радовался новости. Правительство, хотя и временное, создано. Кто в нем? Нетрудно догадаться — казачья верхушка, люди старой, царской закваски, ненавидящие само слово «социалист». Какая уж тут гармония!

— Я, разумеется, разделяю вашу радость, — осторожно начал он. — Однако есть у меня и серьезные опасения. Семенов добивается власти лично для себя. Будет ли он лучше большевиков, узурпировавших завоеванную народом власть, еще не известно. Превыше всего, господа, я ценю свободу и широкую представительную демократию.

— Ты не на митинге! — поспешно напомнил Родович.

— Свобода? Ты кому про нее толкуешь? — Кобылин взмахнул рукой, поймал муху, пролетавшую мимо, осторожно расправил крылья и посадил под стакан. Муха жужжала и билась о стекло. — Вот она, твоя свобода в наглядном естестве. Мухе, дуре, кажется, что ее выпустили на свободу, ткнется сюда, ткнется туда — стена, сквозь все видно, а не вылетишь. Мы, брат ты мой, не мухи, нас светлым стаканом не обманешь. Будь Семенов хоть черт с рогами, но даст простор торговому человеку — милости просим.

— Так, Андрей Кузьмич… — подтвердил Родович. — Ты, Евгений Иванович, не обижайся на это. Свои мы люди, и говорим с тобой открыто.

— Да-да, я понимаю… — Рокшин поворачивал рюмку с вином, лихорадочно обдумывал, как ему быть. Разговор этот не просто дружеская беседа за столом. Купцы дают недвусмысленно понять, что они ставят на Семенова. Но воинство атамана уже успело прославить себя порками, расстрелами в захваченных деревнях, о семеновцах говорят с отвращением даже люди, далекие от большевиков. Это что-нибудь да значит. Не допустить бы ошибку, связав себя с теми, кто не имеет, возможно, будущего.

— Ты что-то замолчал? — спросил Родович. — Дело тут простое, Евгений Иванович. Для нас нет пока ничего, что было бы хуже комиссародержавия.

— В конце концов Семенов — человек военный, полагаю, он предоставит гражданское устройство сведущим людям. — Рокшин мало верил тому, что говорил, но надо было как-то сохранить свое лицо. Он пойдет с купцами. Иной дороги нет. В сущности ведь не так уж и важно, есть ли будущее у людей атамана Семенова, важно то, что будущее есть у этих людей…

— Гражданское устройство — дело не завтрашнего дня, — сказал Родович. — Прежде всего надо лишить Совет власти. И мы в силах это сделать. Вот слушай…

План Родовича прежде всего привлекал безопасностью. Организаторы выступления против Совета, даже при плохом исходе, останутся в тени. План очень прост. Бывшие офицеры, адвокаты, чиновники должны будут организовать митинг, пригласить на него верхушку Совета и разжечь против нее ненависть толпы. Это первая часть плана. Осуществить ее легко будет Рокшину. Вторую часть Родович брал на себя. Он обещал привести на митинг десятка три-четыре хорошо вооруженных анархистов, которые должны будут арестовать руководителей Совета. После этого надо поднять казаков Зауды, разоружить Красную гвардию.

— Мысль неплоха, — после раздумья сказал Рокшин. — Но это еще не план, а всего лишь идея плана. Его надо будет разработать до мельчайших подробностей. Завтра этот вопрос я поставлю на обсуждение комитета нашей партии. Вероятно, мы договоримся с правыми эсерами и анархистами о совместных действиях. — Рокшин взъерошил мысок волос на голове, поднял рюмку, предложив выпить за удачу.

Проводив гостей, он сел в кресло, закурил. Все получилось не так уж плохо. Если план не сорвется, можно будет с самим атаманом говорить на равных.

— Не сыпь пепел под ноги! — сердито сказала жена.

Он взял со стола пепельницу, поставил на колени, досадуя, что она прервала его мысли, и не осмеливаясь высказать свою досаду. Женился он совсем недавно. До этого его Лида была замужем за офицером, убитым в самом начале войны. Ему не следовало бы жениться на вдове. Лида — женщина своенравная, острая на язык, почти с первых дней их совместной жизни стала относиться к нему насмешливо-высокомерно, а он никак не мог понять перемены, произошедшей с ней, пока Лида довольно прозрачно не намекнула, что он, как мужчина, ничего не стоит против ее первого мужа. Ошеломленный, униженный, он сразу не нашелся с ответом, а потом, подумав, решил ничего не говорить — не время устраивать семейные драмы. И, видимо, зря так решил. С тех пор он постоянно чувствовал себя ее должником и никак не мог отделаться от этого противного чувства и терпеливо сносил ее язвительность. Но ничего… Если все пойдет так, как сегодня задумали, уладится и этот вопрос. Лида поймет, что он сто́ит и значит, и уже не осмелится задевать его самолюбие. Только бы получилось! Надо действовать, действовать…

Однако, как ни велико было его нетерпение, действовать он стал осторожно, обдумывая каждый свой шаг. Одна ошибка — и тюрьма. При одной мысли о камере с решетчатым оконцем кончики его сухих пальцев неприятно немели.

Страхуя себя от подозрений, он стал чаще заходить в Совет, даже заглянул к Серову и спросил, не может ли быть чем-нибудь полезен, но тут же пожалел об этом.

— Вот как! — насмешливо прищурился Серов. — Не идет тебе, Евгений Иванович, роль новобранца.

Рокшин понял, что перестарался, и поспешил поскорее убраться восвояси.

Сколотить силы, способные одним ударом покончить с Советом, оказалось не просто. Люди, правда, были. В союзе строительных рабочих, который он создал в свое время, народ подобрался надежный. Особенно нравился Рокшину остролицый мужчина с черной как смоль подковообразной бородкой. Он говорил мало, сдержанно. За всем этим угадывалась внутренняя дисциплина, свойственная кадровым военным. Но стоило с ним заговорить о большевиках, и чернобородому изменяла выдержка, от его лица отливала кровь, руки сжимались в кулаки. На таких, как он, можно было положиться полностью, и Рокшин сделал его своим помощником, посвятил в план свержения Совета, через него держал все связи. Чернобородый создал из «строительных рабочих» ударную группу, договорился с казаками Зауды. Но оружия мало. Нужны винтовки, пулеметы. На отряд анархистов Рокшин не очень надеялся — сброд, легализованная шайка мародеров, в решительный момент они могут просто-напросто удрать или, что вероятнее всего, воспользовавшись суматохой, примутся грабить.

Рокшин поделился своими опасениями с Чернобородым, тот с ним согласился и сказал, что людей, оружие можно заполучить в Березовском гарнизоне.

— Ничего не выйдет, — возразил Рокшин. — Конечно, солдаты там разбалованные, еще недавно они торговали всем — от исподних штанов до походных кухонь, но в последнее время большевики навели там порядок…

— В гарнизоне у меня есть знакомый, — с недоброй усмешкой сказал Чернобородый. — Попробую потолковать с ним.

— Кто он?

— Бывший поручик Стрежельбицкий. Друг детства…

— Что вы! Стрежельбицкий — большевик, хотя и…

— Он такой же большевик, как я китайский мандарин. Прежде всего он сволочь первостатейная, вероломный и подлый негодяй.

— Что вам о нем известно? — заинтересовался Рокшин.

— Мы с ним выросли вместе. Отец мой держал конный завод, управлял им отец Стрежельбицкого. У Яшки с детства криводушие. Бывало, вместе с ним сотворишь что-нибудь, а он пойдет и наябедничает, все свалит на меня. Сам — чистенький. Последний раз встретились с ним на фронте, перед революцией. Оба мы стали офицерами. Только он в штабе околачивался, а я месил окопную грязь. Время трудное, солдаты не повинуются. А дашь в зубы, зверем на тебя смотрят. И надо же было случиться, что Яшка приехал ко мне не раньше не позже, а в тот день, когда солдаты стали срывать погоны с офицеров. Мы сидели с ним в землянке, когда пришли солдаты и потребовали явиться на митинг. Яшка перепугался, хватает меня за руку, просит: «Помоги скрыться!» Но где тут поможешь! Солдаты от нас ни на шаг. Привели, толкнули в орущую, обезумевшую толпу. Хорош митинг! Командир полка лежит на земле в грязи, мундир изорван в клочья. Кругом кричат: «Кровопийцы-золотопогонники — смерть вам!» Схватили нас, рвут погоны, толкают, дергают. Слышу, вопит Яшка: «Стойте солдаты! Не равняйте меня с этим! Он сын богача, мой отец всю жизнь у них был слугой. Я такой же, как вы, солдаты!» Толпа притихла. А Яшка выхватил револьвер, шагнул ко мне: «Смерть паразитам!» И выстрелил. Очнулся я через три дня в лазарете…

Еще не дослушав до конца Чернобородого, Рокшин понял, что подобрать ключ к Стрежельбицкому удастся. Раз он умеет держать нос по ветру, пойдет с теми, кто сильнее.

— Поезжай к нему, — сказал он Чернобородому. — Но и с анархистами условиться тоже необходимо. Будь осторожен…

Об осторожности Рокшин не забывал ни на минуту. Чем ближе становился решающий день, тем осмотрительнее вел он себя. За два дня до мятежа сказался больным и никуда не выходил из дома.

Нервы его были так натянуты, что, когда в дверь кто-то резко, настойчиво постучал, Рокшин вздрогнул и чужим голосом приказал Лиде узнать, кто пришел. Она быстро вернулась.

— К тебе… А ты что такой бледненький, Евгений? — Даже и тут она не упустила случая уколоть его.

— Кто там?

— Парень какой-то… — Лида презрительно скривила пухлые губы.

— Впусти!

В квартиру вошел парень в зеленом френче, достал из кармана письмо, протянул Рокшину.

Вздрагивающими пальцами Евгений Иванович разорвал конверт, прочел небольшую записочку, облегченно вздохнул. Чернобородый писал:

«С другом детства встретился. Встреча была приятной. Входя в мое бедственное положение, он обещает оказать посильную помощь. А сейчас я нахожусь в компании легкомысленных господ и пытаюсь внушить им веру в превосходство трезвомыслия. („Он у анархистов“, — догадался Рокшин). Но пока мне это плохо удается, потому что не все господа в сборе. Соберутся они сегодня вечером. Буду рад, если вы захотите присутствовать».

Разорвав письмо на мелкие клочья, Рокшин бросил его в пепельницу. Парень стоял у стола, с любопытством осматривал тонконогие гнутые стулья, кресло, а диван даже пощупал рукой.

— Неплохо проживаете, — с простодушной завистью сказал он.

Рокшин рассеянно кивнул. Он думал, стоит ли ему идти на встречу с анархистами. Пожалуй, не стоит, Чернобородый договорится. Надо написать ему ответ… Нет, пожалуй, не стоит и писать.

— Для чего у вас эта штука? — спросил парень, показывая на диван.

— Сидеть… Отдыхать, — ответила Лида.

— Можно мне сесть?

— Садись, ради бога.

— Передай на словах: я прийти не могу. Ступай.

Парень с сожалением встал с мягкого дивана.

3

День клонился к вечеру, но жара не схлынула. Воздух, пропаленный солнцем, пропитанный мелкой пылью был сух и горек. Деревянные домики, заборы почернели еще больше, словно обуглились, того и гляди вспыхнут. Листочки редких тополей, опаленные зноем, обвисли. Федька распахнул свой зеленый френч, приспустил с плеч, оглянулся на окна квартиры Рокшина, плотно затянутые занавесками. Живут же люди! В доме чистота, прохлада. А тут… Млей на жарище, проливай сто потов, и за какие шиши, спрашивается? Волю теперь анархии не дают, поживиться совсем нечем. Да и не шибко нужны ему их крохи. Шкатулочка Федота Андроныча увесистая, в ней на первое время хватит. Пора бросать эту шатию-братию да обзаводиться своим хозяйством. Опять и Улька… Не подыскала бы себе жениха, пока он тут околачивается, девка она не из последнего десятка, на нее многие парни зарятся…

Размышляя, Федька и не заметил, как подошел к штабу отряда. В коридоре одернул френч, застегнул пуговицы и направился к своему начальнику. У него сидел тот человек, который отправлял Федьку с письмом к Рокшину, Савка Гвоздь с пластырем на виске и синяком под глазом. Опять перепало где-то… Передав слова Рокшина, Федька пошел к дверям, но командир его остановил:

— Иди с Савкой к его зазнобе, пусть она приготовит ужин. Мы соберемся у нее вечерком. Помогите ей… — Он бросил на стол пачку денег, пояснил Чернобородому: — Девка своя в доску. Там будет лучше…

— Все будет сделано в два счета. — Федька запихал деньги в карман.

На улице Савка начал его ругать.

— Выскочка, подхалим и лизоблюд — вот ты кто, семесюха-клохтуха! «В два счета…» Любка нас и на порог не пустит. Она с нами знаться не хочет. Видишь, как мне вывеску покарябала?

— Не бормочи! С чего бы ей?

— А кто ее знает. Будто белены наелась. Зубами скрипит, как тигра, и со сковородником на меня кидается и бьет по чем попало, сука подлая.

— Не пара ты ей, вот и гонит. Поедем со мной в деревню, женю тебя на Мельничихе.

Любку дома они не застали, но Савка заглянул под крыльцо, нашел там ключ, отпер двери. В комнате Любки все было прибрано. Пол помыт и застелен плетенными из лоскутков дорожками, на кровати чистые простыни, на столе — расшитая васильками скатерть.

— Гляди-ка!.. — удивился Федька. — Выгнала тебя и жить зачала по-людски. Раньше на полу твои окурки валялись, под столом битая посуда, и винищем воняло. Иди наколи дровишек, чтобы у нас под руками были.

— А сам чего?

— Иди, тебе говорят!

— Не кричи, блоха семейская! Не командирствуй!

— Это видишь? — Федька сунул к его носу кулак. — Ты эти крендели-мендели бросай! За всякие словечки я твою рожу распишу почище Любки. Понял?

С Савкой только так и надо. В первые дни, по деревенской своей недоразвитости, Федька смотрел ему в рот, и он распоряжался, как хотел, а потом сообразил, что Гвоздь — дурак и трус. Надавишь на него — и он съежится, как гриб на солнце, а если дашь волю — на шею сядет и ноги свесит.

Выпроводив Савку, Федька пересчитал деньги, половину спрятал в карман, остальные бросил на стол.

Хлопнули ворота. Федька выглянул во двор и засмеялся. У поленницы Любка распекала Гвоздя. Савка разевал рот, пытаясь что-то сказать, но она не давала ему говорить. Федька постучал по стеклу, и Любка, бросив Гвоздя, побежала в дом. Ворвалась, красная от гнева, закричала с порога:

— Выметайся сейчас же! Милицию кликну!

— Тише, Любушка-голубушка, тише. Я тебе не Савка…

— Одного поля ягода. Убирайся!

— Замолчи ты! Что за мода — орать на всю улицу. Мы по делу.

— Знать вас не хочу и дел никаких вести не буду!

Савка принес дрова, опасливо поглядывая на Любку, сложил поленья у печки, присел на краешек стула, готовый сорваться с него в любую минуту.

— Ты можешь, Любка, орать, пока не посинеешь, — сказал Федька, — но слушать я тебя не буду. Вечерком придут к тебе наши ребята, и ты сготовь для них выпить-закусить.

— Никого не пущу больше!

— Ты нашу братву знаешь, худо может получиться! — пригрозил Федька. — А сполнишь, тревожить больше не будем. И ты, Гвоздь, помни это, не досажай ей, а то сам за тебя возьмусь.

— Нет на вас, на проклятых, ни чумы, ни холеры! — сдалась Любка.

— Ты, Савка, помогай пока, а у меня еще дела есть…

Других дел у него, конечно, не было, просто решил пошляться по магазинам, посмотреть, что можно будет купить тут, когда станет обзаводиться своим хозяйством. Если знаешь, что все вещи, которые лежат на прилавке, на полках, можешь купить, ходить по магазинам страсть как интересно. Щупаешь товар, прицениваешься, прикидываешь, что тебе больше подходит, а на душе такая теплота и приятность! Мягкий диван, например, такой, как у Рокшиных, купить надо во что бы то ни стало. Если гость у тебя дорогой — садись на диван, если так себе — на табуретку.

Предаваясь этим сладостным размышлениям, Федька терся у прилавков до тех пор, пока не стали закрываться магазины. Тогда он не спеша пошел к Любке.

4

Готовила Любка стол машинально, часто опускала руки, не зная, за что взяться. Беспорядочные мысли теснились в голове, и ей было жаль себя. Все время какая-то недобрая сила заставляет ее делать то, от чего на душе лихота…

— Любочка, ты не сердишься? — заворковал Савка, заглядывая ей в лицо. Его подбородок, острый, узкий, как носок модного ботинка, зарос редкой щетиной, на виске бугрился грязный кружок пластыря с отлипшими краями. «Боже мой, до чего тошнотворная у него рожа!»

— Выйди отсюда!

— Но-но… Я за все сейчас отвечаю.

Любка взяла березовое полено.

— Кому говорю — уходи!

Трусливо пятясь, Савка задом открыл дверь, с крыльца крикнул:

— Я тебе, кошлатая, ноги повыдергиваю!

Любка заложила двери на крючок, села на стул и заплакала. Она плакала беззвучно, сидела неподвижно. Крупные слезы катились по щекам и сыпались на кофточку, расплывались двумя темными пятнами.

Выплакав все слезы, она раскрыла окно. На улице смеркалось. Над крышами домов кружились тонкокрылые стрижи, с веселым звиканьем ловили мошек. Почему около нее надоедливой мошкой вьются гнусные, гадкие люди, а такие, как Артем, сторонятся? Впервые увидев его, чутким инстинктом женщины она уловила разницу между ним и Савкой. Он был весь какой-то прозрачный, как промытое дождем стеклышко. Когда Артем опьянел, она увела его к себе, положила на кровать и поцеловала. Впервые в жизни, целуя, она испытывала щемяще-сладкую радость. Это было так удивительно и неожиданно, что она без раздумий прильнула к нему, как изнуренный путник к лесному роднику.

Он оттолкнул ее. Это тоже было неожиданно. Все мужчины, которых она знала, почти всегда добивались ее. А он ушел. Это показалось обидным, несправедливым. Но все-таки она искала встречи с ним. Безотчетно понимала, почему Артем избегает ее. Хотела задобрить. Рисковала головой, воруя револьвер. Думала, будет рад. А он… Обидел ее. «С тобой поговоришь и навроде воды болотной напьешься, лихотить начинает» — так он сказал, не постеснялся. Тогда она его обругала. А потом не находила себе места. Рассказать бы все, может быть, и понял бы. Не каменный же… Из-за него ушла от анархистов. Невыносимо стало жить рядом с ними. И, чего греха таить, надеялась: оценит такой поступок Артем. Все, кажется, сделала бы, чтоб он увидел, не такая уж она пропащая.

Любка вздохнула, подошла к столу и сдернула расшитую васильками скатерть. Не для таких гостей эта скатерть… Постелила другую, похуже.

На улице стало темно. В квадрате раскрытого окна мерцала голубоватая звезда. Любка зажгла лампу.

Пришел Федька и с порога крикнул:

— Окна-то закрой, дуреха! Не на смотрины люди собираются. — Увидев накрытый стол, он щелкнул пальцами: — Ого! Молодчага ты, Любка. Давай дернем с тобой по стаканчику, пока никого нету. А то привалят, в момент все слопают и выпьют.

Федька подошел к столу, разлил водку в стаканы.

— Напрасно ты меня выгнала тогда, на Гвоздя позарилась. Что в нем нашла? Сбоку, сзади, спереди — кругом хорек вонючий.

— Что ты, что Гвоздь — на одну колодку сшиты.

Один по одному собрались гости, уселись за стол. К еде и водке не притрагивались, ждали кого-то. Последними пришли двое: командир отряда и остролицый человек с короткой, черной, похожей на подкову бородой. Он сел на оставленное для него место, закурил папироску.

— Все в сборе?

— Все.

— Превосходно. Итак, первая наша задача — поднять переполох. Больше стреляйте и кричите. В шумихе не забывайте о главном. Несколько человек должны стоять за трибуной и, как только поднимется шум, хватать советчиков, вязать им руки и тянуть за угол. Там будут ждать подводы. Если окажут сопротивление — стрелять. Запомните, действовать нужно быстро, смело, решительно. Митинг начнется в час дня, в два часа все должно быть кончено. Вторая задача потруднее. Сразу после митинга мы должны разгромить Красную гвардию. Вам нужно поднять всех анархистов и ударить по штабу красногвардейцев.

Сборище зашумело. Послышались выкрики:

— Ударишь своим боком!

— На это не пойдем!

— Тихо! — прикрикнул незнакомец. — Все рассчитано. Вам на подмогу выйдет часть Березовского гарнизона. У нас больше сил и на нашей стороне внезапность.

Любка сидела у кухонного стола, напряженно вслушиваясь в разговор. Когда ее окликнули, она испуганно вскочила на ноги.

— Дай сюда стаканы, — приказал командир. — Горло пересохло.

Любка поставила стаканы на стол, накинула на плечи платок.

— Ты куда? — схватил ее за руку один из анархистов.

— За кудыкину гору, — Любка ударила его по руке. — Водки не хватит. Вас набралось столько, что бочки мало будет.

— Ну, иди. Погулять надо хорошо, завтра могут кокнуть… — Он выпустил Любкину руку.

— …возложила на меня. Я буду с вами до последнего момента. Сегодня ночью тут, а завтра… — услышала Любка слова незнакомца, закрывая за собой дверь.

Во дворе, у поленницы дров, она заметила человека. Остановилась у крыльца, держась за ручку двери, спросила:

— Кто это?

— Тише ты. Свой, кому же еще тут быть. Стою вот караулю, а они водку глотают. Порядок это, спрашиваю я тебя? Ты бы вынесла сюда, Любочка, маленько, — попросил часовой.

— Сейчас ничего нету. Я иду за водкой, жди. — Любка прошла за ворота, вернулась: — Ты один стоишь-то?

— Один. Поставили, слоняюсь тут, а они там разгуливают, чтоб им захлебнуться!

От дома Любка пошла шагом, свернув за угол, бросилась бежать под гору. Запыхавшись, она прибежала к Совету. У крыльца ее остановил часовой.

— Пропуск!

— Нет у меня никакого пропуска. Артем тут, красногвардеец, пусти меня к нему. Пусти! Не пустишь, большая беда случится.

— Это парень из Шоролгая, семейский? Нету его. Ушел домой недавно.

— Ох, боже мой, что я буду делать? А где он живет? Скажи, миленький мой, он тут где-то поблизости.

— Привязливая ты! Он на Думской живет. Пойдешь по Большой, свернешь налево. В четвертый дом от угла и заходи. Да живей мотай отседова. Командир увидит, спасибо мне не скажет.

Впотьмах Любка кое-как нашла дом на Думской, постучала в окно. Сквозь ставень пробивалась полоска света. На стук к окну кто-то подошел — света не стало видно.

— Артем у вас живет?

— У нас, — ответил из-за ставни женский голос.

— Пусть он выйдет на минуточку.

Полоска в ставне опять засветилась. Через минуту заскрипела дверь, стукнула щеколда ворот, и на улицу вышел Артем в белой нижней рубашке, босиком.

— Любка?! — удивился он. — Чего тебя черти носят по ночам?

— Артем, вас убить хотят! Беги скорее к своим… Всех убьют! — взволнованным шепотом говорила Любка.

Артем выслушал ее сбивчивый рассказ, недоверчиво протянул:

— А ты не брешешь?

— Убей на месте, если хоть словечко неправды сказала!

— Обожди тут. Я оденусь. Пойдем к Жердеву.

— Я не могу с тобой идти, Артем. Я выскочила на минутку, за водкой — сказала. Они ждать меня будут. Ты иди. Двери я оставлю открытыми на случай чего. Пойдете ко мне — опасайтесь: во дворе стоит часовой. Полбутылки я ему суну, пусть сосет, может быть, насосется к тому времени. Я пойду. А ты скорей, Артемочка…

Любка скрылась в темноте.

5

Неровным строем красногвардейцы вышли со двора Совета.

В переулке, вблизи Любкиной квартиры, отряд остановился. Жердев разделил его на три части и приказал:

— Глядите, ребята, в оба, чтобы и мышь не проскочила. Стреляйте только в крайнем случае. Берите живьем. Пошли.

Красногвардейцы тихо оцепили дом. Жердев тронул Артема за плечо и пошел вперед.

— Во дворе часовой, — шепотом напомнил Артем.

— Знаю, — тихо ответил Жердев.

Чем ближе к воротам, тем осторожнее, неслышнее шаги.

Калитка была полуоткрыта. Они остановились, и Артем просунул голову в щель. Из окна к крыльцу падал прямоугольник света, дальше, в темном углу у сарая-дровяника, кто-то икал, вздыхал, несвязно бормотал.

— Кто там? — шепотом спросил Жердев.

— Должно, часовой… Поет, а?

— Любка его напоила, — обрадованно зашептал Артем. Жердев тихо свистнул. Подошли красногвардейцы.

— Сейчас откроем калитку, и бегом во двор. Двое к часовому, остальные к окнам. Ты, Артем, за мной, в помещение, — прошептал Жердев и взялся за кольцо калитки. В это время дверь квартиры распахнулась, на крыльцо вышел человек.

— Саврасов! — окликнул он. Часовой не откликался. — Саврасов!

— Чего?

— Сейчас тебя сменим.

— Давай… иык… наполнили свои утробы! Иык…

— Да ты пьян, скотина? Ну обожди — я тебе дам… — угрожающе проговорил человек на крыльце, повернулся и исчез в помещении.

— Ну, живо! — Жердев распахнул калитку. — Не шумите!

В два прыжка он оказался у крыльца, на ходу выхватывая из кармана гранату. К двери подошел, ступая на носки. У Артема сжалось сердце. Он зачем-то пошарил на рубашке пуговицы… Дверь распахнулась… Жердев с наганом в одной руке и гранатой в другой встал у порога.

— Руки вверх!

Люди повскакали из-за стола.

— Руки вверх, паразиты, не шевелитесь!

У стола с тарелкой в руках стояла Любка, бледная, без кровинки в лице. Она тоже подняла руки вместе с тарелкой.

— Обыщи их, Артем, — приказал Жердев.

Артем взял винтовку под мышку, не спуская пальца с курка, шагнул к столу. И вдруг кто-то из анархистов ударил ногой в стол, он опрокинулся. Загремела посуда, упала и разбилась лампа; залитая керосином, ярко вспыхнула скатерть, хлопнул револьверный выстрел. Кто-то прыгнул в окно на улицу, там началась возня, потом послышались приглушенные стоны. На подоконник легли стволы винтовок.

В неровном пляшущем свете от горящей скатерти метались люди. Стреляли. Жердева Артем не видел. Сам он стоял в углу. Его не замечали. Когда к нему кто-нибудь становился спиной, Артем бил прикладом по голове. Мимо, прижимая к груди залитую кровью руку, пробежала Любка. За ней с наганом в вытянутой руке — командир анархистов. Артем выстрелил. Анархист упал.

— Сдавайтесь, сволочи, или мы перебьем всех вас! — прогремел голос Жердева. Анархисты стали поднимать руки. В помещение вошли красногвардейцы. Артем затоптал догоравшую скатерть, содрогаясь от отвращения, перешагнул через труп бородатого, прошел к кухонному столу. Здесь в полутьме кто-то сидел и плакал, всхлипывая по-ребячьи.

— Кто тут? — спросил Артем.

— Я это.

— Ты, Люба? Ты ранена?

— Не знаю. Рука болит.

— А лампа у тебя есть еще одна?

— Есть. Посмотри под столом. Она с керосином.

Артем зажег лампу, повесил ее на гвоздь в стене. Красногвардейцы уже разоружили анархистов. На полу, залитом кровью, лежали четверо убитых.

— Кто у вас главный? — тяжело дыша, спросил Жердев, засовывая наган в карман шинели и садясь к поставленному на место столу.

Анархисты молчали.

— Ну?

— Вот он, наш начальник, на полу…

— Введите-ка того прыгуна, — приказал Жердев красногвардейцам. Приведенный со двора человек был бледен, глаза его испуганно блуждали.

— Вы нас расстреляете? — спросил он у Жердева.

— Не, на второвские дачи отправим! — усмехнулся Жердев. — А пока отвечай, коротко и ясно. Где будет митинг? Когда? Кто его собирает?

— Митинг будет завтра. Кто собирает, нам неизвестно. Что за митинг, мы тоже не знаем. Мы обязаны арестовать руководителей Совета и разгромить Красную гвардию. Нам должны были помочь солдаты Березовского гарнизона.

— Что ты мелешь? — Жердев схватил анархиста за плечо. — Кто тебе это сказал?

— Этот вот! — анархист пнул ногой труп остролицего незнакомца с бородой.

— Кто он?

— Не знаю.

— Врешь!

— Честное слово. Никто не знает. Знал командир, но вы его…

— В штаб их, товарищи, — приказал Жердев красногвардейцам. — А этих унесите, в комнате наведите порядок.

Жердев повернулся к Любке, увидел кровь на ее руке, подозвал к себе, сам промыл и перевязал ей рану.

— Ничего, девушка, рана пустяковая.

Красногвардейцы вынесли трупы, собрали побитую посуду, вытерли с пола пятна крови.

— До свидания, Люба, мы уходим, — сказал Артем.

— Я боюсь здесь оставаться, не бросайте меня одну… — Любка прижалась к Артему, вздрагивая всем телом. — Они убьют меня…

Любку услышал Жердев.

— В самом деле, одной тебе будет жутковато, — сказал он в раздумье. — Придется кого-то здесь оставить. Семенов!..

— Нет-нет, не надо мне Семенова! Пусть остается Артем.

— Хорошо, пусть останется он.

Жердев передал Артему «лимонку» и вслед за красногвардейцами вышел, крикнув уже со двора:

— Дверь-то заложите!

В комнате стало тихо, пусто. Пол был затоптан, кое-где валялись осколки бутылок и тарелок. В разбитое окно врывался ветер, раздувал легкие занавески. Пламя в лампе колебалось, чадило. Любка ходила по избе молча, нянча перевязанную руку. Артем чувствовал себя виноватым перед Любкой. Не будь ее, опять бы многим хорошим ребятам пришлось распрощаться с жизнью. Подлые негодяи!..

— Больно, Любка?

— Нет, не очень…

— Дай я взгляну, что они с тобой сделали.

Он взял ее за руку, осторожно размотал тряпку. Пуля большого вреда не причинила, сорвала кожу повыше локтя. Но стреляли в упор, кожа была обожжена, в нее впились черные крапинки пороха. Артем сорвал листок герани.

— Заживет. Эти листочки хорошо помогают.

— Теперь, конечно, заживет. — Любка посмотрела ему в глаза и впервые за вечер улыбнулась, и Артем тоже улыбнулся.

— Давай приберем в избе, — предложил он. — В такой грязище и сидеть тошно. Тебе не холодно? Окно закроем, может?

— Не нужно, — отозвалась Любка.

Она намочила веник и стала подметать в комнате. Приблизившись к кровати, вдруг отпрянула, лицо ее перекосилось от страха. Ничего не говоря, показала под кровать пальцем. Артем нагнулся и тоже попятился. Под кроватью были видны чьи-то ноги в грязных сапогах. Он схватил винтовку и щелкнул затвором.

— А ну, вылазь!

Под кроватью кто-то завозился. Показалась голова с русым всклокоченным чубом. Человек на четвереньках выполз, поднялся на ноги.

— Брось свой дробовик, Артемка, а то я со страху помру.

— Федька! Ты как попал сюда? — опуская винтовку, удивленно воскликнул Артемка.

— Не в том штука, как попал, а в том, как уцелел. Ловко втюрился, черт возьми! Хорошо, что сдогодался под кровать нырнуть. Могли ухайдакать ни за грош. И хорошо, что тебя тут оставили. Шибко мне неохота с вашим Жердевым свидеться.

— Не отпускай его, Артем, — исподлобья глядя на Федьку, сказала Любка. — Он больше всех тут хлопотал.

— А ты помалкивай, стерва, я до тебя еще доберусь! — вскипел Федька. — Не твое, потаскуха, дело! Я тебе…

— Кончай такие разговорчики, Федька. Тронешь пальцем Любку — лихо тебе будет.

— Быстро вы спелись, — ядовито усмехнулся Федька. Но, увидев, что Артему это совсем не нравится, со смирением сказал: — Я, Артем, давно думал отшатнуться от анархии. Ты верно тогда говорил, что люди нечистые. Я, дурак, не послухал тебя… Сейчас, ежели ты не отпустишь, меня могут поставить к стенке, им что — нашей крови не жалко, и разбираться они не станут. А ведь я уже домой собрался. Жениться хочу. Проси отпуску, на моей свадьбе погулять.

— Ты мне зубы не заговаривай! Вместе с этими гадами наших ребят стрелять собирался. А ну, давай сюда твой наган!

— Очнись, Артемша. Ты на кого кричишь?

— Замолчи!.. Я могу и в зубы тебе дать сейчас. Давай сюда наган!

Федька отстегнул кобуру, бросил на кровать.

— Быстро ты в большевистскую веру перекрестился. Друг тоже называется…

— Друг, говоришь… А если ты завтра в меня с этого самого нагана пулю всадишь? Пусть не в меня, пусть в другого. А за что? Сволочь ты распоследняя, вот ты кто, Федька!

Федька стоял насупившись, смотрел на свои сапоги.

— Что молчишь, уши заложило? — спрашивал Артем.

— Я тебе сказал: бросаю анархию, не нужна она мне… Стрелять в ваших я бы все равно не стал. Зря ты набросился на меня.

— Ничего не зря, знаю я тебя, субчика! — сказала Любка.

— Не зуди, сука!.. Не выводи меня из терпения. Не могу я слушать, когда ты лезешь учить, потаскуха продажная! — озлобился Федька.

— Еще раз говорю тебе: Любку не трогай…

— Я продажная, да? — Любка подлетела к Федьке. — А ты, думаешь, лучше меня! Ты за рублишко кого хочешь продашь…

— Отвяжись!.. Отгони ее, Артем. Доведет до греха. Артем, ить мы с тобой тут жить зачинали, неужели же ты…

— Ладно, уходи отсюда… Но помни, Федька, спутаешься еще раз с такими же гадами, я тебя жалеть не стану. Вот тебе мое слово.

— Не надо было его отпускать, — сказала Любка, когда Федька ушел. — Он нахальнее всех тут был.

— Свой парень, Люба… Может, очухается, не полезет больше…

— Попади ты к нему — он тебе покажет, какой он свой. Все они один другого подлее.

— Я, Люба, по правде сказать, и сам виноватый, что он с ними схлестнулся. К своим надо было тянуть… Не смог… А ты, Любаха, с чего к ним прибилась?

— Стыдно про это рассказывать, Артем, — глухо сказала Любка. — Но тебе я расскажу все до капельки… Отец на войне потерялся, мама померла, стала жить я у старшего брата. Семья большая, ничего не хватает. Невестка, жена его, поедом меня ела. Как ни старайся — не угодишь. День и ночь пилила. Ну, ушла я от них. Подружка моя пристроила меня в прислуги к Кобылину. Сперва жилось ничего. А потом — купец давай подъезжать ко мне. То брошку, то сережки, то ситчику на платье подарит… Что я могла поделать? Поревела и смирилась. Баба его вскоре проведала про наши дела, оттрепала меня за косы и выставила за дверь… Спать негде, есть нечего. А на дворе осень… — Любка всхлипнула. — В это время и подвернулся Савка. Уж лучше бы мне с голоду помереть, хотя кому же охота умирать прежде времени… Так и жила, пока тебя не встретила…

Любка замолчала. Артем взял ее за плечи и тихонько притянул к себе. Любка вздрогнула, прижалась к нему и затаила дыхание. Посидели молча, словно в ожидании чего-то.

Лицо Любки было задумчиво, спокойно. На улице брезжил синий рассвет. Неуверенно, через силу она спросила:

— Смогу я, Артем, жить по-людски, руками себе на хлеб зарабатывать?

Артем ответил не сразу. Он смотрел в окно на бледное небо, усеянное легкими хлопьями облаков, на заросший лебедой и дурманом двор. Под окном была разбита маленькая клумба. За цветами давно не ухаживали, их почти задавила лебеда. Ночью сапоги красногвардейцев вытоптали, изломали, вбили в землю стебли лебеды, но цветы на клумбе как-то уцелели и сейчас сгибались под тяжестью обильно выпавшей росы. Уцелела, осталась нетронутой и лебеда в углу, под забором. Отсюда она опять поползет на клумбу.

— Тяжело тебе, Люба, знаю. Чем смогу — помогу…

Мог ли думать Артем, что это утро — последнее мирное утро, за ним бешено понесутся дни и ночи, озаренные вспышками залпов, пламенем пожаров…

6

В кабинете Серова было накурено, дым рыхлым войлоком висел над головой, свет лампы едва пробивался к дальним углам, лица людей от этого казались мрачными, с темными тенями под глазами.

— Итак, что нам известно? — спросил Серов, обращаясь к Жердеву.

— Почти ничего. Мы не знаем, поддержит их часть Березовского гарнизона или весь он переметнется… Неизвестно, сколько людей у них здесь, в городе, как они вооружены.

— Кто тот, убитый?

— В том-то и штука — ни одной бумажки в кармане. Из арестованных никто его не знает. И надо же, навернулся, сволочь, на пулю!

— Давайте начнем с того, что нам известно, — Серов распахнул форточку, и в кабинет потекла предутренняя свежесть. — Митинг они отменить уже не смогут.

— А если запретить? — спросил Игнат Трофимович.

— Зачем? Мы просто загоним нарыв внутрь.

— И кривотолки будут, — добавил Сентарецкий. — Вот-де ваши Советы, рот затыкают.

— Не дело говоришь, Тимофей Михайлович, — возразил Игнат Трофимович. — Разрешить митинг — значит, придется идти на него нашим товарищам. Не пойти, опять кривотолки: испугались, мол.

Жердев слушал, нервно подергивая ремень портупеи, ждал, что скажет Серов, но Василий Матвеевич сидел молча, плечи его сутулились больше обычного, словно ответственность обрела вдруг вес и навалилась на него всей тяжестью. По привычке он покусывал ус, переводил внимательный взгляд с одного на другого.

— Можно мне, Василий Матвеевич? — спросил Жердев и, зная за собой слабость вспыхивать порохом, заговорил медленно, с расстановкой: — Митинг, конечно, пусть проводят. А мы выставим пулеметы, окружим, арестуем головку заговора.

— А как ты узнаешь, кто головка, кто нет? — сказал Сентарецкий. — Вот что я предлагаю. Пусть они проводят митинг, и поскольку там, надо думать, речь пойдет в первую очередь о продовольствии, разрешить мне от имени Совета выступить с разъяснением.

— Что ты им разъяснишь? — спросил Серов. — Подставлять свою голову глупо.

— Хороши же мы будем, если не пойдем.

— Хороши мы будем, Тимофей Михайлович, если сумеем без потерь, без кровопролития обезвредить заговорщиков. А доказывать им, что мы храбры — для чего? У меня есть такое соображение… На митинг, для охраны порядка направим Жердева и человек двадцать красногвардейцев. Остальных красногвардейцев стянуть у Совета. Березовский гарнизон… Не думаю, что солдаты пойдут против Советской власти, и все же надо обезопасить себя и с этой стороны. Сможем мы выставить заслон на дороге в гарнизон?

— Сможем. У нас еще есть отряд интернационалистов, — ответил Жердев.

— Да, интернационалисты… Отряд придется разделить. Часть — в заслон, часть — на охрану телеграфа. Давайте, товарищи, обсудим…

Разошлись на рассвете. От бессонной ночи у Жердева болела голова, познабливало. Шагая в штаб, он зябко кутался в шинель. Отдав необходимые распоряжения, попросил дежурного вскипятить на плите чаю. Плита была в маленькой боковой комнатушке, там Жердев нередко отдыхал на топчане, застланном газетами. В комнатушке его нашел Артем.

— Разрешите идти домой? — спросил он.

— Как с той девахой? Порядок?

— Порядок, товарищ Жердев.

— Давай чай пить. — Жердев подвинул кружку, наклонил медный, на полведра чайник. Из носика побежала дымящаяся струйка. — Домой сегодня не пойдешь. При мне будешь.

Пошарив в столешнице, Жердев достал кусок черствого хлеба, луковицу, соль, завернутую в бумажку.

— Наваливайся… Ты, помнится, говорил, что охотой занимался.

— Какая там охота, товарищ Жердев, сшибал по мелочи. Некогда было.

— Эх, вырваться бы когда-нибудь в тайгу! — От чая у Жердева прояснило в голове, прошел озноб. — Я ведь старый таежник. С Урала я, а леса у нас тоже богатые. Но и мне потешить душу охотой удавалось редко. Занимался охотой да на другую дичь. Я ведь из «лесных братьев». Не слышал? Были такие соловьи-разбойники. Грабили, запугивали сволочь всякую. Это уж на каторге я немного образовался, понял, что жизнь, шаря на большой дороге, не переделаешь.

Перед тяжелым или опасным делом Жердев почему-то всегда становился мягким, разговорчивым, и говорил всегда о чем-нибудь постороннем. Ему приятно было сейчас видеть удивление на лице Артема. Эх, парень, парень, удивляться тут нечему, не будь вокруг столько нечисти, и он, Жердев, не твердел бы от ожесточения.

…День был обычный. Как вчера и позавчера, как и много дней назад, открывались лавки, магазины, шли на базар торговки, домохозяйки.

Красногвардейцы с винтовками, закинутыми за плечи, перепоясанные патронташами, молчаливые и серьезные, неровным строем шли по улице. Дул легкий низовой ветерок, смахивая с тротуаров мусор, взвихривая песчаную пыль.

На красногвардейцев никто не обращал внимания — привыкли.

На Соборной площади, у школы, собралось уже немало разного люда. Мужики, казаки, купцы стояли группами, разговаривали.

Красногвардейцы выстроились вдоль стены, поставили винтовки «к ноге». Толпа была настроена мирно. Над красногвардейцами добродушно подшучивали. Все, кажется, были безоружны. Несколько молодых бабенок стояли недалеко от красногвардейцев. Они перекидывались крепкими шуточками с парнями.

Народу становилось все больше, толпа уплотнялась, придвигалась ближе к стенам домов. Там, над головами людей, поднялись и опустились оглобли. Артем догадался: прикатили телегу. На нее поднялся человек в старом аккуратном полувоенном костюме. Жердев выпрямился, впился глазами в оратора, красногвардейцы подтянулись, выровняли строй. Толпа подалась к телеге… Оратор говорил медленно, нудно. Люди разочарованно отворачивались, свертывали цигарки, разговаривали, сплевывая себе под ноги.

Первого оратора сменил здоровенный мужчина в казачьей папахе. Его могучий голосище раскатился по всей площади:

— Граждане! Земляки! Люди русские! За что мы кровь свою проливали? Зачем завоявывали лучшую жизнь? Завоявали себе на шею кровососов. Посадили душегубов к власти, они бражничают, жизню куражат, а мы дохнем от голода. Почему запрещена вольная торговля хлебом? Да потому, что Совдепу выгодно морить людей, доводить их до крайности. Голодного легче захомутить и заставить работать на себя. Не верьте комиссарам, когда они говорят, что хлеба нету. Они лгут, обманывают нас. Хлеб, граждане, запрятан в подвалы, он преет от сырости, комиссарам его некуда девать…

Толпа зашевелилась, загудела пчелиным роем.

— …ночами его возят топить в Селенгу.

— Врешь, мерзавец! — закричал Жердев. Но его крик тонул в грозном рокоте толпы. Отдельные выкрики слились в общий гул возмущения. «Начинается»! — Пальцы Артема, сжимающие винтовку, повлажнели.

— Артем, в случае чего, сколь есть духу — к телеграфу! Там Андраш Ронаи со своими ребятами. Веди их сюда немедленно. А вы, ребята, держите ухо востро. Зря в драку не ввязывайтесь! — Торопливо отдал приказание Жердев и врезался в бурлящую толпу. Расталкивая людей, он пробился к оратору, вскочил на телегу.

— А ну, брысь отсюда, контра! — крикнул он.

Толпа притихла. Тишина была настороженной, тревожной.

— Ты видел, подлая твоя душа, как топили хлеб в Селенге? — Жердев, размахивая кулаками, надвигался на крикуна. Тот пятился. Ростом они были почти одинаковые, только Жердев чуть ли не в два раза тоньше оратора. По толпе прошелестел веселый смешок. К телеге проталкивались какие-то люди, охватывая ее со всех сторон.

— Ты что, язык проглотил? — допрашивал Жердев.

Оратор приободрился, перестал отступать.

— Но-но, потише! Ты не в красном застенке, — он оттолкнул Жердева, повернулся к толпе: — Правда — она завсегда глаза колет. Люди! Комиссары от немцев жалование получают. А главного комиссара, Ленина, прислали из Неметчины в запломбированном вагоне!

Жердев ударил его кулаком по затылку. Оратор взмахнул руками, нырнул в толпу.

— Расходись, сволочь! — бешено закричал Жердев.

В воздухе свистнул камень, тюкнулся о стену, выше головы Жердева. На телегу ринулись несколько человек. Замелькали кулаки, дубинки, истошный крик резанул по сердцу.

— Бей советчиков!

На секунду показался Жердев. Голова его была обнажена, со лба на висок стекала кровь. Взмахнув наганом, он прыгнул с телеги в толпу. Хлопнуло два выстрела, сразу же кто-то взвыл… Затрещали заборы… Крики, матерщина, топот ног — все смешалось.

Жердеву удалось вырваться из толпы. Он отступал, держа наган в левой руке, правая висела как плеть. Красногвардейцы бросились ему на выручку. Между ними и командиром была толпа. В красногвардейцев полетели колья, камни. За Артемову винтовку ухватился плосколицый детина. Вместе с винтовкой он притянул Артема к своей груди, дохнул в лицо сивухой, злобно просипел:

— Попался, красный гаденыш!

Артем рванул винтовку к себе, но волосатый был силен. Он отступил от Артема и начал выворачивать винтовку из рук. Артем уперся ногами в мягкую песчаную землю и вдруг на мгновение отпустил винтовку, и волосатый, потеряв равновесие, рухнул на спину. Артем подскочил к нему, ударил ногой в плоское лицо, подобрал оружие и бросился к товарищам, сдерживающим озверевшую толпу. Жердев был далеко впереди, он медленно отступал, размахивая наганом.

— Ребята, назад! — кричал он красногвардейцам. — Не лезьте в толпу, растерзают! Не стреляйте!

Вокруг Жердева образовалось кольцо. Оно неумолимо сжималось. Жердев остановился, выбросил вперед руку с наганом. Пуля провыла низко над головами людей. В толпе произошло короткое замешательство. Жердев воспользовался этим, пробился на улицу, побежал. Он бежал с трудом, теряя силы с каждым шагом. Увидев открытые ворота какого-то двора, он свернул туда. Толпа настигала. В глубине двора был подвал. Жердев кинулся к нему. Вслед ударили выстрелы. Он качнулся, пальцы руки разжались, наган упал. Жердев медленно повернулся, сделал несколько шагов навстречу толпе. Почти одновременно хлопнуло три выстрела. Жердев осел на землю.

Глотая слезы, Артем бросился к площади. Слишком поздно он вспомнил о приказе Жердева. В переулке он остановился. Здесь было полно бричек, пролеток, телег, оседланных лошадей. Артем отвязал ближайшую лошадь, вскочил в седло. К нему с криком подбежал мальчик в казачьей фуражке. Он вцепился ручонками в стремя:

— Это батин конь, не трогай!

— Уйди, убью! — пригрозил Артем и галопом поскакал к телеграфу.

Андраш Ронаи, увидев Артема, сразу понял, что дела в городе приняли плохой оборот. Еще ни о чем не спрашивая, он подал команду, и, пока Артем рассказывал, что произошло, отряд интернационалистов построился и быстрым маршем двинулся к площади.

Город точно вымер. Магазины закрылись. Занавески на окнах домов были опущены. Чем ближе к площади, тем больше следов разгула погромщиков. Посредине улицы лежала разбитая бочка, валялись втоптанные в грязь кружки и стаканы, раздавленное ведро. Чуть дальше висела на одной петле сорванная дверь кооперативной лавки, на тротуаре валялись рассыпанные голубые пуговицы, стеклянные брошки и бусы. Ветер полоскал кусок ситца на ветвях тополя.

У магазинов купца Второва отряд разделился, часть его пошла на Соборную площадь, часть — к Совету.

У здания Совета улица была запружена народом. Это, бросив работу, прямо от станков и верстаков пришли рабочие депо, пивоваренного завода, типографии. Отряд интернационалистов смял строй, растворился в толпе. От Соборной площади на носилках принесли труп Жердева и еще четырех красногвардейцев, положили в ряд у стены Совета на утоптанную множеством ног землю, и все, кто там был, разом, словно по команде, сняли шапки. Тишина наступила такая, что Артему собственное дыхание казалось громким, как вздохи кузнечного меха. Ветер, прорываясь сквозь толпу, пошевеливал короткие волосы Жердева, и Артему было жутко смотреть, как русые пряди то припадают ко лбу, то упрямо топорщатся.

Тяжелым и медленным шагом, будто под его ногами прогибалась земля, к убитым подошел Серов, поправил шинель, прикрывающую тело Жердева; в тишине, чуткой, словно натянутая тетива лука, его слова, сказанные глухо, сдавленно, услыхали все.

— Прощай, Василий… Прощайте, товарищи… — Он поднял голову, глаза за стеклами очков были переполнены скорбью; она медленно, точно полая вода, уходила вглубь, и глаза сухо заблестели, все черты лица заострились. — Злоба и корысть, страх и ненависть заставляет выползать из глухих закоулков накипь прошлого. Их помыслы — убить, задушить, растоптать! И нет никаких других. Но нас не растоптать! Не выйдет! Кровью павших братьев клянемся: не выйдет!

Все внутри у Артема стягивалось в тугой узел. Дрожь пробегала по телу и замирала в цепенеющих пальцах, и губы непроизвольно шептали: «Не выйдет!».

Убитых унесли в Совет. Люди нехотя стали расходиться, тихо, вполголоса разговаривая, а Артем все еще стоял на месте, сжимая в одной руке винтовку, в другой — фуражку. Из поредевшей толпы прямо на него вынырнул Рокшин, на ходу натягивая шляпу. Острый, беспокойный взгляд скользнул по лицу Артема и остановился.

— A-а, это вы… — узнал он. — Печальное событие… Но этого следовало ожидать! Когда долготерпению народа приходит конец, он дает отпор. Таков ответ на большевистское насилие! — скороговоркой, не заботясь, слушает ли его Артем, сказал Рокшин, и вдруг, разглядев в его руках винтовку, споткнулся: — Откуда у тебя оружие? Ты, если не ошибаюсь, должен был строить мосты.

Артем закинул винтовку за плечо, надел фуражку.

— Трепач!

— Что, что, я вас не понимаю?

— Ты трепач, ботало с длинным языком. А туда же — «революция».

7

Расследованием руководил Серов. Сразу же после мятежа было арестовано около двухсот подозрительных. Большинство вскоре выпустили, задержали тридцать человек. Просматривая список этой тридцатки, Серов обратил внимание, что почти все они состояли членами союза строительных рабочих. Почти все — беженцы…

Вызвали Рокшина.

— Вы меня не надолго? — спросил он.

— А что, торопитесь?

— Да, сегодня у нас назначено расширенное заседание комитета. Будем обсуждать прискорбное событие, происшедшее на Соборной площади.

— Это интересно. — Серов спрятал список в стол, попросил: — Садитесь ближе… Мне хотелось бы знать о вашем отношении к этим событиям. О вашем личном отношении.

— Не стану кривить душой, Василий Матвеевич, кровопролитие вызвано безответственностью власти… Режим насилия — я давно знал это — неминуемо должен был привести…

Серов спокойно смотрел на Рокшина. Евгений Иванович говорил долго, перечислял, загибал тонкие, сухие пальцы, примеры незаконных, по его мнению, действий Совета. Серов все так же смотрел на него. И этот взгляд смутил Рокшина, он начал сбиваться, повторять отдельные фразы, наконец замолчал.

— Продолжайте.

— Я все сказал.

— Все ли? Например, вы умолчали о такой мелочи, как ваше участие в этих событиях. Вы из скромности умолчали, не правда ли?

— Участие… — Рокшин закашлялся, вынул из кармана платок, вытер тонкие губы. — Участвовал я, это верно. Но как посторонний наблюдатель… Поэтому я свои суждения основываю…

— Евгений Иванович, вы лжете, — негромко сказал Серов, и лицо его скривила гримаса презрения. — Вы, как змея кожу, сменили убеждения, отреклись от товарищей и предали их. Ничего у вас не осталось, даже элементарной порядочности. — Серов достал из стола список, протянул Рокшину. — Вам знакомы эти имена? Ах, не знакомы…

— Позвольте, позвольте…. — На светлых залысинах Рокшина заблестели мелкие росинки пота.

— Что — позвольте? Лгать? Вскармливать убийц в вашем союзе?

— Я, Василий Матвеевич, говоря откровенно… Уважая вас и памятуя о каторге, о доброте… — Тонкими пальцами Рокшин вцепился в кромку стола. — Я снова в подавленном состоянии духа…

Серову стало противно.

— Перестаньте юлить, Рокшин! Вы арестованы. Нам пока не известно, что вы за шестеренка в ржавой машине, собранной из старья и смазанной заграничным маслом, но мы это узнаем.

Рокшина увели. На краю стола осталась забытая им шляпа. Серов брезгливо взял ее и бросил на стул, на тот самый, где только что сидел Рокшин, встал к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Предательство… Худший из человеческих пороков, самый гнусный и омерзительный. Можно как-то простить того, кто совершает тяжкую ошибку по неопытности, недомыслию или беспечности, но предателя, с его расчетливой подлостью, закрашенной лицемерием, предателя, который живет рядом с тобой, иногда ест, пьет из одной чашки, а сам ждет удобной минуты, чтобы ударить тебя в самое уязвимое место, обменять твою свободу, твою жизнь на свое гладенькое благополучие, нельзя оправдать ничем, и нет для него ни пощады, ни милосердия. Предательство… Ему ли не знать, что это такое. Вспомнишь о «Вороне», и от ненависти темнеет в глазах.

За дверями кабинета ждет встречи бывший полковник Чугуев. Совет отстранил его от командования. Правильно ли это? В гарнизоне орудует враг — кто он? Чугуев? А почему бы и нет. Но может быть, и не он. Полковника Серов не вызывал, сам пришел — зачем?

Серов повернулся от окна, быстро прошел к двери, пригласил Чугуева войти.

— Я все отдавал армии, воевал, пролил кровь за землю своих отцов. — Чугуев был возбужден, но старался сдерживаться, и это ему удавалось, лишь временами в голосе прорывалась хрипота. — Я не разбираюсь и не имею желания разбираться в тонкостях вашей игры. Но вот что мне не понятно. Вы много говорите о свободе совести, личности и прочих красивых вещах и в то же самое время лишаете человека права заниматься тем, чем он всю жизнь занимался. И почему? Да только потому, что человек не принадлежит вашей партии.

— А кому он принадлежит, этот человек? Или вы считаете, что это нам безразлично?

— Безразлично вам или не безразлично, не мое дело. Я солдат, а дело солдата — защищать свою страну, свой народ.

— Не надо громких слов, — попросил Серов. — Скажите, вы оставите солдата в охранении, если он не знает пароля?

— Конечно, нет.

— А чего хотите от нас? Вы — часовой, не знающий пароля, и в этом все дело.

Чугуев помолчал, наморщив лоб, не очень уверенно сказал:

— Пароль, мне кажется, я знаю. Вы отстранили меня по другим соображениям.

— По каким же?

— Вы подозреваете меня…. — Чугуев слегка запнулся, ноздри его горбатого носа побелели, — что я могу нанести удар в спину. Так?

Прямота Чугуева располагала к себе. Серову захотелось сказать бывшему полковнику, что он отстранен не из-за подозрения в измене, а из простой предосторожности и как только все войдет в свое русло, Совет, очевидно, решит, где лучше использовать его воинский опыт. Но поскольку на самом деле все обстояло сложнее — логика подсказывала, что Чугуеву, больше чем кому бы то ни было, не по душе новые порядки в армии, и естественно ждать от него действий, направленных против тех, кто утверждает эти порядки, — поскольку все было очень не просто и сглаживать разговор значило уходить от него, Серов, преодолевая отвращение к слову «подозрение», сказал:

— Подозреваем? Да, это так.

— Что же… Спасибо за откровенность, но… — Чугуев поднялся, надел фуражку, непроизвольным движением поправил ее. — Впрочем, до свидания…

Повернулся, пошел. Спину туго обтягивала пропотевшая на лопатках, выгоревшая гимнастерка.

— Подождите, пожалуйста. Я сказал не все. Садитесь.

Машинально, не глядя, Серов оторвал угол газеты, свернул папироску. Все делал медленно, выгадывая время. Да, он сказал ему не все, но и не все решил для себя. Не может он, не имеет права так вот оттолкнуть человека. Если он не враг — станет врагом. А если враг? Сердце не верит в подлость этого человека с прямым и твердым взглядом, но можно ли в таких случаях полагаться на сердце: не подведет ли оно?

— Поймите наше положение. На востоке — Семенов, на западе — чехи, здесь — недобитая контрреволюция, и слишком много зависит от людей, в чьих руках оружие… — Серов оборвал себя, поняв, что он говорит не совсем то, что нужно, помолчав, твердо закончил: — Верят вам солдаты — поверили и мы.

— Спасибо, — просто, как должное, принял это Чугуев. — Я не заставлю вас раскаяться.

— К вам мы назначим комиссара.

— А кто будет комиссаром?

— Стрежельбицкого или Черепанова…

— Пожалуйста… Но если можно, не Стрежельбицкого.

— Почему?

— Его не любят солдаты.

— Посмотрим. Пошлите их ко мне.

«Не любят солдаты»… Фраза, брошенная Чугуевым, засела в голове, и Серов все время помнил о ней во время разговора с Черепановым и Стрежельбицким.

Грубое, непривлекательное лицо Черепанова было пасмурным, большие костистые руки сжаты в кулаки. Стрежельбицкий курил, щурился от дыма, изредка бросал на Серова настороженно-тревожные взгляды.

— Скажите, в день мятежа все солдаты были на месте? — спросил Серов.

Стрежельбицкий затянулся, выпустил густое облако дыма. На минуту его лица не стало видно.

— Одно подразделение выходило на учение, — ответил он, — остальные гарнизон не покидали.

— Кто проводил учения?

— Я проводил, товарищ Серов. А что?

— Где вы были?

— В окрестностях города, у Лысой горы.

— Солдаты были вооружены?

— Да, конечно.

Стрежельбицкий растер в пепельнице папироску, его пальцы едва заметно дрожали.

Под взглядом Серова он подался вперед, навалился на стол грудью, вполголоса сказал:

— Вы это связываете с беспорядками в городе? У меня есть кое-какие предположения. Накануне я встретился с Чугуевым. Он был чем-то обеспокоен. Начнет говорить про одно, перескочит на другое…

Черепанов хмыкнул, пробасил:

— Не разводи барахолку со своими выдумками. Чугуева и я видел в тот вечер. Никакого беспокойства у него не приметил… Не тот прицел берешь…

— Вполне возможно, что я ошибаюсь, — охотно, слишком уж охотно и поспешно согласился Стрежельбицкий.

Позднее, наедине с Черепановым, Серов сказал:

— Можем ли мы проверить, что за человек Яков Стрежельбицкий? Есть в нем что-то неприятное, настораживающее.

— Вертячий он. На одной ноге, будто железный петух на трубе поворачивается. А проверить… Будьте спокойны, Василий Матвеевич, я с него глаз не спущу.

8

Припекало с самого утра. Застойный воздух к обеду стал обжигающе сух и тяжек, даже мухи, обычно звеневшие на стекле, собрались под потолок, куда не попадали лучи солнца. Артем после ночного дежурства выспался плохо, поднялся с тяжелой головой. Спросил у тетки Матрены, нет ли из Шоролгая письма. Он спрашивал ее о письме каждый день, и она всякий раз отвечала: «Ничего нет».

Шагая в Совет, он с тоской смотрел на дома с плотно закрытыми ставнями окон на солнечной стороне и думал о Нине, жалел, что поторопился уехать, не сказал ей в глаза… А что он мог ей сказать? Разве она что-нибудь обещала?

В ограде Совета в тени сидели на земле красногвардейцы, курили махорку. Артем тоже сел, попросил закурить, затянулся раз и закашлялся, бросил папироску.

— Не приучивайся, парень, — сказал пожилой красногвардеец. — Новость слышал? На Байкал поедем…

Прижимаясь спиной к некрепкому забору, Артем рисовал на песке лошадь под седлом и девушку на лошади. Письма он так и не получит. На Байкале доведется пробыть, видимо, не день и не два, и не известно, что там его ждет, а он едет туда с камнем на сердце. Эх, Нина, Нина!.. И чем тебе приглянулся тот желтоглазый приказчик?..

Из Совета вышел Андраш Ронаи, черный, худой, будто высушенный солнцем в наглухо застегнутой гимнастерке, пояс оттягивал маузер в деревянной кобуре. Красногвардейцы построились. Ронаи, плотно сжав тонкие, неулыбчивые губы, прошел вдоль строя, с мягким акцентом сказал:

— Получите продукты. До шести вечера свободны. В шесть — на вокзал. Все.

Получив продукты, Артем пошел навестить Любку. Горячий знойный воздух загустел, томящей тяжестью наливалось тело, а на высветленном лучами небе ни облачка, но чувствовалось, что где-то за горами в гнетущей тишине рождаются грозовые тучи. Окна в Любкиной комнате были распахнуты, но духота стояла такая же, как на улице.

— Посиди маленько, я сбегаю недалеко, раздобуду еды, — сказала Любка.

— Не надо. Я и сам могу угостить тебя. — Артем выложил из мешка все, что получил на складе: булку хлеба, немного масла и сплавленные в ком конфеты.

— У-у, ты богато живешь! — всплеснула руками Любка, и, стараясь, чтобы это звучало не особенно печально, добавила: — У меня скоро опять будет нечего есть. Денег осталось мало, а все так дорого…

— Ты по карточкам не получаешь?

— Кто даст мне карточки, — вздохнула Любка.

— Ну как же, я сам видел, как товарищ Сентарецкий выписал тебе карточки. Я договорился с ним насчет твоей работы.

— Ты договорился о работе?

— Ну, конечно. Не пойдешь же ты обратно к тем негодяям. Неважнецкая, правда, работенка — в госпитале простыни стирать. Но ты не отказывайся, Люба…

— Какой ты славный, Артем! — тихо сказала Любка. — Я что хочешь буду делать, только бы не возвращаться к старому…

— Ты держись, сама с собой будь строже. Заблудиться недолго, Люба. Я когда сюда приехал, ничего понять не мог. Ходил по городу, разинув рот…

— Чай пить будем? Сейчас я согрею, — Любка подошла к печке, взяла полено.

— Ждать я не могу. Уезжаю сегодня.

— Куда? Надолго? — полено выпало из ее рук.

— Кто же знает, надолго ли…

— Что же мне теперь делать? — растерянно спросила Любка.

— Как — что? Работать. У нас люди хорошие, не то, что анархия эта.

— Так мне и везет!.. Одно найду — другое потеряю, — не слушая Артема, говорила она. — С тобой разговаривать мне хорошо было. Я бы и матери не сумела сказать того, что тебе говорила…

— Ты сама себя изводишь, Люба. Что с того, что ты мне говорила. Я же не один такой. Присмотрись к людям — и поймешь: вроде худой человек, хоть брось, а потом проступит невзначай у него доброе-то, станешь разбираться, а он насквозь хороший. Тебя я тоже считал нехорошей девкой, сторонился. Вот оно как получается. Ты не расстраивай себя.

— Тяжело мне, Артем. Ты умный, добрый, а не видишь… Будь ты тут, я бы всю тяжесть легонько перенесла. Весточку-то напишешь?

— А то как же? Напишу, Люба.

— Я провожу тебя? — робко спросила она.

— Провожать, по-моему, нельзя. Эшелон военный.

Любка спохватилась, торопливо налила в стаканы теплый чай, нарезала хлеб.

— Садись, кушай.

Сама она есть не стала, отхлебнула глоток чаю, пригорюнилась, подперла рукой щеку.

— Артем, когда вернешься в город, придешь ко мне?

— А как же, приду… Ты для меня, можно сказать, наилучший товарищ. Сколько людей ты от смерти спасла! Это я хорошо понимаю. Другие — тоже…

— О людях я не думала. Все ради тебя. Скажи, Артем, у тебя есть зазноба?

Артем захлебнулся чаем, сердито сказал:

— Почему у тебя на уме всякие зазнобы да ухажеры?

— Я вот о чем думаю. Чудно жизнь устроена. Кто тебе не нужен — липнет, как муха к меду, а кто по сердцу — никаким калачом не подманишь.

«А ведь верно! — подумал Артем. — У меня такой же коленкор».

Любка продолжала свои грустные размышления.

— Сколько греха я на душу приняла. Душа у меня сейчас в грехах, что хвост собачий в репьях. И никакой радости за это не получила. Раз в жизни захотела сама, без принуждения, согрешить, и ничего не вышло. До сих пор жалею. Все память бы осталась.

— Не надо об этом, Люба… — попросил Артем.

В комнате посвежело, стало темнее. Любка выглянула в окно.

— Батюшки, гроза-то какая придвигается…

— Мне надо идти…

— Уже? Посиди еще немного.

— Нет, надо идти. Будь здорова, Люба. Главное, прибивайся к хорошим людям. С хорошими и ты будешь хорошая. Сторонись обормотов вроде Савки. Всякого добра тебе желаю, Люба.

— Прощай, Артем. Знал бы ты, как мне неохота с тобой расставаться. — Любка встала, решительно шагнула к Артему. — Дай я тебя поцелую. Свидимся ли…

Она повисла на шее, прильнула к его губам. Из ее глаз брызнули слезы.

Легкий ветерок всколыхнул занавески на окнах, принес запах нагретой солнцем земли.

Любка вытерла передником слезы, улыбнулась.

— Прости меня, дуру непутевую.

Она проводила Артема за ворота.

В небе клубились черные тучи. Прохладный ветер неслышно пробегал по улицам. Тревожная тьма наплывала на город. Внезапно по черноте туч резанула зелено-голубая ветвистая молния, почти тотчас же в отдалении глухо ударил гром, и грохот покатился на город с нарастающей силой.

Глава восьмая

1

Лавку Федот Андроныч открыл раньше обычного. Поджидая покупателей, он без надобности перекладывал товары с места на место.

Первой пришла Мельничиха, как всегда, косматая, испачканная сажей.

— У тебя есть добрый ситец? Запан хочу сшить.

— Ты бы руки-то вымыла, прежде чем в лавку идти, — буркнул Федот Андроныч.

— Думаешь, запачкаю? Они у меня сухие. Были бы мокрые, так марали бы твое добро. Отмеряй-ка мне вот этого веселенького полтора аршина. Сколь ему цена-то?

— Четыре рубля аршин.

— С чего четыре? Намедни бабы брали по два рубля.

— Мало ли что было намедни. Намедни у Савостьяна корова двух телят принесла, а вчера одного, да и того дохлого.

— Ты мне зубы не заговаривай. Говори, сколько стоит ситец.

— Я тебе русским языком сказал… Не хочешь, не бери! — Федот Андроныч вырвал ситец, со злостью бросил на полку. — Все теперь буду продавать в два раза дороже. Поняла? А раз поняла, катись отседова!

— Креста на тебе нет, антихрист!

Мельничиха опрометью выскочила из лавки. Через полчаса ее злой язык разнес по всему селу весть о ценах, установленных Федотом Андронычем.

Бабы набились в лавку и давай костерить купца… Федот Андроныч даже не пробовал обороняться. Бабам на то и язык длинный дан, чтобы лаяться. После баб пришли мужики.

Они не ругались, спрашивали что почем, кряхтели, и Федот Андроныч тоже кряхтел, печально вздыхал, вел тихие речи:

— Совет, мужики, все спортил. Товар достать нет никакой возможности. Ради вас торгую. Мне это дело прибытку не дает.

А после обеда, от злости красный, примчался Клим Перепелка. Сверкая единственным глазом, с порога пошел в наступление:

— Последние соки с народа выпить наладился? Думаешь, на тебя управы не найдется? Я тебя, собачий сын, призову к революционному порядку!

— Чего пузыришься? Чего дурными словами обзываешь? Разберись, а уж потом дери глотку. Торговля — дело вольное. Хочешь покупай, не хочешь — уговаривать не стану, силком деньги из карманов выгребать не буду. И нечего тут разоряться, понапрасну глотку драть.

Климу особенно-то и крыть нечем. Покричал, погрозил и убежал. К посельге, конечно, побежал, куда же еще. В тот же вечер собрали мужиков. О чем там речь вели — Федоту, конечно, никто не докладывал. Но на другой день в лавку никто не заходил. Ни копеечки не наторговал Федот Андроныч. Потом до него слух дошел: мужики сделали складчину, свою лавку открыть думают, название ей хитрое придумал учитель — купиратив. Полдня ломал голову Федот Андроныч, разгадывая тайный смысл хитрого названия. «Купи» — это понятно, а вот что обозначает хвостик слова — «ратив»? Как ни бился, доискаться до смысла непонятного слова не мог.

Неделю просидел в лавке один-одинешенек, прямо как сыч в дупле. Все надеялся: не выйдет у мужиков с «купиративом», придут. Никто не пришел…

Через неделю узнал: привезли мужики из города кое-какого товаришку, посадили торговать учителеву дочку. Когда Федот Андроныч запирал лавку, руки не слушались, ключ не попадал в замочную скважину. Ударили, ироды, под дыхало — развевают по ветру счастье-богатство, нажитое неустанным трудолюбием.

Вечером приехал Виктор Николаевич. Где он был и чем занимался, Федот Андроныч не знал. В последние дни приказчик по тайным делам своим гонял лошаденок без милости. В этот день он был весел, насвистывал надоевшую Федоту Андронычу песенку. Выслушав жалобу купца на окаянство Совета, он махнул рукой.

— Об этом сейчас не стоит и говорить. Ждать осталось не долго.

— А что? Слушок есть?

— Уже не слушок. Но об этом узнаешь… Позови Савостьяна и Луку Осиповича. Сейчас подъедет Доржитаров.

Злых собак своих Федот Андроныч загодя запер в амбар, и люди собрались без лишнего шума. Вместе с Доржитаровым приехали Еши и Цыдыпка. Оба они без конца курили вонючие трубки, заполняя горницу богопротивным дымищем, и будто не замечали, что это не по душе хозяину.

Говорил Доржитаров:

— На западе под ударами чехов и русских войск Советы пали в доброй половине городов Сибири. Сейчас войска приближаются к Иркутску. На очищенной от большевизма территории создано временное сибирское правительство.

«Опять-таки временное, — подумал Федот Андроныч. — Когда же утвердится постоянное? Или до скончания веков будет такая катавасия?» Забывшись, Федот Андроныч недоверчиво хмыкнул, Доржитаров скосил на него узкие глаза.

— Власть большевиков у нас не продержится и месяца. С востока идет в наступление атаман Семенов, с юга, из степей Монголии — казачьи отряды. С запада, как я уже говорил, идут войска сибирского правительства. Аркан на шее Советов нашего края затягивается все туже. Но это не значит, что мы должны ждать, когда нам принесут освобождение. — Доржитаров замолчал, вопросительно взглянул на Виктора Николаевича. Тот поднялся.

— Поднять восстание мы можем через несколько дней. К сожалению, у нас еще не все готово. Выступить мы должны в одно время. Поэтому я считаю, что уже сейчас нам нужно объединить наши силы под командованием одного человека.

Доржитаров прикрыл узкие глаза, задумался и стал похож на медного бурятского бурхана.[14] По его лицу никак нельзя было догадаться, о чем он думает.

— Вы со мной не согласны? — спросил Виктор Николаевич.

— Хорошо, я согласен. Но… — Доржитаров улыбнулся, словно извиняясь. — Действуя под вашим командованием, бурятский отряд должен быть самостоятельной единицей. Один язык, одна вера. Я уеду в приграничные улусы. Связь будете держать с этими почтенными господами. — Доржитаров показал на Еши и Цыдыпа.

Еши лениво пошевелился. Цыдып, польщенный доверием, гордо выпрямился. Виктор Николаевич посмотрел на них, перевел взгляд на Доржитарова, и злая улыбка проползла по его губам. Федот Андроныч подумал: «Ишь ты, хитер, азиат. Должно, правду баил приказчик, что Доржитаров этот вместе с большевиками с радостью вышвырнул бы отсюда и всех русских».

Доржитаров, видно, понял, что о нем думают, перед отъездом постарался задобрить Федота Андроныча.

Подсел к нему, спросил сочувственно:

— Ты не болен? Выглядишь неважно…

— Заболеешь. Тут скоро с ума спятишь, не только что. Загубили мою торговлю распроклятые антихристы.

— Поезжай торговать в улусы. Все равно там никто не торгует.

— Не знаю, не знаю… — протянул Федот Андроныч и спросил у Еши: — Будут у вас покупать мои товары?

— А как же… Цыдып поможет продать.

— Ладно тогда, приеду к вам дня через два.

Виктор Николаевич не хотел его отпускать, но Федот Андроныч заупрямился. Расчищать дорогу старой власти — дело нужное, но еще нужно о себе подумать. Он не очень-то надеялся на успех торговли в улусах. Но когда лежат товары, не принося никаких барышей, будешь продавать кому угодно. Первый день торговли почти ничего не дал. У пастухов не было денег. Цыдып ему подсказал, что товары лучше обменивать на баранов и на продукты. Федот Андроныч послушался, и дела пошли неплохо. Каждый день он возвращался домой с бочонком масла и мешком сушеного творога. Проезжая мимо «купиративной» лавки, он презрительно сплевывал и незаметно складывал пальцы в кукиш.

Еши и Цыдып принимали в торговле живейшее участие. С верными людьми отправляли товары в окрестные улусы, на заимки и летние пастбища. Цыдып целую неделю торговал сам: разложив на бричке плитки зеленого китайского чая, куски ситца, шапки, разноцветные ленты, он скликал пастухов и начинал нахваливать товары. Пастухи толковались, щупали товары, чесали затылки.

— Берите, сородичи, берите. Скоро не будет ни душистого чая, ни блестящего, гладкого шелка, ни ярких, как цветы весны, лент в косы девушек, ни табаку для трубок. Большевики все товары забирают себе и отдают русским мужикам, а вам будут продавать обноски.

— Дорого, Цыдып, сбавляй цену.

— Хо! Сбавляй цену! Цена — ниже некуда. Надо было продавать дороже. Товары я привез к вашим юртам, за торговлю могу попасть в тюрьму. А вы говорите — дорого! Берите, пока продаю за эту цену. Скоро еще дороже стану брать, мне товар нелегко достается.

Пастухи и верили и не верили словам Цыдыпа, брали самое необходимое. А Цыдып, отпуская товары, говорил:

— Мне вы можете не верить. Пошлите кого-нибудь в Шоролгай. Пусть попробует купить что-нибудь в большевистской лавке, если нет пая. Пай — это бумажка, где написано, что человек отрекается от родных, от жены и детей и отдает свое тело большевикам. На том свете душа такого человека попадет к Эрлен-хану и уже никогда больше не вернется на землю в облике человека.

Пастухи кряхтели, охали и разбирали товары.

2

По пыльной улице промчался всадник, изгибаясь в седле с той особенной ловкостью, которой отличаются наездники-степняки. Распугав кур, он подлетел к дому, где размещался Совет, на ходу соскочил с седла и, торопливо захлестнув поводья на перекладине коновязи, легко взбежал на ступеньки крыльца.

В Совете сидели трое: Клим Перепелка, Тимоха Носков и Павел Сидорович. Клим, размахивая руками, что-то говорил, но как только открылась дверь, он замолчал, оборвав себя на полуслове, резко обернулся.

— Проходи, Базар, давненько у нас не был, — сказал Павел Сидорович.

Но Базар вперед не прошел, широко расставив ноги и заложив руки за спину, остался стоять у порога.

— Я приехал ругаться! — объявил он.

— С кем, Базар? — Павел Сидорович был озадачен.

— Со всеми! — сверкнул глазами Базар. — Зачем ород[15] мужик наш бедный пастух обижает? Федотка худой купец, жадный купец — русским не нужен такой купец. Возьми его бурят! Ты, Клим, ты, багша,[16] зачем так делал? Ты зачем так придумал? — Базар все больше горячился, перемешивал русские слова с бурятскими.

— Ты веришь, что большевики хотят обидеть бурят? — спросил Павел Сидорович.

— Нет, — не задумываясь ответил Базар. — Я не верю, отец, не верит. Но Цыдыпка болтает длинным языком без умолку. А если у человека под ухом все время будет звенеть даже маленький колокольчик, он может оглохнуть.

— Пусть в нашей лавке покупают, — сказал Тимоха.

— Там нельзя, — вслух подумал Павел Сидорович. — Мужики этого могут не одобрить: товар куплен на их паевые деньги.

— Занозистое дело, — почесал переносицу Клим. — Продавать нам нельзя, потому как — купиратив. Федотке то и надо…

— И ничего не занозистое, — сказал Тимоха. — Пущай вкладывают пай, и весь разговор.

— Пай — это что? — спросил Базар.

— Вклад, другими словами. Непонятно? — Павел Сидорович помолчал, подыскивая слова. — У купца денег много, он покупает товар в городе и продает тут. Купит, скажем, пачку табаку за рубль, продаст за полтора. Понятно? Ты бы и не купил за такую цену, да куда денешься, не погонишь в город за пачкой табаку или плиткой чая. А если все мы сложимся, соберем по пять рублей, например, пошлем в город человека, он купит что нужно. Пять рублей и есть пай. Купим товару на пай — продадим, снова есть деньги, снова купим.

— Понял! Понял! — обрадовался Базар. — Купец — к черту. Лишний полтинник в кармане. Хорошо! Давай нам такой пай. Своя лавка делать будем. Ну, Цыдыпка, я тебе покажу, какой пай у большевиков!

— Собери завтра вечером пастухов. Мы с Климом приедем и поговорим о кооперативе.

Когда Базар ушел, Клим, проводив его взглядом, хмуро сказал:

— Однако мы неладно делаем, Павел Сидорович? Обманством вроде как занимаемся.

— Каким обманством? — шевельнул дремучими бровями Павел Сидорович.

— Только что разговор вели про то, что в леса уходить…

— В леса мы уходим не завтра, Клим. Мы будем до последнего часа отстаивать власть здесь. А кооператив — это не просто лавочка по продаже мелочишки пайщикам. Люди через это малое дело почувствуют, что, когда все вместе, даже самые бедные становятся богаче и сильнее любого купца. Ты спроси дочку, она тебе скажет, какие разговоры ведут люди у прилавка.

— Так-то оно так… — вздохнул Клим. — А все ж таки муторно на душе. Ну, да ладно об этом… Куда подадимся, если власть не устоит? Есть у Захарки Лесовика охотничие зимовьишко. Туда мало кто заглядывает.

— Глухое место, — подтвердил Тимоха, — и ловкое. Врасплох там не застигнут, задешево не возьмут.

— Тогда ты, Тимофей, тихо, ночами перевози туда наши припасы. Я думаю, надо сказать и Базару, чтобы знал, где нас искать в случае чего. — Павел Сидорович провел ладонью по щеке, вспомнил, что не успел сегодня побриться. Совсем с ног сбился за эти дни. После разговора с Серовым он на какое-то время опустил было руки, ему, как сейчас Климу, казалось нечестным тянуть мужиков к новой жизни и в то же время знать, что Советы не устоят; потом, после мучительных раздумий он понял: отстаивать власть, разъясняя крестьянам, что она им несет сейчас и сулит в будущем, не менее важно, чем драться за нее с оружием в руках. И, готовясь к отступлению в леса, он делал все, чтобы как можно больше людей поняли, что они потеряют, если падет Советская власть. Он совсем редко бывал дома, ездил по селам и улусам. Но теперь он решил повременить с разъездами, пока не будет все готово для отступления в леса. Туда должны уйти люди не только надежные, но и способные сражаться. Их надо было подбирать тщательно и осторожно. Базара он включил в мысленный список будущих бойцов без колебаний, знал, что этот парень пойдет с ними до самого конца, каким бы этот конец ни был.

3

За сеновалом на богато унавоженной земле в рост человека поднялась после ненастья лебеда. Баргут расчистил дальний угол, вскопал землю и пересадил с огорода красные маки, белые ромашки, у стены сеновала вбил четыре колышка, на них положил гладко оструганную доску — получилась скамейка.

Вечером он привел сюда Дору.

— Тихо тут, людей нет. Хорошо…

— Выдумщик ты…

Уголок ей понравился. Она назвала его «гнездышком». Гумнами, никем не замеченная, Дора каждый вечер приходила сюда. Садилась рядом с ним на скамейку, обнимала и шептала на ухо:

— Миленочек мой… Голубочек ласковый…

Баргут убирал ее руки:

— Не обнимайся. Сиди так.

— Не хочешь обниматься? Давай поцелуемся… — Она смеялась, дергала Баргута за чуб.

Васька за последнее время заметно переменился. Оставаясь один, он нередко о чем-то задумывался, лицо его светлело, и легкая улыбка трогала губы. Дора словно бы соскребла с его души корочку льда… Правда, он оставался по-прежнему замкнутым, сторонился людей, но в его глазах все чаще зажигались огоньки любопытства, все внимательнее прислушивался он к тому, что говорят люди. А сам говорил мало. Даже наедине с Дорой больше помалкивал. Это ее не смущало. Дора могла говорить не то что за двоих, но и за троих…

Он никогда с ней не спорил. И только Савостьяна ругать, как и раньше, не давал. Бурчал:

— Кормит меня…

— Бродячих собак тоже, бывает, прикармливают, чтобы ночью лаяли. Ты про свадьбу лучше подумал бы….

— Думаю…

После этого разговора Баргут спросил у Савостьяна:

— А когда меня в свою веру переведешь?

— Чего, чего? — Савостьян с подозрением посмотрел на него, протянул насмешливо: — Прыткий какой, а! Охота хозяином стать? О добришке моем брюхо болит? Не спеши с неумытом рылом в калашний ряд!

Баргут глянул на него косо, исподлобья, в черноте глаз метнулись искорки. Ушел в зимовье медленным шагом, будто ждал, что Савостьян позовет, скажет, что-нибудь другое. Но Савостьян не позвал.

В тот же вечер, укрываясь с Дорой от любопытных глаз за лебедой, он сказал:

— Вот Нина… Она правду говорила.

— Про что?

— Ну про веру и про обман бедняков.

— Конечно, правду. Она, Баргутик, от батьки своего ум переняла. А он знаешь какой?.. И все за нашего брата стоит.

— А я его хотел отколошматить. Теперь соображаю: зря лез в драку. — Баргут рассказал все, как было.

От удивления Дора не сразу нашла что сказать, потом вспылила:

— Дубина ты, орясина березовая! Зря он отпустил тебя с непомятыми ребрами. Надо было через мягкое место ума вбить, раз его у тебя недостача! А я, дуреха, Нинухе хвастаю, до чего ты хороший. Как буду жить с таким недотепой?

— А я тебя не прошу… — буркнул Баргут.

— Ах, он даже и не просит! Ну и сиди тут, карауль своего Савоську!

Дора убежала.

А он, как и раньше, каждый вечер приходил на задний двор, сидел на скамейке, прислушиваясь к шелестам и шорохам темноты, ждал ее. Дора не приходила, и увядали на грядке маки, запустелым становился уголок, который был для него почти как родной дом.

Он стал ходить на вечорки, но Дора его замечать не желала, а домой возвращалась с девчатами. Баргут решил поговорить с Ниной, пусть она образумит свою подругу.

В кооперативной лавке было полно баб, и ему пришлось долго ждать, когда им надоест чесать языки. Бабы говорили про войну. Страшились, что она подкатывается так близко. Нина была задумчивая, говорила мало.

— Ты хочешь что-нибудь купить? — спросила она, когда бабы разошлись.

— Нет. Пусть придет Дора… Скажи ей. Хорошо скажи. — Баргут достал из кармана червонец, пожалованный хозяином еще на пасху, купил платочек с веселенькими цветочками — для Доры.

— Она, я думаю, придет, — сказала Нина.

Вечером Баргут пришел на свою лавочку. Смеркалось. На небе зажигались колючие огоньки звезд. За гумнами лопотала Сахаринка, в воздухе звенели комары.

Тихо скрипнули ворота. Баргут поднялся… Во двор вошел Савостьян. В руках он держал какой-то длинный предмет, завернутый в холстину. Заметив Баргута, он испуганно крикнул:

— Кто там?!

— Я это.

— Ты чего здесь делаешь? А ну, иди сюда.

Баргут подошел к Савостьяну, остановился.

— Вот здесь, Васюха, винтовки. — Савостьян приоткрыл холстину. — Их надо спрятать. Кончается царствование посельги и Климки. Одна винтовка тебе, другая — мне. Скоро вместе пойдем изничтожать проклятую заразу. За все расквитаемся. Посельгу я первого уложу. Рассчитаемся с ними и усыновлю…

— Вы кого убивать собираетесь? — резкий, звенящий от напряжения голос прозвучал у них за спиной. Оба вздрогнули, круто повернулись.

В воротах стояла Дора. На ее груди искрились стекляшки бус. Баргут внутренне подобрался, напружинился. В наступившей тишине зрело что-то неотвратимое, опасное.

— Мы шутим, Дорушка, шутим, — Савостьян засмеялся неестественным дребезжащим смехом, поставил винтовки к стене.

— Не бреши, рыжий дьявол! — Дора отважно подошла к ним, показала рукой на винтовки: — Это тоже для шуток?

Савостьян резко оборвал дребезжащий смешок, крикнул:

— Закрой хлебало! Не вздумай трепать своим языком. С корнем выдеру!

— Не боюсь я тебя, рябой коршун! Выведу на чистую водичку… Сейчас же пойду к Павлу…

Он не дал ей договорить, сгреб за волосы, дернул к себе. Дора уперлась в его грудь обеими руками, сдавленным голосом позвала:

— Баргутик! Вася!

— Отпусти ее! — крикнул Баргут. Цапнул хозяина за плечи, пытаясь оттащить от Доры. Савостьян рычал, матерно ругался, продолжая трепать Дору за волосы.

— Ой, больно-о! — вопила Дора.

— Отпусти! — ожесточился Баргут и двинул хозяина в ухо.

Савостьян охнул, обернулся, с минуту стоял столбом, не понимая, что случилось, потом просипел с остервенением:

— Убью, нехристь!

Баргут увернулся от него, поймал за руку, подставив ногу, дернул на себя. Савостьян, ломая хрупкие стебли полыни, ткнулся головой в землю.

— Дай ему, Баргутик, дай, чтоб искры из глаз посыпались!

— Иди отсюда! — крикнул ей Баргут.

Савостьян на четвереньках пополз к винтовкам. Но Баргут, заметив это, в два прыжка оказался у стены, схватил оружие.

— Не лезь, сломаю череп! — пригрозил он.

Савостьян поднялся, задыхаясь от злобы, проговорил:

— Вот ты каков, змееныш! Ну, обожди…

Он ушел и почти в ту же минуту вернулся. В его руках тускло поблескивал топор.

— Обоих решу!..

Дора пронзительно закричала, попятилась. Савостьян был страшен в своей неуемной, беспощадной ярости. Холод страха сковал Доре тело, она остановилась и с ужасом смотрела на блестящую сталь топора. А Баргут поднял над головой спеленутые винтовки, диковатые глаза его вспыхнули, впились в Савостьяна.

— Уходи отсюда!

Савостьян размахнулся. Баргут подставил под топор винтовки. Лязгнуло железо. В тот же миг Баргут прыгнул на Савостьяна, повис у него на шее. Оба упали, покатились по земле. Дора опомнилась, подобрала топор, забросила подальше в бурьян.

— Не отпускай его, Баргутик, лупи хорошенько! Я Павла Сидоровича позову, — с этими словами Дора перелезла через забор и убежала.

Она привела Павла Сидоровича и Клима. Савостьяна арестовали.

4

Торговля на бурятских летниках шла неплохо, с помощью Еши и Цыдыпа Федот Андроныч сплавил пастухам немало завалящего товара и, подсчитывая барыши, радовался удаче. Радость на какое-то время заставила его позабыть, что власть посельги еще держится и, по всему видать, не скоро опрокинется.

Из приграничных улусов вернулся Доржитаров, о чем-то долго и сердито разговаривал с Еши, а на другой день поехал по летникам вместе с Федотом Андронычем. У одного из летников им повстречался верхом на взмыленной лошади Цыремпил Ранжуров, тот, что все время к Павлу Сидоровичу наведывался. Доржитаров его остановил, спрашивает:

— Дела ваши, комиссар, кажется, незавидные, а? Идеи у вас всепобеждающие, народ за вас, а приходится убегать.

— Откуда вы взяли, что мы убегаем? И не подумаем!

— Кому говоришь? Им это говори. — Доржитаров ткнул рукой в сторону убогих войлочных юрт. — А я и сам разбираюсь, понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! Ты слеп, как детеныш тарбагана в первый день жизни. Видел ты когда-нибудь железное дерево ильм? Семена его могут годами лежать на камнях — под солнцем, под дождем, на морозе — и сами станут похожи на каменную крошку, но в каждом семени — могучая сила жизни. Стоит семени попасть в почву, оно дает росток и подставляет листья солнцу. Если путь к свету закрывают камни, растение раскалывает их, как сухую скорлупу ореха… А дерево свободы — крепче железного ильма.

— Наши мысли о свободе почти совпадают. Мы с тобой дети одного народа и думать и действовать должны одинаково. Очистим земли от пришлых, бурятские степи — для бурят. Бурятам — независимость и самостоятельность.

Глаза Ранжурова гневно сузились.

— Не глумись над словом свобода! А «независимость»? Вам хотелось бы независимо ни от кого обирать улусную бедноту. Но не получится! С русскими у нас все общее — и беды, и радости. И враги у нас общие…

— С чужого голоса поешь. Врагам братьев служишь.

— Ты мне — брат?! Мои братья — пастухи, мои братья те, кто делил со мной арестантскую похлебку. А вы убирайтесь отсюда, не то…

— Что — не то? — спросил Доржитаров, гася улыбку.

— Не то поставим к стенке, — будничным тоном сказал Ранжуров, подобрал поводья и поскакал в степь.

Федот Андроныч видел, что сказал это Ранжуров не просто для того, чтобы припугнуть. Понятно это стало, должно, и Доржитарову, от его смуглого лица отлила кровь, щеки стали желтее огуречного цвета. Из разговора, из короткого смятения Доржитарова купец заключил, что дела у антихристов большевиков не так уж плохи, и тревога опять влезла в душу, разбудила уснувшие было страхи.

Ночевали на летнике. Вечером Доржитаров и Цыдып собрали пастухов, говорили до полуночи, спорили, не давая спать Федоту Андронычу. Ночью Доржитаров куда-то уехал.

Федот Андроныч встал рано, на восходе солнца. В степи пели птицы, на низкой щетине травы, на белых султанах дэрисуна висели гроздья холодной росы, сытые коровы лежали за юртами на хохире — подстилке из сухого навоза — и сонно вздыхали.

С припухшим от сна лицом, позевывая, из юрты вышел Цыдып:

— Такой рань ехать? Чашка чай пить, потом ходить…

— Давай собирайся, чаевничать некогда.

— Не могу больше ехать. — Цыдып поскреб стриженую голову.

— Да ты что? Уговор был какой?..

— Уговор был… — Цыдып вдруг прислушался, прикрыв ладонью глаза от солнца, вгляделся в степь. — Кто едет? Зачем едет?

К летнику на шибкой рыси приблизился всадник. Это был Базар.

— Пай, проданная черту душа! — закричал он, наезжая лошадью на Цыдыпа, размахивая перед его носом витой плетью. — Хорек вонючий!

Цыдып пятился, загораживая лицо руками. Сонливость с него как ветром сдуло.

— Куда лезешь! Куда лезешь! — кричал он. — Бешеная лисица тебя укусила, шутхур!

— Я тебя сейчас самого сделаю бешеным! Я вас всех сделаю бешеными, обманщики! — Базар круто повернул лошадь, надвинулся на Федота.

— Уезжай, Федотка! Уезжай! Не поедешь, погоню плетью, как бездомную собаку.

— Ты меня не пугай, сопляк! — взревел Федот Андроныч. — Не пугай, говорю!..

— Я все сказал. Уезжай! — Базар огрел лошадь плетью и ускакал. Федот Андроныч взнуздал лошадей, повернулся к Цыдыпу.

— Ну, ты поедешь или нет?

— Не поеду я. Убегать надо, — растерянно пробормотал Цыдып.

Пришлось выезжать одному, но толку от этой поездки было ни на грош, не продал ни плитки чаю, ни аршина лент. Базарка — чтоб ему сдохнуть, проклятому! — успел объехать все летники. Напрасно раскладывал товар на повозке, напрасно тряс в руках куски цветного шелка. Мужчины и женщины равнодушно проходили мимо, только ребятишки пялили глаза на его бороду.

Удрученный и подавленный неудачей, поздним вечером вернулся Федот Андроныч домой. В сенях его встретил Виктор Николаевич, одетый, с чемоданчиком в руке.

— Ты из-за барышей голову потеряешь! — не скрывая раздражения, сказал он. — Савостьяна вчера арестовали.

— О господи! И что только делается на белом свете.

— Давай без разговоров! Если Савостьян расскажет — не уйдем. Бери деньги. Лошади уже подседланы. Быстро!

— Господи, будет ли конец моим мукам! — горестно бормотал купец, расталкивая деньги по карманам.

Огородом они прошли на гумно. Здесь, привязанные к пряслу, стояли две лошади. Шагом переехали мост через Сахаринку. Виктор Николаевич свернул в кусты.

— Ты куда? — спросил Андроныч, нащупывая в кармане наган. Кто его знает, не завел ли его сюда, чтобы ограбить.

— Подождем тут ночи. Надо же оставить по себе память. Наши заняли Иркутск. Ведут наступление на Верхнеудинск. Боюсь, что из-за рыжего дурака сорвется наше восстание.

5

Еще зимой, выхаживая в своем зимовье Дугара, между делом Захар заготовил клепку на логуны, но съездить в лес все никак не удавалось. Наконец в тот самый день, когда Федота Андроныча прогнал с бурятских летников Базар, он отложил все домашние дела, запряг Сивку и по холодку покатил в свое охотничье зимовье.

В лесу держался сырой сумрак: рядом с дорогой, в буйных зарослях кустарников бежал хлопотун ручей; кругом поднималась густая, сочная трава; на тонких ножках покачивалась лесная сарана, стряхивая с лепестков и листьев капли росы; в зелени, темной в тени и голубоватой на солнце, розовела грушанка, осколками солнца вспыхивали жарки. Захар, светлея лицом, шагал за телегой по мягкой, затравяневшей дороге, лениво отмахивался от редких в этот ранний час паутов. Как-то сами по себе отлетали думы о неустройстве жизни, улеглась постоянная тревога о сыне, влезшем прямо в кипяток, верилось, что все помаленьку наладится и снова жизнь пойдет тихая, как в этом лесу, где у каждого цветка, кустика, дерева есть свое место и всем хватает соков земли и тепла солнца.

Поднимаясь на гору к зимовью, Захар заметил, что трава примята и местами срезана колесами телеги. Кому понадобилось сюда подниматься и зачем? Еще больше он удивился, когда открыл дверь зимовья и увидел на нарах мешки с мукой, деревянный ящик с солью и плитками чая и десяток ружей, приставленных к стене. Кто же тут отаборился и для чего? Уж, конечно, не для охоты эти припасы — сезон когда будет! Черт дернул поехать, еще втюришься в какое-нибудь дело.

Он обошел вокруг зимовья, всматриваясь в лес, но никого не увидел, ни одной живой души, и это его еще больше встревожило. Запер зимовье, как было заперто, не стал брать клепку, чтобы неизвестные люди не догадались, что он здесь был, вернулся домой. И был рад, что никого, возвращаясь, не встретил в лесу. Не дай-то бог! К Федотке в тот раз залучили, едва вырвался, его постоялец наганом пригрозил. Такой нахалюга!.. Все старые, господские замашки сберег, чуть что — наган под нос, кулак под ребро. Неужели они там отаборились? Худое дело будет. Пожаром припугивали — не взяло, теперь ружья в ход пустить собираются. Придется все ж таки упредить Павла Сидоровича, а то, не дай бог, побьют советчиков, а чем они виноваты — тем, что для народа стараются?

Учитель ездил в улус, вернулся поздно. Помогая ему распрягать коня, Захар рассказал, что видел в своем охотничьем зимовье. Павел Сидорович, с серым от пыли лицом и серыми, совсем отяжелевшими бровями, досадливо крякнул и признался, что оружие, припасы — советские.

— А зачем?.. — начал было Захар и вдруг все понял, осекся, схватил Павла Сидоровича за рукав. — А как же мой парень? Втравили! Я знал, знал, чем это кончится!

— Этим не кончится, Захар Кузьмич, нет.

— Никудышные разговоры! О чем думали, ежели власть в руках была. Почему не держали? Почему вас в леса запихивают?

— Об этом, Захар Кузьмич, тебя спросить надо. И если получилось так, то потому только, что слишком много таких, как ты, Захар Кузьмич, и слишком мало таких, как твой сын, — с горечью сказал Павел Сидорович.

— Ну ладно, а на что же вы дальше надеетесь, коли так?

— На то, Захар Кузьмич, что ты возьмешь в руки ружье…

— Этого не дождетесь!

— Возьмешь, Захар Кузьмич, некуда тебе деваться, когда весь народ воюет, можешь только выбирать — вместо с сыном воевать или против него.

Так строго и жестко, не смягчая слов, Павел Сидорович, кажется, говорил с ним впервые, и от этого сильнее становилась теснота на душе, разрасталась тревога за будущее, страх перед неизбежностью крутых перемен, не сулящих ничего хорошего.

Дома за ужином он не проронил ни слова, хлебал постный грибной суп, не чувствуя вкуса. Его беспокойство передалось и Варваре, она стала выспрашивать, куда он ходил, почему вернулся из лесу без клепки.

— Отвяжись ты ради бога! — закричал он, выскочил из-за стола.

Заскрипели ворота, под окном смутно промелькнула фигура человека с котомкой — уж не Артем ли? Захар шагнул к дверям и встретил Федьку, Савостьянова сына, и, позабыв ответить на приветствие, затормошил:

— Как там? Что с нашим парнем? Где он находится?

— Известно где — служит. — Федька сбросил котомку, повел уставшими плечами. — Говорил ему, дураку: не отставай от меня, так нет, связался с краснюками. Красная гвардия. Тьфу!..

— Что в гвардии — хорошо, — сказал Захар. — Раньше гвардия царя охраняла, на войну ее, помнится, не посылали. Теперь, надо думать, то же самое — не пошлют, раз Совет караулят. А ты чего домой?

— Расплевался с городской жизнью. Деньжата есть у меня, подкопил. Домишко строить зачну.

— А воевать?

— Пусть дураки воюют! — тряхнул забубенной головой Федька. — Вы меня к себе пожить пустите? На малое время. К батьке я идти не хочу, грызня его с детства надоела.

— Под арестом твой батька.

— Достукался, видно. Тогда я домой пойду.

Следом за ним Захар вышел на крыльцо, сел на приступку. Вечер был тихий и теплый. На другом конце улицы кто-то отбивал косу: тюк-тюк — стучал молоток по бабке. С гумна потягивало сыростью, медовым запахом трав. Захар думал о Федьке. Юркий, проворный парень. Деньжат успел насобирать… Домой вовремя возвернулся. Чуть запахло жареным, смотал удочки. «Артемка не такой», — с осуждением и с гордостью подумал о сыне Захар.

6

Не успел Федька дойти до дому, на село накатила тучка и хлестанул сильный, частый дождь, в минуту промочил его до нитки. Он бежал по улице, закрывая собой мешок с городской одеждой и гостинцами…

Через каких-нибудь полчаса дождь перестал. Федька пробыл дома недолго, послушал жалобы матери на Баргута, стал собираться на вечерку. Не терпелось увидеть Улю. Удивит же он и ее и всех других девчат, парней, когда заявится туда в шелковой рубахе и с галстуком на шее. «Ох, ах, Федор Савостьяныч». А он Ульку под руку — и пошел, как городские ходят.

Тонкий полумесяц плыл над сопками. На дороге черным блеском отливали лужи, и в каждой плавало по золотому серпику. Он старательно обходил лужи, боясь запачкать начищенные сапоги.

У дома, где жил Павел Сидорович, увидел Баргута, Дору и незнакомую девушку, должно, дочка учителя. Повернул к ним, дал Доре и Нине по конфетке, положил руку Баргуту на плечо.

— Ну, сдал моего батю?

Баргут дернул плечом, сбросил руку.

— Ты, Васька, не брыкайся. Правильно сделал. Бросай его к чертям. Я возьму тебя в работники, когда дом поставлю.

— А чем ты лучше своего батьки? — спросила Дора. — Оба одинаковые живоглоты.

— Хо-хо! Ты, Дорка, помалкивай, если не с тобой разговор. Ну, я пошел, некогда мне тары-бары разводить.

— Вы Артема видели? — спросила учителева дочка.

— Видел, друзья мы с ним, — вспомнив, как Артемка отобрал у него наган, усмехнулся. — Интересуетесь? Парень он ничего, сметливый. В городе красногвардейцам жрать нечего, так он к одной молодой потаскушке приладился. Она его прикармливает.

— Лгун вы! — рассердилась почему-то учителева дочка. — О друге такие пакости говорите!

Федька засмеялся и пошел. Молодежь уже расходилась с вечерки. Он решил перехватить Улю у ее дома. Перемахнув через забор, побежал по огородам. Влажная трава била по сапогам, брюки стали мокрыми. Путаясь в картофельной ботве, прыгая через грядки, он миновал огород, перескочил через глухой забор и оказался на улице. Притаился у ворот. За углом послышались голоса, на перекресток вышли три девушки, постояли немного и разошлись: две повернули вправо, одна направилась к Федьке. Она!

— Уля, — тихо сказал он и шагнул навстречу. Девушка остановилась.

— Ой, кто там?

— Да я же, не узнала? Милашечка моя! — Захлебываясь от радости, он сгреб девушку, прижал к себе. Улька охнула, уперлась руками в его грудь.

— Пусти, раздавишь, окаянный!

Федька на руках донес ее до лавочки, посадил. Собака во дворе заворчала, загремела цепью. Он достал из кармана янтарные монисты с крупными гранеными корольками, надел девушке на шею. Улька потрогала их руками, засмеялась.

— Винтарины?

— Чистые. Видишь, звезды в корольках искрятся. — Федька сжал ее руки в своих. Ладони Улькиных рук были тверды, в бугристых мозолях.

— Возьми свои винтарины. Мне домой надо, батька будет ругаться…

— Посиди. Скоро я не дам твоему батьке ругать тебя. Будешь ты ходить, как барышня.

Улька прыснула:

— Теперь ты, значит, важный господин…

— Не смейся. Вот отгрохаю дом, побольше, чем у Федота Андроныча, тогда и говори, господин али нет.

— Давай грохай, а я спать пойду. А то влетит мне от бати. — Улька вскочила, бросила ему на колени нитку янтарных корольков и убежала, захлопнув перед Федькиным носом калитку.

Полгода назад он бы рассердился на Ульку. Но сейчас был уверен: когда она узнает о его богатстве, не станет убегать. Не каждой девке попадается такой жених.

Дома он поднялся на крыльцо, взялся за кольцо двери и замер. Ночную тишину расколол колокольный звон. Федька вздрогнул. Динь-динь-динь! — заполошно звенел колокол, вселяя страх и тревогу.

— Пожар! — истошно закричал кто-то на улице.

Федька с ловкостью кошки взобрался на омшаник, увидел за крышами домов столб пламени, горячие искры, взлетающие к небу. По всей улице захлопали двери, ворота, послышались испуганные голоса, топот ног. Федька побежал вместе со всеми. Чем ближе к месту пожара, тем больше людей. Многие бежали в исподнем, хлопали неподвязанными ичигами. Трезвонили ведра… Багровый отсвет пламени пожара ложился на испуганные лица мужиков.

Горела кооперативная лавка и пристроенный к ней склад. Длинные красные языки плясали на крыше. Пожар уже тушили. Люди стояли цепочкой, подавая друг другу ведра с водой. Работали ожесточенно, молча. Вода сбивала пламя, поднимался пар, дым, слышалось шипение, но огонь, чуть осев, тут же вспыхивал с новой силой.

— Пропал купиратив! — тоскливо сказал кто-то и точно перервал последнюю ниточку надежды… Ведра полетели на землю.

Подул ветерок. Огонь сразу же загудел с удвоенной силой, взметнулся вверх, вздымая тучи горячих брызг. Пожар грозил перекинуться на соседние дома. Мужики снова начали передавать ведра с водой по цепочке, обливать крыши соседних домов и сараев.

Кооператив догорал, когда кто-то закричал:

— Горит на Нижней улице!

Все обернулись туда и увидели зарево, осветившее небо. Федька старался определить, у кого горит. Кажется, у Захара…

Но он не угадал. Горел дом Клима Перепелки. Сам Клим уже бегал вокруг своей избы, колотил ломом в окна. К дверям нельзя было подступиться. Крыльцо завалилось, закрыло вход в дом….

Одежда на плечах Клима начала тлеть. Он бросил лом, кто-то сунул ему телогрейку. Клим намотал ее на голову. На него вылили два ведра воды. Мужики принесли бревно, раскачали и ударили им в ставень. С третьего удара ставень вылетел. Клима подняли на руках, поставили на подоконник. Навстречу ему из избы вырвался сноп пламени. Клим исчез в огне и дыму. Но вот он показался на подоконнике с дочкой на руках.

В это время за спиной у него ухнуло, высоко взлетел столб искр и горячих углей: обвалились крыша и потолок. Клим вместе с ребенком упал с подоконника на землю. Федька и какие-то мужики оттащили его от огня, сняли с головы дымящуюся телогрейку. Девочку взял на руки Захар и передал своей жене. Клим быстро очнулся, и нечеловеческий крик вырвался из его горла, заставив содрогнуться людей. Клим рвал на себе волосы, царапал землю руками, скрежетал зубами и ревел, будто его раздирали на части. Никто не осмеливался подойти к нему, успокоить.

Захар теребил опаленную бороду, невидящими глазами смотрел перед собой. Он догадывался, кто поджег Клима, лавку, и не мог простить себе, что не сказал учителю или Климу, как его пытался затянуть в свою шайку Федотов приказчик.

Мужики, взлохмаченные, черные от сажи, сверкая белками глаз, в суровом молчании толпились вокруг неистового пламени, пожиравшего тех, кто остался в избе. Бабы плакали, уткнув лица в передники. По всей деревне выли собаки.

* * *

Рано утром из волости прискакали верховые. Снова ударил колокол. Опережая его звон, по селу пролетела пугающая весть: «Мобилизация!» И тревожный звон колокола слился с плачем женщин.

7

Дамба Доржиев разделся, поправил подушку, набитую шерстью, лег спать. В окно заглядывала темная ночь. В углу поблескивали бронзовые молитвенные чашки. Посапывая, ворочались во сне детишки. Дамбе не спалось. Днем встретил в степи Дугара Нимаема. Опять звал в гости Дугар, опять качал головой, говорил: «Э-э, Дамба, Дамба, с чужим табуном идешь…» Самому ясно теперь, куда попал. Неладно получилось. Худо, совсем худо получилось. Доржитаров говорит: русских гнать надо, русские не дадут хорошо жить бурятам… А сам с купцом Федоткой дружбу водит. Цыдып Федоткин товар продает. Русские мужики выгнали купца… Дорого брал он с русских, дорого берет с бурят. Зачем дают ему набивать толстый карман Доржитаров и Цыдып?

Дамба прислушался. Кто-то, кажется, подъезжал к юрте. Он поднялся, накинул на плечи халат, вышел. В степи было прохладно, терпкий запах ая-ганги смешался с запахом нагретой за день земли. К юрте скакал всадник. За спиной у него покачивался черный ствол винтовки. Дамба узнал Цыдыпа, и сердце его заныло от тревожного предчувствия.

Цыдып осадил коня, склонился с седла.

— Собирайся… Русские узнали о восстании. Будем уходить к монгольской границе. Седлай коня, бери винтовку…

— Конь в степи. За ним надо идти…

— Иди живо. Ждать тебя долго не будем.

Дамба вернулся в юрту, тихо оделся, подпоясался широким кушаком, в углу откопал сумку с патронами, высыпал их за пазуху. На дворе, под крышей сарайчика, лежала винтовка. Он достал ее, вложил в магазин патроны, один загнал в ствол, поставил затвор на предохранитель. Все это делал лениво, словно бы через силу. Останавливался, думал и опять начинал сборы. Так же лениво пошел в степь. Лошадь паслась недалеко. Он поймал ее, похлопал по спине, пальцами расчесал челку. И все думал, вздыхал. Смотрел на улус и вздыхал… Опять вспоминал Дугара. Последний раз, при встрече в степи, он рассказал сказку: «Подружились пчела и луговая медуница. Летали друг к другу в гости, угощали друг друга медом и судили-рядили о своей жизни. Обе сходились на том, что жизнь их не балует. Лето короткое. Не успеешь вволю полетать над полями и лугами, среди медоносных цветов, смотришь — холода, снег.

И решили подруги переселиться в теплые страны, где нет ни снега, ни морозов, где всегда цветут цветы и греет солнце.

На другой день чуть свет прилетает пчела к своей подруге. А та ей и говорит:

— Зачем спешить? Роса намочит наши крылья. Подождем до полудня.

Вернулась пчела домой. В полдень прилетает к ней медуница:

— Ну что, полетим?

Отвечает ей пчела:

— Жарко, подруга. На такой жаре засохнут, отвалятся наши нежные крылья. Давай подождем до утра.

Собирались они до тех пор, пока не ударили морозы. Так и не увидели теплых стран они, Дамба. Это мудрая сказка, Дамба. Ты запомни ее».

Дамба еще раз похлопал коня по спине и сел на землю. Решил: «Не поеду». И сразу стало легче. Будто по тонкой жердочке перешел через бурный поток.

Думать ни о чем не хотелось. Он просто сидел и смотрел на улус, ждал, когда они уедут. Конь стоял за спиной, жарко дышал в затылок.

Он услышал приглушенный разговор, негромкий топот копыт. Они уехали. Не стали ждать. Он посидел еще с полчаса, поднялся, снял с коня узду, медленно пошел к юрте. Что-то его все-таки встревожило. Не то, что он остался. Что-то другое. Он остановился у юрты, потер ладонью лоб. И вдруг понял: они поскакали не в сторону границы, а совсем в другом направлении. Они вернутся. Но важно было другое: они поехали к Дугару.

Дамба снял с забора седло, потник, взвалил себе на спину и побежал в степь к лошади. Затягивая подпруги, он услышал звук, похожий на выстрел. Потом еще и еще.

Он погнал коня прямо через сопки, без дороги. Винтовка била по спине, за пазухой позвякивали патроны.

Уже издали он заметил, что у юрты никого нет. Она одиноко чернела у подножия сопки. Дамба облегченно вздохнул, придержал запыхавшегося коня. Вокруг юрты на старых навозных кучах росла высокая лебеда. Лошадь с шумом продралась сквозь заросли, остановилась у столба коновязи. В юрте было тихо. В печке слабо мерцали непрогоревшие угли.

— Дугар! — позвал Дамба. — А, Дугар…

Никто ему не ответил. Дамба разгреб угли, бросил на них полено. В лицо пахнуло едким дымом, крохотный язычок пламени побежал по защепине. Дамба положил еще полено и, когда огонь разгорелся, поднялся. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть. Он закрыл глаза и снова открыл их. Дугар ничком лежал на полу, вокруг его головы расплывалась лужа крови. Дамба подошел к нему, перевернул. Дугар был мертв. Ему выстрелили в затылок, пуля на выходе разворотила всю челюсть.

Дамба открыл двери, сел на порог, сгорбился. Не шевельнувшись, просидел до рассвета. Когда рассвело, поднял голову. Степь была сизой от росы. Невдалеке пасся конь под седлом. Поводья волочились по земле. На этом коне ездил Базар. Неужели убит и он? Дамба поднялся, пошел, раздвигая заросли лебеды, ловить лошадь. Снизу из лебеды, навстречу ему грохнул выстрел. Спрессованной волной горячего воздуха ударило по лицу. Дамба прыгнул в сторону, срывая с себя винтовку. И тут увидел Базара. Он лежал в лебеде, не спуская с Дамбы ненавидящих глаз, передергивал затвор берданки. Дамба бросил винтовку. Шагнул вперед.

— В меня стрелять не надо, Базар.

Дуло берданки дрогнуло, опустилось. Дамба сел рядом с Базаром.

— Мой отец убит?

— Да, Базар.

Базар закрыл ладонями глаза. Медленно-медленно текли минуты. Из-за сопок показался краешек солнца. Запели птицы.

— Где Норжима? — спросил Дамба.

— Ее здесь не было. Она уехала к тетушке Балсаме в гости. Приведи мне коня, Дамба. Я не могу ходить. Мне прострелили ногу.

Дамба взглянул на его ноги и увидел, что стебли лебеды под ними окрашены кровью.

— Сначала я тебя перевяжу… Куда поедешь?

— К русским поеду…

Глава девятая

1

Иркутск был оставлен частями молодой Восточносибирской армии и отрядами красногвардейцев 12 июня. Огненный вал фронта медленно покатился вдоль линии железной дороги на восток, к Верхнеудинску. В районе кругобайкальской железной дороги белогвардейцы и мятежные чехи встретили ожесточенное сопротивление, фронт остановился. Позиции у Байкала были удобны для обороны: юго-западное побережье, вздыбленные к небу горы с проломами глубоких падей, глухая тайга, стремительные речки и на много верст — ни одной тележной дороги, только охотничьи малохоженые тропки бегут вдоль речек. Путь один, если не считать водный, — две ниточки железнодорожной колеи, продернутые сквозь десятки тоннелей. С одной стороны, в двух метрах от полотна — темные глуби Байкала, с другой — серые зубья утесов. Появилась надежда преградить путь на восток, не пустить белых за Байкал. А на востоке, истекая кровью, отряды красной гвардии сдерживали казаков атамана Семенова, на юге из Монголии выступил отряд белогвардейцев под командованием есаула Надзорова, занял несколько селений и казачью станицу Большая Кудара.

На восток, на юг, а больше всего на запад из Верхнеудинска каждый день отправляли отряды, сформированные из мобилизованных мужиков.

В город Нина приехала с мобилизованными шоролгайцами. Верхнеудинск ничем не напоминал тихий городишко, каким он был всего несколько месяцев назад. По узким улицам, поднимая ичигами пыль, одетые кто во что, вооруженные кое-как, ломкими рядами проходили мобилизованные, взад-перед проносились верховые, прямо на площади дымили походные кухни, у Совета тарахтел автомобиль и возле него толкалась толпа любопытных.

Нина пошла к Игнату Трофимовичу. Она не знала, что Артем уехал, и, когда ей об этом сказала тетка Матрена, до боли закусила губу. Так надеялась, что увидит его…

— А он все писем ждал из дома. До последнего дня все спрашивал: «Не получила, тетка?» Как-то он там, бедный парень. В самое пекло уехал. Рассказывает Игнат, что деется, у меня волосы дыбом встают. А ты, миленькая, по делам сюда или как?

— Что? — Нина не поняла вопроса, не расслышала, думая о своем. Он, значит, ждал письма. А она не написала, обиделась. И зря, наверно, не написала.

— Я говорю: ты по делу приехала? — повторила вопрос тетка Матрена.

— Ага, по делу. Тут буду работать. В госпитале.

Отец ее не отпускал, но Нина убедила его, что сидеть в лавке, когда она может помогать лечить раненых, ей совестно, а кроме того, если кооператив восстановят, торговать сможет и Дора. Конечно, уговаривая отца, она ни слова не сказала об Артеме… Что теперь делать? Его здесь нет и вернется он, надо думать, не скоро. А что, если и она поедет на фронт? Страшно…

Ничего не решив, пошла в Совет. В невообразимой толчее кое-как разыскала человека, который мог определить ее на работу. Это был пожилой рыхлый мужчина с отечным лицом и сонными глазами. Выслушав Нину, он оживился, сонливость пропала, глаза блеснули теплой голубизной.

— Знала бы ты, голубушка, какая у нас нужда в докторах!

— Но я не доктор, я…

— Все равно ученая. — Толстыми пальцами он проворно раскрыл блокнот. — Сейчас дам тебе сопроводиловку, пойдешь в гарнизонный госпиталь.

— А на фронте нужны… такие, как я?

— Конечно, голубушка!

— Пошлите меня на фронт.

— Милости прошу!

Он сказал это так, будто приглашал к себе в гости, и Нине стало смешно. А он, этот рыхлый нездоровый человек, смял написанную уже бумажку, вырвал из блокнота листок, занес над ним карандаш, задумался.

— Прикомандирую тебя к отряду красногвардейцев.

— Это куда, в какую сторону?

— В Троицкосавск, щипать есаула Надзорова.

— Нет, нет. Мне на Байкал…

— Привередливая, ишь ты. Ну, ладно. Беги скорее на станцию. Там стоит санитарный поезд. Главный на нем доктор Шемак.

На станции, забитой составами, было то же многолюдие, что и в городе. Дымили на путях паровозы, и копоть черным снегом сыпалась на землю, и гудки вскрикивали отрывисто, встревоженно.

Шемак, высокий светловолосый человек в солдатской гимнастерке, провел Нину по пустым вагонам в голову санитарного поезда. В первом вагоне женщины и девушки в белых халатах укладывали медикаменты.

— Работай, — просто сказал он, вынул из кармана гимнастерки часы, — скоро будем трогать.

У него был нерусский выговор, и Нина, когда он ушел, спросила у одной из девушек, кто такой доктор Шемак.

— Чехословак. Я тебе потом дам газетку, где он про себя пишет.

Состав снялся с места тихо, почти незаметно, мимо окон проплыли грязные деповские здания, домики окраины, и рядом с вагонами побежали сосны, те самые сосны, среди которых Нина и Артем бродили в памятное воскресенье. Тогда земля была сырая и под деревьями еще лежал снег, а сейчас зеленеет трава, редкая, чахлая на скудной, песчаной почве. Поезд набирал ход, прижимался к берегу Селенги. Под крутым яром река качала на волнах малиновые блики вечерней зари.

— Ты про Иржи Святоплуковича спрашивала… — Девушка притронулась к плечу Нины, подала газету, показав пальцем на заключенный в извилистые линейки текст.

Газету Нина взяла без особой охоты, бросила еще раз взгляд на Селенгу, стала читать. И прочла все до подписи, не отрываясь.

«Братья русские!

Я, чехословак, доктор, интернационалист, хочу открыть вам глаза на те события, которые развертываются перед вами, на те черные тучи, которые двигаются с запада. Мои соотечественники, чехословаки, по своей алчности и несознательности, соблазненные сорокарублевой платой в день, подкупленные вашими капиталистами, задались целью задушить русскую революцию, занять Сибирь и втянуть русский народ в кровавую бойню с Германией, дабы этим дать возможность капиталистам всего мира душить трудовой народ. Ваши бывшие офицеры, надев золотые погоны, с музыкой, играющей „Боже, царя храни“, идут восстанавливать свои погоны, чтобы в будущем угнетать народ и получать деньги, ничего не делая: им блеск погон и звон шпор дороже всего на свете. Я со своими товарищами — чехословаками-интернационалистами не мог праздно смотреть на эту вопиющую несправедливость и поехал на фронт защищать русскую свободу и дрался там до тех пор, пока не был ранен и эвакуирован. Здесь я тоже не хочу праздно смотреть на события и настоящим воззванием решил рассказать вам о положении дела. Братья русские, если вы будете праздно смотреть на беспричинные расстрелы рабочих и крестьян этой разбойничьей бандой, если вы будете праздно смотреть на порабощение вашей свободы, вас закабалят, вас заставят воевать с Германией и вас заставят работать на помещиков, и опять застонет русский народ, опять польется святая невинная кровь трудящихся, опять польется кровавый пот на нивах помещиков. Братья русские, к оружию, на защиту свободы!

Чехословак, доктор, интернационалист Шемак».

В уши ворвался грохот. Нина вздрогнула, подняла голову. Мимо окна быстро проносились железные фермы моста через Селенгу. Гладь реки внизу отливала тусклой сталью. «На фронт, я еду на фронт!» — словно сейчас только все поняла Нина, и ей стало по-настоящему боязно той неизвестности, навстречу которой с грохотом несется поезд.

2

Белогривые байкальские волны выкатывались одна за другой из наволочи тумана, у берега вспухали, с угрожающим рокотом обрушивались на валуны, взлетали к подножию серой скалы, и крупные брызги выхлестывались далеко на берег, картечью били по листьям берез. Потом волны оседали, с урчанием откатывались назад.

На рейде покачивался ледокол «Ангара». На берегу, на запасных путях, стоял состав без паровоза. Красногвардейцы перегружали уголь из вагонов в баржи и лодки — доставляли его на борт ледокола.

Пробил судовой колокол. Работа сразу прекратилась. Артем с пустым мешком на плече сбежал по трапу на берег.

— Артемка! — окликнул красногвардеец Яшка. — Иди купаться.

— Что ты, Яша! — Артем зябко повел плечами. — Холодно и волна большая, а я плаваю как топор.

— Иди, иди, плавать научу, — смеялся Яшка, раздеваясь.

Он был невысокого роста, смугл. Его мускулистое тело отливало темной бронзой. Осторожно ступая босыми ногами по мокрой гальке, Яшка подошел к воде, подождал, когда она покатится от берега, бросился вслед за нею. С минуту он держался на хребте вала, потом исчез за белой пеной, вынырнул и поплыл, взлетая на волнах, как на качелях.

Артем тоже разделся, смыл с себя угольную пыль, лег на траву.

За лесочком басовито прогудел паровоз, послышалось громкое пыхтение, частый стук колес. Паровоз затормозил против «Ангары», остановился, лязгая буферами. Из товарных вагонов высыпали солдаты Березовского гарнизона, мобилизованные, интернационалисты. Со всех сторон к ним потянулись красногвардейцы. Артем поднялся и тоже пошел к поезду. Толкаясь в толпе новоприбывших, он разыскивал земляков, но их, кажется, не было. У последних вагонов играла гармошка. Молодой неокрепший басок плавно выводил слова песни:

— А, Ванюшка, мой батюшка,

куда тебя снаряжают?

— А, маменька, в солдаты,

сударыня, в солдаты…

И певца и гармониста окружили солдаты. Артем, протискавшись, узнал в гармонисте Карпушку Ласточкина, окликнул его. Карпуша передал гармонь товарищу, и они спустились с насыпи в лесок, сели на валежину.

— Куда едете? На фронт? — спросил Артем.

— На фронт… — вздохнул Карпушка. — Страда на носу, а тут… Ты чем занимаешься?

— Моряком заделался, — усмехнулся Артем.

— Наших парней, мужиков, которые помоложе, всех забрали. Черт те что деется… Клима пожгли у нас, лавку купиративную. — Карпушка, рассказывая о деревенских новостях, хмурился, ломал в пальцах сухую ветку, и она щелкала, как выстрелы из нагана.

— Павел Сидорович как? Дочка его при нем?

— Он на месте, а дочка с нами в город приехала… Артем, ты к начальству приближен был, грамотен, скажи мне: выдюжим или сломят нас? Силища, есть слух, агромадная прет.

Зазвонил судовой колокол. Артем поднялся, протянул Карпушке руку. Тот смотрел ему в глаза с такой надеждой, будто от Артема зависело, устоят или падут Советы. Но Артем и сам все чаще, все тревожнее думал о том же самом, что и Карпушка и думы его не были радостными. Красные сдают город за городом, отступают и отступают, конца этому не видится, однако должен же быть конец. Какой?

— Чего молчишь-то?

— Как тебе сказать… Не может того быть, Карпушка, чтобы они верх взяли. Зря, что ли, столько народу поубито, столько крови людской выпущено! После такого завернуть назад — нет, не получится. В это я крепко верю, Карпушка.

— А Федька, когда в город везли, всю дорогу пел: хана красным.

— Федька наговорит! Его тоже забрили?

— Забрили. Только показал в деревню нос — прищучили. Дорогой хотел смотаться, но я отговорил.

Красногвардейцы начинали работу. С насыпи Артема окликнул Яшка:

— Шагай сюда, работать будем!

— Увидишь кого из наших — кланяйся! — сказал Артем и торопливо побежал к берегу.

Через несколько минут эшелон ушел дальше. Солдаты стояли в дверях, махали руками, что-то кричали, и среди множества незнакомых лиц Артем на минуту увидел лицо Карпушки.

Погрузка ледокола продолжалась до позднего вечера. Перед заходом солнца ветер стих, Байкал успокоился, и «Ангара» подошла к причалу. С берега на борт перебросили доски и стали вкатывать на палубу пушки. Андраш Ранаи стоял у борта, командовал:

— Раз-два! Раз-два!

Доски скрипели и прогибались. Когда пушка была на середине, одна доска затрещала, сломалась. Пушка завалилась набок, чуть не столкнув Артема и Яшку в воду. Маленький австриец Курт Шиллер не успел убрать руку, и ему размозжило пальцы.

— На станцию Танхой пришел санитарный поезд. Кто отвезет туда товарища? — спросил Андраш Ронаи.

— Я повезу, — отозвался Яшка.

— Свой пулемет устанавливай. Ты? — Ронаи ткнул пальцем в грудь Артема.

Артем запряг лошадь в крестьянскую двуколку и погнал к огням Танхоя в ту сторону, откуда время от времени доносились звуки дальних пушечных выстрелов. До станции было недалеко. Через полчаса они подъехали к маленькому станционному зданию. На всех путях стояли вагоны, мелькали огни, в стороне от путей прямо на земле сидели, лежали люди, одни сладко храпели, другие о чем-то степенно и деловито разговаривали, третьи весело хохотали, и словно не было на свете никакой войны, словно не этим людям придется завтра, послезавтра, корчась в муках, умирать на кремнистых прибайкальских склонах. Артема очень удивило, что у него никто не спросил пропуска, никто не остановил. Ныряя под вагоном, Артем разыскал санитарный поезд, провел к нему Курта, мужественно выносившего боль, поддерживая его под руку, помог подняться в вагон. Но попали они, видимо, не туда, куда следовало. Вагон был жилым, на столиках стояли бутылки с молоком, лежал хлеб, омули. Девушки в белых халатах и просто в платьях ужинали. От первого столика поднялся светловолосый мужчина в солдатской гимнастерке и суконных брюках, коротко взглянул на руку Курта, приказал:

— Девушки, отведите раненого в четвертый вагон. — Сдернув с крючка халат, он начал его натягивать.

Прощаясь с Артемом, Курт вымученно улыбнулся.

В тамбуре Артему пришлось посторониться: в вагон поднимались санитарки. Он прижался спиной к стенке да так и замер, не веря своим глазам. Перед ним остановилась Нина — в белом платочке, надвинутом на самые брови, в белом халате, чудная какая-то, на себя не похожая. В ее глазах всплеснулась, как волна на солнце, радость, к щекам прилила густая краска. Они стояли и смотрели друг на друга и молчали.

— Ну, здравствуй… — сказала Нина.

— Здорово… — сухота опалила рот Артема, он облизал губы языком.

— Ты ранен? — ее взгляд опустился на его руки, на ноги.

— Нет, я не ранен, — торопливо сказал он и еще торопливее пояснил: — Товарища привез… А сейчас поеду.

— Куда?

— Туда… — он неопределенно махнул рукой.

— Я провожу тебя?

— Зачем?

— Вот только халат сниму. Подожди. — Она как будто не услышала его «зачем», но ее лицо как-то сразу потускнело.

Он подождал ее на насыпи. Молча дошли до телеги. Артем отвязал лошадь от забора. Нина стояла рядом, часто дышала, теребила концы белого платочка. В темноте шеборчали, окатывая камни, байкальские волны, изредка глухо били орудия, возле путей не умолкал говор и смех. Артем не рад был этой неожиданной и совсем не нужной встрече.

— Я тебя обидела, да? — тихо спросила она.

Лошадь ткнулась мордой в плечо Артема, дыхнула теплом на открытую шею, и он, рванув повод, крикнул:

— Куда лезешь, вислогубая!

И тут же одернул себя: ну зачем он злится, какая польза от его злости?

— Не обидела ты меня, Нина. Я понимаю… Что кому: одному — блины и масло, другому — кол от прясла. Какая обида? Что досталось, то и получай.

— Артем, я ничего не понимаю и сейчас. Ты, помнишь, говорил…

— Я говорил и ты говорила… Нет, ты, что напрасно, ничего не говорила. А я даже и про женитьбу раз брякнул. Не подумавши, конечно. Куда мне, деревенщине недотепистой, припаряться к образованным!

— И ты в самом деле так думаешь?

Артем сел на телегу, подобрал вожжи.

— Не надо нам, Нина, трясти все это. Не такое время сейчас, чтобы… Слышишь, пушки ухают? А мы про свои обиды толкуем. Нет у меня на тебя обиды. — Он вздохнул, взял ее за руку, за тонкие холодные пальцы, чуть сжал. — Так вот, Нина… Ты — Наталья, я — Пахом, и нету долгу ни на ком.

— Что ж, до свидания…

— До свидания.

Она пошла к вагону, опустив голову, не оглядываясь, споткнулась, зашагала быстрее, и каждый ее шаг отдавался в душе Артема саднящей болью. Все слова, сказанные им сейчас, были пустыми, как выщелканные белкой орехи, они ничего не значили по сравнению с тем, что через минуту-две она поднимется в вагон, хлопнет дверью…

— Нина! — закричал он. — Нина!

Она не остановилась, не оглянулась, и он сорвался с телеги, настиг ее у водокачки.

— Нина!

— Ну что еще?

Он обнял ее, поцеловал в губы. Нина прижалась лицом к его плечу. Осторожно, бережно, он отвел плечо, прижал свои ладони к ее щекам, заглянул в глаза. В них поблескивали слезы и отражались крохотные звезды.

Сдержанно шумел Байкал, шелестели листья тополя в привокзальном скверике…

3

Вернулся Артем к причалу поздно. Распряг лошадь, поднялся на ледокол.

— Долго ходишь! — укоризненно сказал Яшка, встретив его. Он рассказал, что красногвардейцев уже распределили. Они с Артемом будут находиться в носовой части корабля у пулемета. Яшка радовался назначению. Он провел Артема к треногому пулемету и, поглаживая рукой длинный ствол, приговаривал:

— Хорошо, Артемка!

— Хорошо-то хорошо, а как стрелять из него будем? Я эту машину первый раз вижу, — Артем присел на корточки возле пулемета.

— Я мало-мало стреляю. Ты будешь патроны подавать.

Возле пулемета за мешками с песком у запасливого Яшки стоял котелок с супом, уже остывшим, в ранце нашелся хлеб и соленый омуль. Поужинали, тут же, за мешками, легли спать и не слышали, как «Ангара» отвалила от причала, без гудка, не зажигая огней пошла в открытое море.

Артему снилось, что он с Ниной едет на телеге по торной полевой дороге, среди хлебов, густых и высоких; дует холодный ветер, и хлеба гудят, как молодой лес, глаза у Нины почему-то темные, как глубокая река, в них дрожат слезы, лицо веселое, она тормошит его за плечо, говорит Яшкиным голосом:

— Вставать надо… Вставать!

Артем спросонок не сразу сообразил, где он и что с ним. Над водой висел густой туман, все укрывая белым сумраком, невозможно было даже понять, наступило утро или все еще тянется ночь.

Красногвардейцы построились на палубе. Командиры прошли вдоль строя, всматриваясь в лица бойцов, потом человек в черном пиджаке, перепоясанном солдатским ремнем, сдвинул на затылок шапку, напрягая голос, чтобы пересилить шум машин «Ангары», сказал:

— Мы идем в тыл белым. Попробуем высадить десантный отряд. Командую десантным отрядом я. Прошу приготовиться к высадке.

Но шли еще не меньше часа. Туман начал редеть, впереди замаячили неясные очертания берега, и ледокол замедлил ход, шума машин почти не стало слышно.

— Шлюпки на воду! — прозвучала команда.

По палубе затопали ноги, заскрипели лебедки, и шлюпки, раскачиваясь на свежем ветру, одна за другой стали падать на неспокойную воду. Опасливо косясь на волны, красногвардейцы посыпались в шлюпки, подгоняемые резкими окриками командира отряда. Артем и Яшка сели на корме, возле рулевого. Пока шлюпка стояла у подветренного борта ледокола, качка ощущалась мало, но, едва вышла на открытое место, волны обрушились на нее с такой неистовой силой, что у Артема перехватило дыхание. Он вцепился в плечо Яшки. Тот лукаво прищурился и понимающе улыбнулся. Артем устыдился своей слабости, убрал руку. Шлюпка то взмывала на гребень волны, то вдруг проваливалась в яму, выше бортов спереди и сзади вставали бугры черной воды. Сердце у Артема падало… Сейчас волны схлестнутся, накроют!.. Но проходила секунда, и шлюпка снова взлетала на волну.

Берег приближался. Уже можно было различить на нем деревья. Вдруг: «тра-та-та» — затрещал пулемет, над головой завизжали пули, и все невольно пригнули головы.

Яшка на четвереньках пробрался в нос шлюпки и стал что-то говорить Андрашу Ронаи, показывая рукой на пулемет «льюис». В это время сидевший рядом с Артемом красногвардеец молча ткнулся вперед, дернулся всем телом и замер. Кто-то охнул и, сдерживая ярость, крикнул:

— О, черт! Гады…

Шлюпка достигла берега вместе с большой волной, тяжело осела на песок, и красногвардейцы с криком бросились вперед. Они бежали, падали, поднимались и опять бежали. Где-то сбоку татакал «льюис». Артем стрелял, не понимая куда и зачем. Поднялись на небольшую возвышенность. Туман здесь был реже. Впереди маячили дома рыбацкого села, штабеля леса, сушила для сетей… Там беспорядочно метались серые фигурки, бежали, их настигал верховой и бил плетью.

Красногвардейцы хлынули с возвышенности. Радостное «ура» прокатилось над сопками. Белые открыли огонь из-за штабелей. Красногвардейцы залегли. Однако сопротивление противника было слабым. Через полчаса на улице села валялись брошенные при бегстве винтовки, подсумки, лежали убитые. Не успевшие удрать белогвардейцы выходили из дворов, боязливо озираясь, поднимали руки. Десантники выступили вслед отступающему противнику, оставив на ледоколе и в занятом селе лишь небольшой отряд.

Шли по узкой дороге, проложенной в сырой, сумрачной тайге. Лучи солнца почти не пробивались сквозь густую листву деревьев. Шагов не было слышно: под ногами лежал вековой слой мха. Идти по этому ковру было трудно, ноги быстро уставали. Все облегченно вздохнули, когда лесная глухомань посветлела и дорога стала тверже. Вскоре лес расступился. Впереди расстилалась ровная местность, вдали было видно большое село.

Отряд рассыпался в цепь. Шли во весь рост. По левую сторону от Артема шагал Яшка, по правую — Андраш Ронаи. Парни беспечно переговаривались, а мадьяр молча и хмуро смотрел вперед, он, старый солдат, понимал, какую опасность может таить эта тишина.

Когда в селе глухо ухнуло орудие, Артем невольно взглянул на небо — уж не гроза ли. Но небо было безоблачно. Снаряд разорвался далеко впереди. Цепь залегла.

Артем не испытывал страха. После долгой ходьбы было приятно полежать на прохладной земле, растянувшись во весь рост. Хотелось перевернуться на спину, подложить руки под голову.

Второй снаряд разорвался совсем близко, земля дрогнула, точно кто-то ударил по ней огромной колотушкой. Осколки с шелестящим свистом пролетели над головой. Этот свист воскресил в памяти охоту на уток. Чирки, когда садятся на воду, свистят почти так же.

— Вперед, короткими перебежками!.. — пронеслось по цепи.

Артем видел, как вскочил на ноги Андраш Ронаи, согнувшись, пробежал несколько шагов и упал в траву. И Артем вскочил, пробежал и тоже упал. Так и держался за мадьяром, делал то, что он, время от времени поглядывая в сторону Яшки.

Лучше бы уж никуда не смотреть… Бежавший в трех шагах от него пожилой красногвардеец остановился, будто вдруг налетел на невидимую преграду, стал медленно оседать на землю, из горла струей била кровь. Артем стоял, не в силах сдвинуться с места, еле-еле сдерживая подступившую к горлу рвоту, и не слышал визга пуль над головой. Неожиданно перед ним вырос Андраш Ронаи — подскочил с перекошенным от гнева лицом, схватил за грудь и тряхнул так, что посыпались пуговицы.

— Ложись!

Артем лег, передернул затвор винтовки. Белые вели частый пулеметный и ружейный огонь, по-прежнему то спереди, то сбоку, взметывались рыжие султаны взрывов. И вдруг:

— А-а-а! — донеслось от деревни.

Пушки замолчали. Белые пошли в атаку.

Артем как-то сразу успокоился, прижался щекой к гладкому прикладу винтовки, прицелился в колеблющуюся темную полосу — цепь белогвардейцев, — выстрелил. Обливаясь потом, к нему подполз Яшка.

Он тянул за собой пулемет.

— Патроны, Артемка! — задыхаясь, сказал он и махнул в сторону пригорка.

Артем вскочил. Яшка дернул его за ногу.

— Ползай. Быстро!

Дважды ползал Артем на пригорок за патронами. Пулемет до этого стоял там. Один пулеметчик был убит, другой — тяжело ранен. Он лежал возле банок с патронами, тихо стонал, зажимая рану на груди окровавленными руками.

Перетаскав патроны, Артем лег рядом с Яшкой. Как только белые подымались, Яшка открывал огонь.

По цепи передали приказ:

— Не стрелять!

Белогвардейцы осмелели. Они делали перебежки все длиннее и вдруг поднялись, не пригибаясь, побежали вперед с криком «ура». Красногвардейцы молчали. Артем судорожно сжал винтовку. Близко! Уже можно различить лицо врагов. Сейчас стопчут, раздавят.

Хлопнул револьверный выстрел. Это сигнал. Тотчас же свинцовый ливень обрушился на белых. Одни, спотыкаясь, падали, другие перескакивали через убитых и с исступленными криками бежали навстречу своей смерти. Артем стрелял с каким-то самозабвением, лихорадочно передергивал затвор и бил, бил в серые фигурки. Под ухом татакал пулемет Яшки.

Не выдержав огня, белые остановились и сразу же покатились назад, оставляя на серой равнине серые фигурки убитых и раненых. Красногвардейцы поднялись, побежали следом за отступающими. Топот сотен ног слился с криками и выстрелами. Артем, оставив Яшку одного, бросился догонять своих.

Заскочив в село, белые опомнились, залегли за грядами огородов, за пряслами и заплотами, и там затрещали частые выстрелы. Красногвардейцы тоже залегли. Мимо Артема прополз Андраш Ронаи, потный и грязный, в одной руке он держал наган, в другой — гранату, похожую на кедровую шишку.

— За мной! За мной! — негромко повторял он.

Ползти было трудно. Мелкие камешки, сухие корни травы врезались в колени и локти сквозь одежды, кроме того, было и что-то унизительное в том, что приходится тащить ноги, распластываясь на земле, как лягушка с перебитым задом, и Артему нестерпимо хотелось вскочить, бежать к забору, за которым хлопают выстрелы, но он уже знал: если ползет мадьяр, значит, так надо.

Выстрелы за забором вдруг смолкли. Меж грядок с горохом мелькнули фигуры белых солдат. Ронаи поднялся, бросил гранату. Взрывом свалило забор, и красногвардейцы заскочили в огород, снова залегли. Теперь по ним били с крыши дома, из-за сарая. Артем лежал в ботве тыквы. По желтым цветам ползали пчелы, собирая нектар, созревающие тыквы укрывались под широкими листьями, но Артем снизу, с земли хорошо видел и маленькие, величиной с кулак, еще бледные, и крупные, с голову человека, а больше ему ничего не было видно из-за ботвы. Он сделал движение, чтобы проползти вперед, и одна из тыкв перед его носом вдруг взорвалась, брызнула в лицо белой крошкой. Еще не сообразив, что стреляют в него, он с перепугу подскочил, перебежал в картофель и упал в борозду. Осторожно раздвинув ботву, увидел за углом сарая фигуру белого солдата. Стоя, прижимая винтовку к срезам бревен, он неторопливо стрелял. «Ах ты гад!» — Артем тщательно прицелился, выстрелил. Солдат исчез за углом и больше не появлялся.

Кругом гремели выстрелы. И нельзя было понять, кто берет верх, но Артем увидел, что красногвардейцы начинают отходить, и вслед за Андрашем Ронаи выбрался из огорода. В стороне от села поднималась пыль. Там разворачивалась цепь и двигалась на правый фланг десантного отряда: к белым шло подкрепление. Красногвардейцы, отбивая атаки, начали отходить.

У леса белые прекратили преследование. Отряд возвращался к Байкалу по той же дороге, среди угрюмого леса.

До берега оставалось версты три, когда навстречу прискакал связной. Он принес весть, что белые обошли отряд, выбили из села наших. Сейчас бой идет у лодок.

Отряд свернул с дороги и по топкому болоту, в обход села, двинулся на выручку своим. Издали услышали частую стрельбу, взрывы гранат.

Кучка бойцов в деревне еще держалась. Их прижали к самому берегу, окружили с трех сторон и стреляли, не давая подняться. В то же время другая группа белогвардейцев на рыбачьих лодках подошла к «Ангаре» и взяла ледокол штурмом.

Десантники прямо с марша пошли в атаку на белых, окруживших красногвардейцев у лодок. Разметали их и, не теряя времени, спустили лодку на воду, поплыли к ледоколу. Белогвардейцы бросили ледокол и бежали. Они не оставили на «Ангаре» ни одного живого человека. Сняли с орудий замки и побросали за борт. А может, это сделали и сами защитники ледокола, когда увидели, что поражение неминуемо. Они же взорвали котлы ледокола. «Ангара» вышла из строя.

Командиры решили дождаться темноты и всем на лодках и шлюпках уйти к своим. Но вскоре к берегу подошли главные силы белых, подвезли пушки и начали обстреливать беззащитную «Ангару». Снаряды рвались на ледоколе, разбивая в щепы шлюпки, сметая палубные надстройки. Стало ясно, что до вечера не продержаться. Командир десантного отряда привязал на шест белую простыню, укрепил ее на носу «Ангары», а сам выстрелил себе в рот.

Белые послали на ледокол офицера с десятью солдатами. Он принял от красногвардейцев оружие, пообещал, что им будет сохранена жизнь, и дал сигнал на берег. К ледоколу подошло пять лодок с солдатами и офицерами. Красногвардейцев связали и загнали в трюм.

В трюме было темно, жарко, душно, одуряюще пахло гнилой рыбой, плесенью. Красногвардейцы, подавленные тем, что случилось, молчали. Рядом с Артемом вздыхал и охал Яшка.

— Яша, ты ранен? — прошептал Артем.

— Нет. Я связан крепко.

Артем зубами раздергал узел сыромятного ремня на его руках.

— Теперь я свободен, — сказал Яшка. — Давай тебя развяжу.

— Ребята, не накликайте на себя беду! — предупредил из темноты кто-то.

Яшка все-таки растянул узлы на Артемкиных руках. Свои руки он опять заложил за спину и попросил Артема так обматать их ремнем, чтобы в любое время можно было выдернуть.

Скоро загремела крышка люка, властный голос приказал:

— Выходи!

Поднялись на палубу. Стемнело. В небе трепетали лучистые звезды, ласково ворчал Байкал. Ветер нес с берега запах дыма и смолы, раздувал пламя факелов в руках солдат.

Красногвардейцев построили в одну шеренгу. Худой редкозубый офицер с хлыстом в руке скучающим голосом приказал:

— Большевики и комиссары, три шага вперед.

Строй не дрогнул.

— Тэк-с! — процедил офицер сквозь зубы. — Нет среди вас комиссаров и большевиков? Сейчас мы узнаем…

Он пошел вдоль шеренги, вглядываясь в лица красногвардейцев, тыкая в грудь то одному, то другому.

— Выходи! Выходи!

Артем прижался к Яшке. Равнодушно-сонливый взгляд скользнул по его лицу, не задерживаясь. Против Яшки офицер остановился.

— Комиссар?

Яшка смотрел ему в глаза, молчал.

— Язык проглотил от страха?

— Мне с тобой говорить не о чем! — ответил Яшка, гордо вскидывая голову.

— Социализма захотел, рыло неумытое?

Яшка молчал.

— Выходи!

Красногвардейцев построили в затылок друг к другу, подвели к борту ледокола. Боком к борту, опираясь на толстую березовую дубину, стал здоровенный детина. На его одутловатом лице блуждала улыбка.

— С большевиками и теми, кто их укрывает, мы поступаем так, — сказал офицер и взмахнул рукой. — Галчонок, начинай!

Первым в строю стоял чубатый мадьяр. Его Артем часто видел с Андрашем Ронаи. Два солдата подхватили его под руки. Детина поднял дубину и, крякнув, опустил ее на затылок чубатого. Тот, взмахнув руками, свалился за борт. Плеснула вода, и все замерло.

Красногвардейцы с раздробленными черепами один за другим падали в воду Байкала.

Настал черед Яшки. К нему подошли белогвардейцы. Яшка вдруг рванулся вперед, освободил от веревки руки, прыгнул к палачу, ударил его головой в живот. Галчонок выронил дубину, перегнулся через борт и полетел в воду вместе с Яшкой.

— Стреляйте! Что вы смотрите! — заорал офицер.

Солдаты столпились у борта, стали светить факелами. Но на воде не было ни Галчонка, ни Яшки. Спустили лодку и тоже ничего не нашли.

Офицер поднял дубину, протянул ее какому-то солдату.

— На, действуй.

Солдат вытянулся и взял под козырек.

— Не могу.

— Ах, не можешь! — офицер ударил хлыстом по лицу солдата, закричал: — Гоните сволочей обратно в трюм!

4

Бои в районе кругобайкальской железной дороги с каждым днем становились ожесточеннее, креп напор белых и чехов на красные позиции, и все труднее было частям молодой Восточносибирской армии, пополняемой необученными, необстрелянными мужиками, со скудным боезапасом отражать атаки врагов.

В начале августа белые, подтянув свежие силы, решили нанести последний, сокрушающий удар, полностью разгромить войска красных. На оперативном совещании было принято предложение чешского полковника Гайды — наступать тремя группами. Чехи под командованием Гайды ударят в лоб красным, вторая группа под командованием полковника Пепеляева через Мысовск зайдет во фланг, сбитые с позиций красные хлынут по железной дороге на восток и здесь, между станциями Боярск и Посольск, им перережет путь к отступлению третья группа под командованием полковника Ушакова, переброшенная в тыл советских войск на пароходах и баржах.

Наступление было назначено на 3 августа.

За несколько дней до этого на фронт привезли многих из мобилизованных шоролгайцев, распределили по разным частям. Тимоха Носков и Федька попали в часть, где воевал Карпушка. Федька, вжимаясь в землю, клял себя последними словами, что не сбежал от красных из города. На черта ему подставлять лоб под пули! Только дураки, вроде Карпушки и Тимохи да еще где-то запропавшего дружка Артемки, могут идти на убой с легким сердцем. А ему своя жизнь дороже всех красных с ихней властью впридачу.

Он не поднимал голову от земли, стрелял, даже не пытаясь целиться. Пули исклевали весь косогор перед окопом, только высунься, сразу с дыркой будешь. Попробовал было схитрить так же, как однажды в городе — заболел животом. Но тут не прошло. Из лазарета его погнали чуть не палкой…

Вечером 7 августа их сняли с позиций и отвели версты на две в тыл для отдыха. Расположились в еловом лесу. Деревья обступили их со всех сторон, внушая чувство безопасности. Сделав постель из веток, Тимоха, Карпушка и Федька легли спать. Тимоха громко зевал, ворочался, устраивался поудобнее.

— Федька, ты спишь? — спросил он.

Федька не ответил, притворился спящим.

— Как медвежья болезнь, прошла? — Тимоха толкнул его в бок.

— Пусть спит, что пристаешь, — сказал Карпушка.

— Не спит он. Хитрый, как змей. Я тебе, Федька, вот что сказать хочу. — Тимоха снова толкнул его в бок. — Если еще будешь напрасно жечь патроны, я тебе прикладом ребра посчитаю.

— А ты кто такой? — зло отозвался Федька. — Ты за собой присматривай… Нашелся тоже командир!

— Не командир, а вот подличать не дозволю!

Ночью Федька тихо поднялся, пошел по лесочку. Его окликнул часовой. Повернул в другую сторону и опять наткнулся на часового. Хотел убраться ползком, но побоялся: могут пристрелить… Возвратился обратно и долго не мог заснуть.

На рассвете проснулся от выстрелов. Они трещали, как лиственные дрова в печке, то редко, то часто-часто, до того часто, что получился один звук, такой, какой бывает, когда рвут крепкую холстину — трррр…

Прислушиваясь к ружейной трескотне и громыханью пушки, Тимоха покачал головой:

— Так зачали жарить с ранья — не к добру…

Карпушка принес в котелке пшенную кашу — завтрак на троих, сели есть. Из-за синих гор вставало солнце, подпаливая бока облаков, с глади Байкала, как овечьи отары с пастбища, уходили в лесные пади туманы.

Неожиданно выстрелы загремели слева от позиций, в лесу. Красноармейцы забеспокоились, разобрав оружие, приготовились к выступлению. Но их повели не к позициям, а в тыл, треск выстрелов, отдаляясь, затихал за спиной, и Федька радовался, что их не погнали в бой. Вышло, однако, что радовался он до времени. Часа через два ходьбы на опушке леса им велели залечь. Впереди, по косогору двигались колонны войск.

— Наши? — спросил Карпушка.

— Откуда я знаю. Наверно наши, подкрепление…

За спиной охнули шестидюймовки, снаряды со скрежетом просверлили воздух и подняли куски земли перед колоннами.

— Чужие! — вскрикнул Карпушка.

Колонны рассыпались в цепь, залегли. Дружно ударил залп. Пули защелкали над головой, впиваясь в стволы деревьев, срезая ветки.

И вдруг стрельба прекратилась. Над цепями противника поднялся большой белый флаг.

— Сдаются! — закричали красноармейцы, но в их криках не было уверенности.

А по косогору, прямо к красным, размахивая белым флажком, скакал верховой. Это был молодой офицер, одетый во все новенькое, перетянутый ремнями, в погонах. Осадив коня перед цепью, он приподнялся на стременах и звонким от напряжения голосом прокричал:

— По поручению полковника Ушакова я имею честь передать следующее. Ваши войска полностью окружены. Дальнейшее сопротивление бесполезно. Полковник Ушаков, движимый чувством человеколюбия, во избежание ненужного кровопролития предлагает вам сдаться. На размышление — двадцать минут.

— А условия сдачи? — спросил кто-то.

— Все, что мне было поручено, я сказал, — офицер повернул лошадь и ускакал, помахивая белым флажком.

Красноармейцы сгрудились в лощине, подняли гвалт, и невозможно было понять, кто о чем кричит.

— Бросай оружие, мужики!

— Шкура!

— Верно!

Из лесу верхом на лошади выскочил человек в расстегнутой гимнастерке, с револьвером в руке, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, закричал:

— Товарищи, выхода нет! Надо сдаваться!

— Вы кого слушаете? — на колодину вскочил пожилой боец, по виду рабочий. — Трусы! Изменники! Митингу устроили, о своей шкуре пекетесь…

— Ты чего тут агитируешь! — верховой направил на бойца лошадь. — Смерти тебе хочется?

— Предатель! — боец рванул затвор винтовки.

Но верховой опередил — поднял наган и раз за разом трижды выстрелил в его лицо. Красноармейцы сразу умолкли, на минуту установилась такая тишина, что стало слышно, как в лесу поскрипывает ветка. Из нутра этой тишины начал подниматься негромкий, но все возрастающий ропот.

— Кто хочет жить, бросайте оружие, мы обречены! — верховой вертелся в седле и щупал взглядом хмурые лица.

Откуда-то прибежал запыхавшийся Черепанов, растолкав красноармейцев, бросился на предателя, ухватился за его руку, сжимавшую наган. Лошадь взвилась на дыбы, сбила Черепанова на землю. Предатель вновь вскинул наган, но сразу несколько выстрелов опрокинули его с лошади. Федька успел заметить, что стрелял и Тимоха…

Поднявшись, Черепанов тяжелым взглядом обвел примолкших красноармейцев.

— Кто заикнется о сдаче — застрелю собственноручно! Нас окружили. Но мы должны раздавить ушаковцев или умереть.

Красноармейцы разошлись по своим местам, залегли.

Перестрелка длилась несколько часов, снаряды красной батареи подожгли лес, и едкий удушливый дым затянул все вокруг. Фома Черепанов и бывший полковник Чугуев повели людей в атаку. Чугуев, пробежав несколько шагов, упал, приподнялся, хотел встать, но не смог. Два красноармейца подхватили его под руки, понесли из-под огня.

Федька, приотстав от Тимохи и Карпушки, свалился в какую-то ямку и лежал в ней до тех пор, пока крики людей, топот ног не пронеслись мимо. Тогда он приподнял голову, огляделся, ползком перебрался в густой ельник. Здесь встал, закинул винтовку за спину и побежал, круто забирая в сторону от железной дороги, от Байкала, в горы.

Быстро перебирая ногами, хватаясь за ветки деревьев, он поднимался все выше и выше. Дым, выстрелы, крики скоро остались далеко внизу и были совсем уже не страшны. Он сел за сосну, отдышался, стал наблюдать, чем все кончится. Красные короткими перебежками надвигались на цепи белых. Все ближе, ближе… И вдруг белые не выдержали, подались назад, смешались в толпу и побежали — сначала вдоль линии дороги, потом свернули вправо, в лес, скрылись в зелени. Красные их не преследовали.

Федька думал, что он стороной минует две-три прифронтовые станции, сядет ночью на поезд — и в город. Но теперь дорогу перерезали отступившие так некстати белые. Назад идти — красные, вперед — белые, податься в сторону — тайга, заблудишься и околеешь без харчей.

Он долго раздумывал, какой из трех путей выбрать, и наконец решился, пошел вперед.

5

Растрепав группу полковника Ушакова (сам полковник был убит в начале боя), красные войска прорвали окружение, но понесли огромные потери, остались почти без боеприпасов и, сдерживая из последних сил противника, стали поспешно отходить к Верхнеудинску. К вечеру 13 августа уже не армия, а толпа голодных, обессиленных людей втянулась в город. Прошло несколько часов, и на левом берегу Селенги против города появились разъезды белых.

С последним эшелоном уезжал в Читу на подпольную работу Василий Матвеевич Серов. Было уже темно, но никто в городе не зажигал огней. Черный, безмолвный город затаился, замер перед неизвестностью. Серов знал, что сотни людей, и те, кого он любил, и те, кого ненавидел, припав к стеклам окон, всматриваются в глухую тьму: одни со страхом, другие с радостью ждут белых. Завтра многие будут ликовать, закидывать «освободителей» цветами и вымещать скопленную злобу на побежденных… Как все-таки тяжело отступать, если даже знаешь, что отступление временное, что сделано все, чтобы земля горела под ногами тех, кто сегодня поет песни победителей…

Берхнеудинск белогвардейцы и чехи заняли 20 августа, а через шесть дней они были уже в Чите. Серов недели две не выходил из конспиративной квартиры, ждал связного. Но он не пришел. Это значило, что он или погиб, или попал в застенок. И Серов пошел на связь сам в заранее условленный день в сад Жуковского. Перед этим сбрил усы, сменил пенсне на очки в толстой роговой оправе, оделся под преуспевающего конторского служащего, опустил в карман револьвер, но, подумав, спрятал его обратно в стол: оружие нередко становится причиной провала, обыщут и — откуда, зачем, почему?

Очки были не по глазам, Василий Матвеевич плохо видел сквозь выпуклые тускловатые стекла, то и дело снимал их и протирал. Навстречу ему по тротуару шли военные, по улице рысью скакали казаки.

В саду Василий Матвеевич сел на лавочку недалеко от входа. Закурил. Сад был пустынен. Листья на деревьях начали желтеть, осыпаться. Аллеи, видимо, давно не подметали. На сырой земле валялись обрывки газет, обертки из-под конфет, опавшие листья.

Никто не приходил. В семь часов Василий Матвеевич поднялся со скамейки. У входа из сада он посторонился, пропуская группу белогвардейских офицеров. Внезапно один из них остановился, воскликнул:

— Какая встреча! Здравствуйте, Василий Матвеевич!

Серов всмотрелся в лицо офицера. Беспокойные, бегающие глаза, приторно радостная улыбка.

— Стрежельбицкий? — спросил Василий Матвеевич, жалея, что не взял с собой револьвер.

— А вы меня не забыли! Приятно и, знаете, лестно. Господа, перед вами председатель Верхнеудинского Совдепа Серов. Собственной персоной. Придется его, господа, проводить, а то заблудится в незнакомом городе.

— Чего с ним таскаться. Отведи в угол и пришей…

— Что вы! Это вам не какая-нибудь мелкая сошка-мошка. Это фигура государственного масштаба.

— Мерзавец! — вложив в это слово все свое презрение, сказал Серов.

— Вы забываетесь, здесь не Совдеп! — Стрежельбицкий ударил Василия Матвеевича по лицу. Очки упали и хрустнули под сапогами у офицера.

Вокруг начала собираться толпа любопытных. Офицеры вывели Серова на улицу, подозвали извозчика и увезли в контрразведку.

Посадили его в подвал с единственным зарешеченным окном. Стены были покрыты вонючей слизью, под ногами хлюпала вода. В полночь дверь в подвале отворилась, со связкой ключей на ремне вошел бородатый казак с урядницкими погонами.

— Ну как, мил человек, хватера? — спросил он.

— Благодарю. Отличная «хватера», — усмехнулся Василий Матвеевич. — У вас закурить не найдется?

— Мы не курим, мил человек, вера не позволяет. Однако я могу тебе принести махры, спичек. — Казак ушел и в самом деле принес горсть самосада, клочок газеты в сальных пятнах и коробку спичек.

— В писании сказано: подай руку утопающему, даруй кусок хлеба голодающему. Про табак вроде там не прописано, но вы же все равно не люди, антихристы большаки, стало быть. Вам это зелье, может, пользительнее, чем хлебушко. А пришел я к тебе, мил человек, по делу. Пальтецо у тебя, приметил, доброе, часики навроде есть. Отдай, бога ради. Под утро тебя шлепнут и все другим достанется. А у меня службишка поганая, выгоды от нее нету никакой. Вчера студентик один сидел тут. Такая тужурка на нем ладная была. Моему Агапке как раз бы в пору. Не успел я с ним уговориться, студентика уцокали. Лежит на заднем дворе в одних подштанниках. У людей нынче совести нет. Человек еще тепленький, можно сказать, а они уже ободрали. Ты уж, мил человек, выручи меня. Ишь какое на тебе пальто. — Казак подошел к Василию Матвеевичу, пощупал руками полу пальто, увидел обитую подкладку, осуждающе покачал головой. — Хозяйка у вас незаботливая, давно починить надо было.

Василий Матвеевич улыбнулся: вот воинство…

Казак с подозрением взглянул на него, вернулся к дверям.

— Бежать не вздумай. Наши ребята на месте посекут, — хмуро сказал он. — Сымай пальтецо, а то скоро поведут тебя. Завсегда в эту пору водят. Да помалкивай про меня. Наши ребята узнают, ругаться будут. Завистливые, черти. А я за тебя богу свечку поставлю. Хотя ты и антихрист, а душа тоже, поди, есть.

За дверями послышались шаги, казак выскочил из подвала и рявкнул:

— Здрав… желаю… вашество!

— Почему арестованный не под замком? — опросил строгий голос.

— Проверял, так что. Не помер ли, думаю, как намедни.

Дверь растворилась.

— Серов, идите за мной, — приказал офицер.

Из подвала он провел Василия Матвеевича по узкому коридору в слабо освещенное здание, открыл филенчатую дверь. Серов шагнул вперед, оглянулся. Он стоял в небольшой комнатке с одним окном, закрытым тяжелой занавеской. На столе, застланном голубой клеенкой, горела десятилинейная лампа, стояли тарелки с борщом, с котлетами, белый хлеб, медный чайник и стакан. Возле стола у стены — кровать со взбитыми подушками.

Офицер взял под козырек.

— Прошу прощения, вас поместили по ошибке не туда, куда следовало. Располагайтесь здесь, пользуйтесь всем, что есть.

Дверь захлопнулась за офицером, в замочной скважине щелкнул ключ. Серов остался один, пожал плечами, пробормотал: «Занятно», — и отдернул занавеску на окне. Внизу за стеклом блеснул штык часового.

Поужинав, Василий Матвеевич разделся и лег спать.

Утром пришел за ним тот же офицер, посадил в закрытый автомобиль и куда-то повез. Машина остановилась во дворе большого серого каменного дома.

— Куда вы меня ведете? — спросил Серов.

— К атаману.

Пол внутри дома был застлан ковровыми дорожками, заглушавшими шаги. У кабинета друг против друга стояли на часах два казака, обутые в мягкие монгольские сапоги без каблуков. Винтовки с плоскими штыками они держали «к ноге».

В кабинете над столом висел портрет Николая II. Семенов сидел в резном кресле с высокой спинкой. Над головой атамана распростер крылья двуглавый орел. Атаман Семенов был в генеральском мундире. Расшитый золотом воротник туго стягивал его красную шею. Лицо полное, массивное. Бугристый высокий лоб без единой морщинки. Небольшие пушистые усы тщательно расчесаны.

— Рад с вами познакомиться, господин Серов. — Семенов жестом радушного хозяина показал на стул, его лицо было приветливым. — Послушайте, вы действительно были членом Государственной думы?

— Да, был.

— Так-так, так-так… И вы действительно большевик?

— Да, большевик.

— Вот видите, — словно бы обрадовался этому Семенов. — А вам известно, что большевиков мы уничтожаем?

— Что вы говорите! — усмехнулся Серов. — А я, признаться, думал иначе.

Семенову усмешка Серова не понравилась, взгляд у него стал холодным и жестким.

— Мы это делаем не из склонности к жестокости. Вам не приходилось видеть, как выжигают змеиный яд? Пренеприятная операция, а ничего не поделаешь. Сейчас происходит именно эта операция. Спасти и оздоровить Россию можно, но из ее тела необходимо выжечь яд большевизма.

— М-да… Задачу вы себе задали! Срывая листья, нельзя убить дерево. Обогретое солнцем, наполненное соками земли, оно будет зеленеть снова и снова.

— А вы, оказывается… того… художник. — Семенов хитро прищурился и сразу стал похож на степного скотовода, в жилах которого смешалась славянская и монгольская кровь. — Но вот что я тебе скажу, художник, листочки рвать мы не собираемся. Мужичий топор любое дерево под корень срубит.

— Мужичий топор может рубить и головы. Я не советовал бы забывать об этом.

Атаман не спеша налил из графина стакан воды, медленно выпил, вытер усы тонким носовым платком.

— А ты, оказывается, разговорчивый… Но у меня нет времени сидеть и болтать с тобой. Вот что, Серов. Ты не дурак и понимаешь, что большевизму пришел конец. Я бы хотел, чтобы ты оценил положение вещей и сделал для себя правильные выводы. Ты мне нужен, и в этом твое спасение. Не бойся, я не потребую выдачи нам явок, фамилий, адресов. Этим у меня занимается контрразведка. Мне нужно другое. Ты пользуешься известным влиянием на некоторую часть населения. Так вот, напиши и опубликуй заявление, что ты пересмотрел свои убеждения, понял дикость бредовых идей большевизма, и призови всех своих товарищей по партии поддержать возглавляемое мною правительство. Я откровенен с тобой… Если ты сумеешь привлечь на мою сторону хотя бы несколько ваших вожаков, я сделаю тебя министром. Имей в виду — я офицер и умею держать свое слово. К тому времени мое правительство будет всероссийским. — Глаза у Семенова вспыхнули. Он встал, подался вперед. — Я не остановлюсь ни перед чем, огнем и мечом сокрушу крамолу и верну государству твердую власть. Мы сильны. Император Японии шлет мне своих солдат и вооружение. Великие державы готовы оказать помощь. Я раздавлю всех, кто станет на моем пути.

— Вы больны, атаман! — сухо перебил его Серов.

— Нет, я просто откровенен. Если ты согласишься и мои замыслы станут твоими, мы будем друзьями. Если нет… Ты тогда никому уже не сможешь рассказать об этой «приятной» беседе. Полагаю, ты меня понял? Для осуществления моих идей нужна полная поддержка населения. Вы, большевики, умеете тянуть за собой мужичье. Мне нужно это ваше искусство. Итак, твое слово?

Серов молчал, собираясь с мыслями.

— Подумай, подумай, — проговорил Семенов, снова наливая себе стакан воды.

Серов взглянул в самодовольное лицо атамана.

— Большевики не торгуют своей совестью, не сгибают головы перед насилием, не идут на сделку с врагами народа…

— Бросьте! — Семенов вскочил. — Бросьте валять дурака! Что вам идеи, совесть, неподкупность, если завтра мои люди сделают из вас мешок с костями? Что толку от вашей заносчивости и высокомерия, если мы и без вас напишем, опубликуем ваше заявление! Да такое, что вас проклянут все близкие, дети будут стыдиться вашего имени… А вы, вы сгинете в земле, и даже могилу вашу никто не отыщет!

— Есть мудрая поговорка: «Когда стоишь прямо, не бойся, что твоя тень кривая». Не скрою, мне хочется жить, но жить с поднятой головой!

— Молчать! — Семенов грохнул по столу кулаком.

— Страшно? — рассмеялся Серов. — Император Японии не укроет вас от возмездия.

На шум в кабинет вбежали солдаты во главе с офицером.

— Вытряхните из него душу! — стараясь быть спокойным, приказал атаман.

Серова схватили, скрутили руки, бросили в подвал. Его пытали три дня. Били шомполами, вгоняли под ногти раскаленные иголки, выворачивали пальцы из суставов. Василий Матвеевич терял сознание, его обливали холодной водой и снова били. На четвертый день, окровавленного, с вырванным глазом, бросили в машину и повезли за город.

В пустынном месте, у высокого песчаного рва машина остановилась. Два казака взяли Василия Матвеевича под руки, подвели к группе одиноких березок. Серов вдохнул утренний живительный воздух, выпрямился, ухватился искалеченной рукой за тонкий гибкий ствол березки, повернулся лицом к палачам.

Поверх косматых казачьих папах он смотрел уцелевшим глазом на ломаную линию горизонта, на первые, трепетные лучи восходящего солнца.

Казаки подняли винтовки.

— Обождите… одну минуту, — попросил Василий Матвеевич. Казаки опустили винтовки. Офицер закричал:

— Молчать! Не разговаривать! — и повернулся к солдатам.

— Смирно!

— Человек умирает, надо сполнить последнюю просьбу, — возразил офицеру седобородый казак.

В это время из-за горизонта поднялось солнце — огромное, красное, точно облитое горячей кровью.

— Прощай! — прошептал Серов и громче, чтобы услышали казаки, сказал: — Стреляйте.

Грянул залп. Василий Матвеевич пошатнулся, навалился на березку и остался стоять на ногах. Офицер выругался. Казаки выстрелили еще раз. Серов не падал. Он был мертв, но березка держала его… Офицер выдернул саблю. Подрубленная березка склонилась над Серовым и прикрыла его своими ветвями.

6

Нина и Парамон глухими таежными тропами пробирались в Шоролгай. Уже три дня шли они, питаясь ягодами да грибами. Лицо Парамона заострилось, обросло щетиной. Похудела и Нина. Глаза у нее сделались большими, диковатыми.

Парамон шагал впереди, раздвигая руками ветви. Еле приметная тропка, местами засыпанная черными гнилыми листьями, тянулась по узким, угрюмым падям. Иногда тропка выбегала на зеленую поляну, усыпанную белыми ромашками. В затененных местах встречались крупные бутоны лесной сараны. Если сараны было много, Парамон и Нина останавливались, выкапывали сахаристые луковицы и съедали.

Они почти не разговаривали. Четыре дня назад оба пережили такое, что навсегда останется в памяти.

С Ниной Парамон встретился на фронте в тот день, когда белые перешли в наступление. Совет назначил его комиссаром в отряд анархистов, которым командовал бывший матрос Лавров. Едва анархистов ввели в бой, как они откатились на исходные позиции и постепенно перебрались в вагоны своего эшелона. Возмущенный предательством, Парамон с наганом в руке ворвался в купе Лаврова.

— Или ты отдашь приказ, чтобы эти трусы и подлецы заняли позиции, или я тебя застрелю, как бродячую собаку!..

Затянутый с ног до головы в черную кожу, командир анархистов покосился на револьвер.

— Зачем так горячиться, комиссар. Все будет в порядке.

В купе сидели еще трое. Лавров встал и рявкнул во все горло:

— А ну, братва, на позиции!

А сам неприметно сделал какой-то знак тем троим. Парамон не успел и глазом моргнуть, как «братва» навалилась на него. Наган отобрали, руки связали, рот заткнули тряпкой и вытолкали из вагона.

Поезд набрал пары, протяжно прогудел. Лавров открыл окно, помахал Парамону платочком. Анархисты бежали к Троицкосавску, на монгольскую границу.

А Парамона, за то, что упустил анархистов, назначили начальником охраны санитарного поезда, уходившего в Верхнеудинск.

В охрану выделили десять человек из мобилизованных, не годных к службе в строю. У одного — бельмо на глазу, у другого — нога не сгибается, у третьего — грыжа, словом, собрали инвалидную команду, на десять человек дали шесть охотничьих берданок и тридцать патронов.

Поезд с тяжелоранеными тихо катился вдоль берега Байкала. Парамон, Нина и Иржи Святоплукович стояли в тамбуре и смотрели на зеленоватую гладь озера, на далекие горы. Неожиданно поезд резко остановился.

Парамон выскочил из вагона, глянул вперед и обомлел: из-за лесочка шла колонна белогвардейцев. Откуда-то сбоку ударила пушка. Снаряд пронесся над головой. Второй ударился в насыпь около паровоза, третий взорвался у самых его колес. Паровоз накренился набок, окутался паром. Гудок взвыл, словно в предсмертной тоске.

«Инвалидная» команда собралась вокруг Парамона. Со страхом они смотрели на него и ждали, что скажет. Парамон передернул затвор берданки, кивнул им головой:

— Пошли!

— Стойте! — закричал Иржи Шемак. — Вы погибнете сами и погубите нас. Бегите в лес. Нас они не тронут. Раненых и врачей не убивают… Бегите, пока есть время.

Он вскочил в вагон, схватил кочергу, привязал к ней простыню и побежал к голове состава, навстречу белым.

Парамон махнул рукой, и команда проворно полезла под вагоны. На той стороне сразу от полотна дороги начинался лес и подымались высокие горы.

Парамон и его команда ушли незамеченными. Метрах в трехстах они залегли за деревьями и стали наблюдать.

Орудие белых стрелять перестало. Увидев человека с флагом, к поезду поскакали верховые. Недалеко от дымившего паровоза они встретились с врачом. Постояли немного. Верховые остались на месте, а Шемак пошел обратно, волоча за собой белый флаг.

Минут через десять белые со всех сторон облепили состав. И вдруг пронзительный, нечеловеческий крик резанул воздух, эхом прокатился по горам и замер. В ту же минуту в нескольких окнах были выбиты стекла и из них стали выбрасывать раненых. С земли их поднимали и, раскачав, кидали с обрыва в зеленоватые волны Байкала.

Не помня себя, Парамон схватил берданку, но один из бойцов охраны, старик с бельмом на правом глазу, не дал выстрелить.

— Патроны не порти, они сгодятся.

Он обхватил Парамона за плечи огрубелыми, сильными руками, притянул к пропахшей потом груди. Парамон оттолкнул его от себя, рванул воротник рубашки. Губы у него прыгали, из глаз бежали слезы. Он всхлипывал и, не мигая, глядел на расправу с беззащитными людьми. Вдруг он весь напружинился, сжал кулаки. Солдаты волокли к лесу двух сестер милосердия. По цветастому платочку Парамон в одной из них узнал Нину. Девушки упирались, кричали. Солдаты подталкивали их кулаками и скалили зубы. Они тащили их прямо на Парамона и его товарищей. Были уже совсем близко, когда подруга Нины укусила солдату руку, он ударил ее, девушка упала. Второй солдат растерялся, выпустил ее. Она вскочила и бросилась бежать под гору. Солдат поднял винтовку, щелкнул выстрел. Девушка остановилась и медленно стала падать возле огромной сосны. Солдаты, как ни в чем не бывало, отправились догонять тех, что вели Нину.

Парамон, положив ствол берданки на развилку молоденькой сосенки, взял на мушку солдата. И хотя он не оглядывался, но чувствовал, что шесть других берданок целятся сейчас в головы врагов.

Выстрелы захлопали беспорядочно. Два солдата упали сразу. Те, что вели Нину, остались невредимыми — в них стрелять никто не решился, боясь попасть в девушку. Но как только они бросили ее и побежали, их настигли пули.

Парамон подбежал к Нине. Она вцепилась в него руками, глаза ее были широко раскрыты от ужаса.

Всполошенные выстрелами, белые залегли за насыпью и открыли по лесу огонь. Но Паромон, Нина и вся «инвалидная команда» успели спуститься в глубокое ущелье и стали быстро подниматься вверх. Долго они шли лесом вдали от железнодорожного полотна. Ночью набрели на небольшую деревеньку, постучали в крайнюю избу. Старик крестьянин открыл окно и замахал на них руками:

— Уходите, уходите. Кругом белые. Разыскивают ваших и расстреливают. Нету нигде теперь Советской власти.

Старик подал им большую ковригу ржаного хлеба и захлопнул окно.

Снова ушли в лес. Посовещавшись, решили разойтись и пробираться в родные места по одному. На другой день Парамон и Нина остались в тайге одни. У них была берданка и три патрона.

Тропинка вела их из пади в падь. Казалось, ей не будет конца. Ноги подкашивались от усталости, от недоедания сосало в желудке. Нина на ходу срывала кисти ярко-красной, прозрачной костяники, разжевывала, не чувствуя вкуса, выплевывала твердые, как дробь, косточки. Шли сосновым редколесьем, через светлые поляны, пробирались сквозь колючий боярышник, а в голове вертелось одно: «Все пропало, все, все».

Вечерело, когда они подошли к горной речушке с прозрачной и холодной водой. Берега ее густо заросли голубичником. Ягоды на кустах было так много, что берега казались укрытыми большим дымчато-голубым покрывалом.

Спускаясь вниз по речке, они набрели на след телеги. Скоро начали попадаться свежесрубленные деревья. Прошли еще немного, и увидели стреноженных лошадей. Парамон прибавил шагу, Нина едва поспевала за ним.

Совершенно неожиданно из кустов раздался окрик:

— Руки вверх!

Парамон и Нина застыли на месте.

— Руки вверх, вам говорят!

Пришлось подчиниться. Из кустов с винтовкой в руках вылез бородатый мужик. Держа кавалерийский карабин на изготовку, он зашел им за спину и тогда только спросил:

— Кто такие будете?

Не зная, с кем они имеют дело, Парамон и Нина не стали отвечать. Мужик провел их шагов сто, и они увидели на поляне что-то вроде цыганского табора. Стояли телеги, палатки, в беспорядке лежал всякий скарб, посредине поляны горел огонь. В стороне несколько человек стучали топорами.

Увидев Парамона и Нину, люди бросили работу. С любопытством и настороженностью рассматривали их.

— Э, да это Каргапольцев, кажется. — Высокий человек в черной косоворотке, перехваченной витым поясом, подошел к Парамону, протянул руку.

Начались взаимные расспросы. Нина в разговоре не участвовала. Вытянув натруженные ноги, она сидела на бревне и слушала. Из разговора она поняла, что высокий работал раньше в Верхнеудинском Совете. Его оставили в тылу врага подготовить базу для партизанского отряда. Узнала она и более важное. Советская власть еще держится в Троицкосавске. Главные силы белых туда не подошли, а мелкие отряды сдерживают красногвардейцы.

Нина повеселела. Значит, не все потеряно Борьба идет. И тут она впервые за дни скитаний в тайге вспомнила об Артеме, об отце. Что с ними? Где они? Может быть, так же бродят по тайге, спасаясь от врагов.

Два дня прожили в этом таборе. Отдохнули, набрались сил и тронулись дальше. Парамон хотел было остаться в отряде, но Нина уговорила идти в Шоролгай. Им посоветовали идти на Троицкосавск, а уж оттуда добираться до дому. Путь этот был хотя и длинный, зато более безопасный.

До Троицкосавска дошли без особых осложнений. В этот же день нашли Цыремпила Ранжурова. Он им сообщил, что ночью Совет уходит из города. Отряд анархиста Лаврова, бежав с фронта, успел и здесь сделать свое гнусное дело: анархисты разоружили большую часть красногвардейцев.

Едва стемнело, Ранжуров вывел Нину и Парамона из города. Ночь была темная, небо заволокли черные тучи, трусил редкий, мелкий дождик. Ранжуров вел их по степи, без дороги, непонятно как определяя направление. В темноте лица его не было видно, но голос звучал неторопливо, уверенно…

— Старого им не вернуть, нет, — говорил он о белых, — жалко только, что много крови людской прольется, пока отстоим революцию.

Около полуночи подошли к улусу. Ранжуров постучался в низенькую кособокую юрту. Хозяин впустил всех троих, зажег свет.

— Принимай, Бадма, гостей, — сказал Ранжуров.

Бадма тихо проговорил:

— В улусе цаган цагда.[17] Тебя ищут. Сам Доржитаров с ними.

— Ф-ю-ить! — присвистнул Ранжуров. — Уже рыщут. Дело худо. Ночевать здесь не придется. Седлай, Бадма, коней, проводишь их до Шоролгая. Днем будете отдыхать, а ночью ехать. Мне тоже лошадь приведи.

— А вы с нами не поедете, Цыремпил Цыремпилович? — спросила Нина.

Ранжуров покачал головой.

— Не могу. У меня сейчас здесь дел по горло. Враги наши не спят. Видите, уже и цаган цагду собрали. Мы тоже спать не будем, скоро наша улан цагда[18] возьмется за клинки.

Бадма привел и заседлал четырех лошадей. Ранжуров вынул из кармана револьвер, осмотрел его и сунул за пояс. Из брезентовой сумки переложил в карманы две гранаты.

— Поехали. Я вас провожу за улус.

От юрты Бадмы поскакали рысью. Парамон держался рядом с Ниной.

Нина в душе тысячу раз благодарила Артема за то, что научил ее держаться в седле, иначе в кромешной тьме она не смогла бы ехать.

Бадма скрылся где-то впереди. Все так же моросил мелкий, редкий дождичек.

Вдали злобным лаем залились собаки, послышался стук копыт, оглушительно грянул выстрел.

Из темноты вынырнул Бадма.

— Цаган цагда! — крикнул он.

— Много? — спросил Ранжуров.

— Шибко много.

В той стороне, откуда прискакал Бадма, заполошно лаяли собаки, кто-то резко выкрикивал слова команды. Ранжуров раздумывал недолго.

— Всем нам не уйти, — сказал, спешиваясь. — Лошади у них добрые, скоро догонят. Вы скачите, а я их задержу. Обо мне не тревожьтесь. Кланяйтесь Павлу Сидоровичу. Скажите, что я скоро у него буду.

Цыремпил Цыремпилович отпустил свою лошадь. Парамон и Нина поскакали за Бадмой. Скоро они были уже далеко от улуса. Тьма и тишина окружили их со всех сторон. Впрочем, тихо было недолго — позади взорвалась граната, захлопали частые, беспорядочные выстрелы.

Нина вздрогнула, придержала лошадь. Но Бадма строго сказал:

— Стоять не надо.

Дальше скакали не оглядываясь, не останавливаясь. Заглушенные расстоянием, звуки выстрелов слабели, потом их не стало слышно совсем.

Много позднее Парамон и Нина узнали, что в эту темную, пасмурную ночь Ранжуров давал врагам свой последний бой. Он сдерживал дружинников до рассвета. Пуля перебила его ключицу. Вышли патроны. Дружинники окружили его со всех сторон и связали.

К нему подошел веселый, улыбающийся Доржитаров, потирая руки, спросил:

— Кончилось ваше время?

— Наше — нет, ваше — да.

— Упорствуешь? Ладно, убеждать не стану. Для тебя во всяком случае сегодня кончится все. Но я могу отпустить тебя, если ты всенародно признаешь, что был обманут большевиками и вместе с ними готовился поголовно истребить бурятский народ.

Превозмогая боль, Ранжуров распрямился, посмотрел прямо в глаза Доржитарову.

— Птенец, вылупившийся из яйца вороны, никогда не станет соколом, — сказал он. — А сокол, даже с перебитыми крыльями, не будет клевать падаль подобно вороне. Я не стану молить о пощаде, как сделал бы на моем месте ты…

Больше Ранжурову не дали говорить. Раскрывались двери юрт, и пастухи сначала робко, потом все смелее стали подходить к толпе дружинников. Ранжурова увели.

К вечеру Доржитаров приказал созвать всех пастухов. Гарцуя перед людьми на белом породистом жеребце, он предостерегал людей:

— Смотрите и помните: с каждым, кто пойдет с большевиками, будет то же, что мы сделаем с большевиком Ранжуровым.

Ранжурова поставили к стенке ветхой юрты. Дружинники подняли винтовки. Доржитаров торопливо отдал команду. Недружно, вразнобой ударили выстрелы. Ранжуров упал.

* * *

Бадма привел Парамона и Нину к Шоролгаю поздно вечером. В село он заезжать не захотел, взял освободившихся лошадей и уехал обратно.

В Шоролгае было тихо. Даже собаки не лаяли. Редко в каком доме сквозь ставни просачивался свет.

Нина провела Парамона гумнами к дому, где жила с отцом. Дом был пуст, пробой на двери сорван. Нина бессильно спустилась на ступеньки крыльца. Страшная догадка пронеслась в ее голове: отец попал в руки белых.

Она тихо заплакала. Парамон молча стоял рядом. Молчало и село. Черные избы словно притаились, замерли.

— Нина, — Парамон дотронулся до ее плеча, — надо у кого-нибудь спросить, что здесь произошло.

Они направились к Захару Лесовику. Дверь им отворила Варвара.

— Ой, Нинуха! Откуль ты взялась, сердешная? А я думала, сыночек мой… Не видела ты его? Господи милостивый, что же это деется на свете! За что ты караешь нас, милосердный? — запричитала Варвара.

— Что с моим отцом? — заранее страшась ответа, спросила Нина.

— Не знаю, доченька. Скрылся он с Климом. У нас-то теперь семеновцы. А Федоткин приказчик у них за главного.

Из дома вышел Захар. Узнав Парамона и Нину, зашептал:

— Заходите скорей в избу! Не дай бог, увидит кто.

— Да нет, спасибо. Мы пойдем… — деревянным голосом проговорила Нина. Сама же чувствовала, что дальше идти не сможет. Силы оставили ее. Лечь бы где-нибудь и забыться, не думать о том, что было и что может быть впереди…

— Незачем ходить, — хмуро сказал Захар. — Утро мудренее вечера-то.

Нине показалось, что он чего-то недоговаривает, но расспрашивать не решалась: боялась услышать самое худшее. Варвара плотно завесила окна, поставила кипятить самовар.

Захар сидел в переднем углу, ворчал:

— Я говорил, что не приведет она к добру, политика-то. Заварили кашу нам на горе. Малолетков с толку сбили. Втянули в это чертово дело.

— Замолчи ты! — оборвала его Варвара. — Каждый день бормочешь одно и то же: «Я говорил, я говорил…» Пророк выискался. Людям и без того тошно, а ты душу растравляешь. Лучше помолись заступнику небесному, может, отведет беды и напасти.

Нине в эту ночь приснился Артем. Он стоял на берегу Сахаринки среди зеленых тальников. Ветерок шевелил его волосы. Артем поправлял их рукой и говорил:

— Я тебя сразу приметил. Чудная ты, на наших не похожая. Я хочу показать тебе наши поля, леса и степи. Привольно у нас человеку. Воздуху, света много. Ты видела, как цветет рожь? В это время вечерами вспыхивают зарницы, всюду пахнет медом и полынью…

Неожиданно ветер усилился, небо сразу потемнело. Вокруг Артема закружились вихри. Они подхватили его и понесли вверх, в клубящиеся тучи. Она протягивала к нему руки и кричала:

— Артем, Артем!

Вместо Артема чей-то голос ответил:

— Ты лучше помолись заступнику нашему.

Разбудил ее плач Варвары. Нина вскочила, со страхом спросила:

— Что-нибудь случилось? С Артемом?

Варвара всхлипнула, вытерла слезы концом передника:

— Посмотри, что делают, ироды!

Нина взглянула в окно и тотчас же отпрянула от него. У ворот стояли два казака. Один из них держал в поводу лошадь Захара. Того Сивку, на котором Артем учил ее верховой езде.

Захар стоял перед ними на коленях, хватал их за сапоги и говорил что-то с мольбой в голосе.

Глянул в окно и Парамон.

— Сволочи! — с ненавистью прошептал он.

Ворота закрылись. В избу, шатаясь как пьяный, вошел Захар. Лицо его, бледное, с горящими глазами и растрепанной бородой, было страшно. Из разбитого рта на рубаху спелой брусникой сыпались капли крови.

В доме установилась тягостная тишина. Парамон и Нина едва дождались вечера, стали собираться.

Захар выкопал в огороде разобранную винтовку, молча собрал ее, вложил в магазин патроны.

— С фронта принес. Думал, охотиться буду… Варвара, если будет кто спрашивать, где я, скажешь, что в волость уехал.

— Ты куда?

— Не бабьего ума дело. — Он надел легкий зипун, перепоясался кушаком. — Бог даст, отыщу Павла Сидоровича и Климку.

Вышли на задний двор, гумнами направились к лесу. Все трое молчали.

Дул ветер, сырой и холодный. Скрипел частокол, навевая тоску. Небо было темное, как провал бездонного колодца. Но на востоке уже рдела узкая полоска зари. Они пошли навстречу рассвету.

7

Два дня во рту не было маковой росинки. Пересохло горло. От спертого смрадного воздуха кружилась голова, в висках стучали молоточки. Два дня не открывали трюм «Ангары». Красногвардейцы вповалку лежали на сыром ослизлом полу.

Молчали. В дальнем углу хрипел умирающий. Его сбросили в трюм с пробитой грудью. Два дня он не приходил в себя, только булькающее, с захлебом хрипение показывало, что раненый еще жив.

В первый день Артем подполз к нему, пытаясь чем-нибудь помочь. Но единственно, что он смог сделать, это положить свою шапку под голову умирающего. В темноте даже не было видно лица раненого.

И кто он был — русский, мадьяр, немец, — Артем так и не узнал.

На третий день трюм открыли, красногвардейцам приказали выйти на палубу. Артем задохнулся холодным, свежим воздухом, зажмурил глаза от нестерпимо яркого света, почувствовал во всем теле хмельную слабость, покачнулся. Чья-то твердая рука сжала его локоть. Артем оглянулся. Рядом стоял Андраш Ронаи. Его лицо почернело еще больше, щеки ввалились, заросли густой щетиной, только взгляд остался прежним, решительно-злым.

— Ничиво, — мягко сказал он.

Покрикивая, белогвардейцы согнали пленных в лодки, переправили на берег и повели по дороге через тайгу. Это была та самая еле приметная дорога, по которой еще недавно красногвардейский отряд шел в наступление. Тогда все было иначе. Не подгибались от усталости ноги, на плече висела винтовка. Рядом шагал Яшка, его узкие глаза искрились веселым смехом. Бедный Яшка. Пропала твоя удалая головушка! Может быть, это и к лучшему — не мучиться.

Перед Артемом шагал долговязый парень. Он припадал на левую ногу. Голенище сапога сверху вершка на два было распорото. В этом месте сквозь разорванную штанину проглядывала грязная окровавленная повязка. Время от времени парень оглядывался, и Артем видел его измученное, в испарине лицо.

Сбоку шел конвоир. Это был рыжеусый курносый солдат с широким лицом. На пропотевшей гимнастерке поблескивал георгиевский крест. Солдат поторапливал раненого красногвардейца.

— Живей, парень, живей.

Красногвардеец силился идти быстрее, делал несколько шагов и растерянно озирался по сторонам помутившимися от страданий глазами. Андраш Ронаи протолкался к парню, взяв его под руку.

Солдат все торопил:

— Живей, парень, живей.

— Молчи! — зло бросил ему Артем и добавил сквозь зубы: — Гад толстомордый!

Солдат беззлобно ответил.

— Чего, дурак, лаешься! Отстанет — крышка.

Вышли в поле. Чуть в стороне осталось место боя. Артем видел пригорок, где стоял пулемет и куда он ползал за патронами для Яшки. А впереди село. То самое, которое они чуть было не заняли.

В село колонна пленных вступила вечером. На улице толпились бабы, мулатки, ребятишки. Бабы пристраивались рядом с колонной, передавали красногвардейцам краюшки хлеба, огурцы, яйца. Конвоиры ругались, отгоняли баб.

Старая женщина кричала на всю улицу.

— Чего глаза вылупил, варначина?! Свои ж они, душегубец ты поганый, одной с нами кровушки, русские.

На ночь их заперли в большой сеновал. Красногвардейцы легли на пол, усыпанный заплесневелой сенной трухой. Артем пристроился рядом с Андрашем Ронаи.

— Что они с нами сделают? — спросил у него.

— Не знаю.

— Я все равно убегу. Поведут, шмыгну в кусты…

— Убьют. Бежать надо, но не так…

Артем никак не мог уснуть. Прислушивался к шагам часового за дверью сеновала. Не спал и Ронаи. Он пробовал делать подкоп под стену. Но земля оказалась твердой, сухой. Сделать подкоп голыми руками было немыслимо.

Поздно вечером белые подняли тревогу. Послышалось ржание лошадей, стук копыт, ворчливая брань белогвардейцев. Андраш и Артем подползли ближе к дверям сеновала, прислушались. Возле них собрались и другие красногвардейцы. Шепотом переговаривались.

— Наши, видно, наступают…

— Не скажи. Будь наши на подходе, их бы как ветром сдуло.

— Может, пополнение пришло?

— Не похоже…

— Тише! — сердито сказал Ронаи. Он приник ухом к щели в двери. Во дворе переговаривались часовые. Артем напряг слух, но не мог разобрать слов: мешало чье-то сопение над ухом.

Топот копыт, бряцание оружия удалилось и растворилось в тишине. Андрош Ронаи хриплым голосом сказал:

— Где-то окружили красный отряд. Пошли на подкрепление. В селе, кажется, осталось совсем мало… Надо бежать.

Пленные заволновались. Беспорядочно зашумели. К дверям подошел часовой, резко постучал, крикнул:

— Плетей захотелось, краснозадые!

— Пускай пошумят, завтра их успокоют, — отозвался второй часовой.

В сеновале наступила тишина. Кто-то не сдержал вздоха.

— У меня есть план, — тихо сказал Ронаи. — Надо как-то заставить часовых открыть двери. Мы их сомнем и разбежимся.

— «Сомнем»! В момент перестреляют.

— Кто боится, пусть остается на месте, — резко оборвал Ронаи. — Есть желающие бежать?

— Есть.

— Есть.

— Есть, — сказал Артем.

— Ох, ребятушки, не валяйте дурака, — подал кто-то голос.

Злорадствуя, его поддержал другой:

— Закордонному комиссаришке так и так каюк. Вот он и мутит воду.

— Кто это каркает? — гневным шепотом спросил Артем. — Белые тебя, мерзавец, расстреляют либо нет, а мы наверняка хребтину сломаем. Попробуй еще тявкнуть.

Торопливо обсудили план действий, столпились у дверей. В дальнем углу один из красногвардейцев завыл дурным голосом: «Ой-ой, умираю». Андраш Ронаи ударил кулаком по двери, крикнул часовым:

— Эй вы, помогите человеку!

— Не пропадет, — отозвался часовой, — а пропадет, так урон небольшой.

Красногвардеец выл, не переставая. Ронаи колотил в дверь. Часовые не откликались. Наконец им, должно быть, надоел этот концерт.

— Что ему надо-то?

— А мы откуда знаем. Здесь темно.

За дверями тишина. Часовые, видимо, переговаривались. Немного спустя сквозь щели двери пробился неровный свет, звякнули запоры, дверь приоткрылась. В щель просунулся ствол винтовки.

— А ну, марш от дверей! — приказал голос часового. Красногвардейцы нехотя попятились. В сеновал боком протиснулся часовой, другой — сразу же захлопнул за ним двери. В левой руке часового был фонарь, в правой — наган.

— Ну, что тут у вас? — он поднял фонарь, всматриваясь в лица пленных, сбившихся в углу. У их ног корчился и орал человек. Часовой подошел ближе. Артем оказался рядом с ним. Он смотрел на жилистую темную руку, сжимавшую наган. Он ничего не видел, кроме этой руки и тускло поблескивающей вороненой стали нагана. Мускулы его тела напряглись, как перед прыжком.

Часовой наклонился над больным. В эту минуту руки Андраша Ронаи крепче железных тисков сжали его голову, ладонь закрыла рот. Артем рванул из рук часового наган, приставил дулом к переносице. Кто-то на лету подхватил фонарь. «Больной» перестал было орать, но Андраш приказал: «Кричи еще» — и он завыл пуще прежнего.

Часовой смотрел на Артема посоловевшими от страха глазами.

— Молчи! — шепотом говорил ему Ронаи. — Пикнешь — конец. Понял?

Но часовой ничего не понимал. Пришлось раза три повторить, прежде чем к нему вернулся помраченный страхом рассудок. В знак того, что он все хорошо понял, часовой моргнул глазами. Ронаи разжал руки, взял у Артема наган.

— Сколько человек на посту? — тихо спрашивал он.

— Трое. А еще трое спять в избе.

— Сколько вас в селе?

— Не знаю. Мало осталось. Ушли.

— Жить хочешь?

— Хочу. Не убивайте…

— Зови сюда своего товарища.

Часовой замялся.

— Зови. Или…

— Семен, а Семен… — неуверенно, сдавленным голосом позвал часовой.

Андраш Ронаи слегка надавил ему на затылок стволом нагана. Голос у часового зазвучал увереннее.

Второго часового обезоружили, как и первого, мгновенно, не дав опомниться. Вдвоем они подозвали и третьего. С этим пришлось повозиться. То ли что-то заподозрив, то ли по другой причине третий часовой встал в открытых дверях и не хотел входить в сеновал. Настойчивые просьбы товарищей, истошные крики больного рассеяли его подозрения. Он сделал несколько шагов вперед и вдруг опрометью бросился из сеновала. Но его настигли. Часовой отбивался руками и ногами, рычал, кусался. Кто-то ударил его кулаком в висок, и часовой обмяк, мешком свалился на землю.

Часовых связали, положили в угол. Пленные тихо вышли из сеновала, тихо выбрались за околицу. Там разбились на небольшие группы и разбрелись в разные стороны. Артем попал в группу Ронаи.

Рассвет застал беглецов далеко от деревни в глухой тайге. Шли глубоким распадком, продираясь сквозь густые заросли пихтача, натыкаясь на замшелые бородавчатые стволы елей. Под ногами, где-то в сплетении узловатых корневищ журчал ручеек. Тропинки не было. Шли по ручью, надеясь, что он приведет к реке, а река — к Байкалу.

Пугающе удачливый побег влил в красногвардейцев силы. Шли, прыгая через корни, прелые валежины, не чувствуя усталости. Мокрые колючие лапы низкорослых пихт стегали Артема по лицу. Ему были приятны и уколы хвои, и холодная, взбадривающая роса, и неповторимый запах леса — все это складывалось в удивительно емкое, волнующее понятие — свобода! Что бы ни случилось, как бы трудно ни было — он свободен.

Рассвело уже настолько, что Артем мог сосчитать своих спутников. Их было десять человек, он — одиннадцатый…

Вышли на малохоженую тропинку. Она вела в сторону от ручья. Посовещавшись, пошли по ней.

Через три дня красногвардейцы, еле держась на ногах от голода и усталости, подошли к небольшой станции. Артема, как самого молодого, а потому менее подозрительного, отправили на станцию в разведку. Он привел в порядок свою истрепанную одежонку и вышел в поселок, прилегающий к станции. Спускались сумерки, в окнах зажигались огни. Улицы были пустынны. Незамеченный никем, Артем вышел на станцию. Там стоял поезд, у вагонов разгуливали пассажиры. Больше всего было военных, офицеров, в самых разных мундирах. Кто они по национальности — русские, чехи, японцы, французы, — Артем не мог определить. Больше всего пассажиров толпилось у дощатого навеса. Артем догадался, что там станционный базар.

Его внимание привлек бойкий крик:

— Лепешки! Кому горячие лепешки! — Голос торговца был похож на голос Яшки. Артем, пренебрегая опасностью, подошел ближе к базару, замешался в толпе пассажиров.

— Лепешки! Горячие лепешки!

Торговец стоял спиной к Артему. На нем была просторная фланелевая куртка, коротковатые брюки и тапочки. Артем прошел еще немного, взглянул на него сбоку. Это был Яшка.

Артем вздрогнул от радости. Согнувшись над лотком, спросил:

— Почем лепешки?

— Смотря какие. С маслом или варением надо? — Яшка осекся, заулыбался: — Артемка!

Тут же торопливо захлопнул крышку лотка, громко сказал:

— Лепешек больше нет!

Он покатил тележку перед собой, взглядом попросил Артема следовать за собой. В переулке Яшка остановился.

— Ты живой. А я думал, тебе давно конец.

— А я думал, тебя в живых нет.

— Я выплыл. Пробрался сюда. Тут мои земляки есть…

— А мы убежали. Нас одиннадцать человек. Мы хотим уехать в Верхнеудинск на товарном поезде.

— Трудно… Проверяют. Спрошу у земляков.

Они поговорили еще немного и расстались, условившись встретиться за поселком в лесу.

Яшка пришел к красногвардейцам, когда близилась полночь. Он принес целую котомку хлеба, жаренных на масле лепешек. Пока красногвардейцы ели, Яшка рассказал о результатах разговора со своими земляками. Раз в неделю сюда приходил состав с дровами. Под погрузкой он стоял не меньше суток. Дрова грузили недалеко от поселка в пади, куда проходила ветка. Ночью можно было выбросить дрова из середины платформы и в этом шалаше добраться до Верхнеудинска.

— Я с вами тоже поеду, — объявил Яшка.

Он провел красногвардейцев в глубь тайги и вернулся на станцию. Как только придет состав за дровами, он должен предупредить красногвардейцев.

Красногвардейцы поднимались все выше и выше по распадку, уходя дальше от поселка. Надо было в безопасности отдохнуть, набраться сил перед дальним рискованным путешествием.

Поднялись на перевал и остановились, пораженные. Внизу горела тайга. Космы пламени обвивали стволы деревьев, рой искр взлетал в небо; как свечи, горели сухостоины, дымились гнилые валежины, трещали, падая, сосны; глухое эхо вторило треску.

— Гибнет лес, — с сожалением сказал Артем.

Один из красногвардейцев ответил:

— Ничего. Это хорошо. Погибнет, конечно, много хороших деревьев, но зато сгорит вся заваль и гниль, а на удобренной земле поднимутся новые леса, много лучше этих. Будут расти сосны как на подбор — ровные, гладкие. С таких сосен что хочешь строй, на все сгодятся.

─────

Примечания

1

Бурушок — годовалый телок.

2

Казенка — небольшая кладовая в сенях.

3

Тала — приятель.

4

Хубун — сын, Бацаган — дочь.

5

Хани-нухэр — друг (бурят.).

6

Посельга — поселенец.

7

Мунга — деньги (бурят.).

8

Шутхур — черт (бурят.).

9

Шабаганца — старуха (бурят.).

10

— До свидания.

11

Хубун — парень (бурят.).

12

Бурун — телок (бурят.).

13

Комуха — лихорадка.

14

Бурхан — бог (бурят.).

15

Ород — русский (бурят.).

16

Багша — учитель (бурят.).

17

Цаган цагда — белая дружина (бурят.).

18

Улан цагда — красная дружина (бурят.).

Content

И. Калашников
Последнее отступление
Роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания