Артур Порджес

КАПКАН

В течение нескольких последних дней майор Хью Морли просыпался по утрам сразу после восхода солнца и путем замысловатых, болезненных манипуляций переносил свое искалеченное тело в кресло на колесах, стоявшее около кровати. Сидя в нем около окна, он мог наблюдать, как Геринг проползал мимо дома к маленькому ручью.

Прозвище, его собственное изобретение, казалось ему вполне подходящим, так как большая гремучая змея с алмазной спинкой была толстой, мишурно яркой и опасной. Подобно большинству диких существ, у змей существует своя территория и определенный ритуал, который они соблюдают с неукоснительным постоянством. Старая и мудрая, около пяти футов длиной и толщиной в человеческую руку, она научилась избегать людей. Если ей нужно было проползать мимо фермы, она это проделывала с той стороны, где ее вряд ли кто-нибудь мог заметить. Она не подозревала о наблюдателе наверху, который со скрытым удовлетворением следил за ее передвижениями. Змее нужна была вода. Год выдался сухой, и многие дикие животные, чтобы напиться, вынуждены были вторгаться в сады и на фермы. И Геринг проползал вблизи дома, так как между его норой под камнем и ручьем пролегала глубокая, заросшая канава, пересекать которую было бы сложно и долго.

— Точно по графику, как обычно, — пробормотал майор в то утро. Он знал, что с той же пунктуальностью и тем же путем гремучая змея будет возвращаться в середине дня — более рискованное предприятие, поскольку в это время более вероятно присутствие людей вокруг. Но на этой заросшей кустарником территории в пятьдесят акров, где жили только Морли, его сестра Грейс и его ненавистный зять Малколм Ланг, передвижение было легким, и Герингу почти нечего было опасаться. Женщина при виде толстой змеи убежала бы, визжа на весь дом, а змея бы тем временем ускользнула в укромное место. Что касается Ланга, то обычно он был в таком подпитии, что если бы и сумел заметить змею, то насчитал бы их сразу шесть.

У майора было основание ненавидеть своего зятя. Год назад, будучи пьяным, то есть в своем обычном состоянии, тот свернул с шоссе на проселочную дорогу на скорости шестьдесят пять миль, с ревом влетел во двор, практически не сбросив газ, и, налетев на Морли, отбросил его так, что тот пролетел двадцать с лишним футов в воздухе и ударился в стену сарая. Если бы старые доски не треснули от удара, жертва бы не выжила. Теперь, мучаясь болью и будучи не способным даже спуститься без посторонней помощи со второго этажа, майор не считал благом то, что остался жив. До несчастного случая он был активным человеком, отличным охотником и рыболовом, и переход к созерцательному образу жизни инвалида давался с трудом. Ланг, что естественно в этом иррациональном мире, отделался небольшой царапиной на лбу, машина разбилась вдребезги.

Это преступление по пьянке было только последним и наихудшим из всех его деяний. Женившись на Грейс, Ланг основательно спутал все карты майору. И Морли, и его сестра унаследовали от отца большое количество ценных бумаг, но майор, по натуре биржевой игрок, вскоре потерял из своей доли все до последнего пенни. В результате он был рад жить вместе с Грейс, которая в свои тридцать два года, казалось, вряд ли когда-либо найдет себе мужа. Морли не учел притягательную силу денег. Она была крупной, пышной и очень медлительной в движениях. Он обнаружил, что ею легко управлять, и надеялся использовать ее ценные бумаги для пополнения семейного состояния — пока не появился Ланг. Привлекли ли его дом и наследство или то была истинная любовь, майор не мог утверждать наверное, но имел на этот счет свое мнение. Однако тут он ничего не мог поделать; коль скоро солидный мужчина захотел Грейс, она была только счастлива, и никаких советов ей не требовалось. Она сочла даже, что спасти Малколма от проклятия алкоголя — ее предназначение. Она была легкой жертвой. Протесты Морли не могли предотвратить проматывания Лангом значительной части ее состояния, но по крайней мере ему удавалось замедлить этот процесс, в результате чего Ланг оскорблял жену и в качестве наказания пил еще больше. В большинстве случаев Грейс вставала на сторону мужа.

После несчастного случая Морли получил от страховой компании двести долларов в месяц пожизненно, но, поскольку ему требовался уход, который, если его можно было вообще получить за деньги, стоил бы значительно больше этой суммы, он должен был с кем-то жить. Вынужденный жить в одном доме с человеком, который сделал его инвалидом, он не обязан был быть от этого в восторге, и ненависть его росла. Он видел, как Ланг безобразно обращается с беспомощной Грейс, которая готова была терпеть мужа — пьяницу и сутенера, напивающегося в стельку и растрачивающего ее деньги — деньги, за которые майор считал себя частично ответственным, даже если отец оставил эту часть сестре.

По истечении нескольких месяцев этого малоприятного существования Морли пришла в голову мысль об убийстве. Это средство выхода из создавшегося положения. Если бы можно было навечно устранить Ланга, причем так, чтобы ни на Грейс, ни на него подозрение не пало, жизнь стала бы терпимей. Будучи больше не в состоянии заниматься охотой или рыбной ловлей, Морли мог бы найти утешение в игре на бирже и, как он искренне надеялся, восстановить состояние Грейс, несколько истощившееся, но все еще солидное.

Но для искалеченного человека, прикованного к инвалидному креслу, убийство активного противника, который держится на расстоянии, представляло сложную проблему. Майор, опытный стрелок, мог взять свою винтовку и всадить в Ланга кусок свинца с любого расстояния в пределах трехсот ярдов, прямо из окна, но это означало бы подвергнуться высшей мере наказания в газовой камере. Нет, идея состояла в том, чтобы избавиться от этой свиньи и не быть пойманным. Вот тут-то и требуется Геринг. Все дело в том, как в нужных обстоятельствах свести вместе змею и жертву, и Морли разработал превосходный план.

Сегодня наступил тот самый день. Грейс отправлялась в город. Ланг собирался остаться дома, и, если расчет Морли окажется верен, он вдребезги напьется. Морли надеялся, что Геринг содержит в себе яд в том количестве, которое можно предполагать по его размерам. Если так, то Ланг не успеет понять, что происходит; алкоголь ускорит смерть, расширив сосуды и быстро распространив яд по всему телу. Это очень важно. Майору не нужно было, чтобы парень вошел в дом и, может быть, даже оставил записку, которую убийца не смог бы уничтожить, не будучи в состоянии спуститься.

Грейс принесла наверх ланч.

— Я сейчас уезжаю, дорогой, — сказала она. — Здесь есть лишнее печенье на случай, если ты захочешь попозже сварить кофе на плитке. Если понадобится что-нибудь еще, — добавила она неуверенно, — Малколм будет здесь; позови его.

— Малколм! — громыхнул майор так, чтобы Ланг слышал его. — Ты еще и на милю не отъедешь, как этот забулдыга в стельку напьется.

Она испуганно вздрогнула.

— Пожалуйста, дорогой, ну не надо. Он так переживает из-за… из-за всего.

— Ха! — хмыкнул Морли. Он похлопал по ее большой, мягкой руке. — Не беспокойся обо мне; хорошенько развлекись в городе, скупи там все!

Поев более торопливо, чем обычно, майор подъехал в кресле к окну. Конечно же, Ланг вышел с пинтой лучшего виски и растянулся на лежаке всего в нескольких ярдах от дома, где тень эвкалипта защищала его от майского солнца.

Первый винтик встал на свое место, с облегчением отметил Морли. Если бы его зять решил напиться дома, то замысел на этот раз бы не удался.

Пропустив четыре быстрых, больших глотка, Малколм взглянул вверх на калеку и прокричал:

— Никто мне не будет указывать, когда пить! — В его голосе уже появилась некоторая сипловатость. «Он даже ничего не поел, — с ликованием сказал себе майор. — Эта свинья мгновенно отключится!»

Вскоре этот прогноз подтвердился. С побагровевшим лицом, хрипло дыша, Ланг откинулся на стуле и забыл об окружающем. Маловероятно, что смерть даже в столь ужасной форме вернет его к действительности до того, как сердце навсегда остановится. По крайней мере, Морли надеялся на это.

Час спустя появился Геринг, возвращавшийся с водопоя и охоты у ручья. Сидя у бокового окна, майор был наготове. Он вооружился удилищем длиной в девять футов с катушкой, на которую была намотана двадцатифутовая нейлоновая леска. На конце лески находилась тщательно завязанная петля. Она должна была туго продвигаться по леске и оставаться открытой, но быть свободной настолько, чтобы затянуться, когда он дернет леску.

Геринг был сегодня не совсем в норме. Громадная змея несколько раз неожиданно останавливалась, тревожно втягивая зловещую голову и оглядываясь вокруг. Дважды она громко шипела и, казалось, без причины корчилась. Ну что ж, сказал себе Морли, чем раздраженнее, тем лучше.

Потребовалось все его мастерство, чтобы манипулировать удочкой через окно. Для свободного броска никакой возможности он не имел. Движения требовались иные, нежели когда забрасывают маленькую блесну на воду на много ярдов от берега. Он опустил петлю прямо перед сверкающим, как алмаз, существом, которое сердито приподнялось. При этом поднятый хвост его забился, так что превратился лишь в неясное пятно. Это и был самый подходящий момент для майора: мастерским движением он накинул петлю на голову змеи, продвинул ее дюймов на пятнадцать вдоль тела и туго затянул.

В ярости, сбитая с толку, громадная змея сражалась против пленившего ее таинственного врага.

Но Морли не терял времени; он крутил катушку, поднимая свою пленницу вверх. Это было очень тонкое дело. Ему нужно было втянуть змею через широкое окно, спустить через другое — и при этом не дать себя укусить.

Он отъехал назад от подоконника, осторожно втянул извивающуюся ношу, повернулся на нужный угол и быстро выбросил Геринга в другое окно. «Этот старичок тяжелый, — подумал он, — должно быть, весит по крайней мере фунтов пятнадцать».

Придвинувшись очень близко к подоконнику и используя всю длину удилища — к счастью, руки его все еще были сильными, — Морли сумел опустить алмазноспинную прямо около лежака. Вдруг заколебавшись, он с всхлипом втянул воздух. Если бы каким-то чудом Малколм пришел в себя или появился какой-нибудь свидетель, он всегда мог сказать, что это была шутка, что он хотел попугать парня, и не имел намерения допустить змею настолько близко, чтобы она смогла напасть на зятя. Но и когда Ланг будет укушен, подумал он, я все равно могу сказать, что это была шутка, что я просчитался и слишком отпустил катушку. Он вспомнил ужасный момент, когда сам был подброшен в воздух, а потом недели страданий и свое искалеченное тело. Теперь это предстоит Лангу, но он не будет знать, что поразило его, а это лучше, чем то, что случилось с Морли.

Извиваясь и шипя, змея опустилась на грудь Малколма. Обнаружив под собой что-то твердое, большая змея атаковала с молниеносной быстротой. Дважды, трижды она ткнулась в шею, лицо Ланга. Несмотря на свою ненависть и ожесточение, Морли побледнел, его руки задрожали. Но Малколм ничего не сознавал. Он пьяным жестом провел рукой по лицу, как будто ему досаждала муха, и опять погрузился в оцепенение. Майор дал возможность Герингу укусить зятя еще раз. Этого должно быть достаточно. Ланг уже выглядел плохо, конвульсивно дергался по мере того, как яд распространялся по расширенным сосудам. Вряд ли он вообще придет в сознание.

Теперь предстояла самая сложная операция. У майора был шест длиной почти в один ярд, к которому он привязал острый перочинный нож с открытым лезвием. Ему нужно было поворотом катушки поднять змею вверх и потом обрезать леску там, где она петлей охватывала ее тело. Он не мог убить ее, потому что это никак нельзя было приписать Лангу. Если бы Малколм приподнялся на стуле и потом свалился на землю, то Морли мог бы забить змею и бросить ее поблизости вместе с палкой. Но распростертая на стуле жертва, очевидно, была не в состоянии убить своего врага. Не мог майор и вытянуть змею из петли рыболовным крючком — высвободить блесну с зазубринами потом бы никак не удалось. Вот была бы улика!

Он потихоньку поднял извивающуюся пленницу вверх к окну. Ему пришлось опереть удочку о ручку кресла и, придерживая ее одной рукой, в то же время другой потянуться вперед с нацеленным ножом. Но змея вдруг мощно рванулась своим большим, сильным телом, ствол удочки соскользнул, так что ее кончик резко дернулся вниз, сильно ударив по подоконнику; леска оборвалась, и Геринг шлепнулся на землю. Там, с волочащимся кончиком нейлоновой нити длиной в один фут, тянущимся от ее живота, змея с комичной поспешностью уползала прочь.

Морли в ужасе не отрывал от нее глаз. Если кто-нибудь найдет эту змею, опоясанную рыболовной леской! Потом он расслабился. При том, как змея трется брюхом о землю, нейлон вскоре порвется, если Геринг в раздражении не вывернется из петли еще раньше.

И все же ему бы надо избавиться от остатка лески, чтобы не было возможности для сопоставления; но, конечно же, он не мог попросить Грейс спрятать ее; как и не мог бросить ее в мусор для сожжения. Да нейлон и не сгорал как следует, только размягчался и издавал отвратительный запах. Нет, он вынужден будет оставить ее здесь. Риск был минимальным — Геринга с куском нейлона никто не найдет.

Во всем проекте было только одно слабое место, но тут уж ничего не поделаешь. Кто-нибудь может усомниться, могла ли змея укусить человека в лицо, находившееся высоко от земли. Однако лежак был довольно низкий, даже в той части, где его спинка приподнималась, и крупная змея могла дотянуться. Утверждение, что не могла бы, особенно если ее не дразнили, было спорным и точно доказанным быть не могло. Более существенным был тот факт, что при любых подозрениях и Морли, и его сестра были чисты — она была далеко, в городе, он — прикован к комнате наверху. Мысль об использовании удочки настолько сложна, что вряд ли об этом догадается самый проницательный шериф.

«Жаль, — думал майор, — что я не могу избавить Грейс от потрясения при обнаружении мужа. Но если я позвоню в полицию и сообщу о смерти Малколма, то придется объяснить, как это произошло, а мне совсем бы не хотелось рисковать и давать подробное описание. Да и сказать, что он мертв, я не могу, так как отсюда сверху установить это трудно. Так что эта забота ложится на Грейс. Ничего, она по натуре довольно толстокожа. Она это переживет. Да и не такая уж Малком, я думаю, большая потеря».

Произошла довольно тяжелая сцена, когда Грейс вернулась домой и обнаружила Малколма на кресле мертвым и распухшим. Но выражение его лица было мирным, алкоголь ускорил его путь к могиле, но избавил от страданий.

Прибывший вскоре шериф, похоже, был озадачен происшедшим.

— Я не могу себе представить, с чего бы змее укусить человека, который лежит в кресле и никому не мешает… разве что Ланг раздразнил ее, бросив камень, или как-нибудь еще. Но и в этом случае… не знаю.

Потом лицо его посуровело.

— В этом году в наших краях слишком много гремучих змей. Послезавтра мы планируем устроить облаву. Полагаю, вы не против, если мы охватим и ваше ранчо. Лоусоны согласились, и Уилерсоны, и Харперы.

— Я не думаю… — поспешно начал Морли, но Грейс перебила его.

— Конечно, — сказала она. — Я бы только хотела, чтобы вы провели облаву до… до того, как бедный Малколм… — Она опять рыдала.

— Вы что-то сказали? — спросил шериф, глядя на майора.

— Я только подумал, что бедная Грейс предпочла бы не иметь вокруг столько людей, кричащих и шныряющих по кустам, но… — Он пожал плечами. Когда они найдут Геринга и если найдут, петля почти наверняка изотрется. Во всяком случае, слишком решительно Протестовать он не осмелился.

— Ну, тогда решено, — сказал шериф. — Думаю, пока все.

Когда он отъезжал, Морли имел задумчивый вид. Однако вскоре просветлел. Было очевидно, что тот ничего не заподозрил, только был несколько обескуражен необычными обстоятельствами. Что касается облавы, то жаль, что Грейс так быстро дала разрешение. Правда, пока они поубивают большое количество гремучих змей — и множество других безвредных пресмыкающихся, — мудрые ветераны, подобные Герингу, будут глубоко в своих норах и в безопасности. Да и леску на себе алмазноспинная протаскает не дольше двадцати четырех часов, и прежде, чем облава начнется, предательский кусок нейлона будет всего лишь мусором в кустарнике.

В день великой облавы на змей около трех часов дня группа мужчин и юношей добралась до ранчо Ланга. Большинство из них были вооружены мотыгами, цепями и дубинами, но некоторым постарше и поуравновешеннее были разрешены дробовики. Широкой цепью они прочесывали кусты, шаря в них, крича, топая; те, кто шея впереди, чувствовали себя уверенно в высоких сапогах. Им понадобилось два часа, чтобы охватить всю территорию, наконец они перешли во владения Харпера, и шум затих.

Грейс была подавлена, но относительно спокойна; она никогда не ждала многого от жизни и теперь неожиданно осознала преимущество свободы распоряжаться своим собственным временем, собственными деньгами и собственными чувствами — в особенности последним.

Морли тоже чувствовал себя лучше. Он знал, что прежние теплые отношения между ним и Грейс быстро восстановятся и отныне он должен удерживать Грейс от завязывания знакомств с другими искателями богатых невест. До того, как появился Ланг, некоторые местные крутились вокруг, но, за исключением шерифа, они едва ли были подходящими женихами даже для такой неброской женщины, как Грейс. У шерифа же, однако, так и не появилось возможности воспользоваться своим преимуществом. Малколм Ланг, который был моложе, много обходительнее и значительно красивее, опередил его. Шериф Доусон теперь был женат. Майор подумал об этом со злорадным удовлетворением. Пусть только кто-нибудь из тех других клоунов попробует! Теперь он знает, чем рискует, и будет всерьез вставлять им палки в колеса, яростно сражаясь, — вплоть до самых грязных методов, если потребуется.

На следующее утро после облавы Морли был удивлен и несколько встревожен, когда к нему наверх заявился шериф Доусон — по личному делу, как сказал он Грейс, оставив ее внизу.

— Доброе утро, шериф, — сказал майор, внешне совершенно беззаботный. — Что привело вас сюда снова?

— Дело в том, — сказал полицейский, при этом его светлые серые глаза скользили по комнате, потом задержались на двери стенного шкафа — что мы нашли нечто интересное во время облавы на змей. Остальные не придали этому значения, но я все еще продолжал размышлять, с чего бы это гремучей змее нападать на человека, развалившегося пьяным в кресле.

Морли почувствовал, как внутри у него все сжалось под действием поделившегося адреналина и сопутствующих гормонов, но выражение лица он сохранил невозмутимым — или, по крайней мере, он так думал.

— Ну знаете ли, — протянул он, — животное не подчиняется нашим законам. Какие-нибудь парни, сидя в кабинетах, решают, как должна поступать змея, но змее-то этого никто не объяснил. Не так ли? Вы проводите много времени на природе, вы видели, какие невероятные вещи вытворяют звери.

— Но одного-то они точно не вытворяют, — последовал сухой ответ, — они не носят поясов. Мы нашли свежую змеиную кожу, сброшенную день или два назад, и будь я проклят, если на ней не было нейлоновой петли, туго завязанной вокруг брюха, — кусок рыболовной лески, двадцатифутовой, толстой, как для акулы. Я слышал разговоры, что когда-то вы были асом в ловле на удочку с катушкой.

Сердце майора сильно колотилось; это было плохо, очень плохо.

— К чему вы клоните? — спросил он, стараясь говорить ровным голосом.

— Я только подумал, что если заглянуть в этот шкаф, то можно было бы даже найти леску, из которой сделана эта петля, похоже, что она оторвалась.

Морли был в ярости, хотя лицо его оставалось невозмутимым. Каким он был идиотом! Геринг был раздражен, и даже его окрас был какой-то унылый и тусклый. Любой болван мог догадаться, что змея вот-вот сбросит кожу. Осуществление плана нужно было отложить до другого раза. Но с другой стороны, откуда он мог знать, что петля оборвется? Просто не повезло, тот самый случай, который никакая предусмотрительность не могла бы ни предсказать, ни проконтролировать.

— И в какое положение это ставит меня? — спросил он, прямо глядя на Доусона. — Я арестован? Что вы намерены предпринять?

— Я знаю, что мне следует предпринять, — сказал шериф, и неопределенность его ответа испугала Морли сильнее, чем осознание возникшей опасности минуту назад.

— Ваша сестра прекрасная женщина, — сказал затем Доусон. — Это было бы еще одним потрясением для нее после потери Ланга, если бы вас судили за убийство. Она бы потеряла и вас тоже. Ваша судьба в наших руках, у нас все одно к одному — эта кожа, и леска, и то, как умер Ланг. Да, — повторил он, — она чрезвычайно хорошая женщина; и это очень хорошее ранчо. Вы, может быть, не слышали, — сказал он, рассеянно уставившись в потолок, — что моя жена берет развод. Мы с самого начала не сошлись.

Майор минуту помолчал, хотя испытывал острое желание нового убийства. Потом спокойно проговорил:

— Грейс очень хороший человек. Но я не уверен, что она опять выйдет замуж; она скорее предпочтет остаться свободной.

— Если вы как следует замолвите слово за меня, — сказал Доусон, — она передумает. Я не Ланг. Со мной легко жить. Хорошая еда и внимание — все, что мне нужно, и тогда я приятнейший на свете человек. Она высокого мнения о вас. Если вы кого-то одобряете, то тот оказывается в выгодном положении в глазах Грейс. — Он опять поднял глаза к потолку. — Многие охотятся на змей с палкой и арканом. Во время этой облавы никто не заметил, что это была рыболовная леска. И если на то пошло, нет закона, запрещающего использовать рыболовную леску для ловли змей. Никаких вопросов никогда не должно возникнуть. Человек не поднимет шума против своего шурина — это не понравилось бы жене. Конечно, — добавил он, опустив свои бесцветные глаза на Морли, — я, само собой, спрячу эту кожу в надежное место; в своем роде это раритет. Сухая змеиная кожа хранится годами; и при взгляде на эту кожу всегда может появиться свежая мысль, что-то, что сначала ты случайно упустил. Не обязательно так должно случиться, но возможно, а в отношении убийства срока давности не существует. Как я сказал, если вы поговорите с Грейс…

— Я поговорю с ней… на днях, — мрачно проговорил майор.

— Прекрасно. — Доусон просиял. — Между прочим, я тоже не прочь выпить, как и Ланг. Но до бесчувствия я никогда не напиваюсь и под вашим окном засыпать не собираюсь. Кроме того, я, скорее всего, всю вашу рыболовную снасть буду держать внизу; ведь вам она уже ни к чему, а я всегда хотел иметь по-настоящему хорошие удочки и катушку. Ну что ж, приятно было поболтать, но я, пожалуй, пойду вниз. Грейс печет пирожки со свежими яблоками.

Морли угрюмо смотрел ему вслед. В результате всех своих проектов и надежд он сумел всего лишь сменить в своей жизни альбатроса на ястреба.

Content

Артур Порджес
КАПКАН