Иван Полуянов

ДОЧЬ СОЛДАТА

Глава I. Прощайте, милые заборы…

Наверное, дядя вбивает последние гвозди, заколачивая ящик с посудой. Тарелки, обложенные стружкой, бренчат жалобно и глухо. Будто им тоже не хочется уезжать. У Верки после ударов молотка вздрагивают ресницы. Она притворяется, что спит.

До сна ли?

Там не будет заборов…

Мир становится шире, дивно преображается, если смотреть на него с высоты забора и болтать босыми ногами.

Заборы, заборы… То покосившиеся, выцветшие и серые от дождей, то новые, в золотых потеках смолы. Заборы, где известна любая щель или оторванная, висящая на ржавом гвозде доска. Скажем, собирают ребята армию — щель в заборе поможет. Все, что надо, найдешь за забором. Знаете, какие рейки свалены кучей возле столярной мастерской? Рейки — обрезки досок. Они длинные, чуть постругаешь ножом — готово копье. А то и шпага. Что вы, не рейки — сущий клад. И нашла клад Верка, не кто-нибудь. И не забыть ей, как за смекалку и находчивость ее избрали мушкетером. Целый день была Арамисом. Щеголяла в дядиной старой шляпе, в лыжных шароварах и резиновых сапогах. Подвернула голенища сапог — чем не ботфорты!

Дымит труба завода. Грохочут, лязгают цепями бревнотаски элеваторов. Звенят циркульные пилы… Все это за- заборами! Там на километры раскинулась биржа: рядами стоят штабеля свежераспиленных досок, и воздух, как в сосновом бору, напоен запахом смолы, и по деревянным мостовым бегают долговязые мотовозы, сигналят: «ку-ку! ку-ку!». Точно кукушки…

Ах, заборы… Хочешь побегать по бревнам и плотам, которыми забита река у лесозавода чуть не до фарватера, — опять ищи в заборе лазейку. Хочешь проводить пароход, стоящий у причала под погрузкой, — лезь через забор. Лезь, не раскаешься. Увидишь, как звено за звеном ползет в клюз якорная цепь, ржавая, с налипшими на нее водорослями, потом покажется якорь, потом пароход отвалит, загудит, прощаясь на долгие месяцы с родным берегом:

— У-у-у!

Это ничего, что сейчас зима. За зимой придет весна. За весной будет лето. И будут заборы.

Не будут…

И все оттого, что у дяди сердце. Дядя скрывал, что у него сердце. И было так: он ушел утром по гудку на работу, а вернулся домой две недели спустя — из больницы. Постаревший, сгорбленный и грустный. Не снимал пижамной курточки и, заложив руки за спину, все ходил, ходил по комнате. Он потирал подбородок и смотрел на себя в полосатой пижаме в зеркало:

— Арестант! Одно званье, что пенсионер!

Стало в квартире тихо-тихо. Верке после школы было тяжело возвращаться домой — в эту тишину.

Дядя вздумал посещать докторов: он просил вернуть его на завод. Никакого результата! Отказали доктора…

Он занялся работой по дому: чинил, паял, и, как прежде, запахло от его рук железом, машинным маслом. Он повеселел. В холщовом фартуке поверх комбинезона часами выстаивал у верстака, напевал революционные песни:

Наш паровоз, вперед лети,

В коммуне остановка…

Отремонтировал и направил мотор своего катера, починил тете старые кастрюли, ведра, соседке даже вылудил самовар. Но это продолжалось недолго. Дядя заскучал. Инструмент валился у него из рук.

По привычке он поднимался утром с заводским гудком.

И все шелестели по комнате тихие шаги. Туфли у дяди меховые, на нерпичьей коже.

Бывало, раньше мечтал чаще ездить на рыбалку на Сухое море — залив Белого моря. А теперь никуда не ездил…

— Арестант! Как в клетку заперт… Дышать нечем!

Однако свет не без добрых людей.

Тете порекомендовали «коренным образом изменить обстановку». Она ухватилась за этот совет. Дядя ее поддержал, что было неожиданно. Дядя предложил деревню. У себя на родине он не бывал лет двадцать. «Снять в деревне избу — и будет как дача», — сказал дядя.

Тетя не перечила, хотя выбор дяди ей не понравился: и путь дальний, и место глухое — самый что ни на есть медвежий угол.

Выстукивает молоток на кухне:

— Едем! Едем! Едем!

Дверь Веркиной комнаты приотворена. Все слышно.

— Куда тебе столько книг, Николай Иванович? Инструменты к чему?

— Почему да зачем… — ворчал дядя. Наверно, в зубах у него гвоздь. — Книги — технические справочники. Мало ли, вдруг понадобятся… Довольно, Катя, чинить допросы. Я же не проверяю, сколько ты кастрюль взяла. Сборы у тебя точно на Северный полюс.

— Что ты затеваешь? А девочка? Мы за нее перед государством отвечаем…

Верка закусила губу, уткнувшись в подушку.

* * *

Приказ был краток: ликвидировать.

Стояла ранняя весна 1945 года. Сырой ветер свистел в колючей проволоке ограждений, прибивал к земле едкий чад из трубы крематория. Вдали грохотало: не то гром, не то орудия.

По площади — аппельтплацу — вереницей тянулись заключенные. Мужчины, женщины, дети. Согбенные спины, руки, висящие, как плети… Высохшие oт голода ноги месили грязь. Обмотки, башмаки на деревянной подошве, а многие были выгнаны из бараков-блоков босые или в одних носках…

— Шнель! Быстро, быстро! — эсэсовцы в черных шинелях и касках подгоняли заключенных ударами прикладов. Собаки щетинили загривки и рвали поводки. Одна обнюхала втоптанную в грязь тряпичную куклу. Привычно зарычала. И отошла: ее натравливали только на людей.

Глазами ненасытного чудовища горели в сырой мгле прожекторы на сторожевых вышках.

Хриплый лай, одиночные выстрелы, злая ругань…

Вдали грохотало: то ли гром, то ли орудия.

Узников лагеря, всех этих, на языке охранников, «флюгпунктов», ждало одно. Русских пленных, немцев-антифашистов, французских партизан-маки, евреев, поляков — всех, кто когда-то прошел через чугунные ворота лагеря и населял бараки-блоки, всех ждало одно: смерть.

— Шнель! Шнель!..

Приказ был по всей форме: отпечатан на хрустящей гладкой бумаге. И венчал его хищно ощерившийся орел с фашистской свастикой в когтях. Точно такой орел, как на воротах лагеря.

Жирный чад из кирпичной трубы валил все гуще, заволакивал серое предрассветное небо.

Советские танки ворвались за ограду под вечер. За ними хлынули волной автоматчики. Освободителей встречать было уже некому. Смрадным дымом курились развалины взорванных печей крематория…

При обходе бараков одному из наших автоматчиков почудился стон. Дико звучал он в мертвой тишине. Он шел из тряпья под нарами. Солдат стволом автомата разворошил тряпье — и содрогнулся. Синее от холода, сморщенное существо лежало перед ним. Ребенок!..

Находку автоматчик доставил в полковой медсанбат, который по-походному располагался в брезентовых палатках, в леске у дороги. Там оказывали срочную помощь раненым бойцам перед отправкой в тыл — по госпиталям.

Деловито, озабоченно сновали под вязами санитары с носилками. На веревках, протянутых между деревьями, полоскались, хлопали на ветру выстиранные простыни.

Пахло йодом, почками и очень покойно — влажной вешней землей.

— Ты куда, сынок? — остановил автоматчика перед входом в операционную пожилой солдат с забинтованной рукой. — Ходячий, так подожди. Я, вишь, жду.

Не отвечая, автоматчик, бережно и неуклюже державший на руках маленький сверток, откинул набрякший сыростью полог палатки.

— Кто это? — спросил его доктор.

Сверток распеленали на операционном столе.

— Кто? — повторил автоматчик. — А я почем знаю, товарищ майор? Человек, вот кто. Живая душа. Я прямым путем к вам из лагеря.

— A-а… ясно! Однако младенца… гм-гм… следует оформить как-то. — И доктор негромко потребовал: — Шприц, глюкозу!

— Имя дать? — подсказал автоматчик. — Пишите… Наш брат — солдат нигде не терялся! Мама у меня, значит, Вера Кондратьевна. Девочка пускай тоже будет Верой. Поскольку я ее нашел, будет она на веки веков Петровной. Конечно, я-то Петя. Петр Шереметьев. Само собой, и она Шереметьева! Эх, дочка… солдатская дочка, доживешь ли ты хоть до завтра! Махонькая, несмышленыш вовсе, а уж хлебнула горюшка — на век хватит! Больно она слабенькая, кожа да кости… Да, — спохватился Петя Шереметьев. — Пеленочки вот, приданое, значит.

Он топтался в прихожей, совал в руки санитаров и сестер свой вещмешок, краснел и смущался:

— Бумазейка на портянки выдавалась… Чистая, не имейте заботы. Вот сахар. Ребята наши собрали, у кого сколько было. Сгодится ей, верно? Кроватку мы ей подыщем. Слово разведчика! И прочие там чепчики, распашонки. Я завтра наведаюсь, все привезу. Не имейте заботы!

Выйдя из операционной и сняв шлем, он рукавом шинели вытер коротко стриженную, по-мальчишески круглую голову.

— В пот бросило… Ну-у, дела! Не знал, не ведал — и на тебе, дочкой обзавелся! Пищит, понимаешь!

Давешний пожилой боец разматывал бинты с раненой руки, ворчал, будто не слушая Петю Шереметьева:

— Царапина, а бинтов сколько на нее извели… Ерунда, на живом заживет! Не по мне это — по госпиталям да санбатам слоняться.

Они направились вместе туда, где неумолчно гудела артиллерийская канонада. По дороге пожилой солдат доказывал, что задело его легко, рана пустячная, и на передовой еще найдется для него работа, выспрашивал, где и как Петя нашел себе дочку, и усмехался добродушно: «Да, тебе повезло!»

Но ни на другой день, ни позднее не увидел больше своей названой дочери солдат Петя Шереметьев.

Грозное, боевое было тогда время. И радио гремело над страной скорбно и величаво:

— Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!

А девочка выжила.

И было ей года четыре, когда ее за руку привели из детского дома к себе дядя и тетя.

— Вот мы и дома, детка, — Екатерина Кузьминична сняла с Верки пальто и капор. — Здесь все твое, милая…

Одна комната в квартире поступила в полное владение девочки. Тут стояли кровать, маленький круглый стол с игрушками, трехколесный велосипед.

Не теряя даром времени, Верка обновила велосипед: звонок работал исправно, колеса крутились. И она от радости захлопала в ладоши.

А потом посмотрела снизу вверх на толстую тетю и, счастливо сияя темными лучистыми глазами, проговорила нараспев:

— Спасибо, мамочка.

У тети побелели щеки. Дядя — худой, длинный дядя, который только что улыбался, — замахал руками и, морщась, словно от боли, забегал из угла в угол.

И Верка заревела, сунув в рот палец. Что ей оставалось делать?

Екатерина Кузьминична плакала потому, что потеряла в войну обоих сыновей и дочь и, как этой девочке никто не заменит мать, так ей, матери, никто не заменит ее детей… Прижимая к себе смуглую, тоненькую, с круглым, мокрым от слез личиком девочку, Екатерина Кузьминична шептала:

— Не надо, детка. Ты наша! Наша! И какая я тебе мама, я в бабушки тебе гожусь, милая.

Веру вымыли в ванне, переодели в черную юбку и блузку-матроску. В черные вьющиеся кудерки тетя повязала пышный нарядный бант.

Верка захлопала в ладоши:

— Ой, я сейчас совсем чужая! Я вас буду звать тетей и дядей, ладно?

И все бы шло ладно, да тетя сознавала свой долг воспитывать «нашу девочку». Долг перед государством.

— Николай Иванович, ты не замечаешь, что наша девочка тяготеет к изобразительному искусству? Конечно, где тебе! Я говорю, что наша девочка исключительно умна и талантлива. Да брось ты подбородок… протрешь до дыры! Что за манера!

И потом восхищалась, штопая дядины носки и заглядывая через плечо в Веркину мазню:

— До чего богатая фантазии! Пароход — ну, прямо живой.

— Это не пароход — подъемный кран.

— Господи, неужели я не смогу отличить пароход от подъемного крана? Я и говорю, что у тебя получился отличный подъемный кран.

Дядя дома бывал редко. Уходил рано, возвращался поздно.

У дяди — работа.

Работа пахла смолистыми опилками, железом, машинным маслом. И хотя дядя был на заводе сменным инженером, то есть не самым главным, Верке представлялось, что его работу не уместить в заводские корпуса: в лесопильный цех, где от стука, грохота бревен, шума пилорам дрожит бетонный пол; в водный цех с его никогда не замерзающим бассейном, зимой полным стылого пара, запаха мокрой коры; ни даже в новый, с застекленной крышей домостроительный комбинат… Велик завод! И все же работа дяди представлялась Верке еще большей! Она обнимала все, она все объясняла, ей все подчинялось.

У дяди до полуночи сидят люди. Двери закрыты плотно. Войти и показать новую куклу нельзя.

— Работа такая, — вздыхает тетя. — Очень беспокойная.

Дядя пропадал на заседаниях, совещаниях в завкоме, у директора. И это — его работа.

Дядя был строг, не давал спуску Веркиным проказам. Правда, он не ругал ее — нет. Обхватит ладонью подбородок и, ероша седые волосы, заходит из угла в угол:

— Ну что такое, Веруська! Вечно с тобой приключения.

А тетя сведет на переносье брови:

— Полно! Забегал опять. Будто маятник — даже в глазах мельтешит. Господи, сам, что ли, не проказил? Вспомни-ка! Будто вырос и стекол не бивал.

Верка льнула к тете — шумной, толстой, в своих неизменных вязаных кофтах и широких юбках. Прижаться к тетиной щеке, обняв руками ее за шею, поцеловать в морщинки у глаз — тогда тетя все простит. Разве что скажет:

— Ну и девчонка… чистая лиса! Только без хвоста.

Да! Еще у Верки была скрипка-половинка. Тетя подарила. Это случилось в прошлом году, и Верка ходила уже в четвертый класс. Верка скоро научилась пиликать на скрипке «Цвели, цвели цветики» и любимую тетину «Катюшу».

— Ну-ка, что я говорила, Николай Иванович? — тетя гордо поджимала губы и гладила Верку по голове. — Ты, кажется, хотел на курорт? А я намерена нашей девочке взять учителя музыки. Голубчик, воспитание — наш долг. У нее дар!

Дядя не уехал на курорт. Он уехал вместо Черного на Белое море — до него, понятно, ближе, да и катер свой.

Дядя увез с собой Верку — тут тетя не могла ничего поделать.

И было море — просторное, как небо. На закате оно принимало солнце в свои голубые ласковые недра, светилось долго-долго, пока не зажигались над ним звезды. Тогда море качало отражение звезд, словно баюкало. Волны прибоя с шелестом набегали на светлый под луной песок. Пахло солью, и водорослями, и угольной гарью от проплывавших мимо судов.

И была палатка на берегу, в которой так славно было засыпать под накрапыванье дождя.

И костер, и горячий с дымком чай…

А главное — был рядом дядя…

Дядя оказался совсем не таким строгим, каким его видела Верка дома. Он ловил на продольники-переметы рыбу, учил разжигать костры и варить уху. И много говорил с Веркой, и было с ним просто и хорошо.

Тогда Верка впервые узнала, кто она и откуда…

* * *

Закончив упаковку вещей, к ее кровати подошли тетя и дядя.

— Опять она спит на пуговице! — прошептала Екатерина Кузьминична. Осторожно поправила подушку, чтобы пуговицы наволочки не резали ее девочке щеку.

Глава II. «А живем мы рогато…»

От езды в вагоне остались в памяти заснеженные леса и пухлые сугробы за окном, грохот колес под полом и, конечно, тетины охи. Тетя впадала в отчаяние от сквозняков и возмущалась, что в поезде нет вагона-ресторана и приходится обедать всухомятку, а это так вредно для ее девочки. Разумеется, во всем был виноват дядя, человек, известно, непрактичный, к тому же рохля, который живет за тетей, как за каменной стеной.

Получилось, дядя виноват и в том, что поезд прибыл на нужную станцию ночью.

— Пилят меня, Веруська, на мелкую тарную дощечку, — жаловался дядя. — Да… Придется нам ждать, пока подвернется попутный транспорт.

Подвернулся газик-вездеход. Машина удобная, но тесная, если принять во внимание, что тетя отправилась «налегке»: чемоданы, баулы, ящике посудой, кошелки…

— На «дачу» едем! — Тетя искала сочувствия у шофера. — Спокойная старость, нечего сказать. А мы ли ее не заслужили? Не моргай, не моргай, Николай Иванович. Мы, — повела она очками на дядю, — еще с гражданской войны имеем орден Красного Знамени. Тогда его заслужить — все равно что теперь звание Героя. Ну, что ты меня толкаешь, Коля, я ж правду говорю… У нас десять правительственных наград и звание капитана. Гражданская война, белофинская кампания, Отечественная война — все легло на наши плечи.

Газик трясся и скрипел на ухабах. Голову у Веры мотало из стороны в сторону.

В селе Дебрянске шофер притормозил возле чайной.

У коновязи скакали, грелись нахохленные воробьи, стояла автомашина, крытая брезентом, и понурые лохматые лошади жевали сено. Рыжая, в новой сбруе лошадка добирала со снега солому.

— Эта тягловая сила, — шофер указал на рыжую лошадку, — доставит вас до места.

Потаповская, из «Гвардейца». Раз соломой кормят — непременно оттуда.

— Дача! — тетя сердито свела черные брови. — Лошадей кормят соломой!

Верка думала, что их ездовым будет бородатый и в тулупе старик с кнутом за голенищем, в мохнатых рукавицах. А на дядин вопрос: «Кто здесь из „Гвардейца“?» — в чайной отозвался веснушчатый парнишка. Лошадь рыжая, и он ей под масть.

— В момент доставлю, — обнадежил парнишка. Оттопыривая губы, дул в блюдечко. Был он в фуфайке, подпоясанной ремнем, рукавицы и шапка лежали под столом, на пестром половике. Он был, как мужичок с ноготок, с достоинством расспрашивал дядю, вел себя степенно.

— Вы-то чьи будете?

— Теребовы…

— Ну? — Парнишка переменился в лице. — Вы, дяденька, не Ивана Хромого сын?

— Точно!

— Эвон что… — Парнишка смутился, у него покраснели уши, и он полез под стол за шапкой и рукавицами. Он не знал, куда их девать. Положил рядом со стаканом чаю — вроде неудобно. Запихал под себя — так еще хуже. Парнишка судорожно вздохнул и не нашел ничего лучшего, как опять положить их под стол и загородить большущим своим валенком.

— Дяденька, — отчаянным голосом пролепетал мальчик, — мы с вами родня. Родня мы, и большая.

Парнишка, преодолевая застенчивость, поздоровался со всеми за руку:

— Поздравляю с прибытием! Я — Леня Теребов. Батя у меня был председателем колхоза. Ну, до того самого, как срок ему дали…

Дядя понимающе кивнул:

— Ясно. Много ему осталось?

— Не-е… домой собирается, — засветился Леня от радости. — А вы у нас остановитесь? По-родственному?

— Зачем вас теснить, — возразила тетя. — Ты нам, дружок, порекомендуй квартиру. Мы на отдых едем.

— Как хотите. Деревня-то у нас разбойная, в любой избе — одна благодать.

— Как разбойная? — воскликнула тетя. — Что это еще значит?

— Ну да, разбойная, — мальчик взглянул на Николая Ивановича. — В нашей стороне все деревни разбойные. Чего тут особенного?

— Действительно, ничего, — поджала тетя губы на Николая Ивановича: куда, мол, нас завез.

— А остановиться можно хоть у Чебыкиных, изба у них с запасом. Живут Чебыкины вдвоем: старик да старуха. Или у Петровны можно. Бабка Домна вовсе одинокая. Сыновья у нее в Череповце, на металлургическом заводе. Только, — Леня замялся, — понравится ли вам?

— А что? Очень уж нечисто? — забеспокоилась тетя.

— Чисто… Две горницы, кухня. Обстановка почти что городская… Да жила она, бабка-то Домна.

Леня покосился на дядю. Николай Иванович, опустив глаза, позванивал ложечкой в стакане.

— Договоримся, — сказала тетя решительно. — Беру это на себя. А в колхозе как у вас живут?

— Дородно. Очень даже рогато зажили за последние годы.

Верка смотрела на Леню со страхом: он из разбойной деревни, он живет рогато. Вот ужас!

Вещи погрузили на розвальни. И поехали. Лошадь трусила еле-еле, а гривой трясла, расстилала хвост, будто невесть какой рысак.

— Это Рекрут! — оправдывался Леня. — Рекрут… ужели не знаете! — От волнения он путался в вожжах.

— А ехать еще далеко? — спустя полчаса спросила тетя.

— Не-е! — простодушно отозвался мальчик. — Зимником-то рукой подать. От Дебрянска километров двадцать, даже того не наберется. Летней дорогой — и все сорок. В объезд болота потому что…

— Господи! — встревожилась тетя. — Николай, ты слышишь? Где видано, чтобы такого малыша, — тетя заботливо поправила на Лене шапку, — такого маленького отправляли в дальнюю и, наверно, опасную дорогу! Одного! Одного… ох ты, господи! Нет, этого оставить нельзя.

— Да у нас ведь каникулы, — сконфузился Леня. — Что вы!

Навстречу за долгие часы езды попались две-три деревеньки. Они были как одна. И представлялось, что розвальни и Рекрут все кружат по лесам, по лесам черным и угрюмым, сбились с пути и заезжают все в ту же деревню — с гумнами и скирдами соломы, с обледенелым срубом колодца у дороги и громадными, сложенными из толстых бревен приземистыми избами. Грузные, неуклюжие избы посверкивали окнами из-под насупленных крыш, тяжело сидели в сугробах…

Такой же открылась к вечеру и деревня Светлый Двор. Те же гумна и амбары, колодец с журавлем, рябины под окнами, те же нескладные избы, раскиданные далеко одна от другой. Только и было отличия, что на краю деревни черную незамерзшую речушку, дымившую на морозе белым паром, пересекала плотина. На берегу что-то строилось. Белели стропила, свежим мхом краснели проконопаченные стены, груды щепы, опилок валялись на притоптанном снегу.

А заборов, конечно, и в помине не было…

Так вот ты какая, разбойная деревня Светлый Двор!

На стук в заиндевелое окно одной из изб долго никто не откликался.

— Спит бабка, — сказал Леня. — Всех-то ей забот — с печи да на печь.

Наконец заскрипели половицы в сенях, из дверей появилась, кутаясь в платок, старуха в мятом сарафане.

— Чего? На постой? — бабка зевнула; одна щека у нее была красная — наверно, отлежала ее на печи. — А сколь положите? У меня ведь и трактористы останавливаются.

— Не обидим, — глухо промолвил Николай Иванович.

А Леня зачастил скороговоркой:

— Чего ты дверь-то загородила? Не съедят твоей избы. Небось не убудет! Нашенский же человек— Ивана Хромого сын, Николай. Ай не узнала?

— Царица небесная! — схватилась бабка за косяк. — Микола-а!.. Да заходите же! Слава тебе, господи, гостей бог дал. Не обессудьте старую. И печи-то сегодня не топила, встречать дорогих гостеньков нечем…

Домна Петровна ахала и кланялась в пояс.

Глава III. Первый разбойник

Школы нет. Школа в Великом Дворе — километрах в двух от дядиной деревни. Дорога все проселком, все проселком, где старые вербы растут, через ручей, через канаву, все по полям да по полям. Великий Двор изб на десять больше Светлого Двора. Там правление колхоза «Гвардеец» и клуб. Зато в Светлом Дворе строится новая ферма с подвесной дорогой и автопоением и гидростанция на речке Талице. Электростанция есть, но локомобиль. Дров на него уходит — напастись не могут! Что-то в нем поломалось, больше недели по деревням жгут керосин. Леня ездил за механиком в Дебрянск, да не застал его дома. Так и до лучины недолго. Смех один!

Верке труда не стоило узнать обо всем этом: все ей рассказала Маня. Она забежала за Веркой, чтобы вместе идти в школу. Верка умолила тетю не провожать ее. Что подумают ребята, если ее, Верку, словно малышку-первоклассницу, тетя за ручку приведет в класс? Смех один!

Это выражение — смех один — Верка переняла от Мани.

Маня в новеньком полушубке из красной дубленой овчины. В левом ухе капелькой поблескивает сережка. У Мани привычка идти подпрыгивая, и платок съезжает, и косички выглядывают из-под него — точь-в-точь, как рожки.

— По ботанике у нас Петр Петрович, — окая, певуче говорит Маня дорогой. — Ой как спрашивает… Строго-строго! А мы на фермы ходим. Я колхозных телят дозорю. Телята шибко потешные, все лижутся.

Маня и окала и «цокала», и у ней получалось «лижутце»… Смех один!

Бумажный сверточек с завтраком Маня спрятала в дупло ивы.

— После школы и бегай без заботы! — пропела она в объяснение.

И Верка, привстав на цыпочки, положила в дупло бутерброд с колбасой.

Сзади раздался стрекот мотоцикла. За рулем, растопырив локти, сидел плечистый, с красным, задубевшим на ветру властным лицом усатый дядя в кубанке и расстегнутом пальто. В люльке — с вытаращенными глазами, надутый, с круглой физиономией мальчишка. За мотоциклом бежали лыжи, привязанные на веревочку.

Девочки посторонились.

— Потаповы, — значительно произнесла Маня, едва мотоцикл пролетел мимо, обдав их снежной пылью. — Председатель и Веня. Веня такой коновод, что… ой! — Маня прижмурила бойкие синие глаза и покрутила головой. И платок опять съехал на плечи.

Их перегнали ребятишки-лыжники. Учебники и тетради у Лени запиханы за пазуху. Остальные лыжники — малыши. Они с трудом поспевали за Леней. Один мальчик держал язык на верхней губе, и нос у него был мокрый.

— А ты, Вера, кем приходишься дяде Николаю Ванычу и тетушке Екатерине? Племянницей, да? — допытывалась Маня.

— Я из детского дома.

— О-о… — Умный румяный ротик Мани стал похож на колечко. — Выходит, они тебя на воспитание взяли. Значит, ты им старость будешь покоить, хлеб им от тебя будет.

Школа на высоком угоре, под тополями. Со всех сторон ведут к ней тропки-дорожки и накатанные лыжни. Ученики из дальних деревень приезжают сюда на лыжах. Портфели они привязывают к плечам веревочками, под портфелями болтаются узелки, наверно, с завтраком. Узелки тоже на веревочках.

Школа двухэтажная, с большими окнами, но, в сравнении с поселковой, очень мала. И Верке взгрустнулось…

Она обмела боты веником из еловых лап, набрала в грудь воздуха, точно собиралась нырнуть, и прошла за Маней следом.

В школе много переходов и коридоров, лестниц с гладкими перилами и пузатыми балясинами. Верку встретил еще у порога гул голосов, топот ног, смех — гул, слившийся в тягучее «а-а-а». Она вновь сравнила: «У нас кричат громче!»

Маня ради Верки пересела на новое место.

В классе пустовали еще две парты.

На уроке немецкого языка Верку вызвали к доске. Нина Павловна спрашивала не строго — так спрашивали и в поселковой школе, — и Верка свободно заработала «пять».

Маня победно поглядывала вокруг, задирая носик: видали, какая у меня подружка! Ребята оборачивались на новенькую.

У Верки такая манера поднимать руку на уроке. Сначала пальцы сжаты в кулачок, это означает: Верка готовится к ответу. Потом пальцы растопыриваются, словно брызжут в стороны — длинные, худенькие пальцы. Рука тянется вверх и тащит за собой Верку с сидения парты.

И Верка отметила с удовольствием, что Маня— синичьи глаза — подражает ей вовсю…

Петр Петрович — преподаватель биологии. Ему далеко за сорок; он лыс, в очках с черной оправой. По тугим щекам от носа прорезались глубокие морщины, и подстриженные сивые усы словно бы заключены в скобки.

Он вошел в класс стремительно. Хвостик темного галстука относило вбок. Его новые ботинки скрипели.

— Здравствуйте, гвардейцы! Как отдохнули за каникулы? Какие новости на ферме, Перетягина?

Маня вскочила, придерживая обеими руками крышку парты.

— На ферме, Петр Петрович? Плохо… С Какао плохо.

— Что с ним?

— Я… — Маня потупилась. — Я кружечку молока налила против нормы. И поносик образовался.

Верка фыркнула: по-но-сик!

Лопушки Маниных ушей заалели ярче кумачовых полосок на рукаве. Она села на место и с обидой зашептала:

— Сама станешь бороться за среднесуточный привес, так узнаешь… Узнаешь!

Петр Петрович склонился над журналом, провел дужкой очков по столбику фамилий. И поднял глаза на Верку.

«Меня? К доске?» — подумала Верка.

И будто отвечая ее мыслям, Петр Петрович кивнул:

— Да, ты… Прошу дневник. Расскажи, что тебе известно о культурных растениях.

Верка в два счета отбарабанила ответ. О, у нее память! У нее усидчивость и пятерки в дневнике!

Но Петр Петрович, по привычке щурясь на потолок и протирая очки концом галстука, медлил ставить отметку.

— Ну-с, у кого есть вопросы?

Поднялись руки. Маня, Маня-то! Сперва выкинула вверх кулачок, потом разжала пальцы и потянулась за рукой с парты. У-у, бессовестная!

— …Еще есть культурное растение — зеленый горошек, — бубнила запаренная Верка. — Из него приготавливают консервы. Еще — цветы канны. Они придают комнате культурный вид…

Поникли белые крылышки фартука, и в голове у Верки был сплошной ералаш.

Петр Петрович листал дневник.

— Т-так. У вас в городе был при школе опытный участок?

— Да, на нем юннаты работали.

— А ты?

— Я не придавала значения, — растерялась Верка.

На перемене ее обступили ребята. Веня Потапов моргал и, оттопыривая толстую нижнюю губу, то и дело дул себе на нос, словно комара отгонял.

— Не придавала значения!..

Ни слова не сказав больше, он пошел вразвалочку, руки в карманах. Ребята потянулись за ним.

С Веркой остались Маня да Леня.

— Авторитета у тебя, — затрясла Маня сережкой, — ну… ни капли нет!

— Нет… — Леня смотрел на Верку сочувственно. — Ничего, мы тебе его пособим нажить.

На стенах в коридорах — и это было необычно— пестрели плакаты, репродукции из журналов, диаграммы… Свободного места нет!

Долго простояла Верка одна у картины. На ней бронзовый солдат с мечом, попирая сапогами фашистскую свастику, держал на руке маленькую девочку, доверчиво обнимавшую его за шею.

И похожа девочка на Верку — точь-в-точь такой была она маленькой. А солдат — на Петра Шереметьева, каким он представлялся Верке в ее тайных, никому не известных мыслях.

Он, солдат Петя Шереметьев, прошел с боями полмира, чтобы спасти эту девочку, и застыл в бронзе — на века. Застыл, держа навечно меч в руке. Тяжелый грозный меч, разбивший фашистскую свастику.

Никого у Верки нет дороже солдата с мечом, потому что всем она ему обязана: и судьбой, и жизнью — так учил ее дядя Николай Иванович.

У каждой девочки, у каждого мальчика есть папа, есть мама. Кто мама у ней, Верка не знает. А папа — вот, с мечом…

Тополя протягивали к окнам узловатые сучья. Между рам белел боровой мох, положенный туда вместо ваты.

Дома тетя проверила дневник Верки и осталась довольна.

— Я не сомневаюсь, детка, что ты покажешь себя с лучшей стороны.

— Что вы, тетя, — затараторила Верка. — Я ж в юннатском классе. Наши ребята, тетечка, сплошь шефы: на телятнике, конюшне, птичьей ферме. А Веня Потапов такой отчаянный… ужас! Он коновод, тетечка! А у Мани — телята. Маня ходит к знатной телятнице области Хомутниковой. Переживают за меня и Маня и Леня: у меня ж авторитета… ну ни капельки!

— Не трещи, ради бога, — замахала на нее Екатерина Кузьминична. — Оглушила!

— А дядя где?

— Ищи ветра в поле, — сказала тетя возмущенно. — С утра на деревне. Все для людей! Весь свет рад на себя перевести!

* * *

— Ага, трусишь, — противно хохотал Веня. — Коленками слаба!

— А вот не слаба, — храбрилась Верка и пристукивала лыжиной.

Помпон на шапочке подпрыгивал. Белые олени на зеленом Веркином свитере готовы были поддать рогами Вене. А заодно и Мане: чего она рассылается горохом, подружка тоже еще.

Берег Талицы крут и высок, на нем ни следа лыж. Верка глядела вниз на белое полотно реки, и по спине пробегали мурашки, и холодило в животе. Недаром Маня держится подальше от берега: вдруг Венька столкнет. Полетишь тогда вверх тормашками! Чего доброго угодишь в полынью — Талица из-за быстрого течения и в лютые стужи не замерзает, полыньи коварно запорошены снегом. Кипит, бурлит Талица на перекатах.

За Верку никто, в сущности, не заступался. Ей производили испытание. Мало ли, что ты из города, на деле надо проверить, чего ты стоишь.

Сперва бегали на лыжах за околицей. Верка не отстала от Вени, под конец перегнала его, хотя он и пыхтел, и сопел, наддавал изо всех сил.

И Веня привел их сюда к обрыву.

— У тебя лыжи толковые. Сами бегают! — сбавил он Веркины успехи.

Лыжи у Верки фабричные, клееные, с зелеными елочками, нарисованными на тупых носках. Хорошие, лучше даже, чем у Лени. У Лени — самоделки, выструганные из березы. На носках вырезаны конские морды, вроде тех, что украшают коньки изб. К мордам привязаны веревочки, будто поводья, — держаться за них при спусках с гор. На торцы лыж привинчены шурупами стальные планки. Они не мешают ходу, но при подъеме втыкаются в снег, тормозят, и Леня без палок забирается на любую крутизну, лишь бы снег был плотен и не рассыпался.

— Своей головой дошел. Он у нас изобретатель! — важно пояснил Веня Верке. — А чего ты — хи-хи? Ты придумай сперва такое, смеяться все умеют. Лене бы мотор найти… Небось ты из города не привезла? Куда как вы, девчонки, недогадливы. Лене бы мотор… Он, может, ракету устроил и запустил бы, а уж трактор…. и слов нет!

Леня — мальчик робкий, застенчивый. Вечно улыбается невпопад. И сейчас жмется в сторонке, тянет:

— Чего вы… Ровно маленькие, на самом-то деле.

— Эх, я бы на городских лыжах… — Веня присвистнул. — В два счета, с любой горы!

— Конечно, — поддакнула ему Верка, — если бы не струсил, конечно.

— Я? — Веня выпятил толстые румяные губы, дунул, точно комара с носа прогнал. — Ха! На труса напала… как же!

Верка поправила пуховую шапочку с помпоном, одернула нарядный свитер.

— Конечно, ты боишься! Поэтому и посылаешь меня вперед! Удивляюсь! — Белый помпон на шапочке подпрыгнул. — Удивляюсь, какие здесь несознательные ребята. Девочек вперед с горы посылают. Фи!.. В городе совсем наоборот… Правда, Маня?

Маня, застигнутая врасплох, послушно закивала.

— Я трушу? — вскричал Веня.

— Ты, — спокойно ответила Верка. — Ты слаб в коленках и даже в чашечке.

Веня трахнул шапкой оземь. И — исчез! Под обрывом.

Был на берегу — и нет его.

— Ой, — запоздало ойкнула Маня.

Вниз к реке быстро-быстро несся клуб снежной пыли. От него отделилась черная фигурка, обогнала снежное облако. Взмахнув руками, растянулась у противоположного берега Талицы.

Маня прижала варежки к щекам и затрясла сережкой.

— Ну, шальной, — проговорил Леня. — Никто отсюда не катается. Сиганул-таки Венька! Расшибся, поди… Тут руки-ноги переломать недолго!

— А з-зачем он меня посылал? — Верка дрожала.

— Нарочно! Посмеяться-то сам не свой.

Верка представила, как Веня лежит, и руки-ноги у него переломаны.

— Я спущусь, — сказала она, и коленки у нее враз ослабли.

— Что ты, сойди с глупого места! — испугался Леня.

Верка отбросила в сторону лыжные палки. И нырнула с обрыва!

Она летела зажмурясь. Ветер свистел в ушах. Лыжи вихрили снег.

Подбросило вверх… Еще толчок! Верка ойкнула и полетела головой в сугроб.

Снег рассеялся. Из сугроба торчали одни малиновые шаровары и белые носочки. Лыжи слетели вместе с ботинками. Лыжи и ботинки покупала тетя, рассчитывая, очевидно, что ее девочка подрастет, прежде чем сигать с берега Талицы вниз головой.

Снег залепил уши, набился в рот. Верка без устали плевалась, выкарабкиваясь на белый свет. Она мотала головой, чихала, вытряхивая комья снега. Ресницы слипались, на них таял снег.

— Здорово! — раздалось над ней восхищенно.

— Ты… — заморгала ошарашенная Верка. — Ты, Веня? Ноги-руки не переломал?

— Хо! Что мне сделается? Жив, цел и голова кверху. Я нарочно упал, чтобы вы с Маней повизжали.

У Верки в глазах потемнело: Веня провел ее. Она, рискуя жизнью, примчалась его спасать, а он жив, цел, и голова у него кверху.

— Разбойни-и-к! — завопила Верка. — Самый первый!

Веня смолчал на это. Он оглядел крутой берег, перевел взгляд на Верку, копошившуюся в сугробе, и сказал:

— Вот оно как… Девчонка, а с этакого обрыва спикировала! Без обману: видно, что из города!

* * *

Николай Иванович пришел домой с Вениным папой, председателем колхоза Родионом Ивановичем Потаповым. Плечистый, высокий, Родион Иванович будто переломился надвое в низких дверях, снял кубанку:

— Доброго здоровья! Я на минутку.

Верка сделала домашнее задание, спать легла — дядя с председателем колхоза все совещались.

— …Упор берем на животноводство, — подавшись к дяде, говорил Потапов и размахивал дымившей трубкой. — Полеводство подчиняем этому же фактору. Луга запущены, требуют очистки. С кукурузой ничего вот не получилось, зато клевер, картофель, турнепс дают урожаи. Теперь мы живем рогато! Трудодень окреп. Встаем на ноги. Но, откровенно, колхоз наш не передовой.

«Рогато» — значит зажиточно, богато. Верка это сообразила.

Но к чему дяде турнепс или клевер? Он же на дачу приехал. У него режим, у него сердце!

На печи, свесив жилистую руку, храпела бабка Домна.

Глава IV. Праворучницы

— Ты моя верная! — синичьи, бойкие глаза Мани лучатся. — Ты моя праворучница.

А сколько других словечек узнала Верка! Сначала смеялась над ними, потом прислушалась — и некоторые даже понравились.

К примеру, собирается Веня ставить на гумне силки. Птичек ловить. И маленький Яша канючит, просится: «Пойми меня… пойми!» Это значит:

«Возьми меня с собой, я тоже хочу ставить силки. Поймешь?»

«Оболочка» — это одежда.

«Трясут на деревне» — значит много о тебе идет среди людей разговоров.

Правда, таким языком говорят больше пожилые. Вот Домна зовет своих взрослых сыновей «робенками».

— И-их, улетели мои робенки из гнезда после войны вскоре. Теперь оба в людях, на хорошей наживе. Не забывают, докармливают старуху. Дай-от им бог!.. А живи они в сузёмах наших, что бы видели!

Бабкина изба в деревне из лучших: обита тесом и покрашена, с висячим балконом. Полы горниц, кухни тоже покрыты краской, застланы ковриками из лоскутков. Все дышит довольством: и печь, побеленная, как перед праздником, и пузатый, натертый битым кирпичом самовар старинной тульской работы, с медалями, выбитыми на блестящих боках, и тяжелые, крашенные под дуб стулья… Все — от тюлевых занавесок на окнах до последнего горшка в посуднице. Но жалуется бабка на сиротство, худую жизнь, не снимает с плеч замызганного сарафана, хотя у ней сундуки всяких вещей. Без креста и молитвы бабка шагу не ступит. Странная старуха полчаса била поклоны перед иконой, когда тетя сняла у ней горницы. Бабка Домна тучная, рыхлое лицо мясисто, в мелких морщинках. Зоркие глаза с припухшими веками кажутся неестественно белыми, и поймать бабкин взгляд трудно: скользит он, увиливает…

А «сузём»— это лес дремучий, чащи непролазные. В слове «сузём» так и чудится скрип снега под лапой зверя, плеск крыльев непуганой птицы и хвойный прибой… Сразу за полями, лугами встают дикие дебри — с заглохшими просеками, топкими болотами-мшарами, щетинистым, колючим ельником, в который скупо вкраплено лиственное мелколесье. Из таких лесов в старину наплывал темный страх, колобком подкатывалась сказка-побасенка про леших и русалок. Сумрачно, неприветливо суземье! Робкому человеку путь в него был заказан. Лишь смелый, работящий человек мог противостоять ему, отвоевать у сузема землицы под пашню и покосы.

Если Светлый Двор — разбойная деревня, это не означает, что в ней полно разбойников. «Разбойная»— значит очень разбросанная деревня. Избы стоят в такой деревне как попало, одна от другой на отшибе, без порядка: которая передом к улице, которая задами.

Красят деревню березы. В ней светло от берез.

Березы, березы… Вековые, высокие! С длинными космами ветвей, в тугой, гладкой коре белые березы. И сучья у них белые, кроме самых тонких прутиков, собранных в висячие каштановые пряди. Прутики вроде бы запекло солнцем, покрыло загаром.

Всякий раз березы представляются Верке иными, непохожими. То березы синие, мохнатые— все в легком пушистом инее, с белыми гнездышками снега в развилках сучьев. То березы кажутся алыми под скупым зимним солнцем. То лиловыми— в долгие северные сумерки…

А избы деревни, многие из которых в два этажа, с подзорами, наличниками, висячими балконами, — хоромы-великаны! Под одной крышей и жилье, и просторные сени со скрипящими от мороза половицами и запахом холода, и хлевы для скота, сеновалы, клети… Часть изб заколочена. С крыш съехал тес. Выбиты стекла, разворочены печи… На косяках дверей — зарубки. Так — по зарубкам— измеряли год от году рост детишек пахари и косари. Выросли ребятишки — где они?

Верка ходила с Николаем Ивановичем искать его избу.

— Тут была… — Дядя остановился у одинокой вербы на пустыре, потрогал зачем-то ее шершавую кору и снял шапку. Понурил седую голову. — Ива, помню, была мне почти ровня — по росту. Пахло от нее весной, медом, шмели возле нее вились. Скоро ивушка меня перегнала ростом и, помню, горевал я об этом. Вон и дупло в ней, незнакомое мне. Тоже постарела ивушка!

Розово мерцал иней. Рыжий тянулся из труб над избами дым: по-зимнему топили печи-лежанки.

— Так-то, Веруська! — Дядя положил девочке руку на плечо. — Сколько исхожено, изъезжено, да на отеческую землю притянуло! Нет ее для меня краше. Многое видел, милей не нашел, как эта верба, синий вечер, скрип колодезного журавля. Поди, поищи на карте мою деревеньку — глаза проглядишь, не найдешь, да от этой деревеньки стала для меня вся земля родной.

У Николая Ивановича дрогнул голос. Снежинки падали на его седые волосы.

— Отец у меня, Веруська, был чудной человек. Неспокойный! Мечтатель! Об электричестве, о тракторах для своей деревни мечтал — в те-то годы, когда наша Советская власть только-только набирала силы! — продолжал Николай Иванович. — Иконы из избы долой. На их место — портрет Ленина. Ленину, говорил, больше верю. Коммуну организовал!.. Неграмотный был, а все повторял: «Мы читали!» — И прозвище получил — «Мы читали».

Верка прижималась щекой к рукаву кожаного пальто Николая Ивановича, заглядывала дяде в глаза.

— … Деревня наша, Веруська, имеет немалые заслуги. Наши деревенские в Сталинграде тракторный завод строили, в стужу, когда ладони прикипали к мерзлому металлу. На архангельских лесопилках рекорды ставили. На войне тоже были не последними!

На берегу Талицы они повстречали председателя колхоза.

— Вечер добрый, — обронил Потапов походя, но дядя его задержал.

— Здравствуй, Родион. Чего ты здесь, на ночь глядя?

Помедлив, с непонятным вызовом Потапов сказал:

— Да вроде бы меня везде касается!

— Ну-ну… — Дядя задумчиво потер подбородок, не спускал с Потапова пристального взгляда. — Членов партии сколько в колхозе? Н-да… Не густо! У вас стану на учет. Поедешь в Дебрянск— прихвати меня в компанию. В райкоме партии надо побывать.

— Добро, — мотнул Родион Иванович головой, будто боднул перед собой воздух. — По мне, хоть завтра можно в райком съездить. Ну, бывай!

Верка подметила, что дядя чем-то недоволен после встречи с Потаповым, и она затормошила его:

— Дядечка, а мы с Маней праворучницы!

— Да, да… — углубленный в себя, рассеянно кивнул Николай Иванович.

* * *

Праворучницы!

Объяснять не надо, что это такое.

Куда иголка, туда и нитка. Куда Маня, туда и Верка.

Подружки они — водой не разольешь.

И все-таки случилось так, что поссорили их телята.

Маня как-то сказала на перемене:

— Ой, ведь ты не бывала в хозяйстве Петра Петровича! Как же я оплошала? Ой, не праворучница я тебе, а сто рублей убытку!

Она провела Верку по лестницам и коридорам в тесную комнатушку на втором этаже.

А там…

На столе, за стеклянными стенами, был целый подводный мир! Верка так и прильнула к аквариуму. Неподвижны просвеченные солнцем травы, от них на желтом песке дрожат серые тени… Перламутром посверкивают раковины. Из раковин устроен настоящий грот, подводная пещера. В густых зеленых зарослях трав в гроте плавают пестро и ярко окрашенные рыбки. И напоминает аквариум собою тропический лес, населенный колибри.

Рядом клетка из ивовых прутьев. В ней прыгали, чистя клювы о жердочки, хохлатые птички.

Они тиликали звонко, будто перекатывали в горле хрустальные шарики. Они дымчато-розовые, с красными перышками в крыльях, желтой каймой по хвосту.

— Тут-то что! — Верка ахнула.

На стеллаже под стеклом была коллекция птичьих яичек. Самоцветы, истинно самоцветы! Голубые, оливковые, темно-коричневые, белые, блестящие…

У Верки глаза разбежались.

— Это свиристели, — остановилась Маня перед клеткой из ивовых прутьев. — Ишь, в каких колпачках! Их Веня поймал. Едят рябину. Сущие Обжоры, прямо беда. Корма на них не напасешься, вечно голодны. Клетку хоть на каждой перемене у них чисти… Нарядные, да? У них на крылышках маникюр, как Петр Петрович говорит. Тут вот — зайка Разбегайка. Ну что, ушанчик, поглядываешь?

Разбегай заперт в железной клетке. Он сидел на задних лапках — столбиком. Держал уши рожками, смешно шевелил раздвоенной губой. Тянуло погладить его по белой, пушистой шубке.

— Прелесть! — ахала Верка.

Окна уставлены горшками цветов. Кактус, амариллисы… И лимон, и финиковая пальма в горшках! Стекла — в морозных серебряных разводьях… И пальмы! «Как это все-таки удивительно, — почему-то подумалось Верке, — что Север и Юг могут встретиться под одной крышей».

— Это еще что-о! — гордо выпевала Маня, окая. — Просто живой уголок. Ты бы летом наш пришкольный участок видела! Диво так уж диво! И томаты во какие, — она надула щеки мячиком.-Крупнящие, красные! И огурцы, и репа… Репа сладкая-пресладкая. Прямо сахар, да и только. А на пшеницу и рожь взрослые приходят полюбоваться. Потому что Петр Петрович… энтузиаст. Вот! Нам бы трактор надо. У нас ведь хозяйство, верно? У нас все мальчики-семиклассники сплошь да поголовно трактористы. В кружке технику проходят. Твоего дядю Петр Петрович привлекает, чтобы похлопотал о тракторе. Без трактора… ну, никуда!

— Но дядя при чем?

— Не скажи! У него авторитет.

Вошел Петр Петрович. Он свистнул хохлатым свиристелям, задал из пакета корм рыбкам, потрепал по ушам Разбегая.

— Привыкаешь, Вера?

— Привыкаю, — ответила ему Верка.

— Отлично. Я думаю, пора тебе включиться в шефство над телятами. Нечего от остальных тебе отставать. А каково мнение председателя совета отряда?

Маня потупилась, заперебирала пальцами передник.

— Не против я, да… Да не по правилу получится. Вера отродясь коров не видела, в телятник, посчитай, ногой не ступила, а мы, на-ко, сразу в шефы! Справится ли, сомнение берет…

Посмеиваясь чему-то, Петр Петрович ногтем приглаживал усы.

А Верку даже передернуло, дух захватило от возмущения.

И это — Маня, верная праворучница? Она сомневается, справится ли Верка с телятами! Ведь смех один… И Верка едва вытерпела, чтобы не спросить Маню, так, между прочим: «А ты мушкетером бывала? Э, это не телятам хвосты крутить, к твоему сведению». Однако смолчала: зачем Мане жизнь портить? Пусть заблуждается, если такая неверная.

Ресницы у Верки стали колючие. Шепнула Мане:

— Правильно, не праворучница ты, а сто рублей убытку. В школу я с Леней буду ходить… По-родственному! — И гордо повернулась к ней спиной.

* * *

Вечером, когда Верка учила уроки, внезапно померкла керосиновая лампа и потолок словно бы вспыхнул — бело и ярко.

— Тетя! — сорвалась Верка со стула, распахнула дверь в кухню. — Све-е-ет!

— Слава богу, — ахала Домна на электрическую лампочку. — Теперь все, как у людей. А пол, пол-то… Ну, упечатан, ну, грязнехонек, глаза бы не глядели.

Сегодня в каждой избе мыли полы…

Николай Иванович вернулся к ужину — веселый, с руками, перепачканными машинным маслом.

— Горит? — подмигнул он на лампочку. — А пришлось повозиться с локомобилем! Развалина, в чем жива душа держится…

Тетя скрестила руки на груди.

— Горит… Горит! Нашел себе службу. Еще бы: ты бы да не нашел! — У тети задрожал подбородок. — Весь свет хочешь на себя перевести? Я глаз с тебя не спущу. Дача? И будет дача. У тебя режим… — Она замахала руками, не слушая дядиных возражений.

— Катя, — сказал Николай Иванович. — У нас с тобой один режим. На всю жизнь один, Катя.

— Я у тебя до седых волос Катя! Ну что стоишь? Умывайся. Верочка, слей ему на руки. Ой, и что за человек! — Тетя покачала головой и вздохнула. — Когда только угомонится.

— Катя, — сказал дядя, — нас Петр Петрович, здешний учитель, пригласил на чашку чаю. Сходим, рассеемся, а?

* * *

Верка сумерничает. Лежит на кровати с открытыми глазами, повторяет про себя невесть отчего вспомнившуюся песенку:

Баранчик по травке-е скачет,

Ванюшка в горенке песенки поет…

Окна синеют. На сугробы, на заиндевелые сучья вербы за окном, на крыши изб и амбаров сыплется синька. Сеется с неба — оно светлеет, золотится. Гремит радио. У амбаров на столбе мощный динамик. Говорят, его даже в лесу далеко слышно.

Скрипнули половицы сеней, хлопнула входная дверь. Старушечий голос осторожно прошелестел:

— Одна, Петровна?

— Одна. — Домна закряхтела, ворочаясь на печи. — Унесла их нечистая сила к учителю. Аты намекала Родьке-то?

— Намекала, как же, — прошамкал тот же старушечий голос. — Вишь, слушать не хочет, праворучница.

— Ты — еще, еще! Долби, долби его! Попомните мое слово, съест он твоего Родьку. Пропадет Родион Иваныч, светик ясный! Все, слышь-ко, Миколе-то не ладно. На фермах, мол, удои низки, кормов нехватка. Плотина, дескать, на Талице худа… Подкапывается! А вы с Родькой просты!

Верка вытянула шею. Неужели это Домна Петровна говорит? Ну и божья коровка! А с ней Никифоровна, Венина бабушка. Она — по голосу.

— Просты мы, ох, просты, — шамкала Никифоровна. — Хоть веревки вей.

— А он не зевает. Что Родька по простоте ему поведает, Микола — на бумажку да на бумажку! Ночи просиживает над бумажками. Знамо, куда они попадут — к прокурору.

— Ой ли?

— Бога я славлю, что привел вместе жить. Раскулачивали, тиранили — и на-ко! Без угла, без двора остались на старости лет. Бог-от видит, кто кого обидит.

— Девочка, слышала я, у них сирота. Яичек ей принесла. Где она?

— Спит. Намучилась за день, радехонька месту-то. Как прислугу ее держат.

— Ой ли? Лишенько… до чего люди-то худые есть, лишенько!

— Заладила: «ой ли» да «ой ли». Будет вам и «ой», помяните мое слово! А к учителю уполз Микола не зря. Учитель да-а-вно на Родиона зуб точит: мол, не по науке председатель хозяйство ведет. Споются учитель с Теребовым — один другого стоят. Ты куда, Никифоровна? Побеседуй.

— Спасибо, набеседовалась, матушка-праворучница. Все ты пояснила, как в руку положила.

Верка сжимала кулачки. Вредная же ты, бабка Домна, белые глаза! Поссорить всех, дядю из деревни выжить надеешься. Вредная! В глаза говоришь одно, юлишь, ласковой прикидываешься, а за глаза?

Ей стало страшно. Страшно наступившей тишины, страшно потолка — он будто опускался ниже, все ниже на Верку, и стены тоже словно сдвигались. Нахлынула тьма из углов, лишь окна льдисто мерцали.

* * *

Накинув на плечи теплый платок, Верка выскользнула на крыльцо.

Луна. Мороз. Толкая впереди себя два столба яркого света, словно ощупывая ими дорогу, проехал грузовик. В кузове — девушки, парни. Гармонь. Песни. В клуб молодежь торопится.

Тени возле изб непроницаемы. Точно чернилами залиты. Темными увалами теснятся леса за белыми полями, берут деревню в кольцо.

Гремит динамик на всю округу.

И Верка свободно, полной грудью вдохнула крепкий, студеный воздух, и для страхов не осталось места.

Мороз покалывает щеки. Луна стелет половички на ступени крыльца…

А звезд сколько!

Хорошо… Верка даже улыбнулась, вздохнув. Ничего она про Домну не скажет дяде. Потому что у дяди сердце. Его нельзя волновать. Его надо беречь.

И вдруг она приподнялась со ступеньки. Замерла, напрягшись струной.

По радио говорит Петр Шереметьев. Так сказал диктор, назвавший во вступлении к передаче трижды его имя и фамилию. Петр Шереметьев — бывалый солдат, ныне знатный сталевар далекого южного комбината.

Во рту пересохло. Верка втягивала и кусала губы, удерживая рвущийся из груди крик.

— Папа… Нашелся! Папочка!

Объявился человек, который дал ей имя. День, когда он спас ее из фашистского лагеря смерти, — день ее рождения. Так сказал дядя. Ему, этому доселе неизвестному человеку, она обязана и жизнью, и самой судьбой…

Ожидал бронзовый солдат с мечом. Опустил ее с руки на землю.

— Я не бронзовая! — словно в забытье, бессвязно шептала Верка. — Я живая!

* * *

К полночи в горницу вплыла луна. Беспокойный зыбкий отсвет ее лег на потолок, стек по стене.

Лунный свет мешал сосредоточиться, путал мысли.

Что делать? Как поступить? Мучительны были раздумья… И сон, и покой бежали от Веркиного изголовья…

Глава V. Лунки и самотек

— Очень, очень мило. Что за расцветка, ты только посмотри, Коля!

— Буланая, — щурился дядя на моток мулине.

— Ну уж, голубчик, высказался! — Тетя от возмущения всплеснула руками. — Буланая… Разве тебе это лошадь? Удивляюсь тебе, Николай Иванович!

Дядя рассмеялся снисходительно:

— Э, что эти колеры в сравнении с моими блеснами.

— Ребенок! Игрушечки бы тебе все.

— Что ты понимаешь? Блесны — это ж… Да за такими, если хочешь знать, охотятся миллионы удильщиков. Это ж редкость! Это ж самые уловистые!

Очки тети холодно сверкнули.

— Полагаю, за блеснами все же охотятся рыбы. Ах, блесны позолочены? Но не все золото, что блестит, как гласит народная мудрость. Увидишь, миленькое платьице вышью нашей девочке к лету. Не спорь, у тебя вечно не хватало практической жилки. Ты, голубчик, за мной, как за каменной стеной. Да, да!

— Я не спорю.

— Еще бы! — И тетя заворковала, склонившись над своим мулине. — По подолу пущу васильки… Нет, лучше вышью в украинском стиле! Ну, девушки, уважили! И где они такие расцветки достали, поди, все магазины обегали.

Николай Иванович стал гордиться блеснами в одиночку. Он разложил снасти по столу. От блесен исходило сияние. И дядя сиял. Насвистывая, потирал руки.

Верка жевала яблоко и болтала ногой. Смотрела на дядю и тетю, и ей было смешно.

— Дядечка, а это что, на таракана похоже?

— Блесна «нара». Что ты! Окуни, я испытывал, славно на нее берут.

— А эта?

— «Пун-яуб». Иначе «успех». Потрясающая блесенка.

— Успех? Скажите на милость… — тетя оторвала взгляд от разноцветных мотков. — Когда у тебя успех-то бывал? Что-то не помню.

— Тетя, — подбежала Верка к Екатерине Кузьминичне. — Вы обратили внимание вот на этот моточек? У вас, по-моему, такой расцветки не бывало.

— Как не бывало! Бывало… Но очень редкая!

Наборы блесен, в их числе для зимнего ужения, крючки, стальные омедненные поводки, пенопласт для поплавков, синюю, зеленую и коричневую лесу, коробку шелкового мулине, кучу писем дядя и тетя получили с завода. В посылке, сплошь заляпанной сургучными печатями. Дядины товарищи по работе и тетины рукодельницы для них постарались. Екатерина Кузьминична, по ее словам, «возглавляла» в заводском клубе кружок художественной вышивки.

— Видишь, Верочка, добрые дела не забываются, — говорила тетя.

Тетя была растрогана. На радостях она не возражала «обновить блесны». Не поминала, что «дядя простудится и наживет прострел», — не то, что раньше, когда Николай Иванович робко заикался о зимней рыбалке.

Дядя не мешкал. В тот же день собственноручно отковал в колхозной кузнице пешню из лома. Это чтобы пробивать во льду лунки. Был сплетен из проволоки сак — вычерпывать из лунок лед. Под будущий улов дядя сколотил ящик. Судя по размерам ящика, дядя рассчитывал на большой успех.

Леня получил приглашение на рыбалку как знаток Зимогора — озера возле деревни, которое, раз оно под снегом, Верка сперва принимала за поле.

— Глубина та-ам! — взахлеб расписывал Леня. Подаренные ему блесны он нацепил на грудь, точно медали. Он закатывал зеленые глаза и бледнел. — Мужики раз пятеро вожжей связывали, а до дна не достали. Там провалы, там ключи подземные бьют. А рыбы в Зимогоре… прорва! Лещи— с поднос. Во! Щуки — по пуду. Летом утят не выпустишь — зараз их щуки переловят! Что вы… Истинные крокодилы! Окуней, тех уйма. Плотва, налимы…

Последние дни Верка была сама не своя. Забывалась на минуту. И опять вспоминала: ночь, звезды, и тени, и лунный свет, и голос из репродуктора…

Папа нашелся. Ее папа. Он дал Верке имя…

Она уже придумала, какой у ней папа. Высокий, плечистый, как Потапов. И усы, как у Потапова. В цехе папу уважают. С ним заводской коллектив считается очень, точь-в-точь, как бывало с дядей. На собраниях дядю… ой, то есть папу! — избирают в президиум, и в зале шумят: «Не спешите с выводами, еще что Шереметьев скажет!» И руки у папы, как у Николая Ивановича: большие, ласковые. Папины руки….

Что делать?

Сказать дяде и тете? Что тогда будет, Верка боится и представить.

Не забыть дней на Белом море! Закаты, шорох спорого летнего дождика о натянутое полотно палатки, чадящий костер… Всего-то на неделю они с дядей ездили, но разве тетя вынесла разлуку? Приехала, Нашла. И при встрече почему-то сконфузилась:

— Горемыки вы мои, комары вас еще не заели? Начисто сердце за вас изболелось. Ведь вы, поди, сырую воду там пьете. Сознавайтесь, беглецы!

И это не просто — подойти сейчас к тете, сказать: «У меня, знаете, папа нашелся, настоящий…».

Николай Иванович с Леней испытывают лески на прочность.

— Сила! — Леня краснеет от натуги, пытаясь порвать леску. Видно: попадется им метровая щука — не упустят, будьте покойны.

— То-то! — Дядя ему подмигивает. — Недаром эту лесу рыбаки зовут жилкой.

А папа все равно нашелся…

Сама не своя Верка. Сидит в уголке. Тихо-тихо. Молчит.

И тетя уголком глаза следит за ней: что с девочкой нашей? Опять напроказила! Ох, детка, глаза да глаза надо за тобой, и какие — прямо по поварешке.

Ага, Верка напроказила. В отместку за дядю.

Есть у Домны баня. На задворках избы. Но бабка предпочитает мыться в печи. Ага, в печи! Натопит пожарче, застелит под печи соломой и парится часами.

Примчалась вчера Верка из школы и, пораженная, застыла на пороге с разинутым ртом. На кухне в печи охало, кряхтело что-то, чему и названья не найти.

— Ох… ох-ох! — стонало в печи. — Умру-у!

Верка струхнула. Может, в самом деле Домна запарилась?

Она забарабанила кулачками по заслонке, которой Домна закрылась в печи.

— Кто там? — простонала старуха.

— Я, бабушка;

— И-и, касатонька. Ступай, ступай. Поиграй на улке. Да дверь шибче притвори: кабы в избе не выстудить.

У порога стояло деревянное корыто и ведро теплой воды.

Верка покрутилась на пятке. Ну, погоди же, вредная Домна!.. Она сбегала к колодцу. Ведра с ледяной водой поставила к корыту, сама спряталась в горнице. Ее душил смех.

Домна вылезла из печи. Растрепанная, в саже. К распаренному телу налипли листья веника.

— И-и… — сладко стонала Домна, приплясывая на холодном полу. — И, какая благодать! Беленька я, беленька, ровно гусочка…

Она думала, что в избе одна.

Взгромоздилась бабка в корыто. Зажмурилась: — Спаси, Христос! — и раз на себя ведро ледяной воды.

Раздался следом пронзительный вопль. У Верки кудерки поднялись дыбом. Она ни жива ни мертва шмыгнула под кровать, подальше от разъяренной бабки.

* * *

Перед выходом на озеро она получила от тети столько наказов, что не счесть.

— К лункам не подходи, катайся себе по бережку. И дыши носом, слышишь? Морозище — обвара, чистая обвара. Николай Иванович, следи за ней. Брось ты свои блесны, слышишь?

Екатерина Кузьминична так запеленала Верку — дышать стало невмочь.

— Носом, носом дыши, чтобы я видела!

Леня восторженно таращил зеленые глаза:

— Тетя у тебя… ну в тыщу раз хуже моей мамки!

И он тоже был замотан в мамин платок, подпоясан по полушубку ремнем, в шапке с завязанными ушами и рукавицах-шубенках.

На улице — сонная дрема безветрия. Рассвело. На крышах изб розовели блики солнца. Султаны дыма поднимались вверх, скопляясь над деревней в лиловое мутное облако.

Снег поскрипывал звучно, казался легким, воздушным… Упади с дороги в сугроб — не выбраться, утонешь!

Пришли на озеро. Дядя пробивал лед пешней— брызги в стороны летели. Запыхался, но не рас-клонил спины, пока прорубки — для себя и Лени— не были готовы. Сегодня Леня посвящался в зимние удильщики: блеснил он впервые.

Николай Иванович, бормоча: «Ловись, рыбка маленькая и большая!» — опустил блесну в лунку.

Погожее утро, острыми искрами вспыхивающий снег, алые, тронутые синевой, точно озябшие кусты ивняка, по которым перепархивали чечетки, небо, раззолоченное солнцем, — все для него заслонила лунка. Черная вода в лунке дымила. Выпятив подбородок, дядя горбился на ящике, судорожно подергивал коротким удилищем. Иней опушил его ресницы, брови.

Верка посмотрела на Николая Ивановича. С радостным облегчением вздохнула и засмеялась.

Она приняла решение. Она ничего-ничего ему не скажет, вот и все. И все, и больше ничего. И никакого Петра Шереметьева по радио она не слушала. Не слушала, и точка. Не докажете, что слушала!

— Клюет, дядечка?

— Клюет, да выплевывает… Что же это такое, а?

Как заведенный, он то и дело подергивал коротким удилищем.

Почин выпал на его долю.

Николай Иванович начал перебирать руками лесу. Махал руками и удивительно походил теперь на портного, когда у того длинная нитка. Дядя «шил»!

На снегу затрепетал окунек. Полосатый, зеленый, с красными плавниками.

— Солидный, — откашлялся дядя. В рыбешке— глаза да хвост, но Николай Иванович блаженно жмурился, не отводил от нее взгляда. — Рыба, она руку знает… да! Бывало, мы на взморье… к-гм, к-гм…

Тут дядя поперхнулся. Леня «шил»! Леня разевал рот, будто рыба, выброшенная на берег, а из горла шел один писк. Потерял парнишка дар речи, не иначе. «Ш-шука!» — наконец прошептал он, почему-то шепелявя. И рывком выкинул из лунки окуня.

— Я думал, щука. Вот взял! А упирался-то как!

— К-гм… к-гм… Окунишка ничего себе. Прямо «лапоть».

На щеках дяди вспыхнул румянец. Он еще больше нахохлился, без устали подергивал удилищем, менял блесны.

— Не «стучит», — с самым серьезным видом жаловался он Верке. — На мормышку, что ли, попробовать? Обратно же, мотыля нет. Не везет… нет!

Верка так и прыснула со смеху.

— Смешной вы, дядечка! Из-за чего переживаете-то?

— Молчи, коза… — обиделся дядя.

На него было больно смотреть. Он вытягивал худую, с острым кадыком шею, чертыхался про себя, и выражение покорности злосчастной рыбачьей судьбе не сходило с его лица. Шапка, за которую он хватался при поклевках у Лени, сидела на его белых волосах задом наперед. В азарте ему было не до шапки. Дядя ревновал, что Леня удит удачливей его, опытного рыболова.

— Разрешите мне. Один раз. Наудачу, дядечка.

Дядя, горюя, передал Верке пробковую рукоять удочки.

Верка сперва высунула язычок, потом прикусила его, наклонила голову набок и взмахнула раз-другой удилищем.

И тяжелая из-за свинцового груза блесна стала еще тяжелей, а удочку как-то медленно повлекло вниз, в курящуюся паром лунку.

— А-а! — завопила Верка. Скоро полосатый, огромный — настоящий кит! — окунь, разевая жабры, забил хвостом у лунки.

— Однако, — скорбно промолвил дядя, принимая от Верки удочку. — Однако, я говорю!

* * *

Берега озера в густой заросли тальника, черемухи. Кое-где белели березы, сквозь пышный иней зеленели елки.

В кустах зайцы протоптали тропы, набродили куропатки. Их лапки к зиме обрастают перьями, ходят куропатки по снегу, словно на лыжах. Белые-белые они, только бровки красные да в хвосте по нескольку черных перышек.

Верка, лазая на лыжах по сугробам, подняла куропаток. Они взлетели из-под самых ног в вихре снежной пыли. Перепархивали по ольхам и березам стайки чечеток, на рябине сидели румяные, как яблоко, снегири…

В кустах, где из Зимогора берет начало Та лица, она обнаружила странную лыжню. Лыжня укатана, блестела на солнце. Она вела к скотным дворам, чьи крыши виднелись невдалеке из-за вершин деревьев. Лыжня пряма, будто вычерчена по линейке, и утыкана ветками. На снегу написаны цифры: 1, 2, 3… Для чего бы это? А, вот что — кто-то измерял длину лыжни!

— Для кросса…

Нет. Разве зайцы здесь кроссом носятся — в такой чаще!

— Наверно, не у меня одной есть тайна… — И ей стало грустно.

Она вернулась на озеро.

Лунок, лунок-то на нем!..

День клонился к вечеру, и дядя подал команду сматывать удочки. Он будто помолодел, был оживлен, разговорчив. Вез конца рассказывал, как они с Леней совершенно случайно наткнулись на окуневую яму, открыли клев, по словам дяди, какой ему и не снился.

По дороге домой Леня неожиданно спросил:

— Николай Иванович, а вода всегда течет вниз?

— Да…

Леня волок за веревочку пешню, дядя нес нагруженный рыбой ящик. Пешня позванивала, оставляла на дороге бороздку.

— А вот, Николай Иванович, если воду налить на столешницу, куда она потечет?

Дядя опустил ящик с рыбой на дорогу и стал потирать подбородок.

— Вода может самостоятельно, без насоса бежать? — краснел Леня, конфузился, но продолжал нелепые расспросы.

— Конечно, — ответил дядя, соображая, что бы все это могло означать.

— Сама течет?

— Ну да… — дядя подхватил на ремень свой ящик. — Самотеком. На этом принципе, к примеру, действовали акведуки, то есть водопроводы, в древнем Риме. Город получал воду с гор.

— Рим, — протянул Леня. — А я-то плановал… Самотек-то, получается, не мой!

Он, что-то обескураженно шепча, отстал.

— Самотек… вот тебе и самотек! — слышалось сзади, и дядя оглядывался на него.

Определенно, Леня помешался после уженья блесной в лунке.

— У тебя голова болит? — спросила у него Верка.

— А тебе что? Ты все равно ничего не понимаешь, — отмахнулся Леня.

Он не ошибся: Верка действительно ничего не понимала. Пожав плечами, она побежала вперед на лыжах.

Глава VI. В телятнике

Она обедает молчком. В кринке — душистое, томленое в печи молоко. Коричневое, как кофе. С хрустящей пенкой. Что за пенка! Слюнки текут…

Но она отважно не трогает ее, наливает молока чуть-чуть в стакан. Пьет, будто сквозь зубы цедит. Крохотными глотками. Двумя пальцами щиплет хлеб.

Вид у Верки убитый.

— Подралась? Молчи, по ушам вижу. Поколотили? С чем и поздравляю. — Тетя скрещивает руки на груди. Тетя дает бой. — Удивляюсь! Ты сама подумай, это прилично, что воспитанная девочка дерется.

Верка отвергает нападки расслабленно, жалобным голоском, который — на практике проверено — действует на тетю без осечек.

— Что вы… что вы, тетя! Я забыла, как дерутся.

С печи свешивается растрепанная голова Домны.

— И-их… — бабка зевает и крестит рот.

У Верки ресницы опущены, щекочут щеки. Губы горько изогнуты подковкой.

Тетя целует ее в лоб.

— Так и есть, — заключает тетя. — Температура. Насморк! Доигралась!

— Что вы… что вы! — Верка сожалеет, что нет у ней ни температуры, ни насморка. Ради пущей убедительности дышит носом. — Видите?

— Ничего, на ночь получишь горчичники к пяткам. Не повредит.

— Спасибо, — потупилась Верка. — И к пяткам… и к чашечке…

Эта невиданная покладистость сбивает тетю с боевой позиции.

— Да что с тобой, в конце концов?

Слезы у Верки наготове. Горючие слезы. Длинные слезы — по обеим щекам.

— Да-а… Отстающая я, в-вот. Девочки на фермы ходят, одна я с боку припеку.

Тетя, встрепенувшись, скрещивает руки на груди.

— Не позволю. Прекрати сейчас же рыдания. А если коровы тебя затопчут? Бык забодает?

Верка отодвигает стул. Чмокает тетю в щеку— благодарит за обед.

И без промедления садится в горнице за уроки.

Она торопится. Дела ждут!

За дверью говорила Домна. Верка повернулась со стулом, стиснула кулачки и показала язык. У-у, вредная старуха — белые глаза!

— Не пускай. Животноводы выезжают на ребятишках, премии получают. Разве старое время — малолеток работой морить? В школу бегай, на фермы бегай… ну, роздыху малым-то не дают. Ведь я батрачила, мыкала горе-гореванное. С твоим Николай Иванычем у Фомы-лавочника скот пасла, на полях хребет гнула. Сладко ли было, есть что вспомнить. Теперь к погоде кажинная косточка ноет, мозжит — поминки справляет по прежней кабале. А угодить чужим… и-их! Куда там! И ступишь, бывало, не так, и посмотришь не так. Все чужим-то не ладно. Николай-от был самонравный, характерный. Бывало, набычится, глазенки так и сверкают… Не вынес, ушел в Питер — бурлачить, как тогда называли. До весны ни у кого у мужиков своего хлеба не хватало, вот и уходили в Питер да в Москву на заработки. Звал он меня с собой, да я забоялась чужой-то стороны, после и каялась, да поздно…

Бабка была батрачкой? Верка в недоумении.

Наверно, что-нибудь путает. Врет, вот и все.

Верка спрятала учебники и тетради в портфель. Пощелкала языком, крутясь на пятке.

Но нет… Это потом. Хорошее настроение нельзя выказывать.

Она одергивает передник. И с понурой головой появляется на кухне. Молчит, чувствуя на себе взгляды тети и бабки.

— Что накуксилась, кумушка? — тетя не вынесла молчания.

— Тетя, я очень прошу, — канючит Верка, — сшейте мне халат.

— Разумеется, сошью. А на что тебе халат?

— А на ферму. Все девочки ходят на ферму в халатах.

Брови у тети из-под очков подпрыгивают на лоб. Губы трогает довольная усмешка.

— Упрямица! Настоит на своем… настоит!

— Тетя, — Верка водит пальцем по стене.

— Чего еще? — настораживается Екатерина Кузьминична.

— Можно, я стану ручку машины крутить? Ты шей, а я буду крутить. Ладно?

Отправляясь «налегке» в деревню, тетя не забыла прихватить швейную машину.

— Ну и лиса… — качает головой тетя.

Бабка зевает и крестит рот.

— И-и-и, прости, господи, нас, грешных!

* * *

Длинное помещение телятника приземисто. Оно словно сползает и тянет за собой сугробы в Талицу. Бурлит незамерзающая речушка, скачет с камушка на камушек. Вода светлая, прозрачная, на дне желтый песок, какой-то темный мох. Сделаны сходни брать воду. Снег во дворе телятника заледенел, желт от навоза и притрушен ломкой ветошью сена. По поленнице дров прыгают сороки, и ветер задувает им хвосты на спину.

Верка потянула на себя набрякшую сыростью дверь телятника, миновала темный тамбур и очутилась в низкой кухоньке.

Топится печь. От дров, принесенных с морозу, несет запахом мокрой бересты. За выскобленным добела столом у окна читает книгу девушка — чернявая, курносая, в застиранном халате.

— Мне бы, — не стала ждать Верка вопроса, — увидеть самую передовую телятницу Наталью Кирилловну Хомутникову.

Девушка, положив розовую ладонь на страницы книги, повернула голову.

— Чего-о? Я Хомутникова.

— Правда? — Верка, как и было задумано, почтительно отступила к порогу. — Разве вы не пожилая? Я считала: передовая телятница всей-всей области — пожилая тетя. Ага, в самом деле. Совершенно серьезно.

— Артистка же ты, как я погляжу, — покраснела Наташа. — Довольно заливать, а то обижусь. Что за спиной прячешь, покажи.

— Халат. Вот карман для носового платка. Я пришла бороться.

— Да ну?

— Честное пионерское! Я за среднесуточный привес и за поголовье, — ввернула Верка подслушанные у Мани словечки.

Зубам во рту Наташи вроде тесно, и один, белый, острый, как зубчик чеснока, растет косо. Он выглядывает, если Наташа рассмеется. Симпатичный зубок, Верке понравился, и пушистые Наташины брови, и ямочки на румяных смуглых щеках.

Маня на совете дружины: Веню разбирают. Принес Веня в школу самодельный револьвер. Самопал. Из медной трубки, запаянной с одного конца. Задавался Веня. Говорил, в Москве есть царь-пушка, у меня, говорит, царь-самопал. Как хряпнет-бухнет, так в ушах комарики пищат. На перемене Веня разик бухнул из самопала за сараем — и готово, попал на совет, на проработку.

Значит, Маня долго не появится в телятнике. Верка старалась себя проявить. Начистила турнепс для телячьего супа, вместе с Наташей взвешивала сено. Потом проход между стайками вымела чисто-начисто и опилками присыпала. Это она обезьянничала: за что Наташа ни возьмется, Верка копошилась рядом. Помогала.

А Наташа все показывала косой зубок да смеялась. Очень веселая — Верке такие люди прямо по сердцу.

В телятнике было чисто. Стайки-клетки, где размещались попарно или поодиночке телята, побелены известкой, окна промыты — нигде ни паутинки.

Стайки одинаковы, и телята красные, чернопестрые, с розовыми носами и оттопыренными ушами, как близнецы.

— Наташа, можно я дам им хлеба? Для привеса, ага? Как этого теленочка зовут?.. Какао? Что вы говорите, — слукавила Верка, — в первый раз такое имя слышу!

Верка погладила бычка по крутому лобику. Какао хлеб съел и лизнул ее в ладонь. Ой, щекотно! Она опять погладила бычка. Попали под ладонь рожки — тупые, скрытые тугими завитками жесткой шерсти.

Сосед Какао по клетке поднялся с полу, с ногами залез в кормушку и просунул нос между деревянными прутьями.

— М-му! — замычал он баском.

— Крокет, — замахнулась на него телятница. — Чего выставился?

Бычок хвать Верку за полу халата, потянул жуя. Верка вырвалась, без удержу смеясь. Ее покорил бедовый теленок. Наташа сказала:

— Оба — подшефные Мани. Упитанные, на выставку в пору. Ну, я по воду…

Пустив с нижней губы слюну, Крокет отворотил хвост. И на пол — шлеп, шлеп.

Какой противный, не мог потерпеть до Мани!.. Верка с метлой прошла в стайку. Крокет, тараща круглые глаза, посторонился. Верка нашла, что черные пятна на его мордочке напоминают очки-консервы.

— На пляж собрался, да? Ну-ка, брысь… брысь! Зимой какой тебе пляж.

Бычок слушал ее внимательно. И замычал, и желтым восковым копытцем поскреб деревянный пол.

Что это предвещает, Верка догадалась, когда от увесистого удара в бок полетела на теплый еще навоз. Крокет хлестнул себя хвостом, прицелился снова боднуть, но Верка с визгом забралась на перегородку.

Крокет принялся бодаться с Какао. Упершись лбом в лоб, драчуны мычали и сопели. Старались повалить один другого. Копыта у них разъехались, и оба они брякнулись на пол. Замычали. Их рев подхватили остальные телята:

— М-му!

— М-му!

Мычанье, стук копыт по полу…

Верка спустилась с перегородки и удрала без оглядки на кухню.

— Что там у них? — спокойно спросила Наташа, наливая в котел воду.

— Бодаются… Я навоз хотела подмести, а они бодаются.

— Ладно, я приберу. Метлу куда ты дела?

Верка побежала в стайку.

В самом деле, где метла?

Крокет с Какао растеребили ее, наполовину уже съели. Прутики торчали изо рта Какао, словно длинные усы…

И поплелась Верка из телятника, повесив голову. По задворкам, в обход бань и огородов. В узелочке — весь вымазанный в навозе новенький халатик. Синий, сатиновый. С белым воротничком, с карманом для носового платка.

— Там душно, запах… Я над ними, бодучими, шефствую, а они меня же и на рога.

Все-таки сердиться на телят не имело смысла: ведь они такие потешные и бедовые!

* * *

Теперь Верка, наскоро пообедав, исчезала из дому. До глубокого вечера.

Все дни отиралась около доярок, прислушивалась к их разговорам, смотрела, как работает Наташа Хомутникова.

Верка готовила Мане удар. На тебе, неверная, нисколько тебя не жалко. На… на тебе!

И вот пришла однажды Маня на телятник пораньше и — застыла на пороге.

В белом пахучем пару кормовой кухни хозяйничала Верка. В полинялом от стирок халате с подоткнутыми полами, так что виднелись синие штанишки. В красной косынке из пионерского галстука. В резиновых сапогах Наташи.

— A-а… это ты, Перетягина? Очень кстати. Принеси сена. На чай не хватает. А в сенном чаю ведь сплошь витамины.

Маня покорно принесла охапку сена.

Верка держала руки в бока и говорила окая, растягивая слова — точь-в-точь как деревенские женщины:

— На твоем месте, я б приглядывала за Крокетом. Несхожее да негожее в голову, в шабалу-то ему лезет.

Крокет — лакомка. Попади ему в рот сахар, и баловень Крокет позволит делать с собой что угодно. Верка чистила его и толстяка Какао соломенным жгутом, расчесывала шелковую мягкую шерстку. Расческу она прихватила из дому. Тетя искала потеряшку, а в то время ее капроновая расческа гуляла в шерсти непутевого бычка. Теленку нравилось, когда чесали за ушами, к Верке он привязался. Однако стоило его оставить наедине с Какао, бычки затевали драку, поднимали переполох на весь телятник. Бодались до упаду.

И не встал Крокет, как прежде, навстречу Мане. Не поворачивая голову, валялся на полу — чистый, шелковый.

— Шабала! — шепотком выругала его Маня. — Вот как добро помнишь! Я ли тебя не ублажала, бесстыжий? Кто тебя бодаться научил, не я ли? Забыл все, бессовестный.

Она шлепнула бычка по «шабале», куда, как видно, много несхожего да негожего влезло: — У-у, изменник, два дня не была, а уже изменил! — стукнула Крокета по лбу. Не то чтобы очень больно, зато с большой обидой.

Глава VII. В метель

Нелегко только что пересаженному деревцу, пока приживется. Оно никнет под ветром, ему нужна опора. Но время идет, и вот саженец уже окреп, пустил в землю корни: пьет из нее соки, наливая стволик упрямой и стойкой силой, напрягает набухшие почки. И в одно утро вдруг зазеленеет, купаясь в потоке солнца, и не отличишь новичка от остальных деревьев.

Верке все реже припоминался город, рабочий поселок у большой реки… Дымящаяся труба завода, высокие штабеля бревен, где звенит цепями, грохочет элеватор; зимние вечера со сполохами северного сияния; оленьи упряжки ненцев, наезжающих из тундры; лето — с гудками, с толчеей судов на реке… Все это было позади!

И заборы, оглянись, позади…

Да что — заборы! Она лазала по заборам, а в то время Веня с Маней и Леней пасли коней в ночном, на лугах сгребали сено, и давно их считали помощниками взрослых. И само собой подразумевалось, что место ребятам рядом со старшими. Так уж повелось, и не могло быть иначе в деревне!

Заборы, заборы…

Здесь нет заборов, все на виду, кто что делает. И Верка, не замечая того за собой, жадно приглядывалась к незнакомой для нее жизни, врастала в нее, как саженец в новую почву.

* * *

Утром в избе снежный свет, свежесть выстывших за ночь горниц. Самовар, закипая, выводит свою музыку. У печи с ухватом Домна: достает чугун картошки, Пахнет тестом, чистыми полами. И — холодом из часто отворяемой двери.

Не успеешь позавтракать, Леня или Маня уже тут.

— Пошли, не то опоздаем.

И беготня вперегонки, и бодрый крепкий дух мороза, хруст снега — сочный, будто капусту грызешь! А Веня опять представляется. Зашвырнет подальше вперед валенки, несется за ними по дороге в одних носках. Известно, посмешить сам не свой!

Обратно идешь из школы — снег уже отмяк. Что-то рано затаяло. Оттепель, наверное.

Намять в руках снежок, спустить его с берега Талицы — вот забава! Снег липкий, влажный. Пока маленький снежок скатывается, вырастает в целую глыбу. И она с плеском падает в воду Бац! Раздастся под ударом снеговой глыбы вода, вверх взметнется фонтан…

По вечерам в избе полно народа. Прораб со стройки электростанции, плотники, монтажники турбин.

— Чистый штаб! — косится тетя на дядю. — Нашли дачу! Покой дорогой!

Махорочный сизый дым, бесконечные разговоры…

А сегодня пришел Потапов, сказал: «На огонек». Погода резко изменилась, на дворе мело, и Родион Иванович отдирал от усов льдинки и потирал руки, протягивал к топящейся лежанке.

— А-ах, добро с морозу-то! Картошечки бы, а? Рассыпчатая да с пылу, с жару — пионеров идеал! Соорудим?

Не поспела картошка на угольях, как дядя и председатель разругались.

— В две смены работа на электростанции пошла, это, по-твоему, так? Подводящий лоток, всасывающая труба зацементированы, так? — громыхал басом Потапов, перегибаясь через стол к дяде. — А ты опять в претензии? Да палец тебе дай — всю руку откусишь! — Он побагровел, откинул резким движением головы прядь черных волос со лба. — Не разберу я тебя что-то…

Загремев стулом, поднялся, шагнул к вешалке. Ожесточенно обматывал шею шарфом.

— Не можем мы с тобой, Николай Иванович, сработаться. Это факт!

— Голубчик, куда вы? — всполошилась тетя. — Картошка готова. У Домны я соленых грибов одолжила… Коля, что же ты? — повела она очками на дядю, который, насупив седые брови, следил за Потаповым. — Петровну от дому отвадил, скоро всех разгонишь… Что за человек! Никакого подхода к людям!

Дядя вздохнул и, поднявшись с лавки, мягко взял под руку Родиона Ивановича.

— Давай еще раз обсудим. Знаешь, без ссоры… тихо, мирно.

По столу разостланы чертежи.

— Погоди, Катя, с картошкой, успеется… Вот смотри, Родион, насколько велик сток воды из озера! Видишь? — дядя постукивал пальцем по гладкой, словно навощенной бумаге. — И Зимогор не один — там целая цепь озер. Водохранилище — лучше не придумать. Место выбрано отличное. Земель затопит мало: лишь болото да две-три пожни.

— Вижу, — Потапов грузно сел на стул. — Все верно пока говоришь. Что затопит те пожни, урона никакого: косили на них одну осоку да хвощи. Сено никудышное.

— Плотина жидка, вот в чем вопрос! Жидка, Родион… — Видя, что председатель поморщился, дядя заспешил: — Правильно, я не строитель, не энергетик, я лесопильщик, тебе известно, а все-таки мое мнение что-нибудь да значит. Ты подумай, чуть поднять плотину, укрепить худо-мало, а киловатт-другой мощности выиграем. И паводки не будут страшны…

— Но ведь проект, — мялся Потапов.

— Проект люди составляли, — убеждал дядя. — Люди могли и ошибиться. А нам на месте виднее.

— Вот вам проект! — тетя поставила на стол миску с печеной картошкой, отодвинув чертежи. — Хватит… хватит!

Горячая с холодными грибами картошка была удивительно вкусна. И так уютно было в тепле слушать стон и скрип заледенелой вербы под окном, слушать, как воет, мечется вдоль стен шальной ветер, сыплет шуршащим сухим снегом. Лампочка помаргивала — наверно, замыкало на линии…

И снова дядя с Потаповым взялись за чертежи, что-то считали — голова к голове. В руках дяди мелькала логарифмическая линейка.

Пристроившись в уголке с книгой, сидела Верка, взобравшись с ногами на стул. Не читала — просто смотрела, слушала…

— Не на день, не на год строим, — говорил дядя. — На век! Учти, что плотина в узком месте, на быстрине…

— Ну да. Точно по проекту, — кивал Потапов.

— Опять проект! — не выдержал дядя, смахнул чертежи на пол, отвернулся. Раздраженно постукивал линейкой по ладони.

— Ты осторожней, — попросил Потапов глухо. Подобрал чертежи, свернул в трубку. — Между прочим, указчиков и до тебя я видал. Во как нагляделся. Досыта!

— Я тебе не указчик, — вскипел дядя.

— Опять накалились, — проговорила тетя. Покачала осуждающе головой. Склонилась над шитьем.

— Ты считаешь, олухи там сидят? — кивнул Потапов куда-то за дверь. — Сидят да нам на вред проекты спускают?

— Именно сидят! — у дяди надломилась левая бровь, задергалась щека. — Именно спускают! Домкратом их от стульев не отдерешь! Прилипли, пригрелись. А как идут дела в колхозе, интереса им нет. Порядки!

Он бросил счетную линейку на стол, пересел к окну.

— Шей да пори, к тому ты ведешь, — не унимался Потапов. — Тем и заняты, что переделками. Плотников со скотного двора снял, начисто оголил тот участок. Если в срок двор не поставим, меня в районе по головке погладят? Тебе что — пошумел и уехал, взятки гладки.

— На партсобрании кончим разговор, — устало сказал дядя, продолжая смотреть в окно.

— Испугал! — побагровел Потапов. — Эк застращал!

Николай Иванович встал перед ним — бледный, сжатые тонкие губы медленно затеняла синева. Худая шея жалко выглядывала из воротника старенького армейского кителя. А Потапов, красный, злой, глыбой этакой высился над ним. Широкие плечи без морщин растянули на спине суконную гимнастерку.

И Верка понурилась.

— Что? — хрипло проговорил дядя. — Что ты сказал? С каких это пор для коммуниста мнение своих товарищей по партии обратилось в страшилище! «Испугал», «застращал»… Вы послушайте, гонор у него, что у удельного князя. Каков феодал, а? Нет, коммунист везде остается коммунистом… да, да! И в нашей глуши — тем более…

— Считай, оговорился, — перебил его Потапов.

Тетя отложила вышивку.

— Полно, что вы, в самом деле… Сойдетесь — и сразу в драку. Нечего вам делить.

— Верно, нечего, — обмяк Родион Иванович виновато. — Все будет ладно. Пустим станцию, сами посмеемся — было из-за чего нервы трепать и копья ломать! Все ж будет как надо…

— Не будет! — тонким голосом вдруг закричал Николай Иванович. — Не пустишь станцию. Не дам! Позориться не дам…

Потапов сощурился, провел ладонью по лицу.

— И точно — не дашь, — выдавил с горечью. — С тебя станется!

Верка съежилась.

Дядя, дядечка, так вот вы какой! Ну, почему… почему вы такой?

По утрам будят сонную тишь деревенских улиц визг полозьев, всхрапыванье заиндевелых лошадей, гудки автомашин. Затемно съезжаются к Талице люди — из дальних деревень, со всех бригад колхоза.

Топоры поднимают перестук, надрывно ноют пилы в мерзлой древесине, и встают дымы костров, возле которых обогреваются строители ГЭС. Ни давящий мороз, ни лютое бездорожье, ни метели, бушующие по неделе, — ничто не останавливает работ. Даже ночью! Все реже, реже горит по избам электрический свет. Слаб, едва тянет старый локомобиль. Его мощности достает только для пилорамы, привезенной на стройку из соседнего колхоза, и на прожекторы, освещающие плотину. На свет в избы уже не хватает.

Кипят, клокочут воды черной дымной Талицы, натолкнувшись на плотину, с ревом бьет тугая струя из проема. Хлопья желтой пены схватывает морозом; с ширящимся шорохом они крошатся у берегов.

Парусит на ветру подернутый изморозью кумач — «ВСЕ НА СТРОЙКУ!»

Из Дебрянска приходили на воскресники два отряда комсомольцев. На лыжах пробирались глухой чащобой — напрямик, без дорог. Разместили молодежь по избам Светлого Двора. На печи у бабки Домны отогревалась одна девушка. Она дула в обмороженные пальцы, потихоньку плакала, прячась за ситцевой занавеской.

И чуть свет ее позвали на работу…

И сколько людей с надеждой говорит: «Нашей будет Талица! Ужо впряжем в работу, так ли заживем!»

А вас, дядечка, зовут за глаза комиссаром, знаете?

— Мужики, кончай перекур, туши цигарки: вон наш комиссар идет!

Тогда один парень сказал:

— Принесло его, черт побери… Пенсионер, так и сидел бы дома, не рыпался! Ан нет — суется куда его не просят, покоя от него нет!

…Николай Иванович стоял у окна.

Снаружи избы метался ветер, крутил белесую непроглядную муть.

Темень, мрак. Только там, где билась у плотины неукрощенная Талица, качалось, светлело зыбкое зарево.

* * *

Бабка убрала из кухни икону — темную доску с темным скорбным ликом на ней: раскосые глаза его смотрели строго, неумолимо грозил тонкий палец.

— Насквозь прокурили своим горлодером, табашники окаянные!..

Бабка унесла икону в светелку — холодную комнатушку на чердаке, вечно державшуюся на запоре. Тут висели на жердках валенки, у стен, голых, в паутине, изборожденных трещинами, стояли сундуки с бабкиным «добром» — сарафанами, шубами, пахло мышами и нафталином.

— Выживут скоро, аспиды! — бормотала Домна. — Господи, оборони меня, рабу темную!.. Ну, ежели он старое вспомнит? Да не за этим ли принесла его нелегкая?

Глава VIII. По путику

В воскресенье Верка с утра скрылась из дому, прихватив с собой лыжи.

Из двери конюшни валил густой на морозе пар. Дымная куча навоза была серой от воробьев, они пищали и дрались.

В проходе между яслями Леня нагружал вилами навоз на тачку. Веня Потапов, стоя рядом, указывал:

— Чище подбирай! До чего дородно в конюшне — в пору дядю Федора с экскаватором вызывать.

Он увидел в дверях Верку.

— Смирно-о! — Подстегнутые его командой, лошади запереступали копытами по звонкому деревянному настилу, повернули морды к выходу.

— Товарищ… э-э, как тебя? — откозырял Веня озадаченной Верке. — Товарищ командир! На первой конюшне колхоза «Гвардеец» все идет согласно расписанью. Конюхи чай пьют. Рапортует старшина Потапов.

Леня сплюнул и взялся за тачку.

— Я думал, кто, а тут всего-навсего Верка…

— Ну как? — Веня подмигнул ей, прищелкнув языком. — Боевой порядок, не то, что у вас в телятнике. У нас по-гвардейски!

— А путик где? — спросила Верка. — Или уговор забыл?

— Тс-с! — Веня прижал палец к губам. — Тс-с… Дневальный, — строго начал он. — Ты здесь остаешься за старшину. Принимай пост.

Леня обиженно надул губы.

— Над кем я буду старшиной? Над Рекрутом, да? Ты, Веня, все-таки жук. Сам на путик пойдешь, а я?..

Леня вез тачку к выходу. Колесо ее скрипело.

— Погоди, Вера, я мигом! — Веня убежал.

Он вернулся в драном полушубке, подпоясанном ремнем, в заячьем треухе и рукавицах-шубенках. За плечами холщовая котомка.

— Ну, в путь добрый, — Веня локотками подбросил котомку, чтобы удобнее легла на спину.

Пока они шагали санной дорогой, по которой на дровнях доставлялось сено с лесных покосов, Веня тащил свои лыжи за собой на веревке. Лыжи, широкие, неуклюжие и мохнатые, подбиты камусом, шкурой с ног лося.

— Порядок! Сперва мы их везем, после сами на них поедем.

Миновали озеро Зимогор, пожни…

Наконец Веня остановился, чтобы приладить к валенкам лыжи.

— Дальше нам идти прямиком по сузему, по знакам.

— По знакам? А где они?

— Вон, — Веня махнул рукавицей на елку, стоявшую поодаль. На сером морщинистом стволе затеска топором и зарубка в виде римской цифры V, заплывшая сгустками смолы.

— Нашей породы знак. Потаповский!

— А почему на тебе, Веня, нет знака потаповской породы? — Верка прикрыла рот варежкой. Ее душил смех: очень уж важен был Веня.

— Ха! А это что? — Веня, не уловив подвоха, снял шапку. — Гляди на лоб-то. Самой потаповской породы лоб! Вон волосы-то как хитро растут. И у деда так. По правде, дед лысый. А тоже гнездышки были. Не спорь, были!

Лоб у Вени выпуклый, широкий, словно у бычка. Волосы у висков, и точно, хитро растут, «гнездышками»!

Верка фыркнула.

— Ишь ты-и, — протянул Веня. — Губы на лице не умещаются, а чего смешного нашла?

Принял лес — вековое суземье — ребят в свои мохнатые недра. Седой зимний лес… Высоки его осанистые черные ели. Тоненькие осины под тяжестью снежной нависи согнуты в дугу. Вершины могучих сосен бережно держат на щетинистых лапах грузные комья снега. Березы похожи на застывшие снежные фонтаны.

Чаще и чаще стали попадаться охотничьи ловушки: жердочки, капканы… Жердочка — просто палка, пристроенная между двумя деревьями или кустами; к палке привязаны гроздья рябины и силышко — петля из конского волоса. Побежит по жердочке рябчик поклевать сладкой мороженой рябины — и угодит хохлатой головкой в силышко!

Путик — охотничья тропа…

Веня аккуратно снимал и вешал на сучья капканы: весна скоро — одно дело, другое — дед занемог, спиной мается, и бате не до путика, колхозной работы невпроворот.

Из сильев он вынул двух рябчиков. В капкан попал заяц. Веня прятал Добычу в мешок и ничем не выказывал радости, лишь глаза у него блестели да на щеки выступал румянец.

— Дородно! — приговаривал он, подкидывая отяжелевшую котомку локтями. — Своя ноша…

Тихо было в суземе. Сторожили его покой древние ели чутко, каждой заиндевелой хвоинкой. Стояли на карауле и слушали: хвойные сучья, как уши, опущены, вершины — как пики. На малейший звук отзывались ели: стукнет дятел по мерзлому дереву, пролетят ли стороной клесты, рухнет снежный ком с сучьев, треснет ли разодранная стужей дуплистая осина — черные мохнатые ели поймают гулкий звук, вмиг потушат. Или он сам замрет, заплутав в дебрях? Юркнет в щель на коре, схоронится…

Вот притаиться где-нибудь, хотя бы под сводом той корявой медной сосны. Спрятаться и — ждать, что будет? А случилось бы, наверное, сказочное чудо: или Снегурочка вышла из бора, голубая, в парчовой шубе до пят, или бы появился Мороз-воевода, важно выступая с ледяной палицей.

Мглисто в старом лесу…

Завьюженные поляны, овражки в накрапе звериных и птичьих следов.

А солнце холодное. Оранжевое, как апельсин, оно запуталось в тонком кружеве березовых ветвей, розовых и смуглых. Размытые лиловые тени недвижны у подножий деревьев, покоренные властной силой тишины и покоя.

Околдовал сузем Верку. И, сдвинув тонкие брови, она спросила:

— А еще лучше бывает в лесу?

— Нет…

Веня впереди прокладывал путь. В желобке шеи у Вени волосы, как крохотная пушистая косичка. Из-под нее течет пот, в прорехе полушубка под мышкой тает парок.

— Нет, не бывает, — повторил Веня. — Потому что в лесу всегда хорошо: хоть зимой, хоть летом.

Лес расступился. Открылась огромная поляна.

— Тут тоже сузем стоял, да Ленькин батя похозяйничал, одни пни на память остались, — пояснил Веня. — Так похозяйничал, что…

— Как? — Верка навострила уши.

— Не знаешь? Вон — Леня-безотцовщина. Что обсевок в поле… Домой Пашу ждут, по амнистии.

Вдруг в стороне, совсем близко, затрещали кусты, и вымахнул в вихре снежной пыли огромный зверь.

Верка увидела оскаленную горбоносую морду с бородой, вздыбленную шерсть на холке — и ноги у нее подкосились.

Веня радостно захлопал рукавицами по полам длинного полушубка: «Ух, ты-и! Ах, я тебя-я!»

Зверь, прижав уши и грудью вспарывая глубокие сугробы, умчался в чащу.

— Неужто перетрусила? — удивился Веня Веркиному страху. — Это ж лось, он не тронет.

— А ты с-смелый…

Напрасно все ж Веня не взял с собой самопала. Самопал что надо! Как трахнет — в ушах комарики пищат. Царь-самопал, другого такого во всем свете нет! С таким не страшно.

— Едома скоро, — сказал Веня. — Каменку истопим, щец наварим… У-ух, он важный, рябец-то, в похлебке. Право слово!

У Верки под ложечкой засосало: вкусное слово — едома.

Спустились в овраг. В низине — избушка, придавленная сугробом.

Веня вскинул лыжи и не вошел, а вполз в избушку. Верка — за ним, на четвереньках. Двери были узкие и низкие.

В оконце скупо сочился свет. В избушке нары, стол и груда камней, заменяющих очаг. С потолка свисали клочья паутины в черных комочках сажи.

Веня растопил очаг, где были приготовлены дрова с пуком бересты.

Поленья дружно занялись. Дымохода в избушке и в помине нет, желтый чад тянуло в раскрытую дверь.

На нарах нашлись котелок, деревянные ложки, берестяной туес с солью. Веня набил котелок снегом и поставил в огонь. Потом ощипал рябчика, отогревая тушку птицы у пламени.

В избушке жарко, кипит в котелке суп…

И вот котелок уже на столе.

— Хлебай, — радушно угощает Веня, — не брезгуй. Ну как, вкусно? Полено свари, так и то съешь с устатку-то… А ведь у нас рябец!

Котелок был мигом опорожнен.

— Вера, а ты слыхала, кто в избушке на едоме жил? — спросил Веня, убирая котелок на прежнее место. — Где тебе знать! Карпуха, сын Фомы-лавочника — вот кто. Не по нутру ему пришлось, как начались колхозы. Карпуха и начал буянить… Сперва стрелял в сельсоветчиков, после убег сюда, в сузем. Едой Домна его снабжала.

— Домна? Какая Домна? — вскинулась Верка.

— Ха! А у кого вы на квартире? Она самая. Вместо жены была у Карпухи. Поначалу, верно, на него батрачила, сирота. А после… у-у, что ты! Сыновья-то у бабки Карпушонки. Деревня все знает и помнит. Домне Карпуха барахла всякого навозил, избу-пятистенку на нее переписал — владей, живи. Ну вот, значит, скрылся Карпуха от закона в суземе. Лес велик, погонялись, поискали его милиционеры — и бросили. Скорей иголку в сене найдешь, чем человека в суземе. А Иван, отец твоего дяди, возьми и наткнись на Карпуху. Здесь вот, на едоме. Иван ходил лыка драть, чтобы лаптей наплести. В ту пору на деревне, кто и не носил лаптей — сапог в сто одну клеточку! Вот увидел Иван Карпуху, с топором на него: «Подымай руки, сдавайся, кулацкая верхушка!» Карпуха в него из ружья… прямо в упор… Чаял, поди, что наповал уложил… Иван — старый вояка, с японской войны хромым вернулся. Что ты, огонь и воду, медные трубы и чертовы зубы прошел. Боевой был, страсть! Ночью очнулся Иван. Идти не может. Так он пополз. Бабы нашли его утром у поскотины. Уж: е мертвого — лежит, кровью красной подплыл. Тревога тут, само собой. Собрались коммунары Карпуху ловить: его, дескать, рук злодейство. А словили они Домну. У гумен. Дурочкой прикинулась. По рыжики, говорит, иду. Ха… рыжики были у ней на уме! Корова у ней не поена, не доена — мычит на весь посад… до рыжиков в таком случае хозяйке-обряжухе? Все-таки вывернулась Домна. Ребят ейных пожалели, вовсе тогда были малолетки. А может, при ней Карпуха Ивана убивал? Темное дело… Карпуху-то схватили. Только долгое время спустя. Расстрел ему был, как врагу и бандиту.

Верка, наморщив лоб, молчала.

— Ну что? Ну чего ты? — усмехнулся одними глазами Веня.

— Да я бы ее… Противная старуха — белые глаза!

— Н-ну… — Веня локтем провел под носом. — Ты будто маленькая. Зареви еще. Куда ты Домну-то деваешь, а? Под порогом, что ли, закопаешь. И сыновья у ней выросли хорошими людьми. Докармливают матку, деньги высылают… А чтобы вызвать к себе, самим в деревне показаться — ни, ни. Совестно им, что Карпушонки. Да и мамаша, Домна-то, верно, вреднючая бабка. Зимой у ней снега из-под окон не допросишься. Для себя век свой прожила. Как она вас на квартиру пустила— удивляюсь!

Глава IX. По-родственному

Новость в деревне: вернулся из заключения Павел Теребов. Как Маня разведала, привез себе пальто с длинными полами и хромовые сапоги — новехонькие, на ногах не бывали, а жене Алевтине — она воду на ферму возит — шаль. Очень нарядную шаль: не в будни носить, по большим праздникам.

Везде Маня, Веркина праворучница, первая поспеет. У кого корова отелилась и бычка ли, телочку принесла; кому председатель лошадь дал— сена привезти по трудодням; кто посылку из города получил и что было в ней, — все ей известно, нет для Мани секретов. Пожалуйста, она и шаль у Алевтины высмотрела… пожалуйста!

— Борода у Паши-и, — выпевала Маня окая, — Рыжая-прерыжая! А он смеется, в мороз, говорит, греет. Он в Забайкалье срок отбывал. Ага, в диких степях. Про них песня сложена, жалостливая, старинная-старинная! Там золото роют в горах, там бродяги с сумой на плечах.

— Паша тоже бродяга?

— Что ты? Что ты? — зачастила Маня, и сережка в ухе тряслась, тугие косички выставлялись из-под платка рожками. — Он Ленькин батя. Он ради встречи Лене форму школьную и галстук подарил. Леня-то радехонек. Ровно обсевок в поле рос, а теперь — отцовский сын.

Верка сникла. До того осведомлена Маня — синичьи глаза, страх один.

— В суме все привез, да?

— Не-е! В чемодане на три замочка. Он Теребов, ты разве не знаешь? Он после войны, как с фронта вернулся, был у нас председателем. На жеребце ездил. Да вином начал зашибать, да с хлебосдачей не совладал… И дали ему срок. А жалели его в деревне: всяко не один пил, ведь мужикам-то подносил. Ой, и прибавилось же забот Николаю Ивановичу! Что и будет-то? Что будет?

— Какие заботы? — сказала Верка. Голова пошла кругом от речей праворучницы. — Ничего не понимаю.

— Да они ведь оба Теребовы! Ближе родни у твоего дяди никого нет. Свой своему поневоле брат. Место теперь надо Паше? А то как же, непременно! Любо ли, посуди, Николаю Ивановичу будет, если его родич останется безо всякой должности? Много ли Николай Иванович у нас живет, да на него и в районе оглядываются. Замолвит ведь он за Пашу словечко по-родственному?..

— Очень даже просто, — перебила ее Верка.

Для убедительности ввернула тетины слова: — Это он, дядя, ради себя пальцем о палец не ударит, зато для других… Что ты, дядю нашего не знаешь? Для людей живет. Весь свет на себя готов перевести.

Маня предложила:

— Идем, посмотрим на Пашу? У него сегодня привальная… Ага! Он по избам ходит, к себе на гостьбу зовет.

Верка поморгала: «„Привальная“ — надо запомнить».

Нашли они Пашу Теребова на улице. Вот кто великан, так уж великан! Высок, плечист и длиннорук. Борода красная. Широкая, с проседью. Сам веселый, щеки и руки в веснушках. Несмотря на мороз, он без перчаток и пальто нараспашку. Шагает вразвалку серединой улицы, бороду задувает ветром на сторону.

С ним Леня. Следит во все глаза, как встречные здороваются с его папой: за руку или кивком, и то замирает, то светится весь. И тоже шагает вразвалку, степенно, как батя.

Ребятишек, ребятишек-то! Так хвостом и вьются за Пашей. Леденцы сосут, шмыгают носами.

Леденцами малышей, наверно, Паша оделил. Никого не оставил без гостинцев.

Раскланивается Паша с прохожими. Те останавливаются, расспрашивают его:

— И ты, Пашуня, здорово. В чистую вышел?

— Точно! — откидывал голову назад, мял бороду Паша. — Досрочно, согласно Указа. Милости прошу к нам вечерком. Примем, чем богаты.

Верку он приметил из-за ее шубки и пуховой шапочки с помпоном, каких у деревенских девочек не было.

— Чья востроглазка? — легонько, двумя пальцами взял ее за подбородок. — Ишь… струнка тоненькая!

— Я не струнка, — дернулась Верка. — Я, к вашему сведению, воспитанница Николая Ивановича.

— Теребова?

— Ну да… — Верка диковато взглянула на него. Притворяется, будто весел. Глаза у самого тревожные, тоскующие.

— Мы с вами, кажется, родственники, — добавила Верка.

— Точно! К вам и правлю.

— Батя, зачем? — тянул его Леня за рукав. — Домой лучше…

Пахнет от дяди Паши вином, но держится он уверенно, прочно и улыбается, кажет из бороды белые плотные зубы.

— Успеем, сынок, и домой. Зайдем вот по-родственному… Посидим, побеседуем чин по чину, к себе пригласим. Не чужие мы, свои!

Папа… Верку будто обожгло. К Лене вернулся папа. Его, ничей больше. Рос Леня, как обсевок в поле, а теперь — отцовский сын. «Сынок»… И ремень у него сейчас с пряжкой, и форма — папа подарил.

Верка запрокинула вверх голову, чтобы встретиться взглядом с дядей Пашей, проговорила неожиданно просительно:

— Идемте. На привальную. Не чужие ведь, свои. Мы остановились у Домны.

Маня застеснялась, в избу не пошла.

Тетя вышивала. Подоткнув подол сарафана, бабка Домна замывала пол, облитый пойлом.

— И вас с приездом, — многозначительно отозвалась тетя на приветствие Паши. Вежливо, но сухо пригласила, указав на стулья: — Присаживайтесь.

— Пашуня, ты ли это, кормилец? — запричитала Домна, вытирая руки о подол. — Переменился-то до чего, царица небесная! Седина в бороде… господи!

Паша аккуратно снял пальто и шапку. Он в сером, наверно, не раз стиранном пиджаке с мятыми лацканами, брюках-галифе из грубого сукна, пожалуй, еще фронтовых. Он смущенно поправлял рыжие, торчмя стоящие волосы, смущался собственного роста, больших, широкой кости, загрубелых рук, которые не знал, куда девать, и живо напомнил Верке Леню, который так же вот был застенчив в чайной при первой встрече.

— Тетя, не беспокойтесь, пожалуйста, я согрею самовар, — сказала Верка. Тетя не тронулась с места и по-прежнему с преувеличенным усердием вышивала.

Паша присел на краешек стула, вынул из кармана бутылку вина с яркой этикеткой.

— Облепиховое, настойка. Из самой Сибири привез. Есть там такая ягода — облепиха. А Николай Иванович где?

— В правлении заседает, план сева обсуждают. — Тетя сняла очки, отложила вышивку. — Приехали мы сюда, Павел, как на дачу. О-ох, дача! Покой дорогой!

Паша на расспросы отвечал скупо: да, был в Забайкалье, работал на золотых приисках.

Леню не могли усадить за стол. Жался у порога, не спускал с отца счастливых глаз.

За Пашей Верка ухаживала, как гостеприимная хозяйка: подкладывала сахар в стакан, ближе подвигала закуску.

— Э-эх, струнка! — проговорил Паша. Только ей одной — тихо-тихо.

Вино разлили по рюмкам. Первую, дополна, — дяде. По обычаю.

— Сегодня я без вина пьян. — Крохотная рюмка дрожала в огромной, поросшей рыжим волосом руке дяди Паши. — Верите, на колени встал, как березы наши показались.

Тогда и вошли дядя и Родион Иванович. Потапов потемнел при виде Паши за столом, на скулах вспухли желваки, глаза сузились, и с порога он повернул обратно.

Вино плеснулось у дяди Паши на скатерть.

— Родич дорогой… — Паша порывисто подался дяде навстречу, протянул руки.

Николай Иванович, словно не замечая его, развязал не спеша ушанку, стряхнул с нее снег, разогнул воротник пальто, окинул цепким взглядом избу: тетю и бабку Домну за столом, Верку, размешивавшую ложечкой сахар в стакане Паши, — и левая бровь его надломилась.

— Здорово… родич! — усмехнулся он одной щекой.

— Я уж подумал, руки не подашь. — Кровь бросилась Паше в лицо. — Вон Потапова перекосило: знать, не гадал свидеться. И из тюрьмы люди выходят…

Дядя обронил хмуро:

— Ну, ты! Чем хвастаешь?

Леня втянул голову в плечи. Мучительно, с пристальным вниманием разглядывал он катанцы. Катанцы были измазаны конским навозом. Леня вздрогнул, подобрал ноги под лавку.

— На прямоте — спасибо… — сухие, побелевшие губы повиновались Паше с трудом. — Спасибо! По-родственному у нас получается. Пойду я…

— Погоди, — остановил дядя. — Куда убегаешь? Побеседуем. Как ты желаешь, по-родственному.

Леня зажал рот варежкой, опрометью бросился из избы.

Неловко, боком вылезла из-за стола Домна и чашку чаю оставила недопитую. В сенях хлопнула дверью — нарочито громко.

Дядя грел озябшие пальцы, обхватив стакан с чаем, и молчал.

Верка строптиво вздернула прямой носик, ушла в горницу. Дверь притворила спиной. Там спрятала лицо в ладони, ее била дрожь. Так было тепло, хорошо, и какой холод принес дядя! Она поеживалась, кусала губы.

— Отпустили? — спрашивал дядин голос за дверью. Тяжелый, чужой голос.

— Отпустили…

Павел Теребов ответил тихо, робко, и волна сочувствия и жалости к нему захлестнула девочку. «Эх, струнка!» — вспомнила она, увидела сухие, разом побелевшие губы дядя Паши, его безвольно повисшие, с твердыми огрубевшими ладонями руки, ставшие вдруг слабыми, беззащитными глаза в припухлых веках. Увидела дядю Пашу, потрясавшего за столом этими руками. «Вот они, свидетели мои! Чистый я. Я работал, я искупил вину. Мозоли трудовые от кирки, от лопаты, седина от дум моих горьких… вот свидетели!» И увидела Верка Леню, как он мучительно разглядывал стоптанные валенки, как он, зажав рот, выбежал из избы.

Горло у Верки перехватило — дышать нечем.

— Где твой партийный билет, Павел Теребов? — Дядя пристукнул по столу. Звякнула на подносе чашка.

Слышно, что дядя Паша опустился на лавку у стены. Забулькало вино в стакан.

— Ты, родич, мне трибунала не устраивай. Ты вникни, каким я колхоз принял после войны. Сейчас лиха нет. А в те годы! Ни одежи, ни обутки, на людях. Коровами пахали, на столе хлеба по месяцам не было, одна картошка! Попрекать теперь легко. Критиков и тогда доставало, один Родион Потапов чего стоил. С его голоса твои речи, Николай Иванович.

— Хватит! — крикнул дядя. — Разжалобить хочешь, добреньких ищешь? Не выйдет! Ты коммунистом был. Был… слово какое — «был»! По тебе народ о партии судил, а ты? Кто хлеб колхозный от государства скрыл, кто лес разбазарил и… и пропил? Ты! Вот и держи ответ — ты! Да с кем ты хлебом не поделился? — на сдавленный шепот перешел Николай Иванович. — Что, в разоренной Белоруссии, на Псковщине или в Орловщине, где война огнем все спалила, краше жили? Не выстоял ты. А отступать куда легче, нечем отданное брать обратно… Не трогай бутылку! Убери ее, Катя.

Водворилось молчание — гнетущее, натянутое.

— Я тебя понимаю, Николай Иванович, отчего ты меня понять не хочешь? Не прежний я… Я думал, я работал! Меня государство простило. Ты по-родственному отнесись.

— Я по-родственному, — жестко звучал за стеной голос дяди. — Видеть тебя не могу.

…Верка сидела у окна. Она то зажимала уши ладонями, то, будто спохватывалась, бралась за ручку. Она торопилась. Строчки налезали одна на другую, перо брызгало и сажало кляксы. Она спешила, словно боялась, что не достанет у ней сил на дело, на которое решилась.

Голова горела, слезы душили.

«Несправедливо это, дядечка, — шмыгнула она распухшим носом и пугливо озиралась назад. — Невеликодушно и жестоко. К Лене папа вернулся. Понимаете вы это слово или забыли — „папа“? Я от своего отца отказывалась, словечком не проговорилась, чтобы вас не огорчать, поберечь вас… Я для вас — все-все. А вы? Учили быть доброй, справедливой. А сам вы? Вы же хотите у Лени отца отобрать… да, да! И отца вы своего не помните: я ж вижу ваше отношение к Домне. Вы не Домну, вы дядю Пашу гоните, а он и без того несчастный: я видела, как у дяди Паши глаза тоскуют».

Верка всхлипывала.

Ожил бронзовый солдат, опустил девочку наземь — ты большая уже.

А земля, оказывается, может быть холодной, и зябко Верке, ежится она, и перо торопится, сажает кляксы.

«Уеду… — думала Верка. — С тетей. Далеко-далеко на юг. Туда, где синие горы, где теплое море. И будем жить без вас. Потому что тетю вы нисколько не жалеете, постоянно расстраиваете. И не буду я вам подшивать свежие подворотнички к старому вашему армейскому кителю, и носки стирайте сами… Потому что мой отец Петр Шереметьев нашелся. Он заберет меня к себе. Он всех мне роднее — вы это говорили!»

— Все равно уеду, — твердила она про себя, точно возражал ей кто-то, стоя за спиной, и поэтому она испуганно озиралась. — Тетю вы провели. Обещал, дядечка, что будет как дача? А на деле что получилось? Не спи тетя до полуночи, жди вас с собраний! Это — дача? Покой дорогой? С Родионом Ивановичем вы ссоритесь, а еще с кем — я уж и не знаю. Почему вы не такой, как все?

Мороз наклеил на стекла окна прозрачные льдистые звезды и лапчатые листья. По краям стекол изморозь толще, зеленовато-синяя на просвет, густо опушена инеем.

Похоже: изба вместе со всей деревней, с белыми березами и амбарами, гумнами чудесной силой перенеслась в сказочный мир, где светятся призрачно ледяные травы, где мерцают незнакомые звезды…

Он, этот дивный и спокойный мир, рядом — за порогом. Весь-то труд — переступить порог, и очутишься в тишине и покое, где ни забот, ни тревог, только белые снега, небо с льдистыми звездами и дивные в своей красоте травы.

Верка провела кулачками по глазам и вздохнула. Горькие думы вернулись к ней.

С Крокетом тяжело расставаться. И с белыми березами, и с дорогой в школу на угоре.

— Дядя, дядечка, почему вы на взморье не уехали? Вы забыли, как нам тогда было хорошо… Одни были — с морем, с небом да с судами, которые чуть дымили далеко на горизонте.

Голоса за дверью стихли наконец. Павел ушел. Его не провожали. А ведь в сенях на самой дороге кадка с грибами, кто не знает — все в темноте запинаются.

Она заклеила торопливо конверт, стянула платье через голову и юркнула в кровать, укрылась глухо одеялом. И уснула, сморенная усталостью, и снились ей заборы и заводской поселок…

Вошли Николай Иванович и Екатерина Кузьминична.

— Замечаешь, она пополнела. Деревенский воздух девочке определенно на пользу.

— А тебе?

Они говорили шепотом.

— Тебе, я спрашиваю, на пользу, Николай? Опять на ночь таблетки глотал? Павла благодари. Родственничек! Из тюрьмы вернулся, окружите его заботой, создайте условия. Чуткость проявите! Ох, люди… жители!

— Это ты лишнее, Катя. Паша нам, и верно, не чужой.

— Малое ты дитя, Коля. Надрывай из-за него сердце… по-родственному. Посмотри, на тебе сегодня лица нет.

Николай Иванович вышел на кухню, стал снимать валенки у порога.

Глава X. В «Гвардейце» праздник

Едва вереница саней — в топоте копыт, звоне бубенцов, скрипе полозьев и ржанье коней — ввалилась в деревню, запруживая людную площадь перед клубом, как наперерез выехали три богатыря. В шлемах! Со щитами!

— Стой, — поднял руку Илья Муромец. Вороной жеребец под ним плясал, потряхивая убранной в ленты гривой.

Из передних саней вышел Родион Иванович Потапов. Сняв шапку, степенно поклонился Илье Муромцу, голос которого поразительно походил на быстрый говорок Петра Петровича. Борода, седые кудри по плечам, меч на поясе, но все равно это Петр Петрович! А Добрыня Никитич — Володя-семиклассник. Вон и борода у него отклеилась. И, наконец, Алеша Попович — Веня Потапов.

Яркое солнце сверкало на остриях копий, на кольчугах.

— Здесь застава богатырская! — продолжал Илья Муромец.

— Стой! — подхватили младшие богатыри.

— Кто едет? Сто-ой!

— Едет колхоз «Гвардеец», — ответил Родион Иванович степенно. — Дозвольте, добрые молодцы, богатыри могучие, дать дорогу.

— Куда путь держите? — Илья Муромец натягивал украшенные медными бляхами поводья и горячил жеребца. Вороной Орлик выкатывал налитые кровью глаза, грыз удила, выдыхал из раздутых ноздрей клубы розового пара.

— Путь мы держим ни близко, ни далеко — на праздник проводов нашей трудовой зимы, — громко, на всю площадь объяснил Потапов. — Отдайте вы нам, добры молодцы, Весну-красну, соскучились мы по ней.

Илья Муромец в знак согласия наклонил голову.

— Добро!

— Добро! — в лад закричали мальчишескими голосами Добрыня и Алеша Попович. — Отдадим вам Весну.

Из-за клуба, бывшей церковки, — с нее сбиты кресты и купола — выкатили нарядно убранные сани с Весной… Весна в кокошнике, в белой шубке, и на шее у нее ожерелье из елочных украшений. Ой, и не узнать бы в ней Наташу, если бы Весна не смеялась, показывая белый острый зубок.

— Милости просим, Весна-красна, к нам на праздник, — опять поклонился Потапов.

— Нет, прежде заклад за нее выдайте, — потребовал Илья Муромец. — Доложите, как готовы вы принять Весну-красну…

— Заклад! Заклад! — подхватили младшие богатыри.

Полно на площади народу. Ребятишки виснут на изгородях. На крылечках изб старики жмурятся от солнца. Дуги, сани, девичьи полушалки… Пестро, ярко. Говор, смех, звяканье бубенцов, фырканье коней…

Потапов весело оглядел площадь.

— Доложить нам не стыдно! Нынешней весной мы пустим Талицкую ГЭС, ярче вспыхнут по избам лампочки Ильича. Славно потрудились на строительстве все колхозники — честь им и слава! Потрудились, сил не жалея, преодолевая трудности, какие вставали перед нами и на какие, — он бросил взгляд на Николая Ивановича, стоявшего у клуба с тетей, — и на какие своевременно указала нам парторганизация! К лету закончим, товарищи, новый скотный двор с водопроводом, с электродойкой. Есть у нас и хлеб в закромах. Отборным зерном засеем наши поля. За зиму доярки в полтора раза увеличили надой молока. Не стыдно нам, товарищи, встречать трудовую весну, раз мы зимой не на печке лежали!

— А плуги, бороны к севу готовы? — спросил Илья Муромец.

— Вы сами знаете, Петр… тьфу ты, оговорился! — Потапов крякнул. По площади прокатился смешок. — Верно, ремонт посевного инвентаря пока подвигается туго. Богатыря бы нам в кузнецы — пошло бы дело! — нашелся Родион Иванович.

— А с сеном как будет? — заволновались в толпе.

— С сеном? — Потапов надел шапку. — С кормами положение, всем известно, серьезное. Но справимся, правление колхоза найдет выход.

Тут из-за саней, где стояла Весна, всполошенно кудахтая, выскочила курица. У ней красный гребень, она хлопала себя по боку одним крылом, подпрыгивала в серых валенках и держала в другом «крыле» большое яичко, выточенное из дерева и окрашенное бронзовой краской.

— Куд-куд-кудах! Куд-куд-кудах!

Ну и Маня! Как кудахчет, до чего здорово у ней получается!

Верка протиснулась поближе, подглядывая из-за саней Наташи за тем, что происходило.

— Ты куда, курочка? — спросил Илья Муромец, поглаживая бороду.

— Куд-кудах! — Маня кудахтала на совесть. — Меня на праздник не звали, меня, рябу, не просили. Сама пришла. Родион-Ванычу яичко принесла. Яичко не простое, золотое! Куд-куд-кудах!

Площадь смеялась. Смеялась от души. И Потапов принужденно улыбался, чертыхаясь вполголоса:

— Черт… Людям — праздник, председателю — все критика. Товарищи! — напряг он голос. — Верно, себестоимость яиц велика. Но, с вашего разрешения, золотое яичко я передам нашим птичницам. Пускай помнят о своей работе. По пятьдесят яиц на несушку за год — это срам! Где ты, Авдотья? Давай сюда. — И под смех, аплодисменты вручил красной от стыда птичнице «золотое» яичко. — Гляди, не кокни: много чегой-то у вас в птичнике яиц бьется. Будет по сто штук на несушку— это «золотое» лично у вас отберу.

— Бя-я! — перед богатырями появился «баран». Рога и точно у него настоящие — бараньи, и шкура на нем баранья.

— Это еще что? — Потапов платком вытер запотевший лоб.

— Бя-я!.. — надрывался баран. — Меня не звали, не просили… бя-я!

— Ты зачем пришел? — деланным басом задал вопрос Илья Муромец.

— Правлению колхоза показаться, чтобы об овцеводстве не забывало, — тихим Ленькиным голосом пролепетал барашек.

Не очень хорошо у Лени получилось, но и ему на площади похлопали.

Тут откуда-то взялся Мороз-Воевода. Он, наверное за ненадобностью, отшвырнул от себя картонную палицу, выхватил из-за валенка кнут, упал в сани к Весне и гаркнул:

— Пошла-а!

Лошадь вскинула морду под расписную дугу, с места ударила вскачь — толпа, охнув, раздалась. Весна ойкала, прикрывала румяное курносое лицо варежкой от брызг из-под копыт. Сани под смех и крики на площади скрылись за околицей.

— Держи его! — заорал Потапов. — Выдерем у Мороза бороду-у!

Следом за санями с Весной и Морозом поскакали, улюлюкая, младшие богатыри, сани Потапова, еще сани с ребятами в масках и костюмах снежинок, снегурок, зайчат…

Верка успела прыгнуть к Потапову и, как Родион Иванович, размахивала руками:

— Держи-и! Держи его!

Да где там: сани у Мороза мчались, словно на крыльях, далеко впереди. Увезет Весну окаянный Мороз-Воевода за темные леса, за синие горы, навеки упрячет в ледяном терему…

Верку захватила погоня. Скрип полозьев, ленты в гриве лошади, щелкающие на ветру, запах конского пота и тулупа Родиона Ивановича, раздолье полей, и голубое высокое небо, и солнце, и лиловые тени от- кустов, мелькающих в снежном вихре по сторонам дороги, — все это слилось в одно ощущение счастья. Ей казалось в ту минуту, что ничего недостижимого нет на свете, если есть сани, летящие вихрем, и тугой жгучий ветер — в лицо.

Из деревни вырвался всадник. Вороной жеребец стлался над дорогой, вытягивался в струнку, поданный вперед властной рукой.

Погоня заметила себе подмогу.

Попридержали коней богатыри — Володя и Веня, растерявшие по дороге щиты и картонные, оклеенные серебряной бумагой шлемы. Родион Иванович ослабил вожжи.

— Кто это? — спросил он.

Верка пожала плечами.

Конник послал своего вороного в обгон саней с Весной и Морозом — по узкой пешеходной дорожке. Жеребец оступился. У всадника упала с головы шапка. На всем скаку он поднял жеребца на дыбы, повернул обратно, перевесясь с седла, подхватил со снега шапку рукоятью плети. И опять, жеребец, храпя, взвился на дыбы, повинуясь всаднику. И опять дробь копыт отдается в ушах…

— Даешь! — Всадник крутил плетью над головой, пригибался к гриве жеребца.

Верка побледнела:

— Это ж дядечка…

— Не может быть! — воскликнул Потапов.

Конник настиг передние сани, на всем скаку выхватил из них Весну, вскинул девушку к себе в седло и, бережно придерживая ее за талию, поскакал обратно.

Он осадил вороного жеребца перед санями Потапова.

Николай Иванович был удивительно хорош сейчас на высоком, не остывшем от скачки коне, с шапкой, едва сидевшей на белых волосах.

— Принимай Весну-красну, председатель!

Но Наташа, блестя глазами, неожиданно грудным голосом проговорила:

— Вот за вами так уж не пропадешь… — обвила руками шею Николая Ивановича, крепко поцеловала его и, вдруг застыдившись, соскочила с седла и побежала к деревне.

Дядя, тяжело дыша, улыбался:

— Если девушки целуют, значит, не все для нас потеряно!

На нем новые хромовые сапоги, он в праздничном костюме, без пальто, и ордена, медали, посверкивая, звенят на лацканах пиджака.

Потапов засуетился, стаскивая с плеч тулуп.

— На… на, бери. Простынешь с горячки-то! А не ожидал я, что ты… товарищ Теребов, джигит.

Председатель не отводил от дяди почтительного взгляда. Будто открылось Потапову что-то такое неожиданное, чего в суховатом и сдержанном Николае Ивановиче он никак не подозревал.

— Вороной-то наш… а? Хорош, а? — трепал Потапов жеребца по шее. — Племенной. Одним словом, Орлик! Сам его покупал. А ты, товарищ Теребов, удалой. Лихо гарцуешь. Как школу высшей верховой езды прошел!

— Стало быть, прошел, — отвечал дядя. Накинул на себя тулуп, как бурку. — Помнишь призыв партии в гражданскую войну: «Пролетарий, на коня?» Где тебе, молод. По книжкам разве знаешь… Да! И на коней мы садились, и экзамены сдавали — в боях, Потапов, в донских степях. Суровый был экзамен: кровью за промахи платили. Да-а? Иначе было нельзя.

Подъехал Мороз-Воевода, сорвавший бороду из ваты дядя Киря, и Володя с Веней.

Пустили коней, рысью догнали повернувшие к деревне сани с ребятами в масках.

Глазели ребята на Николая Ивановича восхищенно, перешептывались:

— Заслуг… Заслуг-то у Веркиного дяди! Полная грудь! А на коне как изди-и-ит… Вот где дивья Верке-то!

* * *

Целую неделю готовились к сегодняшнему дню.

Возле бань, на берегу Талицы и Зимогора курились дымки: деды варили пиво. И бегали сюда ребятишки пробовать теплое душистое и сладкое сусло.

Ставили по избам на мороз студень.

Толпились в сельмаге очереди — не протолкнешься. Запаренный продавец разбивал бочки с сельдями и соленой треской: любят здесь «посолиться»! Сыпал на скалки весов пряники. Отмеривал ситцы и крепдешины — девушкам на обновы.

Допоздна не гасли огни. Допоздна стучали по избам швейные машинки…

Получился праздник на славу.

Ребят всех катали на санях. Весело было мчаться наперегонки под звон колокольчиков, крики и гиканье ямщиков! Румянились, цвели щеки на студеном воздухе, блестели весельем глаза!

Потом собрались на горе возле школы. Дети катались на санках, — а взрослые — на санях, вывернув у саней и розвальней оглобли. Вот хохоту было, когда сани опрокидывались в сугроб!

В любой избе сегодня блины.

Людное и шумное застолье у Потаповых. Вкруговую ходит братина — старинный медный ковш с пенистым пивом.

Сбилась с ног Венина мама— Нина Михайловна, потчуя гостей:

— Кушайте, дорогие, не обессудьте — у нас попросту. Родион, подливай гостям, успеешь наговориться— вечер долог.

Каждому гостю кушанье или рюмку с вином надо подать с поклоном, с пожеланием доброго здоровья. Это по обычаю.

По обычаю же гости отвечают:

— Не хлопочи, Михайловна, полно толочься— и так на столе красно солнышко взошло.

Хрипит патефон, добавляет шуму.

Тесно и жарко. У Потапова лицо багровое, потное, обвисают усы. Расплескивая вино из рюмки, он чокается с Николаем Ивановичем:

— Не серчай, партийный секретарь: видишь, хмелен я. На прямом слове не серчай — уважаю тебя. Ты мне все равно что отец! Пускай и батя мой слышит. Удалой ты… Люблю удалых! Как увидел тебя на Орлике, так мне и врезалось, что ты — че-ло-век! Конь, он характер ездока раскроет без утайки. Покажет… а? Верно я говорю? Бывает, ругаемся мы с тобой. Не серчай. За одно дело душой болеем. Нина! — перекрывая шум, позвал Родион Иванович. — Дай баян. Хочу гостей дорогих повеселить. Рад, что гостей у меня полное застолье. Спасибо, что дом наш не обошли.

Верка — бочком-тишком выскользнула из избы.

Сгущались синие сумерки. На закат летели, гомонили галки, алые в последних отблесках зари.

В Великом Дворе перед клубом жгли соломенное чучело — Зиму, и столбом вздымался желтый огонь, отражаясь на лиловых облаках.

Прощай, зима!

«А письмо все-таки отправлено», — вернулась к Верке неотступная дума.

Сразу потускнел праздник, пропала радость…

— Что я наделала?

Некому открыться, не с кем поделиться тем, что тревожит, не дает покоя…

Вспомнилось Верке, как летом в поселке ходила на реку — бегать по бревнам.

Тысячи бревен плотами приводили к заводу буксиры, забивали бревна реку до середины, оставляя узкий проход для судов. Чтобы приплавленный лес не унесло, его оцепляли бонами.

Тысячи, тысячи бревен. Красные сосновые, серые еловые кряжи… Запах смолы, как в настоящем лесу. И как в настоящий лес однажды прилетал дятел, тюкал клювом, сорил кору в воду.

Тысячи бревен россыпью.

Пробежаться по ним — вот это да! Опасно, дух захватывает, как вспомнишь. Под твоей тяжестью бревна окунаются, вертятся, стукают одно о другое. Весь секрет в том, чтобы лететь по ним без оглядки, прыгая с бревна на бревно; остановишься, зазеваешься — ухнешь в воду! И ни дна тебе, ни покрышки… Глубоко, течение сильное! Мигом затянет под бревна, охнуть не успеешь.

И думала Верка, сравнивала свое нынешнее положение — вот так попалась! Как на бревнах! Бежать без оглядки только остается…

А куда бежать?

Глава XI. У Верки температура

Какая бы ни была тому причина: то ли она выскочила на перемене к тополям неодетой, то ли поела снегу, разогревшись после игры — налицо было одно: температура.

Верку знобило. Она металась, комкая горячие простыни.

И чудилась ей печь. Огромная, с зияющим зевом.

Бушевало пламя. Дымное, горячее, оно душило и жгло.

У Верки палило в горле, заходилось дыхание от кашля.

Горбилась тетя у ее кровати, не отходила вторые сутки ни на шаг.

— Что с тобой, маленькая? Я виновата, я за тобой недоглядела, детка. Ах, я старая, учить меня некому!

Неслышно ходил по комнате Николай Иванович, хмуро говорил:

— Может, за доктором опять послать?

— А если ее в больницу увезут?

Тетя дула на пышущий жаром Веркин лоб, вытирала с него пот.

— Если что с ней… не перенесу! — У Екатерины Кузьминичны тряслись губы. — Ладно, сам ступай за доктором.

Николай Иванович иззяб в дороге, получил насморк, но привез из Дебрянска врача.

И печь отпустила Верку… И видела она себя на берегу моря. Море синее-синее. На море — солнце. Свежий ветер пахнул водорослями, йодом, солью и еще чем-то, что никак не вспомнить. Не солнцем ли от золотого песка?

Они шли по берегу моря вдвоем. Верка в белом платье, и спутница ее вся в белом. У нее, как у Верки, черные, завитые в тугие колечки волосы, черные глаза. И родинка на щеке точь-в-точь, как у Верки. И верхняя губа мысочком выдается над нижней… Все, как у Верки!

Мама…

Солнце с неба опускается ниже, ниже.

Два солнца — на море и в небе — соединяются вместе.

И порыв ветра уносит от Верки ее маму. Мама летит, протягивая руки, зовет к себе.

— Мама, мамочка! — вскрикивает Верка, открывает глаза.

— Что с тобой, зернышко? — наклоняется над ней Екатерина Кузьминична. Шепчет что-то ласковое…

У Верки смеживаются веки. Но и туда — в темный горячий мир, где закрыты глаза, — никто не приходит больше…

* * *

Вчера после уроков ребята, высыпав во двор, играли в снежки, когда на дороге показался трактор. Он был старый, латаный. Громыхал, попыхивал синим чадом, подавался вперед медленно, будто с натугой. Его окрестили «гусеницей». Уж очень тихо полз трактор.

А Веня, тот оскорбился.

— Не было у бати печали… Как удаленный колхоз, так и посылают, что никому не гоже.

Тракторист, молодой, в замасленной стеганке, помахал рукой, белозубо улыбаясь, и — трактор, гремя железными натруженными костями, въехал в ворота школы. Мотор заглох.

В наступившей тишине тракторист вылез из кабины.

— Ну, чего остолбенели, хлопцы? Принимайте дар от комсомола.

— Ха, дар! — выступил вперед Веня и для большего впечатления сплюнул себе под ноги. — Вы в правление сходите, там вам шею намылят за такие дары.

Тракторист обвел ребят смеющимся взглядом.

— Трактор ведь ваш! Короче, ни пуха вам, ни пера. Овладевайте им и прочее! Берегите машину— потрудилась на своем веку и вам, коль вы с умом, послужит в разрезе политехнизации.

Первым пришел в себя семиклассник Володя.

— Ур-ра! — сорвал Володя шапку с головы, бросил вверх.

Так Велико-Дворская семилетка получила гусеничный трактор. Трактору радовались. Трактором восхищались.

— Теперь заживем, — говорил Веня. — С передовой техникой горюшка мало. А вы куда ползете? Брысь! — гонял он от трактора малышей, а сам держался поближе к семиклассникам.

Старшие ребята чинно толковали с трактористом о свечах, подшипниках, старались не ударить лицом в грязь. Трактор они изучили. Им хоть сейчас за руль. Какое сомнение!

А из Дебрянска на строительство Талицкой ГЭС прибыла комиссия.

Маня, чуть ее подружке стало легче, бегала к Верке и докладывала:

— …Воюют! Стоят на плотине и воюют. Твой дядя уперся — и ни в какую! А начальник — ну, который в кожаном пальто… Он сперва на твоего дядю наступал: «Па-азвольте, не ваше дело!» Ой, Николай Иванович и взялся за него, в пот вогнал. «Вы, говорит, будьте довольны, что мы на себя ответственность взяли». Как пошел, как пошел — начальник стих сразу. Стоит и папиросы курит. Искурит одну, за другую принимается. Наверно, не рад, что приехал… Ну, я побежала!

Быстра Маня на новости, как курочка на зерно.

Верку навестил Леня.

Он в новенькой школьной форме, в фуражке. И ремень форменный, с медной пряжкой.

Леня примостился на табурет, разложил учебники и тетради.

— Поди, скучно хворать? А Веня у нас опять отличился. По географии Сусанна Иосифовна спросила: «Дай, говорит, Потапов, определение острова». — Веня подумал, подумал и брякнул: «Это когда вокруг вода, вот и остров». — Сусанна Иосифовна осерчала: «Посадить тебя в лужу, Потапов, тоже островом станешь?»

Верка безудержно смеялась. И так потянуло ее в школу под тополями, в теплый милый мир, полный ребячьего гама; в полумрак тесных коридорчиков, где всласть и с Маней пошепчешься, и покажешь девочкам тетин подарок — синие бусы. Чудная тетя: называет ее сорокой за страсть к разным побрякушкам-безделушкам, а сама — нет-нет, да и купит что-нибудь для Верки!.. В школе особая жизнь, и состоит она не только из скрипа перьев во время диктантов, склоненных стриженых и вихрастых голов на уроках арифметики, стука мела в руках учителя у доски. Нет! И часто думает Верка, что у ее парты волшебные крылья: они уносят то в знойные пустыни Сахары, то к полюсам, то в древние страны, каких нет на картах, то вдруг… в гости в Пушкину.

«Здравствуй, племя младое, незнакомое!»

Да, так Анастасия Львовна говорит:

— Сегодня мы в гостях у Пушкина, друзья!

И звонкое тиликанье свиристелей, разноцветные рыбки в живом уголке, и гладкие перила лестницы со второго этажа (дух замирает, когда скатываешься по ним!), и ветки тополя за окном… Ой, школа большая!

— Ну чего ты все смеешься? Давай за уроки, — говорит Леня. — Ты и так много пропустила.

— Постой, — спохватилась Верка. — Ты на плотине был?

— Представителей понаехало… ой-е-ей! Даже из области! Николай Иванович маленько ошибается насчет плотины. Это дядя Киря говорит, а он — плотник, каких поискать. Плотина ничего что деревянная — она прочная. Она из лиственничных бревен, — рассуждал Леня. — Лиственница в воде упорная. Сто лет в воде простоит, ничего не сделается. Раньше ее на закладные бревна, в фундамент употребляли. И что? Изба развалится, а фундамент цел. Вот насчет плеч Николай Иванович прав. Плечи у плотины слабые. Да и там без цемента обойдутся.

— Плечи? — Верка наморщила лоб. Сколько раз у плотины бывала, никаких плеч не приметила.

— Ну, это береговые упоры, — Леня на промокашке нарисовал, что такое у плотины «плечи».

Верка его слушала плохо.

Она думала о дяде…

Леня допытывался:

— Поняла, где они?

— Ага, — рассеянно ответила Верка. — Вот.

И показала на свои плечи.

* * *

Поздно вечером Леня крадучись пробрался к конюшне.

Ворота на замке. А окно дежурки долго не поддавалось. Помог нож. Створки скрипнули, распахнулись. Наваливаясь грудью на подоконник, Леня влез в дежурку, где пахло хомутами и дегтем.

Вздув фонарь и прикрутив фитиль, Леня подошел к стойлам жеребят — своих и Вениных подшефных. Те заржали, шумно обнюхивая мальчика и фыркая.

Леня повыше поднимал фонарь, глядел с тоской.

— Трактор у нас в школе, — Леня гладил жеребят по спутанным челкам, по точеным горячим мордам, и один влажный запах коней и сена приводил его в уныние. — А что трактор? Перво-наперво— это мотор. Эх вы-и, забурунные! Вам бы овес трескать, да шеи чесать, да лягаться!.. А мотор мне надо. Без мотора хоть пропадай. С мотором я бы… у, такое изобрел, такое…

Он повесил фонарь на стену. Притащил охапку клевера, распихал по кормушкам.

— Пользуйтесь напоследок-то. Кто вас будет холить, как я? Уж никто не побалует.

Вздохнул и принес жеребятам еще клевера. Постоял, прислонясь к стене. Решительно тряхнул ушами шапки.

— Трескайте! И меня заодно… трескайте!

Зашмыгал носом, голос пресекался, звенел тонко:

— Разве я вас брошу, а? И чего вы навязались на мою голову? Ну чего? И трактором меня от вас не оттащишь!

Жеребята трясли гривами и жевали клевер…

* * *

Наутро Верка увидела на стене клетку из ивовых прутьев. На жердке прыгал, косил круглым черным глазом румяный снегирь. Толстый, важный. В шелковой тюбетейке, с голубовато-серыми крылышками.

— Веня тебе принес, — пояснила тетя. — Ты спала, я не стала будить.

Снегирь походил на Веню. Был толстый и важный. Казалось, сейчас скажет, как Веня:

— Ха! Это нам раз плюнуть!

Но красногрудый, надутый снегирек только пинькал:

— Пи-пик! Пи-пик!

И Верка дала ему имя — Пипик.

Она читала, что снегири музыкальны и восприимчивы.

Тетя, отправляясь в деревню, конечно не забыла взять скрипку.

Поэтому горница превратилась в музыкальный класс.

Верка водила по струнам смычком, подпевала им:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла…

— Пи-пик! Пи-пик! — упрямо скрипел снегирек. Он почистил тупой клювик о жердку, тряхнул хвостом и посадил на пол клетки запятую.

— Слушай внимательнее! — сердилась Верка.

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла…

— Пи-пик! Пи-пик! — невозмутимо выговаривал снегирь.

— Ты… ты! Я не знаю, кто ты, вот! — закричала Верка.

— Пи-пик! Пи-пик! — отозвался снегирь.

Верка отставила скрипку, заныла, цепляясь за тетю и ластясь к ней: пустите на улицу. Хоть на минуту! Хоть глоточек свежего воздуха дохнуть!

Тетя не сразу сдалась. Она закутала девочку в теплый платок, замотала в шарфы, всунула в шаровары…

На улице — лужи, звонкая капель с крыш, ошалелые от теплого ветра воробьи. И солнце — во все небо!

Стуча по ступенькам ботами, Верка спустилась с крыльца.

Снег был напоен студеной влагой, рассыпался в руках. Верка огляделась — и глотнула снежку из горсти. Сладкий, лучше мороженого!

Она подошла под крышу, где капель выбивала в снегу крошечные, с ледяным донышком лунки.

Чик-чок! — чикали капли, срываясь с крыши.

— Чик! Чок! — передразнила Верка. Она подставила ладони. Капли звонко чикали, холодили покрасневшие пальцы.

Вдруг сильные руки оторвали Верку от земли. Она засмеялась, болтая ногами, и один ботик слетел. Она так нарочно сделала, чтобы ботик слетел. Захотелось побаловаться, и все тут.

Николай Иванович бережно опустил Верку себе на колено и надел ей ботик.

— Правда, хорошо? — Верка широко взмахнула руками, словно хотела обхватить ими деревню, снега, небо…

— Очень! — улыбнулся дядя. Он смотрел только на нее. — Замечательно!

Он подставил свои ладони под капель.

— Чик-чок! — повернул Николай Иванович к Верке сухое, порозовевшее от вешнего ветра и солнца лицо.

Глава XII. Самотек

У дверей телятника растеклась лужа, коричневая от навоза. Верка умудрилась зачерпнуть в ботики из этой лужи.

И тетя дома загнала ее на печь.

— Прогревайся! Кто за тебя отвечает, ну-ка? Доберусь я до тебя, юла.

На печи тепло. Верку разморило. Бабка Домна как всегда коротала вечер у соседей. Дядя читал газеты. Тетя вышивала.

Вошел Леня. Покашливал в кулачок у порога. Стучал подмерзшими катанцами.

— Як вам, Николай Иванович. По партийному делу.

Тетя вышла из кухни.

— Дожил, голубчик.

Это она дяде. И головой покачала.

— Николай Иванович, если что не так, вы не выдавайте. Засмеют! Проходу на деревне не будет…

Из-за ситцевой занавески Верка подглядела, что Леня положил на стол бумагу, свернутую трубочкой.

— Что это? — дядя развернул бумагу, поднес к глазам.

— План. — Леня переминался с ноги на ногу. — Видите — Зимогор. Талица по оврагу течет. Если по реке на озеро идти, до Зимогора далеко. Талина-то с извилинами. Плесы, омуты… А напрямик — до озера рукой подать. В половодье до кузни вода доходит. Мы насос для ферм покупаем, да? Известно, влетит насос в копеечку, как дядя Киря говорит. Трубы-то дешевле насоса. И энергии, само собой, не надо.

— Причем трубы, не могу уловить… — Дядя потер подбородок.

— Талица отчего не замерзает? — зачастил Леня. — Течение быстрое. Сток из озера большой. Потому и ГЭС выгодно строить. Правда? Никто воду по Талице не гонит, сама так быстро течет. Вот бы по трубе ее и направить на ферму… По трубам из озера вода потечет без насоса: пейте, коровушки! Озеро-то на угоре, фермы в низине. Расстояние я пять раз мерял. Близко! Да на плане все есть…

Так вот кто прокладывал у Зимогора таинственную лыжню. Верка еще больше высунулась с печи.

И нечаянно задела кринку, поставленную Домной для просушки. Кринка полетела.

— Ой! — вскрикнула Верка.

Трах! — разбилась кринка на сто черепков.

* * *

Он стал героем дня — Леня-тихоня. Про самотек вести не лежали на месте. Верка пошушукалась с Маней, праворучница разнесла новость по школе.

— Ой, наш Леня — рационализатор! Вера план видела про самотек. И электричества не надо, и насоса. В-вот! А Николай Иванович Леньке за ценный почин целый ящик инструментов подарил. По партийной линии.

Школа гудела… Леню совсем затормошили, и он убежал на чердак и заперся.

Володя, например, допытывался, откуда Лене известно о сообщающихся сосудах: на их основе решен самотек для ферм. А Лене как знать о таких сосудах, если физики в пятом классе нет!

Веня обиделся:

— Ты друг, Ленька, или кто? Небось из моего самопала после меня первый стрелял, а про самотек утаил! Гусь ты на красных лапках, больше ничего.

Географичка Сусанна Иосифовна начала урок речью.

— Мы достаточно наслышаны о почине Лени Теребова, — картавя, говорила она, расхаживая у доски с указкой. — Так поступают пионеры, любящие и настойчиво изучающие географию. Убеждена, что идею водопровода для фермы в Светлом Дворе подсказал Лене рельеф местности, действительно, весьма своеобразный, равно и то обстоятельство, что… Потапов, перестань глазеть в окно. Сядь прямо!.. Равно и то обстоятельство, что озеро Зимогор, входящее в цепь озер ледникового происхождения, расположено на некоторой возвышенности в сравнении с деревней.

Сусанна Иосифовна перевела дыхание и сделала выразительный жест указкой.

Леня встал и поплелся к карте.

— Итак, Теребов расскажет нам о масштабной съемке. Леня, как известно, составил план местности, где пройдет нитка водопровода. Слушаем, дети! Верочка, не вертись…

Вене — так Потапов, Верке — так Верочка. Секрета нет: Сусанна Иосифовна благоволит Верке.

И почему — кто знает? Потакает, и все тут. Смуглая, чем-то неуловимо похожа на Верку Сусанна Иосифовна…

— А я, — краснел Леня, мялся у карты. — А я… А мне подсказала не одна местность, еще — желобки. Ну, у конюшни которые. И местность, само собой.

Правда, правда! У конюшни — колодец, из него деревянной бадьей достают воду и льют в заледенелые желоба, и она сама течет к коням в поилки.

— Голова! — послышался шепот. — Сам дошел!

* * *

— Не приняли меня в кружок… — Веня оттопырил губу и дунул, прогоняя невидимого комара с носа. — А разве для одних семиклассников хлопотал Николай Иванович?

— Это дядин трактор?

— Будто не знаешь! Петр Петрович пороги обивал и все без результата, а Николаю Ивановичу стоило в райкоме слово замолвить по партийной линии и — готово: получайте передовую технику. Кружок с осени работает. Без трактора-то были, как без рук.

После занятий Верка осталась в школе. Вроде затем, чтобы кормить Разбегая и свиристелей…

Сарай был не заперт, пробрались в него.

Инвалид на гусеничном ходу не произвел на Верку впечатления.

— Много ты соображаешь! — сердился Веня. — Что из того, что получше тракторы есть? Само собой, есть. Так ведь этот наш!

Веня упивался запахом масла, керосина, холодного металла. Трактор… Прокатиться на нем, трясясь рядом с трактористом, напустив на себя равнодушие, — мечта для деревенского мальчишки. Да по главной улице деревни, да пугая кур, дремлющих в пыли, да с громом, с гулом, от которого позванивают стекла в рамах изб, екают, разрываются от зависти сердца мальчишек, глотающих сзади пыль, чихающих от чада! Они рады лишь дотронуться до громыхающего чуда, толпятся сзади, семенят и поддергивают штаны.

О, Вене, известно, счастье! Он таскал трактористам знаменитый дедов самосад — тот самый, что до пяток прошибает с первой затяжки; он пулей летал по их поручениям в деревенскую лавку. И удостаивался чести подержать гаечный ключ, когда трактористы ремонтировали машину; сливал им на черные замасленные руки воду, когда они умывались, эти счастливые люди.

Трактор — он всегда хорош, машина-труженик!

Хорош он в погожий денек весны в полях, прокладывающий первую борозду. Его рокот победно гремит среди звона жаворонков, гомона грачей, торопливо прыгающих по свежим отвалам земли!

Он хорош в спелых хлебах, когда влечет за собой жатки, взмахивающие синими или красными крыльями. Тонкий золотой аромат смешивается с керосиновой гарью, и кланяются поясно щетинистые колосья, и покорно ложатся хлеба под острые ножи!..

А трактор на току! Льется, пощелкивает шкив; сотрясается молотилка, гремит решетками. Рычит барабан, жадно выхватывает из рук подавальщиков тяжелые снопы, постреливает зернами. Вороха хлеба… Вороха соломы… Людская сутолока… И в стороне — трактор. Нацелил огненный глаз прожектора, мерно гудит. И льется нескончаемой лентой шкив, и храпят кони, отвозя к стогам солому.

— Заживем! — Веня сбил шапку лихо на затылок.

Он облазил с Веркой весь трактор — от гусениц до кабины и заявил, что сумеет завести трактор хоть сейчас.

— Раз плюнуть! С пол-оборота заведу…

— Неужели? — притворялась Верка.

— Спрашиваешь! Масло есть… так. Подкачаем… так! — деловито суетился Веня. — Вот эту ручку на себя… так! Это колесо крутануть… Ничего особенного, если голова на плечах есть!

Крутануть колесо надо было с помощью веревки. Веревка была заранее припасена.

Как бы то ни было, мотор запустили с пол-оборота. Как бы то ни было, Верка оказалась на сидении тракториста. Конечно, нечаянно.

О-о! — взвизгнула Верка сама не своя. Трактор двинулся, гремя всеми своими старческими железными суставами.

Удар! Двери сарая растворились настежь.

Верка держалась за какие-то рычаги, во что-то упирала ногами…

И мотор умолк так же внезапно, как и завелся.

На крыльцо выбежали Петр Петрович, сторожиха тетя Манефа со шваброй.

— Ай, отпетые! — голосила Манефа. — Трактор железный, и то изломали! На вас, отпетые, тракторов не напасешься.

Веня и Верка с позором бежали.

Отдышались они только у конюшни.

В конюшне был Леня. Он сидел в дежурке и, откусывая кусок за куском от пирога, запивал их водой из кружки. Раскрытые учебники, тетрадки валялись на столе.

— Явился? — тихо спросил он Веню. — Я думал, ты дорогу сюда забыл. А хвастовства было: мы по-гвардейски! Мы да не сумеем! У нас не заржавеет! Мы да мы… А как трактор пришел в школу, все шефство позабросил!

Леня убрал со стола хлеб, принялся совать тетрадки и книги в сумку. Он прятал лицо и втягивал голову в плечи.

— Леня-я, ты чего? — воскликнула Верка, заподозрив неладное. — Почему ты уроки на конюшне учишь?

— Отцепись! Без тебя тошно.

— Не трогай его, — нахмурился Веня. — Из-за бати, Леня, да?

— Угу… Мамку поколотил. Не буду, говорит, с тобой жить и из деревни уеду. Все дни пьянее вина ходит. Лишний, говорит, я и никому не нужен.

Глава XIII. Ответ Петра Шереметьева

Пряди березовых ветвей мокро блестели. Оседали сугробы, по дорогам сверкали лужи. Вербы распушили свои белые «барашки».

А скворцы, чернея на макушках берез, молчали. Вот один слетел во двор и бух в лужу — брызги во все стороны! Топорща глянцевитые перышки, скворец купался, и льдинки похрустывали, дробились в луже.

— Это у него ванна, — прыгала Верка. — Это он после дорожки!

Веня переглянулся с Маней, прищелкнул языком:

— Закалочка! Ну-ка, в ледяной воде купается. И этого я приманю. Завтра же дупленку вывешу.

Скворец вспорхнул на крышу избы. Отряхнулся, хлопнул себя по бокам крыльями. Забулькал, защелкал… Запел!

Ему вразнобой откликнулись скворцы с берез.

Возле каждой избы выставлены птичьи домики — на коньках и крышах, посреди огородов на вбитых в землю шестах, по деревьям.

Возле же Домниной избы пусто и тихо.

Верке скворешни определенно не задались. Выходили столь «кособокие, полоротые, да с кровлей набекрень, что в них скворца оглоблей не загнать». Это Венины слова. У него скворчик и машиной гудит, и свистит, как разбойник, и кошкой умеет мяукать. Подумаешь, кабы ты, Веня, так умел, не воображай, пожалуйста!

На помощь Верке пришел дядя. Не мог видеть равнодушно, как она портит доски, которые выклянчила у плотников.

Кровлю скворешне устроили двускатную, что у терема. Был выструган коник на крышу. Коник с петушиной головой! Сделали террасу — беда, если скворчата вывалятся из гнезда, ведь кошки зевать не станут. Из консервной банки дядя выстриг фонарик — номерной знак, словно для взаправдашнего дома. Фонарик выкрасили белилами, черной краской подписали: «№ 15, ул. Скворечная, Ф. Ф. Скворчик». «Ф. Ф.» — значит Фють Фюитевич.

И весь дом — великолепный, глаз не отвести! — покрыли зеленой краской.

— Николай Иванович, — протяжно говорила тетя и смеялась. — У Верочки больше ума, чем у тебя. Люди добрые, что он творит… Что творит! Господи, чистый ребенок. Ты бы еще электричество в скворешню провел!

Чуть краска подсохла, Верка, подгоняемая нетерпением, уговорила дядю поставить скворчиный терем в бабкином хмельнике.

Сюда скворцы слетались по вечерам со всей деревни, наверно, обсуждать скопом свое житье-бытье.

Все, кто шел мимо бабкиной избы, теперь останавливались, чтобы посмотреть на необычный скворечник.

— Высокое творение! — Николай Иванович гордо обозревал зеленый домик, клонил седую голову к плечу и жмурился. — Ай да мы!

— Дядечка, мы еще построим, — хлопала Верка в ладоши. Уцепилась за рукав дядиной куртки и покрутилась на каблуках. — Мы много построим. Вот летом весело будет!

— Хватит тебе, егоза, вертеться. Увидит тетя, задаст нам обоим.

— А вот не задаст. Может, пошумит, покричит… и все! Она ж такая! Дядечка, — Верка заглянула в лицо Николая Ивановича, — электростанция будет с весны работать? Я сто раз на плотину бегала. В турбинное отделение опять лазала. Ага! Там бревна просмолены. Я чуть к ним не прилипла. Вы меня тете не выдавайте. Ладно?

— Электростанцию пустим, — ответил Николай Иванович. Знакомая складка легла между бровей. — Недоделок еще много… А мне парторганизация дала поручение — пустить ГЭС, и чтоб работала она, как часы.

Снял с рукава скрученную колечком стружку. Она поплыла по ветру, легкая, точно пушинка.

Наконец-то! Скворцы!… Сделали круг над избой, стаей опустились на старую вербу, унизали ее ветви.

Верка затаила дыхание, прячась за поленницей.

— Ой, что будет… что будет? Смотрите, смотрите, дядечка. Они на домик внимания не обращают. Неужели не понравился? Кошмар!

Скворцы чистили перья, по-своему о чем-то судачили. Но и клювом не вели в сторону дома № 15, по улице Скворечной. Вот безобразие!

Ага, один с вербы — юрк в леток! Посидел внутри домика — выскочил обратно. Замяукал… Ясно, этот Венин. Ишь, дразнится! Возмутительно просто!

— Убирайся, — шептала Верка и пристукивала ботами. — Убирайся в свою дуплянку, нечего тебе мяукать!

Бывали дни весе-о-лые,

Гулял я, молоде-ец!

Верка обернулась.

По улице, пьяно шатаясь, брел Паша Теребов. Он без шапки, рыжий чуб всклокочен, опухшие глаза в синих кругах. Паша хватался руками за изгородь, волочил полы пальто по грязи.

— Привет! — качнулся, увидев дядю с Веркой. — Гордость наша…комиссар! Гуляю, вишь, беспробудно. Беспробудно и беспросветно! Алевтина меня… — Паша облизал губы. — В общем, неугоден я ей. Иди, грит, от меня на все четыре стороны. На все четыре!.. Лишний я, никому не нужен. Гул-ляю!

Дядя проводил Пашу долгим взглядом.

— Спасать надо, не чужой же человек…

— Он не чужой? Леня дома не ночует, тетя Алевтина у соседей живет… А все из-за кого? И он-то не чужой? Он пьяница, он нехороший… Скажите, нашелся родственник!

Верка не договорила. У избы остановилась почтальонша Лена Перегудова. Рылась в сумке, перебирала конверты.

— Писем нам нет? — живо подскочила Верка.

— Есть, — сказала Лена, — Заказное! Вручить тебе лично… Распишись-ка. Да чего-то у тебя рука дрожит? От нетерпения, что ль? Успеешь прочитать, расписывайся и не торопись… Ну, пока! Дороги развезло, сегодня едва добралась с почты. Болота водой залило.

Лена ушла.

Синий плотный конверт остался у Верки. Он жег пальцы.

— Не надо… никакого письма не надо! — выронила Верка конверт в снег.

— Что с тобой? — сказал дядя. — Что еще за фокусы-покусы? Подай письмо, слышишь?

Он ногтем вскрыл его. Почерк был незнакомый, Николай Иванович отнес письмо от себя, щурясь и шаря рукой по карманам:

— Глаза у меня вроде бы ничего, руки, беда, коротки!

У него дальнозоркость, а очки вечно забывает.

Он еще шутит! Сердце у Верки упало. Чуть жива опустилась на березовый чурбашек, на котором кололи дрова. Зубы выбивали противную дробь, во рту пересохло.

— Ну-ка, Веруська, прочти…

Она замотала головой: ни за что на свете!

— М-м, — прищурясь, протянул Николай Иванович. — Что-то тут не того.

«…Милая дочка Вера! — отвечал Верке Петр Шереметьев. — Пускай я только однофамилец тому бойцу, который спас тебя от гибели из-за колючей проволоки фашистского лагеря смерти, но так, дочерью, тебя Называть я имею право. И я бывший фронтовик, дочка, прошел за войну половину Европы. Знай я, кто меня по радио услышит, я бы больше рассказал о своей семье, в которую мы примем тебя с радостью. А письмо твое мы в цехе всей бригадой читали после плавки. Окажись с нами твой дядя, ох, не поздоровилось бы ему! Омрачать твое детство при твоей-то судьбе — вина, какой нет оправданья. Ну ладно, будет у нас с ним особый разговор, когда я за тобой приеду. Хотя твое письмо было не шибко ясное, мы поняли, что тетя тебя бережет, заботится — поклон ей…».

Письмо было длинное, Николай Иванович, не дочитав, смял листок. Ссутулил спину, будто непомерная тяжесть легла на плечи. Он словно сразу постарел, спекшиеся губы оттенила синева.

— Веруська, что сей сон означает? Объясни, пожалуйста.

Оглянулся, поискал глазами вокруг — Верки рядом уже не было.

* * *

— Вы, вы все поймете, милые березы!

Снег вокруг тугих, в черных трещинах высоких стволов протаял воронками до земли. Забраться в воронку — ниоткуда тебя не видно. Обнять березу, прильнуть к ней — на все она даст ответ. Может, она просто гудит под ветром? Нет, она тоскует вместе с Веркой — белая березка, чуткое дерево.

Прикорнув у подножия березы, Верка пальцем колупала бересту и всхлипывала, подергиваясь всем телом.

— Что я наделала? На едому убегу! И все, больше ничего.

Верка коченела, хлюпала носом.

— И пусть околею! И ладно…

Белая кора меняла цвета: была розоватой, теплой, в отсвете рдеющей за темным суземьем зари, потом заголубела, засияла, впитывая в себя загустевшие сумерки.

Небо над деревней золотилось, стало высокое-высокое. Грузными громадами чернели избы, неприязненно косились окнами на Верку: «Ага, вот ты какая!..» Чуткая стеклянная тишина залегала на улицах. В ней гулко отдавались и шаги редких прохожих, и потрескивание луж, до дна выпиваемых морозцем, безраздельно властвовавшим в настороженной тиши над полями, прогалинами на буграх, над лесом. И одна Талица неумолчно билась у плотины.

Где-то скрипнула дверь. Тонкий голосок зазвенел над улицей:

— Яшка-а! Иди домой, ужина не оставим.

В ответ хрипло, простуженно:

— Сча-ас!

— Чего долгий у тебя час-то? Полно тебе по лужам бродить. Или завтра дня не будет!

Яша — маленький, но вполне самостоятельный мальчик. Алитет — его прозвище. В прошлом году было: ушел в лес и заблудился. Сенокос остановили, его искали. А нашли замызганного, зареванного, с набирухой червивых грибов. Завопил: «Мама, не брани, не то хлеба ись не буду-у!»

Был он у телятника однажды. Наташа не пустила Алитета дальше кормовой кухни: «Тебя еще тут не хватало». Боком-боком отступил Яша к двери. И принялся ругаться: «Тебя и шофер-то замуж не возьмет!» — «Да я, может, и за тракториста не пойду», — смеялась Наташа, показывая косой зубок.

Шмыгнув носом, Верка всхлипывает. Самая она разнесчастная на всем свете! Никому, наверно, не нужна, и дядя с тетей, потеряйся она, не стали бы искать и теперь откажутся от нее. «Посуди, кто ты им? Взяли из детдома чужую, совсем чужую. А они старенькие, мысли нет, что от тебя им какая-нибудь польза. Одни, как видишь, огорчения и заботы». — Верка судорожно потянула в себя воздух, дрожа и кусая распухшие губы. И березы не утешают, потемнели, нахмурились, только, с присвистом прошелестел в их вершинах ветер: «А-а-а… Вот ты какая неблагодарная!»

Горько Верке, как никогда не бывало.

А все-таки она ждет. Он придет, все равно придет!

И он пришел.

— Да ничего, с кем не бывает! — знакомая рука коснулась плеча, успокаивая, пожала. — Тетя там тужит: куда девочка запропастилась? Опять, поди, у телят? Хорошо, Леня надоумил, где ты. Ну что? Что с тобой? Эх ты… цыпленок! Только лопнула скорлупка, а ты и носик застудила…

«Значит, тете ничего не известно? — затеплилась в Верке надежда, отлегло от сердца. — Тетя, тетечка, не буду… никогда больше не буду!»

Николай Иванович раскуривал папиросу: спички почему-то или ломались, или гасли.

— Дядечка, вам нельзя курить, — вырвалось у Верки. — У вас сердце.

И вспомнила: «Волноваться, нервничать ему тоже нельзя! Ну, что я наделала?»

— Все из-за дяди Паши, его пожалела, — у Верки сморщился и задрожал подбородок.

— Ты когда, Веруська, радио-то, говоришь, слышала? — спросил дядя.

— Давно…

— Так, так, — дядя покивал. — А молчала?

— Ну да.

— И глупо! — Николай Иванович повторил: — И глупо! Ты не думай, я знал, я рад, что ты при себе держишь ту картиночку, где солдат с мечом. Только девочка там совсем кроха, а? Ты-то у нас выросла большая, да все как-то вели мы тебя за… — он прищелкнул пальцами, подбирая нужное слово. — За маленькую, что ли! Не забыть, как тетя тебя впервые в детдоме увидела. По шефским делам она у вас там была. Приезжает домой сама не своя: заберем и заберем ее к себе. Историю твою мы узнали, кто ты, откуда… Да-а! Помнишь, как я тебя учил «пуговку» правильно выговаривать? У тебя получалось «куговка» да «куговка». Потом, помню, ты в первый раз в магазин за хлебом сходила, было у нас с Катей радостей. А ты еще хвасталась: «Меня и продавцы уважают, конфетку на сдачу дали». — Помнишь?

Верка тряхнула резко головой, ресницы стали колючими:

— Помню. Не забуду, что неправду Шереметьеву написала.

— Экая ты! — дядя схватился за подбородок. Заходил бы по. привычке, да снег у берез — тут не находишь. — Далось тебе это письмо! Хочешь знать? И правильно, что написала. Плохо то, что скрыла. Петр Шереметьев объявился… нашла что скрывать!

Он насупился. Молчали долго. Наконец, дядя бросил потухший окурок.

— Давай домой.

— Не-е… — Верка отстранилась от него.

— Что за фокусы? — Николай Иванович начал сердиться. — Я тете ничего не скажу, если хочешь. Потом, как будто ничего не было, напишем вместе Петру Шереметьеву. Хороший он человек. Правда, ты поднапутала… Ну, договорились, так?

— Не так.

— Объяснись же тогда! Что «не так»?

— Я написала и… И все равно бы написала тогда, вы это знайте, — сбивчиво твердила свое Верка. — Ваше право, дядечка, отказаться от меня. А я такая.

— Отказался я уши тебе надрать, пусть с тебя и этого будет довольно, — досадливо буркнул Николай Иванович сердясь. — Ишь, выдумала: отказаться от нее! Бросить! Пробросаешься… — Сутулясь, он шабаршил в кармане спичками, искал папиросы. — Обидно, что ты скрытничала… верно, обидно! А что ты там, в письме, напутала, ну, бывает. Со своими чего не бывает?

Она близко видела его лицо, родное до последней морщинки на седых висках. Глубокие морщины, резкие. Такие резкие, что сделалось Верке вдруг не по себе, и что-то горячее нахлынуло волной, затопило ее всю. Всю-всю — и дышать стало горячо и больно.

— Вы все для меня, а я? — больше ничего Верка не могла выговорить. Ни слова.

И к чему слова? Вовсе даже ни к чему, когда рядом березы. Березы, березы… Они отзывчивые, все понимают.

Цвикнула где-то в вершине птичка, устроившаяся в ветвях на ночь. Слышно, как она перебрала цепкими лапками — наверно, ищет сучок поудобнее.

Березы окунулись вершинами в ночную синь, спят.

И деревня Светлый Двор, богатая березами, посмотри, засыпает, гаснут по избам огни.

Деревня, в которой заборов в помине нет, и дела ее людей все на виду…

— А я помню, как мы у моря жили… Хорошо было! К морю бы и надо было уехать, не в деревню. Вы у моря, дядечка, такой необыкновенный были…

Николай Иванович потрепал ее по узкому плечу:

— Это ты, знаешь, лишнее! Какой я необыкновенный? Так, знаешь, простяк. Воевал, знаешь, потом работал. Опять воевал, снова работал, — он вздохнул. — А все у моря жить… Не выйдет. Скучно! У человека, Веруська, должно быть три жизни, ты помни это. Одна — ясно какая. М-м-м, короткая! Кажись, вчера ее и начинал, жизнь эту! Седой вот, то болит, это болит… Не заметил ведь, как первую жизнь прожил! Вторая жизнь зато большая, огромная — это дело, которому служишь. Дело нас переживет! А третья, Веруська, жизнь у человека — в тех, кому он дело оставляет. Несите его, как мы в свое время несли и не сгибались! Где мы, поколение наше, кровь в боях за власть проливали, там заводы, понимаешь, дымят, города новые стоят, плотины, понимаешь, реки перегородили… А мало, мало этого, если после себя и человека-то не оставишь!

Он говорил тихо, словно про себя поверял свои мысли.

Потом как бы спохватившись, посмотрел на Верку вприщур:

— А ты говоришь: к морю! Идем-ка, в самом деле, домой: тетя, наверное, заждалась.

— Я понимаю, — свела Верка брови, задумавшись.

— И я вроде бы понимаю, — встал дядя. — Мало тебе времени уделяю. То, понимаешь, одно, то другое, — хоть разорвись! На пенсию вышел, и то времени никак не хватает.

Он потер подбородок, огляделся:

— А местечко у тебя… м-м! Березы! Ты когда-нибудь меня с собой сюда возьми, ладно? Посидим, знаешь, помолчим, помечтаем….

— Ладно, — Верка с трудом проглотила жгучий комок, застревавший в горле. — Обязательно, дядечка.

— Что же до моря, то мы еще там побываем! Славно там рыбачилось, а?

И они пошли вместе, и Николай Иванович держал Верку за руку.

И было с ним Верке хорошо и просто, как хорошо было с ним в незабываемые дни у моря, когда жили они в палатке, ловили камбалу и ершей на переметы и встречали, сидя на камнях, пахнущих водорослями, восходы солнца…

Глава XIV. Племенное ядро

Минерва — богиня мудрости. Из древнего Рима. Ахиллес — герой. Тоже древний, греческий. Самый что ни на есть непобедимый. Уязвимый лишь в пятку.

Но при чем какие-то богини, герои? К тому же древние, из мифов!

Не воображайте, что легко искать клички телятам, когда на фермах отел. Что ни день — подавай новые! Зайдите в коровник — там над стойлами прибиты бирки с указанием, какая корова стоит, сколько молока дает. И каких только кличек не прочтете на тех бирках: Хористка, Упаковка, Послушница, Ранняя, Дождинка, Упрямая, Балерина, Смородинка, Леда… Стоп! Вот кличка Леда тоже из мифов!

Чему ж тут удивляться, что Минерва и Ахиллес появились на белый свет в колхозе «Гвардеец»? Телочка и бычок.

Минерва нравом спокойнее Ахиллеса. Ахиллес, известно, герой. День-деньской топает копытцами по деревянному настилу, взбрыкивает толстыми ножками. У него шерстка кольцами кудрявится на широком лбу, хвост с пышной кистью.

Проглядела Наташа, бычок отворил клетку и пошел, пошел выписывать кренделя! Прыгал, скакал, весь телятник взбудоражил. На кормовой кухне Ахиллес сунул мордочку в открытую печь. Хорошо, что печь не топилась! Потянул он ноздрями, запершило от пепла в горле, и расчихался бычок до слез.

Минерва, вытянув шейку, постояла в воротцах, неодобрительно мыкнула: «М-му!» И повернулась хвостиком к Ахиллесу. Это ж, дескать, неприлично, когда породистый бычок носится сломя голову и сует нос в золу. Неприлично и никуда не годится!

Мордочка у нее умненькая, уши розово просвечивают. И чистюля Минерва, и копуля, щиплет сено деликатно, одними зубками, в то время как Ахиллес хватает его полным ртом, давится от спешки и переступает нетерпеливо копытами. Гласа Минервы голубые, когда она смотрит в окно под потолком, и от ресниц по зрачку скользит сетчатая тень.

Верка потеряла покой.

Слов нет, хорошо с Маней ухаживать за ее телятами. Маня справедлива: чистит бочок у Крокета, а другой бочок достается Верке. И все-таки… Пора Верке обзавестись собственными телятами!

У Таиски из шестого класса — свои телята. У Нины — знаете, она в школу учебники носит в полевой сумке и сидит на второй парте? — у Нины тоже есть подшефные. У Капы, Светы Рожиной, Кати Гоглевой — у всех девочек есть закрепленные телята, куры, поросята. Они ж юные животноводы! Они ж мичуринцы!

А Верка, раз у ней никого нет, стало быть, она побирушка? Стало быть, с боку припеку?

— Ох-хо-хонюшки… — пригорюнившись, вздыхала справедливая Маня. Муки своей праворучницы она разделяла целиком. — Посмотришь на тебя, сердце-то петухом поет! Тебе, Вера, хлопотать надо. И-и-и… под лежачий камень и вода не течет. Уж ты похлопочи, ноги-то потопчи.

— Потопчу, — окая, подтвердила Верка.

— Ты — как его — горишь желанием?

— Горю!

— Тогда добивайся, — наставляла Маня. — Раз откажут, два откажут, а ты упрись и стой на своем. Напиши заявление и собирай резолюции. По всем-всем линиям! Нажимай! А то как же? В заявлении так и заяви: горю…

Верка была подавлена: до чего всеведуща ее подружка! Ай да Маня — синичьи глаза!

Верка не стала терять времени.

И запрыгал белый помпон по дороге в Великий Двор. Верка ног под собой не чуяла. Половину пути скакала на одной ножке.

Нахохленные вороны с мокрых от липкого тающего снега высоких ив кланялись Верке и восторженно, и одобрительно каркали. Очень симпатичные птицы!

В правлении колхоза, кроме Потапова, был седенький, с козлиной бородкой шустрый старичок, в потертом пиджаке с нарукавниками, вылощенными до блеска. Он писал, уткнувшись в толстую книгу, и почти не глядя на счеты, щелкал их костяшками.

Помня напутствие Мани, Верка положила перед Потаповым заявление и села у стола, скромно спрятав руки в коленях.

— Что у тебя? — Потапов следил за ней выпуклыми глазами. Он в неизменной суконной гимнастерке, перетянутой широким скрипучим ремнем. Белеет подворотничок, врезаясь в красную, в тугих складках шею. И такой он плечистый, усатый и серьезный, что Верке почему-то стало не по себе.

— Заявление. На ферму к телятам, Родион Иванович, — искательно проговорила она. — Вашу резолюцию бы… Пожалуйста.

— Ну-ну… — Потапов поудобнее устроился на стуле. Стал читать громко и выразительно: — «Горя желанием отдать все силы дальнейшему процветанию хозяйства артели „Гвардеец“, движимая благородным стремлением…»

Заявление Верке очень нравилось. Она приподняла носик, скосила ресницы на дяденьку с бородкой: тот раскрыл рот и помаргивал. «Ага, проняло!» — возликовала Верка. Заявление она наполовину списала с районной газеты, выбрав из нее самые красивые, убедительные, по ее мнению, слова:

— «…обязуюсь выращивать Минерву и Ахиллеса, заботиться о сенном чае, согласно передовых достижений науки и опыта».

— О чае? — густым басом переспросил Потапов.

— Ага, о чае, — подтвердила Верка.

— Ну-ну… — Потапов напустил на себя еще больше важности. — «Я даю слово бороться за поголовье, товарность, за высокие показатели. Твердо обязуюсь неукоснительно выполнять режим на ферме и все указания телятницы Н. К. Хомутниковой, в чем и расписуюсь».

«Неукоснительно. Твердо обязуюсь… в чем и расписуюсь»… Ай да Маня! Это она продиктовала.

Родион Иванович распушил усы и забарабанил пальцами по столу.

— Горишь, значит? Так-так… Только дело твое не выгорит.

— Как? — подскочила Верка. — Инициативу… как ее?.. Глушите? Рядовых не поддерживаете?

— Именно глушим, именно не поддерживаем. Точка! Ты свободна.

Пришел кладовщик. Верка уступила ему место. Села в уголок. Что делать дальше? В голове пусто, ничего не придумывается. Хлопотать — это ведь не просто.

— В «Красный пахарь» ездил? — спросил Потапов кладовщика. «Красный пахарь» — ближний сосед «Гвардейца».

— Сейчас оттуда, — кивнул кладовщик. — Наживаются на нашей беде! Требуют за кило триста граммов сена кило зерна. Дорого!

— Будем покупать! Скота полные фермы, а кормить нечем… Завтра же отряди людей, — распорядился Потапов озабоченно. — Надо успеть до окончательной распутицы вывезти сено. Утром, по черепку, как приморозит, еще ничего, в полдень же вовсе дорога пропадает. Ступай, не задерживайся. Дорого?.. Дорого нам весна обойдется! По своей нерасторопности убытки несем. Впредь летом станем лучше работать. Так и передай тем, кто претензии будет высказывать о дороговизне сена!

На тумбочке — радиоприемник. Его антенна — под потолком.

За спиной Потапова висит телефонный аппарат. Прежде чем говорить по нему, надо покрутить ручку.

Оклеены стены плакатами. На синем рассказывалось, как делать искусственное дыхание утопленникам. Верка занялась искусственным дыханием, а от волнения ничего не получалось: она погибала на сухом берегу!.. Зеленый плакат призывал уничтожать колорадского жука. Жуки были нарисованы жирные, с тонкими членистыми лапками. Настолько противные жуки, что уничтожать таких — удовольствие!

Кладовщика у председательского стола сменил тракторист дядя Федор. «Гвардеец» нынче зимой обзавелся трактором «беларусь», оборудованным механической лопатой. Верка его видела — трактор был красный, походил на экскаватор.

— Тут такая запятая, Родион, — негромко и медлительно говорил тракторист Потапову. — Как знаешь, кружок я веду в школе, согласно твоей договоренности. Одолевают, понимаешь, ребята по поводу того-самого самотека. Если дело верное, мне придется траншею под трубы водопроводные копать. Так ты поясни мне, какое мнение складывается у правленцев насчет самотека-то?

Председатель помолчал.

— Мозгую все… — качнул он головой. — Высчитываю, что за толк будет. Мысль верная, и у меня тоже, и у других была думка о снабжении новой фермы водой с помощью самотечного водопровода. Сам он в руки просится! А вот где трубами расстараться? Дефицитный же материал. Я звонил в Дебрянск, не отказывают, да… мало дают. Склоняюсь к выводу, что воду самотеком можно подавать и по деревянным желобам. Конечно, не везде, у самого озера без труб так и так не обойтись. Ты в общем-то готовься, Федор.

— Что готовиться? Машина новая. Правда, не мешало бы горючего завезти, пока дорога есть.

— Добро, — согласился Потапов. — Запас кармана не дерет… А вопрос о самотеке мы на правлении поставим, специалиста вызовем из района. Честь по чести все обдумаем.

Счетовод щелкал костяшками счетов, держал язык за щекой, отчего она вздувалась бугром. Он гонял костяшки по проволоке и мизинцем, и большим и указательным пальцами — как на рояле, на своих счетах играл.

Верка растопырила свои пальцы. Попробовала собезьянничать, но так ловко, как у счетовода, не получалось, пальцы не слушались.

— Ты все сидишь? — вдруг спросил ее председатель.

— Сижу и сидеть буду! — встрепенулась Верка. — Давайте резолюцию, а то по партийной линии жаловаться буду. До райкома дойду!

— Ух ты…

Потапов сунул окурок мимо пепельницы. Трубка у него для виду. Усы тоже для солидности.

— Что ж, Евграфыч, подписать ей?

— Полагаю, можно. — Счетовод ловко мизинцем зацепил и отщелкнул костяшку.

— Тогда бери. — Родион Иванович поднялся из-за стола, одернул гимнастерку и подал Верке ее заявление. — Закрепляю за тобой телят. Прими во внимание, это — племенное ядро. Не подкачай!

В углу тетрадного листка значилось: «Не возражаю. Потапов». Верка, стараясь ничем не выдать радости, подула на завитушечки подписи. И убедилась: чернила давно просохли. Давно Потапов наложил резолюцию.

Она степенно, как ее учила Маня, поблагодарила за доверие и вышла, тоненькая, прямая, в пальто колоколом и пуховой шапочке с белым помпоном.

— Ишь, настырная, — переглянулся счетовод Евграфыч с председателем. — Вся в своего дядечку. Кожу с зубов сдерет, но свое возьмет!

* * *

Наташу Хомутникову пригласили на областное совещание молодых животноводов, и она уехала.

Верка развернулась.

Молоко из бидона первая наливала она. Сверху оно жирнее. Самые красивые, до блеска промытые турнепсины доставались ее телятам. Ахиллес и Минерва любят супик погуще, она им сварит на особинку, отдельно.

Солому для подстилки она таскала ту, что посуше. Ее телята не переносят сырости, да будет всем известно. Ты что, Маня? Возражаешь? Может, тебе резолюцию показать? Смешно, сам Потапов не возражает, а ты возражаешь!

— Ахиллес вчера чихал, так чихал! Ты не слышала разве?

— Ну да… чихал! — обиженно отвечала Маня. — Я каждый день чихаю, и то ничего.

Верка помчалась в правление.

— Мои головы, — запыхавшись, закричала с порога. — Мои головы…

— Что? — нахмурился Потапов. — Ну, что твои племенные головы?

— Да они лижут грязную стайку и жуют подстилку! Ахиллес метлу съел!

— На здоровье! — прогудел Родион Иванович и засмеялся. — На то и телята, чтобы жевать, чего не положено.

Кто был в правлении, глядя на красную, возмущенную Верку, засмеялись тоже.

Верка притопнула ботиком.

И, заметьте, не ушла из правления, пока своего не добилась: ее подшефным Родион Иванович распорядился сшить намордники.

Заикнулась она было и о том, что телятам отпускают плохое сено: черное, с плесенью.

— Хоть зеленые очки им выписывайте, — подражая взрослым скотницам, шумела Верка. — Без очков не смотрят телята на сено. Что это за корма?

— Точка! — рассердился Потапов всерьез. — Ступай, ступай, не то я пропишу тебе очки. Уроки учи лучше, нечего нам указывать. Нет кормов: были, да вышли.

Верка побежала к учителю. Что же получается, Петр Петрович? Это по-научному, что племенные телята получают корма наравне с остальными? Ах, я права, да? Кормов не хватает? Ну и что, я учитываю. Учитываю, что вас Потапов послушается.

Веркины телята в конце концов были поставлены на усиленный рацион. Хиля и Миня. Потому что звать проказливого бычка грозно — Ахиллесом, а неженку и лизунью телочку — Минервой? Нет, увольте Верку от этого!

И все Маня испортила…

Растеряха она беззаботная, вот кто. Бухнула в ведро, поставленное Веркой, три кружки вместо двух. Верка не заметила просчета.

Минька же и Хилька к молочку проявляли повышенный интерес. Когда их поили молоком, они крутили хвостиками. Хвостики у них крутились, как пропеллеры. Любо-дорого!

Само собой, остаток молока из бидона захватила Верка. Ты что, Маня? До чего стала поперечная, просто страх один! Ты не хочешь посмотреть, как Миня хвостиком крутит?

И вот Петр Петрович на вопрос в начале урока, все ли в порядке на ферме, получил от Мани ответ сбивчивый и путаный.

— Ага, в порядке. Среднесуточный привес хороший. Только…

Маня потупилась и теребила передник.

— Только у Веры обе подшефные головы поносом прохватило. Тетка Настя — она вместо Наташи — Вериным подшефным припарки делает.

Борьба за среднесуточный привес — не шуточки. Как Наташа говорит: «Телят воспитываем по холодному методу, а отношение к делу должно быть горячее». Холодный метод — значит, телят содержать в неотапливаемом помещении, а оттого они, согласно науке, меньше хворают и быстрее набирают вес, растут бодрыми и веселыми. Это Верка усвоила.

Всего-то у ней два теленка, две головы.

У Наташи — все двадцать четыре. Больше будет, раз отел идет.

Работает Наташа не часик-полтора, как она, Верка. Когда ни приди, Наташа у телят…

Верка не поленилась, высчитала, что Наташа работает больше ее в сто раз!

* * *

То, при одной мысли о чем Верку бросало в уныние, то и случилось.

Тетя нагрянула в телятник. С ней были Потапов и Николай Иванович. Тетины очки метали молнии, Родион Иванович конфузился, что никак ему не шло, то и дело вытирал платком багровую шею. Дядя посмеивался.

— Что такое? — повела тетя подбородком.

— Кухня, — доложил Потапов. — Кормовая.

Тетя сжала губы в ниточку.

— Скажите на милость! Сразу не разберешь… Копоть, сажа! И грязь эту тоже в котел, да?

Она проследовала дальше.

Очевидно, разговор начался раньше, здесь его тетя только продолжала.

— Это как вы объясните? — Тетя остановилась перед кучей навоза в проходе, указала на нее муфтой, из которой не вынимала рук. — Видимо, наглядное пособие? Николай Иванович, перестаньте строить смешки за моей спиной, наберитесь серьезности. Моя девочка… моя! И в такой обстановке?

— Настя, — свистящим шепотом позвал председатель.

— Я тута, — подошла телятница.

— Халява, — прошипел Потапов. — За что трудодни получаешь? Успела развести грязь… постаралась. В кузнице чище, чем у тебя в телятнике.

Екатерина Кузьминична изучала Настю поверх очков: кацавейка сплошь из заплат, лоснится от грязи, заплаты пришиты на скорую руку, фартук в навозе, из голенищ резиновых сапог торчат онучи. Лицо у Насти пунцовое, глаза, как щелочки, и словно заплыли жиром.

— Вы телятница?

— Я-то? Я временная, — высморкалась в фартук Настя. — Хомутникову замещаю. Своя корова не доена, не поена, а я тута убиваюсь.

— Начисто убилась! — остановил ее Потапов. — Где тачка? Вывези навоз… кому говорят? Кухню вымой… слышала?

Тетя, между тем, подошла к стайке с Веркиным «племенным ядром». Верка расчесывала шерстку Мине. Понятно, тетиной расческой. Нет, чтобы ее спрятать, растерялась.

— «Ахиллес» и «Минерва», — прочитала тетя на фанерке, прибитой к воротцам клетки. — Что-о?

— Клички, — Потапов смутился. — Громкие, конечно. Да ведь мифология…

— Понимаю, — отрезала тетя. — Верочка, за мной.

— Не пойду-у… — захныкала Верка, обнимая Миньку за шею.

Слезы тут как тут. Горючие слезы. Длинные слезы — по обеим щекам.

— Временная я! — кричала Настя с кухни. — Приедет Наталья, с нее спрашивайте. Вон печь дымит, как проклятая, а я за нее в ответе?

Дома на столе шумел самовар. Значит, тетя из-за самовара увела дядю и Родиона Ивановича.

По пути к Верке присоединились Леня с Веней. О Мане, праворучнице, говорить не приходится: так переживала за подружку, лица на ней не было:

— Больше не пустит тебя тетушка на ферму.

Друзья в избе примостились на лавочку у порога. Поглядывали на тетю Екатерину Кузьминичну. Шушукались. Переживали.

— Довольно! — говорила тетя, прихлебывая чай с блюдечка. Пить с блюдечка — тетина слабость. — Не позволю. Сегодня она полдня на ферме, завтра… Да я ее почти не вижу дома! Это вы называете: «трудовое воспитание»? Ну, знаете ли…

— По крайней мере, Верочка не вырастет белоручкой, — сказал дядя.

— Что-о? — Тетя отставила блюдечко. — У тебя язык повернулся такое мне сказать? У меня, при моем воспитании, Вера — белоручка?

— Ладно, — пошел дядя на попятную. — Оговорился, будем считать.

— То-то… У меня Верочка будет иметь детство, — грозно сказала тетя. — Золотое детство!

— Да-а… — заныла Верка. — У меня без того золотое. Без того ребята дразнят.

Лавочка у порога заскрипела.

Леня спрятал глаза. Веня успел отвернуться. А Маня замешкалась.

Грозный взгляд Екатерины Кузьминичны поднял ее с лавки.

— Вы дразните?

Маня проглотила набежавшую от волнения слюну и кивнула.

— Верочка, как тебя дразнят? Ну-ка?

Верка ябед не терпела. Каково же ей приходилось!

— Они дразнят, что я… Что я — тетечкина дочка.

Потапов хмыкнул, подтолкнул дядю локтем.

— Маня, повтори! — с напускной суровостью приказала Екатерина Кузьминична.

— «Верка — тетечкина дочка», — выпалила Маня в один дух и шмыгнула из избы.

Леня с Веней, фыркая, выбежали за ней следом.

— Слышал, Николай Иванович? — объяснила тетя гордо, она уже смягчилась. — Мое воспитание! Да я… Верочка, помой руки с мылом, садись пить чай. Да я на всех вас найду управу. Не усмехайся, Коля, будь посерьезнее, когда дело касается нашей девочки!

Глава XV. Костер

Председатель совета дружины семиклассник Володя объявил, что будет костер. Настоящий, не из электрических лампочек, а с огнем и дымом! В настоящем лесу!

Это здорово!

Верка была рада.

И не рада. Потому что всюду поспеть — надеяться нечего.

Весна…

Бушевал ночью теплый ветер, раскачал озеро, и затрещал лед. Как из орудия грохало, с таким треском он ломался. Озеро посинело, насупилось. Утром метались над ним чайки, стонали, заламывая острые крылья.

И вот уже ревет оглушительно Талица, зеленоватые, со стеклянным днищем льдины-крыги атакуют быки плотины, тычут тупыми рылами в берега, мутные волны заплескивают на мост.

Стремительные потоки кромсают, мелют лед в крошево.

Хруст, скрежет, гул…

А в голубой вышине плывут караваны перелетной птицы. Торопятся с юга в просторы тундры, в тишину заполярных островов.

Гуси-лебеди, оброните перышко!

Кому оно достанется, будет всех счастливее…

Мимо летят лебеди:

— Го-гонг! Го-гонг!

Не дают перышка, и не надо, если на то пошло. Не нужны Верке лебяжьи подарки. Без них она всех счастливее! Она совершила открытие. Открыла, что всю жизнь, не ведая о том, она ходила по земле. Ведь в поселке, в городе, не было видно земли: кругом опилки, щепа, опять опилки…

Здесь — земля. Ласковая земля! Хочется сбросить ботики и босиком нестись, куда глаза глядят, — по полям в щетине мятой серой стерни, по зеленеющим лугам, по ручейкам, шевелящим светлые травы на своем ложе.

Земля в неустанном труде обновления. Милая, щедрая! И ночью нет ей ни отдыха, ни покоя. Вызвездится небо, вынырнет из черной гряды леса луна и чуть посеребрит вершины деревьев, лужайки… Чу! Легкий шорох. Это, наверное, расталкивая палые прошлогодние листья, тянутся всходы трав, пряча в пазушках листьев будущие цветы. Или почка лопнула, набухшая соками? Или прилетной птахе не спится, и она шевельнула ветку, озирается, не наступило ли утро, не пора ли спеть ей первую песню?

Что ни день, то сочнее, радостнее зеленеют бугры и косогоры, в теплеющих ручьях на течении пружинят стебли калужниц. Мохнатый шмель, перепачканный пыльцой, как мельник мукой, возится, гудит на цветущих вербах. И несет от верб медом…

А какой бодрый пряный дух идет от земли в полдень, на пригреве! Хмелеют от него чибисы, вьются над пашнями, хлопают крыльями, будто в ладоши, и кувыркаются, не зная, чем еще им выразить свое ликованье.

— Тетя, лягушки проснулись! — вопит Верка, сообщая дома потрясающую новость.

Тетя боится лягушек до смерти. Преодолевая отвращение, она читает длинную нотацию, что воспитанные девочки с лягушатами в фартуке не скачут по деревне сломя голову. Потом всплескивает руками:

— Когда ты, детка, загореть успела? Чистый галчонок!

Верка делает по избе крутой разворот, подпрыгнув, чмокает тетю и исчезает с лягушатами в фартуке..

Ей солнышками светят с обочины проселка цветы мать-и-мачехи. Для нее фиалки льют в воздух душистую струйку запаха…

Верке радость не в радость, если не поделиться ею.

Петр Петрович был у себя. «Да, да!»— отозвался он на стук в дверь.

Верка вошла. Ой, куда она попала! Стеллажи, стеллажи… Книг-то сколько! По полу распластана шкура медведя — с когтями, с лобастой мордой, ощеренной белыми клыками. Над диваном ружье, бинокль в чехле, охотничья сумка-ягдташ и походный термос. Висят по стенам чучела бородатого глухаря и краснобрового тетерева. На столе микроскоп и тесно от склянок и колб. Горит спиртовка.

Обложился Петр Петрович бумагами. Повернулся к Верке вместе со стулом, не очень чтобы радушно поглядывал на нее, подняв очки на лоб.

— Что скажешь, Вера?

— Я н-ничего. Я вот…

Верка подала учителю букетик лиловых и синих цветков, теплый от ее ладони.

— Почему без корней? Учишь вас, учишь… Разве годятся твои цветки в гербарий, если они без корней?

— Не годятся, — отступала Верка к двери. — Они не в гербарий, они вам… Вы понюхайте! Прелесть как пахнут!

— Что, что?

Выглядит Петр Петрович сегодня усталым, не брит.

И посветлел он, поднялся из-за стола.

— A-а… вот что! Спасибо, Вера. Я, видишь, закрутился. Нет в нашем колхозе агронома. В общем, я второй год бьюсь, составляю карту почв колхозных угодий. Интереснейшее дело! Взялся за него, думал быстро кончу, а дело взялось за меня. Почвы изучать необходимо. Лишь в зависимости от их состава можно с успехом применять удобрения. Везде наука!.. Извини, гостюшка, увлекся. Ну-ка, сюда пальто. Раз ко мне попала, так просто не выйдешь. Будем пить чай. С выдающимся вареньем! Известно ли тебе, какие бесподобные витушки печет наша Манефа?

Петр Петрович взял из угла швабру и как-то по-особому постучал в пол.

— Сигнализация на грани фантастики!

Пришла сторожиха Манефа — она живет внизу, под комнатой учителя — и принесла поднос с чайником, горкой деревенских булок-витушек.

— И-и… — покосилась Манефа на Верку. — Бестолковые! Покою нет. Ты гони их, Петр Петрович, от себя, не то отбоя не будет.

Петр Петрович потирал руки:

— Удивительных ты фиалок принесла, Вера! Чудо как пахнут!

И подкладывал Верке выдающегося варенья. Смешной и домашний…

Ну вот. Определенно Верке и с разбегу везде не поспеть. Да костер пионерский — опять забота.

Весь мир поделен между пятиклассниками: кому за что отвечать.

Верка отвечает за Германию.

Далеко она от деревни Светлый Двор, эта страна.

Но будь Германия поближе, Верка бы сбегала, опросила всех и каждого:

— Вы что сделали для мира? У нас сбор. Понимаете, о мире во всем-всем мире. Володя мне поручил доложить о том, как в Германии люди борются…

* * *

Кучу хвороста обволок белый едкий чад. Сучья лениво запотрескивали.

Разгоняя чад, вырвался огонь. Хворост захрустел на его зубах: огонь был жаден и неистов.

Языки пламени словно бежали и не могли убежать с сучьев…

Начался сбор — о мире во всем мире.

Все шло, как следует, и довольный Володя, по временам заглядывавший в бумажку — программу пионерского костра, — не скрывал, что сбор удался.

Дядя — его пригласили на сбор — сидел у костра на пеньке.

Осунулся дядя за последние дни: паводок, а как-то плотина себя покажет? Выдержит ли напор буйной Талицы? Ведь у дяди, рассудите сами, партийное поручение.

Под глазами у дяди набрякли мешки, он потемнел от загара, и резче стали выделяться морщины у губ, по щекам.

Верка отметила про себя, как дядя внимательно слушал выступления ребят…

А Веня Потапов опять отличился.

Подошла его очередь — он встал, заложил руки за спину и запел. О трех танкистах, экипаже машины боевой. Одни слова Веня пел, другие, когда переводил дыхание, торопливо выговаривал.

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны…

Володя схватился за голову:

— Что ты делаешь? Прекрати фокусы. Нашел место!

Он оглядывался да дядю, разводил руками: вот народ, с ним разве мероприятие проведешь! Что ни поручи, напутают обязательно…

Веня, красный, с черным торчащим шишом на макушке, размахивал кепкой и, раздувая горло, заводя вытаращенные круглые глаза под лоб, уже не пел, а орал:

Вот солдаты идут по степи опаленной,

Тихо песни поют про березки да клены…

Николай Иванович, прикрыв рот ладонью, беззвучно смеялся.

Ребята, те прямо катались по земле от хохоту.

— Потапов, сядь, — приказал Володя. Исподтишка показал Вене кулак. — Солист выискался. Из погорелого театра. Сбор испортил!

— Ну и сяду… — Веня набычился, сопел, тяжело дыша. — Была мне охота за поджигателей отвечать! Их давно в порошок надо… Мне вон Америка досталась, а там поджигатели — ой-е-ей! О них петь, да? На дурачка напали, да?

— Верно, солдатские песни нам забывать не след, — сказал дядя. — А в Америке, Веня, тоже люди, ты это учти.

Расстроенный Володя тогда объявил:

— Слово Николаю Ивановичу! — и первый захлопал в ладоши.

— Расскажите чего-нибудь! — загалдели ребята. — Расскажите!

Дядя поднялся с пенька, неожиданно предложил:

— Давайте посмотрим вокруг, помолчим…

Будто лаковые, блестели брусничные кочи.

Солнечно светились белые, смуглые в тени березы. Зеленоватые гладкие осины высоко возносили сучья, бархатились на них лиловые сережки. Тихо, ровно шумел лес… Ветер будто рождался здесь, у костра, чтобы отсюда разлететься по белу свету.

Потоки солнца лились на поляну, деревья стлали синие шевелящиеся тени, и казалось, что поляна— вечно живое солнечное сердце леса.

У плотины плескалась вода. Гудел, рокотал, трактор: прокладывал траншею самотечного водопровода. От кузницы летели удары молота. На стройке скотного двора стучали топоры, звенела циркульная пила.

— Это и есть наш мир, — протянув худые руки к костру, сказал дядя. — Веня тут возмущался: «За поджигателей отвечать нет охоты». Д-да… А знаете, живет в Америке одна девочка. Поди, ровесница вам. Вот эта девочка просит маму увезти ее туда, где нет неба…

Ребята зашевелились, придвигаясь ближе к костру.

— Как это — без неба? — послышался шепоток.

— Совсем без неба жить? Зачем?

— Так и просит девочка увезти ее, чтобы не было неба, — повторил Николай Иванович. — Почему? Об этом и хочу потолковать. Раз вы… — Он потер подбородок. — Поскольку все мы отвечаем за мир. Отвечаем за небо, за солнце… Мы счастливее других: нам не надо искать путей борьбы за мир. Если Родина наша крепче — мир прочнее. Слабого-то всяк обидит! — Дядя обвел ребят долгим взглядом, улыбнулся Лене. — И «самотек» Лени— большое дело. А вы как считаете? Тоже ведь вклад в дело мира. Весь труд наш — вклад…

Он помолчал, шевеля пруточком в костре, и продолжил:

— Год назад довелось мне встретиться с Чебыкиным. Он земляк наш.

— Бабушки Власьевны сын! — крикнул Веня.

— Верно, — кивнул дядя. — Он врач. Большой специалист. С делегацией советских врачей Чебыкин ездил в Японию, многое мне порассказал об этой поездке, и я вам кое-что передам из встречи.

…Ночью японская шхуна «Фюкуру-Мару» закинула сети и стала на якорь километрах в ста пятидесяти от острова Бикини в Тихом океане. Свободные от вахты рыбаки занялись завтраком.

Внезапно по глазам их полоснул ослепительный свет. Вздыбился над мирным покойным океаном огненный шар. Он был огромен. Он жег и слепил, неизмеримо более яркий, чем солнце. Он вспухал и медленно меркнул, по сторонам его сверкали змеи молний…

— Солнце взошло с запада! — испуганно метались рыбаки по палубе.

Грохот потряс суденышко. Дрожали мачты. Шхуна трещала и билась на волнах.

А наутро небо обрушило тучи пыли.

Пыль скрипела на зубах, рыбаки кашляли и задыхались.

Так американские империалисты совершили чудовищное преступление, провели взрыв водородной бомбы. Сотни жителей Маршалловых островов заражены радиоактивной пылью, выпавшей после взрыва на острове Бикини. Скольких из них — женщин, стариков, детей… — голос Николая Ивановича звучал отрывисто и гневно, — особенно детей, ждет одно — смерть… Один из экипажа шхуны «Фюкура-Мару» Айкици Кубояма — уже погиб.

Дядя обнажил седую голову.

Далеко за дремучими лесами, за горами и морями— Япония, где безвестно жил Айкици Кубояма.

Ребята встали, чтя его память.

— А ведь ту пыль по небу куда угодно может занести! — вдруг сказал Леня.

Светились березы на пригреве, шелестели клочьями сухой бересты. Настоем смолы дышали мохнатые елки, и по серым морщинистым их стволам, шелестя лапками, бегали проворные муравьи.

Чистой студеной водой, скопившейся у подножий деревьев, молодой травой, прелыми прошлогодними листьями влажно пахла земля. Милая щедрая земля под сияющим небом.

Глава XVI. Гвардейская бригада

Вот несчастье: Пипик стал худеть. Сидел, тоскливо нахохлившись. На грудке поблекли румяна.

Напуганная Верка притащила его показать Петру Петровичу: что с ним? Петр Петрович, не долго думая, выпустил снегиря в форточку. Сперва Пипик бывал под тополями на кормовом столике. А, оправившись, скрылся в леса…

Пусты клетки в зеленой лаборатории на втором этаже. Летают звонкоголосые свиристели, наверно, в сырых ельниках за Зимогором, хлопочут о гнездах. С зайцем ребята расстались еще по снегу: пусть его скачет на воле, наш Разбегаюшка!

Леня принес в школу связку железных грабель— отковал их с батей в кузне. Николай Иванович, как убеждал Леня — по-родственному, устроил дядю Павла в колхоз кузнецом.

Работа была на совесть, Леню хвалили.

— Чего вы… — тянул он в ответ, счастливо блестел зелеными глазами, застенчивый и робкий мальчик. — Да мне Николай Иванович по-родственному такой инструмент подарил — самолет отковать не задача! Полный набор: одних ручников трое, и тисочки слесарные есть!

Из сарая под тополя вынесены и расставлены столы и скамьи. Будто класс под тополями, только крышей — небо. И здесь проходят уроки ботаники…

И, конечно, опять Веня отличился. Сделал ему Петр Петрович замечание:

— Ты что, ворон на уроке считаешь?

— Не-е! Я грачей, Петр Петрович! — засмеялся Веня.

Известно, посмешить сам не свой.

На тополях грачей — поди, десятка два. Из одних гнезд торчат черные хвосты грачих, севших на яйца, остальные гнезда спешно достраиваются, гомон, крик стоит над тополями, и крыша школы вся побелела — закапали ее грачи сверху.

А самая главная новость: открыта Талицкая ГЭС. Открыта и дает ток!

Председатель Родион Иванович, куда бы ни шел, ни ехал, непременно привернет к станции. Он принес к ее тесовому крылечку половик, ворча на монтеров: успеете нахалявить! Он прибил к дверям медную ручку и Веню заставил натереть ее кирпичом. И все посматривал критически на крышу:

— Надо было шифером покрыть, оно бы и поприглядней было.

Леня, объясняя поведение Родиона Ивановича, сказал:

— А чего? А ничего особенного. Мне мамка в прошлом году купила перочинный ножичек. С двумя лезвиями и шильцем. Я уж его обиходил: то наждаком потру, то на бруске поточу. Только и делал, что в карман лазил: тут ли ножичек? Два лезвия в шильце… понимать надо!

Ветер срывает с арки при въезде на плотину еловые ветки, сорит жухлыми сухими иголками. Ревет, ропщет Талица, кипит у плотины, взбивает пену. Трещат кумачовые флажки, украшавшие арку в день открытия станции. Быки плотины чуть подрагивают, и эта волнующая дрожь передается берегу.

Провода гудят.

Гудят, гудят…

Их стало больше, проводов, и новенькие столбы линий энергопередач бегут с берега станции ко всем деревням колхоза — и к фермам, и к мукомольной мельнице, и к избам.

Что-то весеннее, радостное слышалось Верке в гуде проводов. Как в пенье жаворонков, как в крике грачей, со всех крыльев поспевавших за тракторами, пахавшими поля…

Ее приняли в «гвардейскую бригаду». Тут же, на плотине. Значит, в воскресенье — в поле. Боронить пашню. А как это делается? Верка думала, думала: ночь плохо спала. Вене с Леней и Маней что — они знают, они каждую весну работали на бороньбе. Они ж деревенские, у них опыт!

* * *

Верке достался при дележке Громик. Он фыркал, перебирал точеными, с мохнатыми бабками ногами, играя пытался укусить Верку в плечо. Жеребенок молод, «двух трав» — ему всего два года.

Леня помог Верке вскарабкаться на Громика. Жеребенок сыт и упитан, Верка с трудом держалась на его гладкой спине.

— Н-но! — задергала она поводьями.

Громик потрусил обратно, в темную прохладу конюшни. Верка едва направила его на дорогу.

Перевернутые вверх зубьями бороны подымали клубы розовой пыли, подпрыгивали на колдобинах, расплескивали грязь. Ехали рысью, и Верку немилосердно трясло, она судорожно и испуганно цеплялась руками за жесткую гриву и бледнела.

— Ничего, в первый раз так, потом то ли будет, — пообещал Леня. — За уши от лошадей не оттянешь!

Против воли Вера улыбнулась: уши у Лени оттопырены, будто за них всю жизнь парнишку оттаскивали от коней.

Поле близко, маленькое, гектара два с половиной.

Оно у самого леса, заполоненного птичьим щебетом и синей тенью. От соседнего поля его отделяет осиновый перелесок. Осины выпускают клейкие, как бы подрумяненные солнцем листья.

Все сняли сапоги, и Верка сбросила свои ботики и носки. Земля была теплой, пяткам стало щекотно, и пальцы на ногах сами собой задирались вверх.

Верка решила подражать всем и во всем. Если ни капельки не соображаешь, что и к чему, это лучшее, что можно придумать. Маня перевернула тяжелую борону зубьями вниз — Верка это собезьянничала. Веня подвязал повод оброти к колечку дуги. Громик нарочно вскидывал мордой, но Верка тоже сумела подвязать повод, чтобы, наступив, жеребенок его не оборвал.

— Труд на пользу, — Веня снял кепку и первый торжественно въехал с бороной на поле.

— Труд на пользу, — прошептала Верка.

— Езжай, Вера, за Венькой, ты, Маня, следом, я буду прикрывать тыл. По-гвардейски! — крикнул Леня. — Поглядывайте назад, чтобы огрехов не получалось. Не тяни, Вера, жеребенка, сам пойдет. Ах, веселая жизнь!..

Жизнь была не очень чтобы веселая. У Вени Лыско, помахивая гривой, ступал размашисто. Громик отставал, норовил ударить рысью.

А этот поворот у межи!.. Громик делал его хуже, чем Верка. Он попятился назад, когда Верка в сердцах дернула за узду, ушибся о борону. Поворачивать в углу поля нужно умело, чтобы бороньба получалась в «три следа», то есть по одному и тому же месту проехать трижды и понапрасну не суетиться на поле.

— Ничего, — ободрял Леня, широко улыбаясь своим большим ртом. — С непривычки, конечно, взопреешь. Да ты отдохни, — он подбежал и подсадил Верку на круп жеребенка.

Бока у Громика скоро потемнели, задымились. Жеребенок после каждого шага напряженно встряхивал мордой.

— Совесть надо иметь, — сплюнул Веня. — Ишь, расселась барыней!

Он успевал и присвистнуть на Лыска, и на ходу поправить седелко, выпростать из-под хомута витую прядь гривы, чтобы не сбилась холка, и выбросить на заполосок клоч дерна, застрявший между зубьями бороны.

Верка потихоньку, часто-часто шмыгая, слезла с Громика, повела его в поводу. И увидела себя со стороны — смуглая, с черной кудрявой головой на тонкой смуглой шее, худенькая тонкая девочка шагает, увязая в лиловой податливой земле, и ветер треплет подол ее ситцевого в мелких цветочках платья. Верка посмотрела на себя, как чужая, и ей стало стыдно. Уж лучше бы тетя отговорила ее ехать на бороньбу! Ничего не получается, — вот незадачливая… Верка закусила до боли губу, локотком вытерла пот, щекотивший щеки, и вся напряглась, как перед прыжком.

Напрямик по полю… Лоснятся отвалы земли. Борона завалилась в борозду, крошит сырые комья. Теперь поворот… Ого, удачно! Наискось по полю… Еще поворот…

— Перерыв!

Кто это сказал? Веня?

Жеребят разнуздали; поослабив им супони и подпруги, пустили на межу. Покусывая сухую былинку, Веня лег животом на жухлую траву. Леня — с ним рядом, опираясь на локти; острые лопатки обозначились на спине, как крылышки. От рыжих вихров идет сияние, зеленые глаза мечтательно лучатся.

— Лето скоро… По грибы пойдем! Уж я знаю местечко: грибо-ов! И только красные, боровые. Они, ух, сердиты. Пальцем их не задень: аж почернеют, недотроги.

— Дядя мечтал сходить по грибы, — робко, словно заискивая, вставила Верка.

— Большой человек, — одернул рубашку Веня. — Старой большевистской гвардии! Колхозу подвезло, что Николай Иванович у нас… У-у… что ты! Авторитет-то у него… что ты! До всего сердцем доходит, за все душой болеет.

После отдыха ей было еще хуже. Но Верка виду не подавала, как ей трудно. Приятно было ступать босыми ногами по теплой земле, смотреть на березы, повитые дымкой свежей зелени. Листочки на ветках сморщенные, напоминали ушки. Выпустила береза ушки и слушает, слушает хруст земли под копытами жеребят, чирканье и скрежет каленых зубьев борон о камни, всхрапывание коней, бряцающих удилами. И дальнее «ку-ку! ку-ку!» из синего леса.

— Вошла-таки в борозду! — Веня неожиданно похвалил Верку.

Доборонить поле все-таки не удалось до конца: жеребята заспотыкались, устали с непривычки.

Бороновальщики, оставив у заполосков сбрую, дуги и бороны, покатили в деревню — на обед.

Копыта чавкали по просыхающим лужам. Поглядывая на Верку, неуверенно сидевшую на Громике, Веня засмеялся:

— А ну, наперегонки!

Свистнул и ударил каблуками в бока своего Лыска. Лыско заплясал, оседая на задние ноги.

Ах, вот как!.. Верка шлепнула Громика ладонью по гладкой, обтянутой шелковой шерстью шее.

Жеребенок взял размашистой рысью. У Верки глаза повело на лоб, она съезжала с крупа Громика то направо, то налево, словом, чудом не падала.

Догнав Лыска, Громик укусил его и заржал, дурашливо кося лиловым глазом. Он поскакал боком, унося Верку вперед, маня всех за собой.

Жеребенок перешел с рыси на галоп.

Верка бросила взгляд через плечо — Веня валкой рысцой трусил позади, расставив локти. «Обогнала!» — Верка пригнулась к седой от пыли гриве Громика, — «Обогнала… обогнала!»

Назад, стремительно назад помчалась земля! Комья грязи, выбитые копытами, летели сзади выше головы.

Вихрем, развевая хвост и гриву, вырвался Громик через разгороженное прясло из полей. Поскакал, прижимаясь к изгороди, тянувшейся до околицы.

Вдоль изгороди — груды камня, собранного с полей. Запнется Громик со всего маху — костей бедной Верке не собрать.

Колья изгороди в пряслах, как пики. Зацепишься — ой, не быть Верке вживе.

Громик все жал к изгороди, не слушался повода, ошалевший от скачки, с пеной на удилах.

Лужа… Ух ты-и, брызги в стороны! Грязные липкие брызги.

Конюшня… Ворота растворены, низкие, темные. Сейчас расшибет Громик свою наездницу о притолоку.

— Ой! — Верка сжалась, выпустила поводья.

— Стой! Стой, черт задери! — невесть откуда вывернулся Потапов.

Громик ударил его грудью. Родион Иванович железной хваткой вцепился в повод, повис. Жеребенок проволок его по лужку и встал. Он храпел, выкатывал закровяневшие глаза и взвивался на дыбы.

Как Верка скатилась с Громика на землю, не помнила.

— Что такое? — бушевал Потапов. — Кто разрешил жеребят гонять? Уши нарву!

Возможно, сгоряча Родион Иванович выполнил бы угрозу.

Но к конюшне подбежала Екатерина Кузьминична — растрепанная, бледная…

— Родион Иванович, голубчик… — задыхаясь, простонала тетя. — С Колей плохо. Доктора… срочно доктора!

У Верки подкосились ноги, перед глазами поплыло все, западая на бок: и деревня, и березы, и небо…

По дороге протарахтел, стреляя синим чадом, мотоцикл Родиона Ивановича.

Глава XVII. Горе

Она сидела за партой, сжавшись в комочек, тихая и смирная, отвечала у доски, если вызывали, но будто во сне, долгом, тяжелом. От этого ощущения Верка не могла избавиться. И стояло перед ней белое, с впалыми висками лицо на белой подушке, чудился запах лекарств, от которого теснило грудь и кружилась голова. И не покидало Верку чувство собственного бессилия, неприкаянности. Чем она может помочь, чем?..

Убежать бы далеко-далеко! Потом вернуться домой, найти дома все в порядке: тетя вышивает у окошка гладью, поставив ноги на скамеечку. По-старому ворчит, что Николай Иванович готов весь свет на себя перевести. Дядя подтрунивает над ее страхами или заводит речь о лете.

— Помнишь, как пахнет корзина с грибами, а? Все ты, матушка, позабыла! Это ж такое… — дядя прищелкивает пальцами. — Тут и тихая прохлада зеленой тени, спорого дождика, и этакая бодрая свежесть мокрого мха, березовых листьев, и чудесный запах влажной земли. И все это несешь ты в корзине! Право же, славно!

— Чего поешь, соловей! Я уж сказала, Коля: останемся на лето здесь. Учти: дача, так уж дача, больше не дам своевольничать. Эх, господи… Иногда ты уймешься?

— А что, Катя, — мы жили хорошо. Жалеть нам не о чем. Что труднее, то и себе на плечи брали: пусть тем, кто придет после нас, меньше тяжелого достанется.

…И с дядей беда.

И был тягостен Верке знакомый шум школы.

Звонок.

У-уф, как гора свалилась…

Остаться в школе? Зачем?

Верка держится отчужденно, не мешаясь с галдящей толпой ребятишек.

В глазах рябит от платьев девочек, от красных галстуков.

Веселье…

Солнце. Ветер с полей…

Малыши шмыгают, как вьюны. Портфели через плечо на веревочках, бьют по бокам, подгоняют.

Сегодня — праздник первой борозды.

Трактора не узнать: вычищен, каждый винтик блестит смазкой. Постарались школьные механизаторы! И плуг сверкает. Новенький тракторный плуг, подаренный, как сейчас сказал Потапов, школе на вечное пользование, в добрую хлебопашную науку.

— Ур-ра! — Полетели в воздух портфели и кепки.

Трактор заурчал и, звеня гусеницами, покатился из ворот сарая. За рычагами управления — Володя. В комбинезоне, точно заправский тракторист. Комбинезон синий, сатиновый, с бесчисленными карманами.

— Петр Петрович! Петр Петрович, вам плугарить! — обступили учителя ребята.

— Вам! Вам!

И вот они — первые борозды на пришкольном участке. Маслянисты свежие отвалы земли, блестят, словно отшлифованные.

Лемехи с хрустом вспарывают сырую, пряно пахнущую землю. Кепка у учителя козырьком назад — плугарь так уж плугарь!

— Дородно, — крякнул Потапов, измерив железной линейкой глубину пахоты. — Комар носа не подточит. Ну, уважили! Вовек не забуду!

Петр Петрович сделал знак Володе, тот улыбнулся, закивал.

Сопровождаемый оравой ребятишек — они прыгали вокруг, трогали гусеницы, пробовали подкатиться, — трактор с пришкольного участка повернул к колхозному полю. Въехал! Резко опустив лемеха плугов в землю, Петр Петрович махнул Володе:

— Ровней правь! Ровней…

Трактор, не сбавляя хода, шлепал гусеницами, давил пряди белесой прошлогодней ботвы. Затемнели рыхлые борозды. Пестрой гурьбой рассыпались по пахоте ребята. Суета, крики, рокот мотора…

Нет, все это не для Верки…

Выйдя за околицу, она увидела далеко над лесом журавлей. Загадала: чет — так хорошо…

Журавли пролетели стороной, их было две пары. Милые, милые журавли, вы куда направились? К болоту, клюкву клевать? Недаром в деревнях здесь клюкву называют «журавлиной». Милые, милые птицы, утешили…

На дороге под ивами чернела человеческая фигура.

Стоит? Нет, двигается…

Бабка Домна… Верка остановилась как вкопанная.

— Голубонька! — истошно запричитала бабка издали. В белых глазах застыл ужас. — Домой, домой, сиротинушка, с Николаем Иванычем-то худо. Паралич, слышь-ка…

Домна крестилась, сморкаясь в подол сарафана.

Верка отшвырнула портфель, скинула ботики и в одних носках что сил было припустила к деревне.

Возле избы — бричка. Вчерашний старик-доктор в расстегнутом пальто поверх белого халата говорит с дядей Пашей. На Павле Теребове брезентовый передник; замасленную кепку он комкает в руках.

— Спасайте, доктор. Надежда на вас большая…

— Что можно и нужно предпринять, сделаем. Отчаиваться и рано, и незачем, — хмурился доктор, взбираясь на бричку, в кузовок из ивовых прутьев.

— Постойте-ка, — говорил дядя Паша. — Может, сделать переливание — для поправки-то, а? У меня кровь первой группы. На фронте давал нашему майору, командиру полка. Выправился майор. А ранен он был… цельного места не оставалось!

Доктор, не отвечая, тронул вожжи. Лошадь развернула бричку. Колеса застучали.

Николай Иванович на прежнем месте — у окна. За день глубже впали его щеки. Правая рука лежит поверх одеяла, восково-желтая и безжизненная.

У изголовья кровати — тетя. Поправляет подушку, чтобы Николаю Ивановичу было удобнее. Глаза ее красны от слез.

— Тише! По движению дрожащих губ Верка поняла, что сказала тетя.

На цыпочках, оставляя на полу мокрые следки, прокралась в горницу. Неестественно громко скрипнула половица. У больного затрепетали веки, он выпростал из-под одеяла руку и поманил ею.

Верка вскрикнула, опустилась перед кроватью на колени. Поймала руку дяди, прижалась к ней, целуя.

— Дядечка! Не надо! Не надо, родной…

Рука слабо сопротивлялась, вздрагивала — холодная, с гладкими синеющими ногтями и набрякшими венами.

— Плотина, — прошептал Николай Иванович.

— Не беспокойтесь, дядечка, там все в порядке. Слышите, шумит? День и ночь шумит.

— Не то… Я про свою. Вот, — дядя показал на грудь, — эта п-плотина сдала.

* * *

Приезжал доктор, и дядя покорно отдавал себя выслушивать, выстукивать, пил микстуру, хотя его живые горячие глаза не верили ничему из этих скучных обрядов, хотя он, было видно по всему, подчинялся лишь, чтобы не огорчать доктора, который с напускной бодростью говорил о прекрасной погоде, выписывая рецепты, и после визита забывал в сенях калоши, и Верка с калошами догоняла его на улице.

Приходили люди. Много людей…

— Идет на поправку? Лучше?

— Хуже? Да может ли быть хуже-то! Пластом лежит.

Бабка Домна по дважды на дню меняла у порога половики.

— Ты, ласынька, ступай-ка за хвоей, — кротким медовым шепотком посоветовала она Верке. — Вишь, грязищи-то сколько наносили: половиков не напасешься. И чего ходят? Покоя нет. И-их, грехи наши…

На обратном пути из леса, с вязанкой душистой хвои за спиной, Верка, как ни была погружена в себя, не могла не видеть, что встречные люди провожают ее взглядами, соболезнующе и печально.

А Яша-Алитет, тот сунул в рот палец, заревел басом и, гремя большими не по росту сапожищами, побежал от нее по улице.

Маня, встретив Верку, сделала большие глаза и тотчас исчезла за углом избы, из-за которой было показалась.

И вскоре, обгоняя Верку, тяжело топая, пробежал дядя Паша..

Она подхватила вязанку хвои повыше и бросилась за ним следом, но отстала: «Что? Что дома?»

На крыльце избы увидела: дядя Паша, черный от гнева, сжимая кулаки, наступал на перепуганную Домну.

— Ты что ворожишь? Кого живьем хоронишь? Ты девочку послала… Ты!

Он вырвал из рук Верки топор и вязанку хвои, бормоча ругательства, исступленно изрубил еловые ветки, разметал по лужку.

Верка тупо смотрела на все происходящее. Откуда ей было знать, что по давним обычаям деревни хвоей устилают полы, когда в доме есть умерший…

Бабка лепетала оправдания:

— Опомнись, Пашуня, в уме у меня того не было. Вот те крест!

И только ушел он, плюнула, озираясь:

— У-у… каторжный!

* * *

Сколько времени это длится: неделю? месяц? год?.. Как-то утром Верка собрала книжки и тетради — надо в школу. Горько, больно, — все равно надо. На пороге ее остановила Домна.

— И-и-и… куда с портфелем-то? Ай забыла, что распустили вас на каникулы?

Верка понурилась. Она многое забыла: все перепуталось, что было и чего не было…

…Бледная и тусклая северная ночь. Жидкая призрачная полутьма залегла в углах. Сонно трещит сверчок под печкой, бабка глухо вещает, что это — примета, и не к добру, так вот перед войной жил у нее сверчок.

Доктор только что ушел. Он третьи сутки в деревне, ночует у Потапова, почему-то на сеновале. В седенькой смятой бородке вечно запутаны ломкие зеленые былинки. Доктора давно покинула нарочитая веселость, его глаза выцвели, пожелтели.

Дремлет тетя. Милая, добрая тетя…

Верка в ночном халатике сидит подле окна, сцепив крепко-крепко пальцы в коленях. И прикрывает веки, и чудится ей мокрый снег, темные бревна изб, капель с синих, словно простуженных сосуль. В прозрачных капельках сияют крохотные брызги солнца.

Чик! Чок! Чик-чок! — чикают ледяные брызги о ладони.

Чик! Чок!..

Нет, не капель это — ходики на стене стучат.

Пошевельнулся дядя. Его рука шарит по одеялу.

Верка наклонилась над ним: — Что, что, дядечка?

— Д-душно…

Верка отдернула занавески, распахнула окно. Хлынул голубой свет, заструился по склянкам с лекарствами. Запахло ночной отстоявшейся свежестью и росой.

Не поднимая с подушки головы, Николай Иванович жадно, ненасытно смотрел за окно, где занималась заря нового дня и было торжественно тихо, умиротворенно. Румянец проглянул на его щеки… и потух. Николай Иванович задышал тяжело и часто.

— Вера… Веруська!

Слаб голос, как шепот листвы ивы.

— Я с вами, я тут! — Верка прижала руки к груди.

Их взгляды встретились. И, видно, много нужно было сказать дяде, и не мог, и перехватило у него горло.

— Китель подай, — произнес он внятно.

С помощью Верки Николай Иванович достал из нагрудного кармана книжечку с буквами «КПСС». Подержал и чуть отодвинул ее по одеялу.

— Доверяю… Потом передашь…

Над утренним миром встало солнце.

И все словно открыло глаза — небо и земля, травы, деревья, дома. Яркий свет полоснул от солнца, все засмеялось, побежали тени, засверкала улыбчиво роса…

И только глаза Николая Ивановича закрылись. Закрылись навеки.

Глава XVIII. Скрипка поет под елью

По сторонам проселка — корявые вербы. И разлив полей до самого леса. Поля зеленеют прозрачно и нежно.

Крохотные перышки всходов сливаются в ворсистый ковер, и ветер ласкает, разглаживает его. «Обилье» — так, кажется, называют по деревням хлеба?.. В каждом стебельке, выпустившем мягкие длинные листики, уже заключен колосок. Он скрыт, он невидим — лишь зародыш пока. Сколько песен споют над полями жаворонки, тысячи лет накукует вещунья-кукушка, прольются дожди, прогремят грозы — и зашумит волнами рыже-золотистое поле, потянет от него сытым добрым запахом, как от свежевыпеченной ковриги, горячей, прямо из печи! А если падет нежданный иней? Заведется прожорливый червь?.. Поникнет тогда чахлый стебелек, распластает желтые скрюченные листья. Не выбросит колоса…

Посевы пропалывают.

Полно людей на полосах.

И Веня там, и Леня, и Маня…

Разогнули спины, внимательно смотрят на Верку из-под ладоней.

Им — что!

А вот Верке…

Николая Ивановича похоронили неделю назад. Провожали в последний путь всем колхозом, гроб несли на плечах. Обнаженные головы, понурые спины… Тетя шла, плотно сжав губы, в ее черные сухие глаза не смели взглянуть, никто не смел подойти к ней, поддержать ее под руку. Она опиралась о Веркино плечо, держалась строго, неприступно.

На кладбище березы шевелили ветвями, касаясь ими земли. Где-то в гуще кустов пищала птичка: «уи-ти-ти, уи-ти-ти!» Люди ей мешали, она робела.

Пусто стало в доме без Николая Ивановича.

Сдала тетя…

Сидит в уголке, будто и нет ее.

— И-и… слеза, она очищает, — уговаривает тетю Домна. — Ты поплачь: беда не вылезет в ворота, горе-то неизбывное слезой вытечет. Окаменела ты, худо это, ой, не к добру.

И поражается бабка, разносит по деревне:

— Хоть бы росинка из глаз канула… Что за люди!

Тягостно дома. Давит потолок, давят стены…

Бабка, наводя порядок, хотела вымыть сапоги Николая Ивановича, стоявшие у порога. В них ходил он весной с Потаповым по полям.

— Не сметь! — подскочила Верка к Домне, отобрала сапоги и так посмотрела на нее исподлобья — бабка живо отступила за перегородку. Зашипела там:

— И-и… сычит как! Ну и взгляд… сыч, прямо сыч! Что за люди? К ним с добром, да они разве добро понимают… Нелюди, прямо, нелюди, прости господи.

На поле Верка нашла дядин след. След его сапог. И бегала туда, к нему, подолгу сидела перед ним на корточках. Но прошел дождь, след размыло. И так горько стало ей, так обидно на землю: «Эх ты, следочка не уберегла!»

…Верка идет проселком. Верка несет партийный билет старого коммуниста. И думает, думает…

Представляется Верке Москва. Широкие проспекты — все в кипении людского потока. Седой Кремль, бой курантов…

Далеко Москва, но и там узнают, что миллионную армию покинул ее преданный солдат.

«Прощай, наш товарищ,

Ты честно прошел

Свой доблестный путь благородный», —

написано на скромном деревянном обелиске, увенчанном красной солдатской звездой. Нет рядового бойца партии…

Кто займет его место в строю?

— Я… — подается вперед Верка. — Я скоро! Увидите, я скоро…

* * *

Из правления колхоза Верку потянуло к школе. Парты вынесены под навес во двор, на них в холодке трещат воробьи. Гулки коридоры. Потолки, стены побелены заново, на полу высохшие лужицы и кляксы мела.

Отцвели кусты смородинника. Вместо бледных неказистых цветков — комочки жухлой трухи. Неужели из них выйдут ягоды?

Пиками торчат на грядах перья лука. Посмотришь на них — во рту погорчает даже.

Соседние делянки прошиты всходами яровых.

Верка незаметно приблизилась к парнику. Из парника, нагибая голову в низких дверях, выходил Петр Петрович с лейкой.

Как давно его не видела!..

— Здравствуйте, Петр Петрович! — сказала Верка.

— A-а… это ты? Рад, очень рад! Здравствуй! — усы учителя раздвинулись в улыбке. — Понимаешь, хлопочу. Один в поле воин. Наши юннаты все в колхозе помогают взрослым. Нужно! Но и пришкольный участок не надо бы забывать. Учебный же он, где, как не на нем, еще учиться правильно землю использовать, научно хозяйство вести! Вот бобами расстарался через знакомого товарища, посадил, а мои ребята того и не знают. Да, Вера! Почему это я тебя нигде не вижу? Чем ты так занята?

Протирая очки, Петр Петрович внимательно смотрел на нее.

Ох уж эти жалостливые взгляды…

Верка сразу сжалась, изменилась в лице. И, вскинув головой, подняла она на учителя черные глаза в черных колючих ресницах.

— А вам какое дело?

— То есть?

Петр Петрович смешался. Он стоял перед ней в клетчатой безрукавке, в потрепанных узких брюках, запачканных на коленях землею, в сандалиях на босу ногу. Большой, добродушный и… и виноватый.

— Я тебя, Вера, не понимаю.

— Ах, что тут понимать! — Верка, унимая бившую ее дрожь, покусала губу и дернула плечом с досадой. — Нет вам никому до нас с тетей дела, только и всего. Ведь Николая Ивановича нет, зачем же мы… правда?

Петр Петрович помаргивал. Дунет на стекла очков, потрет платком и опять дунет. И это почему-то еще больше ожесточало Верку.

— Вам трудно… — Он опустил голову. — Большое горе! Для всех нас утрата.

— Мы с тетей, к вашему сведению, на участие не напрашиваемся, — вспыхнула Верка, не спуская с Петра Петровича горящих глаз. — Не трогайте вы дядю… Он наш! Наш! Дядя приехал отдохнуть, у него сердце. А вы все были готовы ему на плечи взвалить, потому что у дядечки характер был такой. Разве не правда? Вы… вы виноваты, что дядечки не стало! Думаете, я глупая, ничего не вижу? Я не ма… не маленькая!

Она закрылась локотком и бросилась прочь…

Развилка дорог. Росстань.

Идти прямо — попадешь домой.

А что там, дома? И есть ли теперь он, дом?

Верка не раздумывала. Свернула с прямой дороги.

Кое-где кресты кладбища иструхли, покосились. Могилы затравели, сравнялись с землей.

Глушь. Тишина.

Тишина, тяжелая, как свинец. Она давила. Она тисками сжимала горло.

Ой, та, знакомая птичка!

— Уи-ти-ти! Уи-ти-ти!

Белый лобик, траурный воротничок, оранжевые перья в хвосте…

К могиле Николая Ивановича и его отца расчищена дорожка, посыпана речным светлым песком. Поблескивает перламутром обломок раковины. Такого песка много у плотины.

Свежий холмик обложен дерном. В жестянку налита вода. Рассыпаны зерна. И цветы — анютины глазки…

Полевые цветы — анютины глазки. Голубые, лиловые. Нераспустившиеся бутоны — точь-в-точь, как мотыльки, смежившие крылья…

* * *

В эти дни она вспомнила о скрипке — маленькой скрипке в запыленном футляре. И забытая скрипка-половинка сделалась для нее верной подружкой — с ней и горе можно разделить, и помечтать, лежа где-нибудь в лесу, в укромном местечке и глядя, как плывут высоко-высоко рыхлые белые облака.

Постороннему слушателю была б непонятна музыка, которая отвечала Верке. Нежно прижав скрипку щекой к плечу, она водила смычком и играла, глядя на деревья, небо и травы.

Старая ель… Ее ствол, морщинистый, серый, подернут зеленым, мягким, как бархат, мхом, кривые сучья увешаны сивыми бородами лишайников. Она вечно неспокойна, о чем-то тужит, тревожится. И Верка тужила вместе со старым деревом.

Цвикает, щебечет птичка с бурыми крылышками и белой грудкой. Она бесконечно весела, эта непоседа.

«Ж-ж-ж!»— басом трубит шмель, сушит крылья на зонтике ромашки…

И обо всем этом, что было вокруг, пела скрипка.

И не мешала она думать, певучая подружка.

Верка устремила глаза в одну точку, не выпуская из рук скрипки и понурив худенькие плечи.

И вздрогнула, пряча скрипку за спину. Вскочила с травы.

— Веня? Ты что тут делаешь? За мной подглядываешь?

— Я? — Веня пальцем ткнул себя в грудь. — Я? Н-ничего, просто так.

Потупясь, он копал босой ногой мох.

— А ты, Вера, чего на плотину не ходишь? Мы теперь там собираемся, не у амбаров. Мы сто раз на день тебя вспоминаем. В футбол играем. Хочешь, тебя вратарем поставим? По-честному!

— Спасибо. — Пошла. И назад не оглянулась.

Как душно дома! И воздух какой-то спертый, и тускло, хотя солнце в окнах.

Скорбно охает, зевает и крестится бабка Домна. И говорит без умолку, точит, как ржавчина железо.

— И-их, что человеку-то надо, много ли? Хорош ли, плох — земля приберет. Живешь — не оглянешься, все вроде некогда: ночь во сне, день во зле. Так за спасибо и проживешь. Работай, себя не жалеючи, а смерть примешь в чужом углу: свое-го-то не нажил. И-их, господи, научи, как исчислять дни наши!

Молчит тетя над неизменным шитьем — седенькая, вся в черном. Окаменела…

Глава XIX. Одры

В знойный полдень безлюдеет деревня: у всех свои, большие и малые дела. В зияющих душной теменью дверях конюшни жужжат мухи, сонно, до одури. Березы повесили зеленые косы, не шелохнутся. Под березами где-то в тени играют малыши под присмотром бабушек, детский голосок выводит окая:

— У медведя на бору грибы-ягоды беру, а медведь-то услыхал и за мною побежал!

На изгороди сохнут подмоченные газеты. Почтальон Лена Перегудова шла с почты и вознамерилась сократить дорогу, да по Долгому болоту летом и на лыжах не пролезешь — топь… Чуть Лена не утонула…

Загребая босыми ногами горячий песок, Верка бредет куда глаза глядят.

Тоскливо ей, одиноко…

Ой, Наташа!

— И я с вами, — догнала телятницу Верка. — Вы куда?

— С выгона я. — Наташа дергала концы платка. Явно не в себе, чем-то расстроена. — С выгона… Худо у нас на телятнике.

Кажется, Маня говорила, что Минька и Хилька хворают. Тогда говорила, когда дядя был болен… И это не имело тогда значения.

Низкая, с подслеповатым оконцем сарайка. У входа в железный противень налито что-то пахучее.

Их в полумраке сарая шестеро: тощих, заморенных телят. Все одинаково худы. Которые из них Минька и Хилька — не разберешь.

— От собственной бесхозяйственности терпим, — густым хрипловатым басом говорил Потапов незнакомому Верке ветеринару, узколицему, сухому, тонкому, как жердь. — Кормов, как ни жались, не хватило. Покупали на стороне. Привезли сена, и кто ведал, что в нем бациллы этого ящура! Они, дьяволы, устойчивые. Двух коров заразили. Через молоко и этих, — мотнул Родион Иванович головой на телят на полу.

Ветеринар мусолил в зубах потухшую папиросу.

— В Мексике было… — Голос у него тонкий, медлительный. — Там вспыхнула эпидемия ящура. Взмолились о помощи к богатому соседу, к Соединенным Штатам: выручайте. Ну-с, американцы вместо врачей выслали войска — расстреливать больной скот, чтобы эпидемия не перешла на их территорию. Из пулеметов косили коров сотнями тысяч. Вам же скажу: тревога у вас законная. Но забивать телят… вот этих… абсолютно ни к чему.

— За все годы, как на ферме работаю, у меня падежа не бывало, а тут… — Наташа не договорила, с горечью махнула рукой.

Ветеринар похлопал ладонью по карману халата. Потапов услужливо подал ему зажженную спичку.

— Хотя, — пыхнув папиросным дымом, заключил ветеринар, — отнюдь не лишне содержать этих телят отдельно. На особом режиме и рационе. Тощи они, председатель, ослаблены не столько болезнью, сколько недокормом.

— Взаперти им не поправиться, — сказала Наташа. — На выгон бы их, на солнышко и свежую траву.

— Эх! — Потапов сунул в рот трубку. — Выходим ли их, вот в чем дело. Кожа да кости остались… отвернувшись не насмотришься! А вдруг они впрямь еще больные к тому ж? Прилипчив ящур, перезаразится артельное стадо — локти будем кусать, да поздно.

— На себя беру ответственность. Выгон огородим, там и ночью пускай телята стоят.

— Да, да, — одобрил Наташу ветеринар. — Именно так и сделайте. Телята в сущности здоровы. Что вид у них неважнецкий, то, повторяю, от недокорма. Известно, что под весну у вас соломы и той не хватало.

— А кто их отдельно пасти возьмется? — нахмурился Потапов. — Шестерых-то! Тебе, Наталья, без них работы поверх головы…

— А я?

Верку будто за язык кто дернул.

— Ты чего тут мешаешься? — обернулся Родион Иванович. — Сюда посторонним нельзя. Ну-ка, марш отсюда!

Верка и не подумала уходить: судьба Миньки и Хильки решается.

— Чья? — справился ветеринар у Потапова. — A-а… Теребова? Николая Ивановича? Слышал о нем, как не слышать.

Родион Иванович помялся.

— А это не того? Не опасно?

— Примем меры, — заверил ветеринар. — Еще и еще осмотрю я телят, проведу обработку, потом решим. Одно твердо заявляю: телята переболели легко, сейчас здоровы, карантин у них на исходе. Но для страховки неделю на выгоне ты будешь за ними приглядывать, — обратился он к Наташе. — Говорю вам: поправятся. Но — уход и уход. Уход и усиленный рацион. Если что — на ящур я телят не спишу, не имею права, раз они здоровы. На этом и кончим.

* * *

На выгон их привезли в телеге. Дядя Паша обнес выгон изгородью. Вместе с Леней и Наташей они поставили шалаш-закут для телят, нарубив в лесу хвои и жердей.

И еще — вкопали под черемухой скамью из белых березовых кругляшей. Это, чтобы Верке сидеть.

Сиди теперь! Теперь — никуда, по рукам и ногам связали ее телята.

Ненавистна Верке изгородь. От всего света заслонила. За ней — узенький, тесный мирок. Он Верку не устраивает.

— У-у, одры! — Верка стукает кулачком. Она лежит в траве. Жарко. На ней одни трусы, красные, в белый горошек.

Телята поднимают свои мордочки на голос сердитой хозяйки. Опять опускают. Тощие, лопоухие, голенастые. Они мотают хвостиками, отгоняют слепней.

Сами… ну, до чего расхудющие!

Верка готова от них — хоть в воду, вниз головой.

И вода — вот она. Посреди загороды. Лужа. Темная. Отражаясь в ней, сонно дремлет белое пухлое облако. Лужу, по-деревенски, называют так — «курпага». Мутная вода подернута ряской. Мокнет черная коряга, похожая на осьминога. Скользят верткие водомерки по воде, как по льду на коньках. Выставив из воды кончики брюшков, застыли гладкие плавунцы. Они вредные: Верка поймала одного, он как укусит в палец!

Всех-то Веркиных владений — огороженный участок луга, эта лужа-курпага и шестеро телят. Торчи тут с восхода до заката! Под тетиным зонтиком…

Тетя в первый раз пришла сюда с Веркой. И отдала свой зонтик.

— Береги себя, детка. На зонтик, чтобы головку не запекло…

Милая тетя, она надеется: здесь Верке будет хорошо! Не Верка ли пускала слезы в три ручья из-за телят? Да, но из-за каких! Не из-за этих же доходяг…

У Верки ноздри раздуваются.

— Жуйте клевер, бездельники. У-у, бессовестные! Я за вас стану поправляться? Как дам вот, как дам…

Верка встала и обошла лужу стороной.

И вернулась к телятам с полпути.

— Жарко? И мне тоже, и я иду купаться. В-вот!

Выкупалась в Зимогоре. Безо всякого удовольствия. Одной купаться — радости мало.

Позагорала бы на берегу, да комары и мухи одолевают…

Ску-учно!

Чтобы время убить, отправилась вдоль по берегу озера. Дошла до протоки, которой Зимогор сообщается с другим, вовсе глухим, суземным озером, постояла на дряхлом бревенчатом мостике и поплелась обратно.

— Сирота ты горькая-горемычная, нет у тебя ни роду, ни племени, — вспомнилось Верке, как о ней говорит бабка Дома.

А раз сирота — тебе и телят пасти…

Колючим взглядом повела Верка исподлобья — лес, все один лес. Комары где-то ноют надрывно и жалобно. Шуршат по палой хвое мурашики лапками. Неподвижен густой от болотистых испарений воздух. Пустота. Никто не видит. Верка озираясь, оттянула резинку трусов. Синеет у ней на бедре пятизначная цифра — клеймо лагеря смерти.

И слюнями Верка клеймо потерла, и в кровь его исцарапала ногтями.

Навечно, на всю жизнь клеймо: не сотрешь.

И ни роду нет, ни племени…

Долбит дятел железным клювом в дерево, гулко раздается окрест:

— Нет! нет! нет!

Закусив губу, Верка схватила сук, валявшийся на тропе. Била, била им, чтобы сорвать боль, била, била по трухлявой валежине, пока ее не исколотила в клочья, пока сук не сломался пополам.

И обессиленная уткнулась она пылающим лицом в ладони, задрожали от рыданий узкие плечики.

* * *

Между тем оставленные без надзора телята забрели в лужу. Купаться.

Дно илистое. Телята увязли. По уши. Все шестеро: Минька-умница, Хилька-герой, пестрая, точно сорока, Зорька, белая недотрога, пугливая Снежинка, рыжая Веснушка и маленькая Звездочка. После зноя очутиться в воде, конечно, приятно. И одры дружно посапывали носами, тугими, как резина.

Но не спохватись Верка, не прибеги к ним вовремя на выручку — ничего удивительного, что и утонули бы они, глупые.

— Одры-ы! — завопила Верка. И с вицей ринулась в лужу выгонять своих подопечных.

И — на, тоже увязла…

И над подернутой у берегов ряской, взбаламученной водой курпаги стало возвышаться семь буйных головушек.

Замычал Хилька: вода подошла ему под ноздри. Запускал Хилечка пузыри. Тогда все телята подняли отчаянный рев. И их засасывало в тину.

С трудом вытаскивая ноги из жидкого вязкого дна, Верка вылезла на берег.

— На помощь!

Ласточки реют у самых облаков, — они, что ли, помогут? Шмели гудят на контрабасах, ползают по цветам. И от них не жди подмоги. И Наташа далеко…

Что делать?

Остается — самой браться за дело. А бациллы? Думаете, Верка их не боится? Они ей представляются этакими запятыми с жирными, вертлявыми хвостиками. Они прилипчивые, пристанут — не отстанут. И потому Верка, по совести говоря, телят кормить — кормила, поить — поила, но чтобы пальцем их, хоть мизинчиком тронуть, приласкать, шерстку погладить — ни за что. Погладь, а бациллы тут как тут.

Пометалась Верка по берегу. Попался на глаза обрывок вожжей, в котором Наташа приносила телятам охапки зеленого клевера.

Верка ныряла в лужу, подцепляла телят веревкой под животы и — через плечо — вытягивала их из плена илистой курпаги. Телята бились, мычали. Про бацилл Верка думать забыла, не до них было.

Едва она справилась с тяжелой задачей, едва успела настегать телят вицей, чтобы впредь без спросу в лужу не лазили, — на, Маня заявилась.

Маня взобралась на изгородь, посмотрела на телят, на Верку — синичьи глаза ее сделались совсем круглые.

— А вы что тут делали?

— Банный день… ванна… — соврала Верка лихо. — Не телята у меня, а неслухи. Бегать, одно им далось. Вицей в лужу загоняла. Обратно — видишь? — на веревке вытаскивала.

Даже веревка Маню не убедила.

— Хи-хи, — хихикнула она.

Посмотрела на телят-доходяг:

— Хи-хи!

Хихикала и хихикала праворучница, прикрывая умный ротик ладошкой.

— Твоя правда, Вера… хи-хи! Все бы твоим скакать — и хвосты на сторону. Они у тебя раздобрели… хи-хи. Скоро станут поперек себя толще.

Верка помалкивала. Чтобы Маня видела, какой она занятой человек, взялась отгребать объедки клеверной подкормки от кормушки, хотя особенной нужды в том не было.

— А я с поля… вот! — первой не выдержала молчания Маня на изгороди. — Мне трудодень поставили… вот!

Локотком Верка отвела прилипшие ко лбу кудерки.

— Трудодень? Фи! Мне самолично Потапов палочки ставит, и то не хвастаюсь.

У Мани не то что глаза, и рот стал круглый:

— О! Сам председатель! Дивья тебе, если так.

Верка небрежно дернула плечом:

— А ты что думала? У меня ответственный участок. Вроде как телячий курорт. Вот!

Маня хихикнула:

— А ты ровно русалка, аж зеленая от тины.

— Тебе, Маня, завидно, да? Завидно?

— Мне? — воскликнула Маня. — Да ни капельки.

Верка давно поняла, как себя поставить. Заворковала, гладя Хильку по тощей спине:

— Умаялся, ласковый ты мой топотун. Я ли тебя ни строжила, ни школила: не носись сломя голову… не носись, копытца отобьешь. Неймет тебя доброе слово! А я ведь за тебя перед правлением всего-всего колхоза отвечаю. Не всякой девочке позволят пасти телят. Не всякой — с выбором! Так чего ты меня подводишь?

Потянуло Маню к телятам. Они лежали на берегу, куда их силком вытащила из курпаги Верка, и моргали глупыми глазищами.

Маня спрыгнула с изгороди в загон.

— Куда? — закричала Верка. — Бациллы пристанут, куда я с тобой?

— Бациллы? — Маня затрясла сережкой. — До чего ты бесстрашная, Вера… ужас, прямо ужас! Мне бы телят, да я прозевала.

Того и надо было Верке.

— Ой, — закричала она. — Так забирай их.

Маня губы надула.

— Полно притворяться… Отдашь ты, как бы не так. Не обманывай, лучше будет.

Снова одна Верка. Она и телята.

У-у, одры! Связали по рукам и ногам!

Одна она, потому что сиротское это занятие — пасти телят, как говорит бабка Домна.

* * *

А с деревенскими скворцами у Верки завязалась дружба.

— Фють Фютич, пламенный привет, — здоровается она утром.

Обитатель полинялого под дождями и солнцем диковинного теремка перебирает перья желтым клювом и встряхивается.

— Хватит тебе, — говорит Верка. — Айда за мной.

Размахивая узелком с халатом, бежит вприпрыжку. По улице, где пахнет пыль на ней молоком, травой, потому что недавно прогнано стадо на поскотину. Бежит мимо изб, где на серых, нагретых солнцем бревнах, как на печке, греются мухи.

По плотине проложен проезжий мост с перилами. По мосту — если не хочешь посмотреть, как в коричнево-золотистой, просвеченной солнцем глубине бродят толстые язи — можно по мосту пропрыгать на одной ножке.

Вот и луг. Там — у леса — темнеет изгородью «телячий санаторий».

Из-под ног на лугу, из тесного сплетения трав, вылетают мошки, бледные ночные мотыльки, трескучие кузнечики — пожива скворцов. Спешите ловить!

Скворцы ловко подхватывают насекомых, кормятся. У них с Веркой дружба, скворцы провожают ее по утрам…

Эге, а ведь кто-то прошел нынче лугом к закутку! Роса обита, обозначилась по траве зеленая дорожка. Не Наташа прошла— шаги широкие.

Верка проникла к шалашу в щель изгороди. И остановилась. И Петр Петрович стоял, наблюдая за ней. Резиновые сапоги синие в росе, налипли к голенищам венчики лютика, цветочная труха и былинки. Куртка держится на одном плече. Сняв широкополую соломенную шляпу, Петр Петрович платком вытирает бритую голову.

— Здравствуйте, Петр Петрович, — сказала Верка.

— Доброе утро.

Был он располагающе домашний, простой, но Верка насупилась. Петру Петровичу не заявишь, что у телят бациллы, не проведешь, как Маню-праворучницу. И никакой охоты нет перед ним одров показывать… совестно, и все.

Но делать нечего, выпустила из шалаша телят.

Худые, с поджатыми хвостами и растопыренными ушами, они представляли тем более жалкое зрелище, что затеяли бодаться. На глазах-то у Петра Петровича!

И уж кто зачинщик, как не Хилька. Ишь, на Минечку наступает. Поддай ему, Миня, рожками, поддай хорошенько, умница будешь. В награду корочку с солью скормлю.

— На прогулку… ну! — чуть слышно, больше глазами приказала Верка.

Положено по утрам физзарядку проводить? А то как же, Петр Петрович.

А телята ни с места. Собрались, глупые, возле Верки и удивляются, хлопают ресницами, неужто ты с нами не побежишь?

Верка побежала. За ней — телята. Нужно же им пример показать, как считаете, Петр Петрович? Пожалуйста, не улыбайтесь, у нас тут тоже порядки и дисциплина. Пожалуйста, не улыбайтесь. Если на то пошло, учителю и не положено улыбаться — вот так, ни с того, ни с сего.

Один круг. Два круга пробежали…

Достаточно! Переходим к водным процедурам. Не толкитесь, соблюдайте очередь. Воды в луже-курпаге хватит, не беспокойтесь. Всех телят Верка окатила из ведра.

— Можете быть свободны.

Они потрусили к корыту. В корыто налита мучная болтушка с обратом. Бадью с обратом приносит на выгон Наташа. Она раньше выходит на работу: гонит стадо телят на лесное пастбище.

Вкусная болтушка? Хвостики закрутились, как пропеллеры? Кушайте, поправляйтесь.

По-прежнему Верка — бука-букой: лоб наморщен, глаза уставлены в землю.

— Т-так, — довольный Петр Петрович щурился. — Твои, Вера, питомцы…

«Что скажет?» — у Верки екнуло сердечко.

— …производят впечатление! — закончил Петр Петрович.

«Ого, мои телята производят впечатление», — Верка не выдержала и улыбнулась. И как хорошо, что Петр Петрович не вспоминает злополучный разговор у теплицы. Наверно, забыл. Просто замечательно, что Петр Петрович его забыл.

— Как твои дела, Вера, не скучаешь, что в деревне?

— Что вы! — засмеялась Верка. — У меня со скворцами и то дружба. Они на работу меня провожают.

А сама смотрела на Петра Петровича, спрашивала взглядом: «Вы не сердитесь на меня? Я погорячилась тогда… я была не права, простите!»

И взглядом отвечал ей Петр Петрович: «Я понимаю и не сержусь. Конечно, ты погорячилась, но в твоем состоянии это так понятно»…

— Ты приходи ко мне, Вера. Ладно?

— Спасибо, — тряхнула кудерками Верка. — И цветов вам принесу. У меня много цветов. Вы любите цветы?

— Очень, — улыбался Петр Петрович.

— Даже без корешков?

— Даже без корешков, — сказал Петр Петрович.

И на прощанье пожал Верке руку.

Глава XX. Плотина

Начавшийся сенокос прервали обложные дожди. Дороги стали реками жидкой грязи, в них вяз председательский мотоцикл, и Родион Иванович пересел на Орлика. Метался по бригадам, распекал бригадиров:

— Сколько раз предупреждал: стогуйте сено, пока погода стоит. Так нет, гнались за гектарами! — Он вздыхал, глядя в хмурое низкое небо. — Чтоб ему пусто, путает небесная канцелярия наши планы. Не дожди — сущие сеногной!

Утром Верке неохота покидать постель и подушку, в которой оставались недосмотренные сны.

— Пора, детка, — виновато будила тетя.

— Сейча-а-с… — Верка зевала и сладко чмокала губами. — Только у меня один глаз открывается, другой закрывается.

Отошла тетя, оба глаза закрылись. На подушке слюнка. В дождь спится.

— Тетя! — вдруг вскочила Верка. Нет тети. По окнам дождь струится. Серо в избе, потемки по углам. На печи охает бабка Домна.

— Ушла твоя тетя-то. К телятам, куда боле? Ох, спину напополам переломило! Ох, непутевая погодка: собаку из избы не прогонишь…

Брезентовый дядин плащ Верке до пят. Он пахнет кирпичами, как только пахнет вещь, долго лежавшая на горячей деревенской печи.

Дождь и ветер встретили Верку на улице. Полы плаща гремели одна о другую, точно жестяные.

А Талица-то! Переполненная ливнями, она словно встала на дыбы! Крутая мутная волна доплескивает до мостика, и это несмотря на то, что ворота плотины разобраны. Щепа, комья дерна, подмытые потоком кусты — чего только ни несет ярая, вышедшая из берегов река!

Тетя стояла у закутка. Насквозь промокшая, с зонтиком над головой, она показалась Верке очень маленькой, и у Верки сжалось сердце от жалости к ней. И Верка закусила губу.

Губе было очень больно.

* * *

Накатывает полосами дождь, ветер трясет оконные рамы. Звенят капли воды, обрываясь с потолка в медный таз.

Верка сонно почмокала губами, потерла кулачком глаза и зевнула, не понимая, отчего она проснулась.

— Бум! Бум-м… бу-м-м!..

Бьют в лемех. Лемех подвешен к березе, в него подают сигналы о выходе на работу по утрам и после обеда. Но сейчас-то ночь!

Мимо избы пролетели телеги с народом. Возница задней телеги стоя нахлестывал лошадь, относя кнут в сторону, чтобы сильнее ударить.

Тревога! Что-то случилось…

Из домов, на ходу одеваясь, выбегали люди и спешили куда-то в дождь.

Верка отпрянула от окна. Ботик вроде бы не на ту ногу. Платье, кажется, надела шиворот-навыворот…

Впопыхах опрокинув таз, загремевший на всю избу, Верка выбежала в сени, кубарем скатилась с крыльца. Ноги разъезжались в грязи, и она падала, поднималась и летела, не чуя ног, на тревожный зов лемеха, прикрываясь от дождя и ветра локотком.

Тревога!

Веню она не узнала, и он Верку — тоже, мокрую, залепленную с ног до головы грязью, в стеганке с болтающимися рукавами. Стеганка вроде бабкина… Э, да не все ли равно! Веня в трусах и майке, посинел от холода.

— Ничего, не размокну, не сахарный! Как что случилось? Плотина! Батя едва ума не решился…

Веня с плеча колотил обухом топора по лемеху. Неужели плотину снесло? Верка ахнула.

С топорами, лопатами сновал народ у бревенчатого домика ГЭС.

— Ворота корягами забило, оттого и поднялась вода. Как комиссара тут не вспомнишь — бешеная река!

— Сено с пожен несет. Стога смыло.

— Глянь… Плечи подмывает! Сюда, мужики-и!

Крики людей, скрежет лопат о песок, ржанье коней — все словно тонет в гуле реки и шуме дождя.

Потапов мечется в толпе, расставляя народ по местам: кого возить камень и щебенку из карьера, кого укреплять плечи — береговые упоры плотины.

— Без паники, товарищи! — зычно командует он. — Навалимся дружно, совладаем и со стихией.

Темень. Ветер. Дождь. И гул реки — свирепый, бунтующий…

Где реку преграждала плотина, там оглушительно ревет водопад, весь в пене и брызгах.

С берега с плеском рухнул оползень: водой подмывало берега, рыло в них норы и пещеры. Ну и течение… ну и взыграла Талица! Новый оползень. Взметнулся фонтан, как от удара снаряда. Упала с берега подмытая сосна, — когда-то возле нее строители ГЭС жгли костры для обогрева, и ствол сосны черен от копоти. Течение понесло сосну комлем вперед.

Подхватив багор, Родион Иванович взбежал на зыбкие, ходившие ходуном стлани подтопленного моста. Изготовился, держа багор наперевес. Напрягаясь, принял на себя таранный удар сосны. Древко багра треснуло, разлетаясь пополам, и Потапова, не удержавшегося на ногах, с силой швырнуло с моста в тугой ревущий поток, бивший из проема плотины.

— А-ах! — одной грудью выдохнул берег.

Затрещали бревна, люди кинулись с моста. Еще мгновение, и мост не выдержал, под напором течения рассыпался. Сосна застряла между быками, к ней набивало пену, мусор, ошметья сена…

Потапова вынесло на отмель. Его подняли. Он обвисал на плечах поддерживающих его мужиков, хрипел, мотая головой:

— Одолеть надо… Пропадем!

Бабка Домна мелко крестилась:

— Охтимнеченьки да тошнехонько… Господи, что будет-то? Что будет-т? Вот тебе и из воды керосин, вот тебе и свет! Лихо-то какое… ой-е-ей!

Лютует Талица — бешеная река. Вышла из берегов. Плотина преграждает ей путь — так прочь и плотину!

Прибывает вода на глазах. Прибывает, потому что забиты ворота для ее прохода. Растет залом: еще бревен нанесло, подмытых кустов, дерна с оползней…

Кабы залом в воротах разобрать! Но как это сделать, коль подхода нет — мост-то своротило!

Потапов отлеживался на чьей-то фуфайке. Поднялся. У него подергивалась щека, оцарапанная и залитая кровью. Он видел, что у людей опускались руки: ясно, недолго стоять плотине, выдерживая напор реки…

— Кто багор даст? Свой я утопил.

Ему подали багор. На него смотрели с надеждой: кому, как не председателю, и искать, и найти выход из создавшегося положения? Неровной походкой, пошатываясь, Родион Иванович направился к бревну, темневшему на берегу. Бревно длинное, очищено от коры: наверно, от стройки осталось.

— Ты что? — шагнул наперерез Потапову дядя Паша. — Жить надоело? Не видишь, что к реке не подступиться?

— Пусти… с дороги… ты-и! — прохрипел Потапов, задыхаясь и раздувая ноздри. Он был страшен — в прилипшей к телу рваной рубахе, с лицом в кровоподтеках.

— Не дури, — нагнул Павел голову, за ремнем у него поблескивал топор.

— Ах вот как? — ощерив зубы, Потапов взмахнул багром — острие багра вонзилось у босых ног дяди Паши. Древко багра затрепетало, как у копья.

Сжав кулаки, они стояли друг против друга — дядя Паша с топором за поясом и всклокоченный, страшный, в белой рубахе, липнувшей к телу, Родион Иванович.

— А ведь ты чуть не промахнулся, — сказал дядя Паша и вырвал багор из земли.

Бревно он скатил в воду. Прыгнул на него— как-то по-кошачьи мягко. Оттолкнулся от берега. Течение подхватило, понесло. Бревно ныряло в волнах, дядя Паша чудом держался на нем, балансируя багром.

Мятежный гул реки пронзило криком:

— Пашуня, воротись!

— На прямую погибель…

— Ой, что будет… что делает-то!

То балансируя багром, то загребая им справа и слева, дядя Паша направил бревно как раз в проем плотины.

Верка зажмурилась. Не успеет дядя Паша соскочить с бревна возле ворот — и косточек ему тогда не собрать!

Он успел…

— Это еще что! — Леню трясло от возбуждения и пережитого за отца страха. — Батя на сплаве леса и не такие номера показывал. Раз побился об заклад, что прямо на бревне разуется — это на бревне, посередь реки! И ты думаешь, не выиграл заклад? Батя у нас лихой, у кого хочешь спроси, скажут, боевее его на сплаве никого не бывало.

Дяде Паше вода на плотине доходила до колен, сильное течение сбивало с ног. А ведь ему и работать надо, разбирать залом…

Леня нет-нет и бросал на отца быстрые взгляды. С Веркой он разгружал от песка телегу.

— Чего я придумал! — Леня воткнул лопату. — Голова у меня не шапку носить!

Вдвоем они приволокли с конюшни вожжи — все, сколько нашлось. Связали их. Конец получившейся длиннющей веревки Леня обмотал вокруг столба. Затянул и подергал узел: кажись, прочно! Но Леня все делал основательно, поэтому добавил узлов. Потом не спеша разулся. Пиджак и брючишки свернул аккуратно и камень сверху положил.

— Похрани…

— Зачем ты раздеваешься? — спросила Верка.

— Экая ты, — покачал Леня головой. — Соображай: а вдруг тонуть буду? Ты в одеже тонула?

— Я и без одежды не хочу!

Лене на Талице каждый уголок известен: он же рыбачок, понимать надо. Леня убежал и немного спустя, как и обещал, подплыл к Верке на плоскодонке.

— На старом месте стояла, — сообщил он. — Законно была привязана, не унесло. Беда, что весел нет. Брось мне какую ни есть доску.

Назло, доски не нашлось.

Леня торопился, поглядывая на отца, и решил обойтись длинным колом.

— Ты веревку послабляй, слышишь? — кричал он Верке.

— Слышу! Давай поплывем вместе?

— Ну да, лодка-то щелявая, эвона сколь воды набралось…

Как ни выгребал Леня колом, сносило его течением здорово, замелькала плоскодонка в волнах поплавком, зачерпывала низкими бортами. Леня выбивался из сил и причалил к противоположному берегу только у самой плотины.

Выскочил на сушу. Не рассчитал — оттолкнул от берега плоскодонку, когда выпрыгивал.

Течение подхватило утлую посудину. Плоскодонка вылетела стрелой на гребень водопада и упала вниз…

— Как он обратно вернется? — переживала Верка.

Но над водопадом, скрывавшим плотину, протянулась веревка: Леня на том берегу, конечно, нашел, за что ее привязать, может быть, привязал за столб электропередачи. Он же все делает обстоятельно, на него можно положиться.

Дядя Паша для страховки привязался к веревке поясным ремнем.

К нему на подмогу по скользким, скрытым под водою бревнам плотины, держась за веревку, добралось человек пять мужиков. Они работали топорами, освобождали ворота от наносного лома, выталкивали перерубленную сосну, и древка багров выгибались в их руках.

— Наша берет! — Потапов облегченно провел рукавом по лицу. Увидел кровь: она темнела, расплываясь по сырому полотну рубахи.

— М-м? — пробормотал Родион Иванович. — Где это меня угораздило?

* * *

Утро наступило при влажно-лиловом небе. Лохмотья разорванных ветром туч убегали за горизонт, скопляясь рыхлой бурой массой. Дождь иссяк. Взошло солнце — багровое, хмурое, как бы недовольное тем, что долго скрывали его облака.

Угроза плотине миновала. Река медленно начала сбывать…

Потапов присел на камень. Делал пометки в записной книжке, прикидывал, кого поставить на ремонт плотины и сколько это заберет сил и времени. Мужики возвращались с плотины. Подошел дядя Паша. Родион Иванович поотодвинулся, дал ему место рядом с собой.

Вдвоем на камне было им тесно, однако они сидели и курили молча.

Глава XXI. Трудовая книжка

— Попробуйте у меня не поздороветь, — грозилась Верка. — На хорошую жизнь тогда не надейтесь!

Она беспощадно гоняла телят хворостиной — иначе, чего доброго, не нагуляют аппетита.

Веня свидетель, как Верка носилась с телятами.

Веня принес груду новостей. Во-первых, привезены электрические моторы, и в колхозе скоро выйдет на работу, как сказал батя, «новая бригада». Ведь каждый киловатт электроэнергии с Талицкой ГЭС может управиться с делом за двадцать человек! Ага, батя высчитал! Электромоторы установят в новом скотнике, на кормокухне, где они будут резать солому, турнепс, потом поставят на гумнах, на мельнице. Дойка коров, молотьба хлебов, помол муки — всюду электричество! Хоть в монтеры или электротехники иди от трактора, право слово… А в-третьих, испытан водопровод-самотек. Сперва с ним не клеилось, пришлось еще трубы закупать, но теперь! Действует исправно. Ткнешь кнопку — вода прыснет, аж захлебнешься. Леня пробовал, пробовал новый водопой-самотек и до того допробовался, животом мается.

Верка по-прежнему скакала с телятами. В одних трусиках. Круг за кругом, круг за кругом — конца не видать. Телята глупые, слушаются ее.

— Гы-гы… — захохотал Веня. — Ты что, Америку так догоняешь?

Это ему повезло, что успел отвернуться, а то получил бы хворостиной по лбу.

— Тю, дурная! Пошутить нельзя?

Почесывая спину, Веня поплелся с территории телячьего санатория, А Верке не до шуток.

У Наташи телята — один к одному, любо-дорого посмотреть. Примутся бодаться — треск стоит!

По десять раз на день, как выпадала свободная минута, наведывалась Верка на поскотину — лесные поляны, где паслось Наташино стадо.

Наташиных телят пас Волчок, юркий и злой песик— уши торчком, хвост крючком, нос бирюлькой. Чуть потянет в лес какая телка, он ее — цап! Зубами за ногу: «Ну-ка, возвращайся на место!» И брызгает слюной, лает, пока не воротит телку, не собьет стадо в кучу.

Наташа зубрит учебники. Готовится к экзаменам в техникум.

— Ой, провалюсь! Ой, ничего у меня не выйдет!

— Раз провалитесь, так бросьте книжки в кусты. Идемте купаться, — говорила Верка.

Наташа впрямь пугалась:

— Я мало занимаюсь? Ты считаешь, да?

Она, вздохнув, затыкала уши пальцами и пуще того бубнила:

— «А» плюс «б» в квадрате равно…

Чему «а» плюс «б» в квадрате равно, Верка и то теперь знает!

Она совала Крокету в рот кусок сахару, потом без помех измеряла бычка вдоль и поперек веревочкой. И с веревочкой бежала в свое хозяйство.

— Марш на обмер! — командовала телятам. — Вон Крокет как толстеет: вдоль и поперек. А вы? Ни капельки не поздоровели, огорчение с вами да и только.

Обмер ничего не дал. Точно — не поздоровели.

Верка забросила с горя веревочку за изгородь.

У нее своя тропа с выгона.

Быстро-быстро шмыгают Веркины босые ноги по траве. Ветер треплет подол сарафана, развевает кудерки. Они порыжели, кудерки, опаленные солнцем. Пошвыряла камешки в воду, попрыгала через траншею водопровода. Нет, ничто сегодня не веселит!

Деревня. Верка идет серединой улицы. У нее ж на руках телячье стадо в шесть голов, она уж не уронит авторитета!

Тетя гладила белье после стирки. Утюг старый, с углями и дымит. Наверно, от того глаза тети слезятся.

Нет, пожалуй, другое…

— Тетя, тетечка, вы плачете? Без меня!

— Ну, с чего ты взяла, что я плачу? — Голос у тети оборвался. Она обняла льнувшую к ней девочку. — Как мы с тобой жить будем без Николая Ивановича? Нет у нас Николая Ивановича… нет.

И, словно опомнившись, вытерла глаза, отстранила от себя Верку.

— Ох, где ты опять подол разодрала? На тебе, детка, все, как на огне, горит. До чего крутое ты колесо…

Подобного перехода Верка никак не ожидала. Ничуть она не крутое колесо: вот села на лавку, вот сидит смирно, как мышка.

Тетя, склонившись над шитьем, сказала, что на днях она поедет в город.

— Да? — вскинулась Верка.

— Ненадолго… Куда я от Николая Ивановича уеду?

Тетя перекусила нитку, подала платье.

— Иди, иди, Верочка. Телята без тебя избалуются.

— У телят сейчас отдых, тетя. Я все по часам делаю. То есть часов нет, так по солнцу. Я думаю, что я заведующая телячьим санаторием!

Верка покрутилась на пятке, заглядывая на заплату.

— Так я пойду? Можно?

— Постой. — Тетя из чемодана достала шкатулку, из нее — часы. Часы были стальные, с воронеными крышками, и цепочка к ним стальная. — Носи, да не потеряй. Дай-ка я на булавку цепочку к карману приколю. Ну, вот и готово. Сама их не заводи, слышишь?

— Ой, спасибо, тетечка! А почему я этих часов раньше не видела?

— Не видела, так не видела. Сережа их выплакал…

Сергей — старший сын тети. Он был летчиком и погиб накануне окончания войны в битве за Берлин.

Как же он плакал, если его за плач одаряли часами?

Тетя вздохнула.

— Отчаянный был наш Николай Иванович в молодости! Представить себе не можешь… Сколько я мук приняла в то время, есть что вспомнить! У нас так было заведено: куда он, туда и я. На тачанках наездилась, в теплушках, на коне верхом, на верблюдах…

— Тетя! — Верка вскрикнула. — На верблюде? Вы?

Тетя улыбнулась.

— На верблюде, я. Гражданская война закончилась. Дядя твой, тогда он командиром роты был, служил на границе в Средней Азии. Неспокойно там было. Басмачи, разные банды. На переходе нас басмачи однажды и настигли. Бой шел. Кричат басмачи: «алла… алла!» Стрельба, пули свистят, а у меня Сереженька на руках. Сушь дикая, и разомлел мой Сережа, плачет, надрывается. Пить ему надо, и воды из бурдюков не достать — бой! Невмочь мне было его слушать, сердце рвалось на части. Уложила я Сереженьку, хлебного мякиша ему пожевала — пусть немного угомонится. Сама— ползком в цепь к бойцам. И Коле: «Давай винтовку!» — Из рук винтовку у него выхватила… У-ух, горяча была! И пошла в атаку… вообрази себе, детка! Бойцы за мной: «ура! ура!» Басмачи смекнули: не на робких наскочили, сели на коней — да только пыль столбом. А уж Сереженька так плакал…

По дороге на поскотину Верка открыла часы: что у них за стрелочки? На внутренней крышке часов было выгравировано: «Товарищу Кате. Расти Серегу на страх врагам мировой революции. I рота». Буквы кудрявые, стрелки — одно загляденье!

По выгону ходила, часто наклоняясь, бабка Домна.

— И-и, ласынька, — запела Домна, идя навстречу девочке. — Телятки у тебя — диво дивное.

— А вы чего тут делаете? — подозрительно спросила Верка. У Домны в руке новая, хрустящая, как шелк, корзина из дранок. — Сюда посторонним не разрешается…

— И-и, уйду, коли так. Вишь, травы собираю. Они всякая на особинку: которая от головной боли, которая от ломоты в суставах или простуды, или против кашля пользует.

— И для аппетита есть травы?

— Гляди… — Домна сорвала прямо из-под ног пушистую, словно крохотная елочка, былинку. — Тысячелистник. Да на что тебе? Ай, аппетиту мало?

— Нет, — смутилась Верка, — я телятам.

— Что ты! От добра добра не ищут. Не дури-ка! В тело вошли твои телятки… в тело. А эту всю до единой выполи. — Домна выдернула толстую, с широкими и длинными, как у кукурузы, листьями травину. — Чемерица! Вредная она. Есть и другие: вон на багульник и пчелы не садятся. На болоте багульник растет. Цветы белые, духмяные, а отрава. Уж я знаю: скот, почитай, пять годков пасла. Вроде тебя. А тебе, поди, тоскливо одной?

— Ага. — Вопрос Домны застиг Верку врасплох.

— То-то и оно.

Бабка пожевала сухими морщинистыми губами.

— Ты беги на деревню, поиграй. Я за тебя посижу.

— Нельзя, мне ж доверено… — ответила Верка.

Бабка пожевала губами, устремив бельмы куда-то поверх Веркиной головы.

Ничего не сказав больше, ушла.

Странная старуха!

* * *

У дяди Паши топор увесистый, широкое лезвие остро сверкает.

У Лени топорик маленький, точно по руке.

Они дружные, работящие, оба топора.

— Тюк-тюк! — колет, рубит тяжелый топор.

— Тюк-тюк! — вторит ему топорик, сеет щепки.

Тюкали топоры на выгоне. И получились качели! Для Верки. Разумеется, по-родственному.

Стоя можно так размахаться на качелях — подол колоколом.

Пришел Яша-Алитет, серьезный мальчишка. Покачался. Стайкой прибежали девочки-малышки. Их Верка покачала.

Скучать некогда.

Не о чем печалиться, если заодно с тобой и воздух, и солнце, и травы! Ах, эти травы — зеленые волны. В них хочется нырнуть с головой. Ныряй— не раскаешься! Густы травы, мягко пружинят. Упасть в них — не ушибешься, они ласково примут тебя в свои прохладные душистые объятия…

И лежи среди трав, и смотри в небо. Оно синее, огромной глубины. Заглянешь вглубь — голова кружится! И все небо, насколько хватает взгляд, — Веркино. Как островки, белеют по нему облака, плывет по нему канюк-сарыч, распахнув широкие крылья… Огромно небо, щедрая Верка готова поделиться им. Американскую бы девочку сюда, которая боится своего неба. У ней нет такого неба, нет своего неба. Слушай, приезжай сюда, американская девочка! Правда, приезжай… Здесь и на тебя неба хватит. Я не скупая, не думай! Хочешь, телятами поделюсь? Снежинку отдам… Бери ее, бери!.. И мы станем вместе бегать на луг, ловить бабочек, у кузнечиков просить «дегтя». У тебя где царапины? Ой, как ты живешь без царапин, прямо не понимаю… Есть царапины, тогда смажь их «дегтем» кузнечика — к утру заживет. Вот какой у кузнечика деготек! Он, деготек, изо рта капает, знаешь?

— А цветов у меня! — шепчет Верка. — Зонтики у дягиля — будто кружева. Вон звенят лиловые колокольчики. И это нам подмигивают незабудки. У незабудок голубые глаза, золоченые зрачки и белые реснички… И это нам белыми брызгами светят из гущи трав ромашки, желтые солнышки! У тебя — папа, мама, наверно, две бабушки и два дедушки. А неба своего нет… Приезжай ко мне за небом!

В травах — целый мир. Красные, в черную крапинку жучки ползают по стеблям, муравьи шуршат лапками, пиликают кузнечики на скрипках!

На глазах у Верки оливково-зеленый кузнечик шажками взошел по стебельку травины, начал играть на скрипке. Сверху вдруг— кап! Упала с листа на кузнечика росная капля. Умолк он. Скрипка подмокла, не поиграешь!..

И, конечно, Верка взялась за свою скрипку, чтобы подыгрывать кузнечикам.

И скоро убедилась: телята преклоняются перед ее искусством. Стоит взять скрипку, они бросают беготню. То угомону не было на них, а теперь развесили уши и помахивают хвостами. Хвосты чистые, расчесанные, волосок к волоску. Грязными хвостами — это Верка открыла — телятам хуже обороняться от слепней и зеленоглазых оводов.

Белыми зубками прищемив розовый язычок, стоит Веснушка. Комар присосался к язычку — не замечает Веснушка, слушает…

А Хилька-то!.. Подошел и положил на Веркино плечо свою теплую мордочку. Глупый, ты ведь играть мешаешь!

Поет скрипка. И цветы, кажется, поют, и травы… Но у Верки — фантазия, богатое воображение.

Она стала устраивать на выгоне парады. Маршировала со скрипкой впереди: раз-два! раз-два! За ней — телята. Взбрыкивали, завивали хвосты…

Верка показала парад во всей его красе Потапову. Родион Иванович хохотал до слез и, багровея и выкатывая глаза, шлепал себя по бокам.

— Ай да ты!

Он сграбастал Верку железными ручищами, подкинул кверху. Верка завизжала. Родион Иванович бережно поставил ее на землю.

— Эх, поглядел бы на тебя Николай Иванович! Пигалица ты дорогая… Вот что: сегодня часиков в семь будь в правленье. Приказ, ясно?

— Ага…

— Петровна вас не обижает? Если что, говори прямо. Приструним бабку.

— Нет, — покачала Верка головой. — Ничего.

— Ну чего ты: все «нет» да «ага»?

— Так…

— Э-э! Выкладывай-ка начистоту, что у тебя? Только быстрее, недосуг мне.

— А почему вы с дядей ссорились? — Верка исподлобья покосилась на Родиона Ивановича, поджала губы. — Почему? А теперь… Теперь совсем по-другому…

Потапов насупился.

— Ты это брось! Не растравляй… Бывало, крупно разговаривали… бывало! Что не сразу я до Николая Ивановича дошел, это верно. Только я дошел, да он… ушел.

* * *

Приказ так приказ. Вечером Верка была в правлении. Там заседали. Потапов пригласил ее к столу.

— Товарищи, буду краток. Я вам докладывал о положении в животноводстве. Мы постановили лучших работников, в их числе нашу Веру, — с ударением произнес Родион Иванович, — премировать. Это наш молодой кадр, товарищи. Выношу от вашего имени, товарищи правленцы, благодарность Вере. В знак отличия вручаю трудовую книжку колхозника.

Люди на скамьях задвигались, стало шумно, послышались хлопки ладоней, голоса:

— С таким кадром не пропадем! Прямая теперь дорога нам — в колхозную гвардию.

— Прибыло нашего полку!

Верка приняла от Потапова книжку. И убежала. Шла, шла и пришла к скромному обелиску с жестяной солдатской звездой.

— Дядечка, я колхозница. Я взаправдышняя!

* * *

Подставляя голую спину солнцу, Верка сидит на изгороди и, болтая ногой, жует дудку. Дудок полно в кустах. Веня говорит, они медвежьи: кто их наестся, станет косолапым. Вздор какой!

Верка откусила от дудки порядочный кусок.

— О, у медведя губа не дура!

И определенно мир устроен так, что все ей, Верке. Солнце печет для нее, да. И ветер дует для Верки, и небо над головой, с белыми тучами, которые разбрелись, словно коровы на поскотине, — лазурное глубокое небо подавно Веркино. Потому что она имеет на него право, она не сбоку припеку. Вырастут Минька, Снежинка, Веснушка… вот коровищи будут! Готовьте под удои большую кринку!

Напьется молока — свежего, холодненького! — сталевар Петр Шереметьев, ногтем поправит усы: «Важно!» И пойдет шуровать у доменной печи.

— Пейте на здоровье! Кринка большая.

Верка сказала это вслух и засмеялась.

А тетечка места не могла найти посветлее, когда, оседлав нос очками, она разглядывала Веркину трудовую книжку. И всплакнула, и положила книжку к себе в заветную шкатулку: как бы, детка, ты не истрепала.

Петр Петрович, тот ничем не выдал, что доволен, как ее, Верку, отличили в колхозе.

Ну-ка, шесть трудодней премия!.. Похоже, телята сами поправились, так вы судите? Петр Петрович, откровенно, кто же тогда по совету Наташи траву раствором соли поливал, чтобы телята поедали ее с аппетитом? Кто чемерицу дергал — пусть духа ее не остается на территории телячьей санатории! Правда, дергал и Яша-Алитет, да разве это что-нибудь меняет?

А к чему вы разговор завели, что у вас три комнаты, живете вы одиноко?

— Между прочим, я тоже солдат…

Да что, ей, Верке, это неизвестно? Странно, за кого вы меня принимаете.

— Я храню твои фиалки, Вера. Помнишь?

— Вот это забыла. Но фиалки ведь были без корешков. Для гербария не годятся. Зачем их хранить?

И лежала на столе Веркина трудовая книжка, и Петр Петрович краешком глаза на нее не глянул.

И оттого варенье ваше, Петр Петрович, право, было с горчинкой…

Глава XXII. Сенокос в Суземе

Колеса пригибают кусты. Телегу и вместе с ней Верку подкидывает на корневищах деревьев. Звенит закопченный котел, бренчат косы, обернутые мешковиной. И шумят серые осины, смыкаясь над дорогой сучьями…

Все, кто отправился на лесной покос, — впереди, голосов не слышно. Потому что Рекрут — лентяй, спит на ходу. Верке жаль подстегнуть его кнутом. Это ж Рекрут! На нем она приехала в Светлый Двор зимним январским вечером.

И тети нет — уехала в город.

Без тети Домна дала себе волю.

Избу подметать, перемывать кринки, ставить самовар, щипать на огороде горькие перья лука, которые бабка любит толочь с солью и макать горячим пирогом — всюду Верка. Поиграть некогда.

Домна же печет для Верки шаньги, носит по утрам на выгон в горшке, укутанном фартуком, горячий гороховый кисель.

— Ешь, ласынька, не осуди старуху. Сироту приголубить — святое дело.

Верка не предупредила Домну, уезжая на сенокос в сузем. Ну ее! Темная душа… А Наташа отпустила без разговоров: «Проветрись, одна управлюсь».

Верка решила все-таки погонять Рекрута. Чего он, в самом деле, издевается, что ли!

Хвать-похвать — нет кнута. Задумалась и нечаянно обронила где-то.

Верка дергала вожжами, замахивалась на Рекрута — мерин скашивал на нее радужные зрачки и нахально не прибавлял шага. Ну, погоди же, лентяй! Спрыгнув с телеги, Верка сломила ольховый прут. Рекрут, завидя погонялку, поставил уши торчком и резво наддал рысью.

— Стой!

Телега уносилась от Верки, прыгала по колоднику, грозя опрокинуться. Упал кузовок с пирогами, связка грабель.

— Варвар! — затопала Верка. Новый прут полетел в кусты.

И Рекрут-варвар как ни в чем не бывало остановился, позволил нерасторопной вознице собрать и уложить, что упало, и самой забраться на телегу.

Косари были уже на виду.

Косарей трое: дядя Паша, его жена Алевтина и Петр Петрович, слывший в колхозе за хорошего косца и немало гордившийся этим. Компания: Маня и Верка, Леня и Веня — получила задание ворошить и сгребать сено, кашеварить у костра.

На место прибыли за полдень. Лесные пожни Вараксы не что иное, как топкие низины посреди дикой трущобы, вдоль медлительного ручья с темной, как густо заваренный чай, водою, настоенной на корневищах елей.

К одной ели притулилась избушка. Будто на едоме… Дядя Паша, согнувшись, протиснулся в избушку через проруб в стене, который в равной степени можно было принять и за окно и за дверь.

— Сойдет, нары-то целы… Дородно!

Лошадь распрягли, стреножили и пустили пастись. Ребята захлопотали, устраивая костер, взрослые разобрали косы.

Трава на поженках, густая и высокая, по пояс, терпко пахла. Ноги косарей вязли, под сапогами чавкала ржавая грязь, подернутая синей пленкой.

— Болотина! Ничего, сойдет и такая трава, — покрякивал дядя Паша, широко взмахивая блестевшей звонкой косой и приседая.

— Почитай, с войны здесь сено не ставили, — отозвалась мягким грудным голосом тетя Валя. — Сенцо здесь — хвощи да осока, а зимой и такое скоту подай, все не солома.

Веня долго пропадал в лесу, приволок на плече сухостойную елку и восторженно сообщил:

— Черники… как посеяно. Айда в лес!

Губы у Вени синие, словно чернила пил, перемазаны ягодами.

Верке такой лес был страшен: бурелом, мох, черные ели, сыро, как в погребе. Ей померещилось, что из-за кустов рыжеватого можжевельника сверкают жгучие звериные очи. Нет, это блестят листья маленькой березки, поймав, как в ладоши, солнечный луч…

Она побежала вприпрыжку на пожню.

Косари успели пройти по три ряда. На пожне серели рыхлые валы. Обнажилась от травы черная земля. Косари, возвращаясь к лесу, разбивали валы, чтобы трава сохла скорее. Они разметывали траву черенками кос.

— Тетя Валя, можно покосить вместо вас? — подскочила Верка. — Я сумею, увидите.

Спрятал усмешку в бороду дядя Паша, снял очки Петр Петрович…

Со стороны глядя, косить — сущий пустяк. Коса знает, что делать. Всадить ее с размаху в траву, провести — вж-жик! Выставить правое плечо вперед, сделать короткий шажок, чуть присесть на полусогнутых ногах, чтобы захватить прокос пошире и — опять правое плечо вперед, левое назад: вж-жик! Знай маши — всех-то забот!

Верка и махала косой, и приседала, и плечо выставляла, как следует… А у Петра Петровича почему-то раздавались усы, тетя Валя выговаривала со стоном: «Ой, умру и не встану».

— Д-да… Косишь, как бреешь! — сказал дядя Паша.

— А? — Верка остановила косу.

Дядя Паша наклонился, подергал за высокие травинки, конечно, чудом уцелевшие после Веркиной напористой косьбы.

— Борода! Кого же мы к ней привяжем?

— Косу, наверно? — слукавила Верка.

Славно было на другой день ворошить граблями подвяленную солнцем траву, упиваться ее горячим стойким запахом, потом сгребать сено и охапками носить к стогу! Липнет к потной спине кофточка, одолевает мошкара… Не беда. Пусть попадают за шиворот колючие былинки, саднят натертые граблями мозоли! Это хорошо — ощущать себя равной и дяде Паше, и Петру Петровичу, которые тут, рядом, делают то же, что и ты. Это хорошо— быть, как все, чувствовать: я могу!

Наслаждение видеть, как медно-красный, загорелый дядя Паша в сырой от пота рубахе мечет стог, подхватывая на стальные вилы сразу по копне сена, такого пышного, мягкого сена, что в нем можно искупаться, барахтаясь и взбрыкивая ногами…

Наслаждение — смеяться взахлеб, когда грузный, в узеньких брючках, Петр Петрович, сбив на затылок шляпу и раздувая усы, вдруг выудит из вороха сена какую-нибудь травинку, поднесет к мутным запотевшим очкам и проговорит:

— Коронария флос кукули.

А «кукули» — это всего-навсего цветок дрема. Дрема томно и нежно пахнет по ночам. Верке на всю жизнь будет памятен ее тонкий влекущий аромат, как и эти дни в суземе.

А тетя Валя — Алевтина! У нее голые локти с ямочками, у нее волосы стянуты большим узлом на затылке, круглые щеки — ну, как клюква! Честное слово, дядя Паша так ее зовет:

— Полезай-ка на стог, моя недозрелая клюковка.

— Хоть бы ребятишек посовестился, рыжая борода. И-и… бесстыдник, как вот огрею граблями! — краснела тетя Валя.

Верке с ней было просто.

— Я шиповником палец занозила, — жаловалась Верка. — Ой, кровь… боюсь!

— Ну, везде тебе яма, где людям ровное место.

Тетя Валя брала Веркину руку, прижимала к губам уколотый палец, высасывала капельку крови и дула на ранку. И все, и не больно…

Уголь, стрельнув из костра, прожег Верке платок. Тетя Валя заштопала дырку. Понравилось даже то, что тетя Валя перекусила нитку. Зубы у нее белые, крепкие, блестят, словно эмаль. Приложилась тетя Валя, чик! — и хвостика нитки не осталось на платке.

Славно работать вместе, плечо к плечу, и славно вместе отдыхать у костра.

Вечер… Выпита последняя кружка чаю, с дымком, с настоем игл, нападавших с ели. Тетя Валя перетирает посуду. Закинув руки за затылок, растянулся у костра, благодушествует Петр Петрович. Дядя Паша, покачивая лохматой головой, заводит:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах…

Песню подхватывает эхо, замирают лес и повитая пеленой тумана пожня, ловят каждый звук ее, чтобы повторить и катить его дальше по угрюмым таежным трущобам.

Сгущается синева, прорезываются звезды. Ярче полыхает костер, алые трепещущие блики скользят по лицам, тени суетятся за стволами елей. И мнится: кто-то мохнатый, уродливый прячется там, не смея приблизиться к костру.

Ушли в избушку сонные ребята…

Верка борется с дремотой, но голова тяжелеет… И видится Верке: выходит из леса олень с золотыми рогами. Он нетерпеливо бьет точеным копытцем. Он опускается на колени, и Верка садится на него.

— Обойми меня за шею, — говорит он и плавно взмывает в небо… Выше, выше!

Это тетя Валя понесла Верку на нары.

Спит и не спит Верка…

Тетя Валя пристраивается на нарах рядом, между нею и Леней. Она приникает к сыну: уснул. Подтыкает полы пиджака, которым закутался Леня. И гладит Верку по спутанным кудеркам, в задумчивости наматывая прядь ее волос на палец. А Верка крепче обхватывает ее за шею, жмется к ней.

Куда занес Верку олень — золотые рога? К самым звездам! И Верка поймала одну, улыбается: до чего ж она кроха, как горячо стало от нее ладони— от маленькой горячей звезды.

А это тетя Валя гладила Веркиной ладонью по своей щеке…

Сучья в костре налились огнем, похожи на золотые рога. По угольям пробегают синие язычки пламени; на конце осинового полена шипит и пузырится пена. Багровый свет выхватывает из синего мрака то морду Рекрута, пасущегося поодаль, то морщинистый ствол и грузные лапы елей…

Глава XXIII. Буря

— Тпрюсь-тпрюсь!

У Хильки-атамана карие с черным донышком глаза настороже. Он приближается медленно: не подвох ли? «Тпрюсь-тпрюсь», а ну как достанется хворостиной по спине! Скажет хозяйка: «Веди себя чинно, не бодайся!» М-му! Всякий уважающий себя бык бодается, на то у него рога.

— Тпрюсь-тпрюсеньки!

Хилька подошел смелее, ткнулся теплой мордочкой Верке в колени: чего вкусного припасла? За ним потянулись остальные телята. Снежинка— позади, примеряется, куда бы улизнуть, если станут мыть хвосты. Неприятная процедура!

Верка почесала бычка за ушами. Шерсть у Хильки белая, в черных лоснящихся пятнах.

Рожки пока по наперстку и тупые. Между передних ног запровисал подгруздочек.

— Хорош, отъелся. — Верка потрепала его по загорбку. — А давно ли доходягой был, одром, едва ноги волочил? Ну, кто следующая? Не напирайте, вас много — я одна. Скоро вы к Наташе попадете. Последние ваши деньки в санатории… Говорят, у меня каникулы! А с вами, глупенькие, у меня каникул не было?

Снежинке пришлось скормить хлеба. Она дичится, очень пуглива: кузнечик из травы прыгнет, и то шарахается.

Зной, парит сегодня. Духота невыносимая. Ворона на изгороди клюв разинула, и ей жарко.

Этажами громоздятся белесые тучи.

Клонит в сон.

Верка постояла осовело.

— А завтра тетя приедет… — Она крутнулась на пятке. — В-вот! Я телеграмму пoлучилa. Ты, Снежинка, никогда телеграммы не получишь!..

Ну, почему так нестерпимо печет!

— Ахиллес, — строго сказала Верка. — Остаешься моим заместителем. Я иду на озеро. Вы без меня… ни-ни! Кто подерется — пеняй на себя.

Леня по берегу озера расставил жерлицы. Авось щука клюнет. Тете к приезду, на пирог-рыбник. По-родственному.

Озеро оцепенело в безветрии.

Падет на сверкающую гладь стрекоза, пустит круги — издалека видно.

Живцы на жерлицах, всплыв, белели брюшками.

Ой, одна жерлица все-таки размотана с рогульки!

Верка схватила удилище, к которому был привязан прочный шнур с живцом на стальном поводке. Подсекла, как Леня ее учил. И заходила на кругах в зеленоватой таинственной глубине омута сильная рыбина… Выплеснулась на поверхность воды. Ого, здоровенная! Чистый крокодил!

Леня учил, как вываживать рыбу, попавшую на крючок, но Верку охватил азарт, все советы вылетели у нее из головы.

Она подвела щуку к берегу, зажмурилась. И— цоп ее, за что ни попадя! И свалилась в озеро. Пошла на дно камушком! Чуть-чуть щуку не утопила… А чуть-чуть не считается.

Щука заглотила крючок основательно, и Верка отпустила ее обратно в озеро — поплавай, перед тем как попасть в пирог. Щука замученно разевала зубастую пасть. Шевелила плавниками, будто ей было жарко.

Мокрую юбку и кофточку Верка сняла с себя, повесила на куст. Прилегла на каленый песок: голые коленки к подбородку, щека на ладони.

Духота, зной сморили ее, Верка уснула.

Проснулась она, как от толчка. Удивленно повела глазами. Что это — ночь? Солнца нет. Озеро помрачнело, подергивают воду полосы ряби.

Ветер ощутимо тугой. Со свистом рванул по лесу, растрепал вершины.

Блеск молнии скользнул по березке, и она будто сморгнула.

— Трах-тах! — охнуло низкое клубящееся небо.

— А-ах! — прокатился отголосок грома.

Буря… Буря идет!

Скрипят сучьями, шатаются лохматые ели. Одна упала, вывернутая порывом ветра с корнем.

Обитые ветром листья, хвоя несутся из лесу, точно в страхе перед непогодью. Свистят камыши…

У Верки пальцы дрожали на пуговках кофточки. Никак не могла застегнуть.

Туча-то! Растет, надвигается, грозит все сокрушить своей громадой. Она мутно-коричневая. От нее несет сырым холодом. Клубятся, сталкиваются рваные ее ошметья.

Свирепеет ветер, гнетет. Напряженно согнулись вершины берез, и им уже не разогнуться. Сникла трава, вздрагивает и трепещет, будто ползают в ней невидимые змеи.

А телята сбились в кружок, жуют жвачку, опустив морды к земле. Не трусят перед бурей.

Темень, как в полночь.

И опять вспыхнуло все вокруг белым пламенем. Каждая былинка засветилась. И как загрохочет над головой!

Мигом телята были загнаны в шалаш-закут. Без сил, тяжело дыша, Верка прислонилась к жердям. Спасибо дяде Паше: мало того, что огородил выгон, срубил закуток из жердей, — он и крышу настлал. Крыша из пластов еловой коры, мочи дождь — не промочит!

Молния осветила шалаш. Верка невольно зажмурилась.

И вдруг повалилась навзничь! Это перепуганная Снежинка ее столкнула, бросившись из темного шалаша.

Выбежав на волю, Снежинка притормозила всеми четырьмя копытцами. Брякнулась оземь, замычала басом.

— Тел-у-у-ушка! Дикарка! — вопила Верка. От жгучей обиды похолодело в груди.

Выход открыт. Хилька выбежал, Веснушка, Минька… И такой балет устроили, что Верка села на землю и заревела. Выкормила на свою голову неслухов!

Снежинка, поднявшись на ноги, побегала ошалело и прыгнула в лужу. Забилась, поднимая со дна коричневую муть.

— Пропадай тут! — всхлипнула Верка и язык дурной телушке показала. — Бя-я!

Капли дождя полоснули по луже картечью, хлестнули, прибивая траву к земле.

Телята со всех ног — под защиту закутка.

— И еще резвее их Верка — в деревню.

Молнии превращали тугие струи дождя в потоки расплавленного слепящего огня. Не утихая, гремел гром. Сыпался град. Он отскакивал от земли, гулко бил по воде Талицы.

— А Снежинка?

Захлебнется дикарка. Вода в ливень прибудет. Уже прибыла в луже-курпаге.

Верка повернула обратно. И пусть ее громом убьет, и пусть в Талицу смоет. Кому она нужна, когда глупая телушка и то не слушается, ставит ее ни во что.

Верка бежала, прикрываясь локотком. Ноги скользили, заплетались в густой траве.

И сек дождь-проливень, барабанил крупный град.

— Не боюсь! Ни столечко… — шептала Верка, подбадривая себя, и кривила губы. У ней зуб на зуб не попадал, так донял страх. И она хмурилась и вздрагивала при раскатах грома, втягивала голову в плечи.

Вода в луже-курпаге показалась неожиданно теплой. Снежинка стояла смирнехонько. У-у, вредная… Паинькой прикинулась. Ну, не глупая ли — от дождя в воду полезла!

Кофточка зацепилась за кривой рог коряги. Некогда отцеплять… Кофточку почти сдернуло с Верки, но она уже дотянулась до Снежинки. Толкала глупую телушку, стукала ее по боку.

Ноги увязали в податливом иле. Переступила Верка — нога попала между корягами.

— Да ну… ну же! — торопливо понукала Верка. — Ах, какая ты…

Молния прорезала белую стену дождя. По небу будто ударило хвостатой плетью: грянул гром, сухо, раздирающе. Молния показалась черной, настолько была ослепительна, а уши плотно заложило горячей ватой.

Снежинка отпрянула, ударила Верку грудью. Верка пошатнулась, и острая боль пронзила ее всю…

— А-а! — дернулась Верка, слабо вскрикнув. — А-а…

* * *

Из забытья вывела боль. И сразу прорвалась тонкая, как бы водяная пленка, отделявшая ее от мира.

— Пи-ить…

Спекшиеся губы онемели, будто на морозе.

— Копытце вашей козочки в полном порядке, — прозвучал откуда-то издалека странно знакомый голос. — Был вывих, ничего страшного.

Голоса удалились, потухли. Лежать было покойно. Снился проселок сквозь зеленеющие поля…

Откуда-то взялся яркий свет. От него нельзя было спрятаться на самом дне подушки.

Верка заворочалась, жмурясь, приоткрыла веки. Вчерашнее припоминалось ей смутно: так видишь улицу из окна, когда по стеклам стекают ручейки дождя, оставляя извилистые следы и до неузнаваемости изменяя перспективу знакомой улицы…

Между занавесок било солнце. Прищуришься — от него запрыгают к ресницам золоченые, тоньше паутины бегучие стрелки. Волнами наплывала свежесть. Веяло запахами крапивы, мокрой березовой коры, земли, исходящей после дождя паром.

А где же ива у окна?

«Ах, вот оно что… Горенка-то в избе дяди Паши! Как я сюда попала, не помню. Вообще ничего не помню»… — Верка разглядывала подпечек, выкрашенный масляной краской. Он расписан алыми цветами. Нарисован тощий добрый молодец с гармонью перед толстой красной девицей с косами до пояса. Надпись: «Что же ты, Улита, к лесу не пришла?»

У порога шушукаются — голова к голове— Маня с Веней. Леня стоит спиной к кровати.

— Вы о чем это? — приподнялась Верка с подушек.

Ребята дружно к ней повернули головы. Похоже, говорили о ней.

— Доброе утро! — пропела Маня тоненько, смущаясь. Теребила передник, не сводила с Верки расширившихся черных зрачков.

Чудно как! Верка усмехнулась.

Леня почему-то переминается с ноги на ногу. Не решается подойти.

А Веня сказал:

— Снежинку я налупил, не имей заботы. Взяла моду по лужам лазить. Что свинья!

— Сам ты поросенок! — быстрым шепотом перебила его Маня. — Уговор забыл, да? Вере нельзя волноваться. Что доктор-то говорил?

— Леня, как я сюда попала? — спросила Верка. — Хватит вам, ребята, шушукаться. Заговорщики какие-то!

Маня не дала Лене ответить.

— Тебя, Вера, Наташа нашла. В самом что ни есть героическом виде! — Маня для убедительности зажмурилась и, вздохнув, затрясла косичками.

— Чепуха! — Верка покраснела от удовольствия.

— В самом-самом! Ты висела кофточкой на коряге. Еще немного — и захлебнулась бы… А буря, буря-то была! Настоящий ураган. Ты, Вера, бесстрашная, честное пионерское.

— Один раз так треснуло — молния в столб попала! И по всей деревне лампочки электрические вспыхнули, — проговорил Леня.

— Ты не мешай, дай досказать, — одернула его Маня и продолжала, любовно глядя на Верку. — Увидела тебя Наташа. Без сознания. Перепугалась она… страсть! Подхватила скоренько тебя на руки да скоренько в деревню. А буря-то лютует, ветер с ног валит… Ой! Прибежала Наташа, а Домна ее в избу не пускает. У-у, старбень вредная! Кричит: «Не хочу в свидетели. Картошка не окучена, чтобы мне по судам таскаться». Она думала, тебя громом… ну, молнией поразило. Крестится, молится и не пускает Наташу. А ты, Вера, стонешь. Ногу, вишь, повредила. Тут дядя Паша подошел, тоже хотел к тебе на выгон бежать. Как сердце ему подсказало, что с тобой неладно…

— По-родственному! — Леня простодушно помаргивал. Широко улыбался большим, с толстыми добродушными губами ртом. — Мы ведь родня.

— Тетя… Тетя не приехала? — спохватилась Верка.

— Нет еще, — ответил Веня. — Батя ее встречать подводу нарядил, не имей заботы.

— Вера, ты, может быть, чего хочешь? Может, молока? С погреба, ладно? Я на одной ноге!

Маня убежала.

— Будто у нас молока не хватает, — помаргивал Леня.

— Хорошо, что тетя не приехала вчера… — сказала Верка и улыбнулась. — Это мне подвезло! Ой, Леня, а щука… — вскрикнула она. — Щука попалась! Во… — Вера размахнула руками. — Чистый крокодил! Зубы, пасть — все, как надо. Сама в желтых крапинах. Едва жерлицу не откусила.

— Так я пойду? Щуку-то мы в пирог!

Веня остался наедине с Веркой. Он шмыгал носом и ерзал на табурете у кровати.

— Ноге небось больно?

— Не! Ничуть! Посмотри… — Верка откинула одеяло. Ноги были тонкие, смуглые, правая до колена обмотана туго бинтом.

— Ничего. Теперь ты вроде бы раненая.

Помолчали. Широкий, «потаповской породы» лоб покрывался испариной.

— Ты почему, Веня, руку в кармане держишь?

— Так просто… — Веня выдернул руку. В потной ладони зажат пучок земляники. Кустики были выдраны с корешками. — Тебе… На, бери. Не стесняйся. Я что, земляники не ел?

Верка сорвала несколько ягод. Они были помятые, пахли солнцем и чуточку керосином.

— Теперь ты. Мы вместе, идет? — сказала она, передавая ему пучок.

Веня выбирал ягоды, те, что потверже, одни зеленые, незрелые.

— Сладко! — А у самого кисло морщился подбородок. — Право, язык проглотишь.

Верке было хорошо и легко, как легко бывает, если в тяжелую минуту почувствуешь, что у тебя есть друзья и можно опереться на их плечи.

Так она и поступила. Быстро натянула на себя платье и подозвала Веню, который деликатно, пока она одевалась, отошел к печке и отвернулся:

— Подставь плечо!

— Ты чего? — запоздало протестовал он.

— Я лежать стану, если нога не болит? Дудки!

— Отчаянная… ну, отчаянная! Хлебнешь с тобой горюшка!

Они вышли из избы, спустились с крыльца. Идти было неловко и приятно. Неловко потому, что боязно было ступить на забинтованную ногу. Приятно — неизвестно отчего…

Избы синеют, прополосканные дождем.

На пушистом султане подорожника мохнатый шмель сушит крылья. Торопись: время подоспело, цветы раскрылись, ждут тебя!

По конику избы, вздергивая длинным хвостиком, мелко семенит трясогузка. Свистит, щебечет. Подскакивая, ловит мошек. Труд на пользу! Хороша у тебя работа — с песней!

— На тебя похожа, — сказал Веня, когда Верка обратила его внимание на стройную певунью.

Верка счастливо засмеялась. Тогда и Веню оставила скованность, он сказал:

— Держись за меня крепче! — И добавил: — Знаешь, мы уже в шестом будем учиться…

Залитые зеленым потоком, струившимся по ветвям, просвеченные солнцем березы — как одна, словно близнецы-сестры. У подножий их, зажигая капли влаги на траве, сверкают блики. Шевелятся сквозные тени. Круглые стволы смуглеют, листья в нежном пушку трепещут, точно в ожидании чего-то значительного, очень важного, что должно сейчас свершиться. Распускают березы гибкие ветви и говорят, говорят… Стоит прижаться щекой к их тугим стволам, чтобы уловить их быструю, веселую речь.

— Да ты послушай, — настаивала Верка. — Ну что?

— Выдумываешь ты все…

— Ты так, вот так. — Верка, отпустив плечо его, обняла березу и чуть коснулась ухом белой коры.

— Шумит, — шепнула она, и зрачки ее неожиданно заголубели. — Как шумит!

Веня проговорил тихо:

— Я тебе всегда буду землянику носить.

Березы говорили… Говорили о широком просторном мире под необъятным сияющим небом, о мире, где есть свое место и большим радостям, и счастью, и горю, и трудным делам — быть может, Веркой совсем не начатым…

Content

Иван Полуянов
ДОЧЬ СОЛДАТА

Глава I. Прощайте, милые заборы…

Глава II. «А живем мы рогато…»

Глава III. Первый разбойник

Глава IV. Праворучницы

Глава V. Лунки и самотек

Глава VI. В телятнике

Глава VII. В метель

Глава VIII. По путику

Глава IX. По-родственному

Глава X. В «Гвардейце» праздник

Глава XI. У Верки температура

Глава XII. Самотек

Глава XIII. Ответ Петра Шереметьева

Глава XIV. Племенное ядро

Глава XV. Костер

Глава XVI. Гвардейская бригада

Глава XVII. Горе

Глава XVIII. Скрипка поет под елью

Глава XIX. Одры

Глава XX. Плотина

Глава XXI. Трудовая книжка

Глава XXII. Сенокос в Суземе

Глава XXIII. Буря