Синтия Асквит

Магазин на углу

Исполнители последней воли Питера Вуда без труда справились со своей задачей. Он оставил свои дела в идеальном порядке. Единственной неожиданностью оказался лежащий на письменном столе запечатанный конверт, на котором было написано: «Я никому не показывал содержимое этого конверта, не желая связываться со всякими исследовательскими организациями, но после моей смерти я разрешаю предать гласности историю, которая, насколько мне известно, совершенно правдива».

Лежащая внутри рукопись — она была написана за три года до смерти автора — гласила следующее.

«Мне давно хотелось описать историю, которая произошла со мной в юности. Я не предлагаю никаких объяснений. Не делаю выводов. Я просто пересказываю некоторые события.

Одним туманным вечером после вынужденного безделья в конторе — меня лишь недавно приняли в коллегию адвокатов — я уныло брел домой, и вдруг мое внимание привлекла ярко освещенная витрина магазина. Прочитав на вывеске слово «Антиквариат» и вспомнив, что должен купить свадебный подарок любителю старинных безделушек, я взялся за ручку зеленой двери. Она открылась с веселым перезвоном подвесных колокольчиков, и я очутился в огромном несуразном помещении, заставленном обычными для антикварных лавок сокровищами и хламом. Старинные доспехи, угольные грелки, потресканные, покрытые патиной времени зеркала, церковные одеяния, прялки, бронзовые чайники, канделябры, гонги, шахматные фигуры — предметы прежнего обихода любого размера и любой эпохи. Несмотря на царивший беспорядок, здесь не пахло пылью и унынием, которые обычно ассоциируются с подобными заведениями. В помещении горел яркий свет, в камине весело потрескивал огонь. Атмосфера была настолько теплой и радостной, что после промозглой сырости на улице магазин показался мне необычайно уютным.

Когда я вошел, молодая женщина и девушка — судя по внешнему сходству, они были сестрами — поднялись с кресел. Их приветливые, улыбчивые лица и яркая одежда совершенно не соответствовали окружающей обстановке — в подобных заведениях ожидаешь увидеть совершенно другой тип людей. Они смотрелись бы более уместно в цветочном или кондитерском магазине. Мысленно поставив им высокие баллы за поддержание чистоты, я пожелал сестрам доброго вечера. Их улыбки и непринужденные манеры произвели на меня приятное впечатление; но, хотя они весьма любезно показывали мне свои сокровища и продемонстрировали хорошее знание своего дела, мне показалось, что их не интересует, куплю я что-нибудь или нет.

Я нашел небольшое блюдо из шеффильдского серебра[1] по весьма умеренной цене и решил, что это самый подходящий подарок для моего друга. Объяснив, что у меня не хватает наличных, я спросил у старшей сестры, примет ли она чек.

— Разумеется, — ответила она и тотчас подала мне перо и чернила. — Выпишите его, пожалуйста, на «Магазин сувениров на углу».

…Я с большой неохотой покидал приветливое заведение, чтобы вновь окунуться в шафрановый туман.

— Всего доброго, сэр. Всегда рады вас видеть, приходите в любое время, — пропел мне вслед приятный голос старшей сестры, настолько располагающий, что у меня появилось ощущение, будто я прощаюсь с хорошим другом.

Примерно неделю спустя холодным вечером по дороге домой — мелкий снег хлестал меня по лицу, по улицам гулял резкий пронизывающий ветер — я вспомнил гостеприимное тепло уютного магазинчика на углу и решил снова туда заглянуть. Я оказался на той самой улице и — да! — на том самом углу.

Меня постигло горькое разочарование, причем удивительно неуместное в данной ситуации — магазин имел какой-то недоуменный сонный вид, на двери висела табличка с бескомпромиссным словом «закрыто».

Ледяной порывистый ветер вихрем кружился на углу; мокрые брюки прилипали к продрогшим ногам. Мечтая оказаться в теплом, светлом помещении, я расстроился, как ребенок, и повел себя довольно глупо — схватился за ручку двери, хотя был уверен, что она заперта, и дернул ее. К моему удивлению, она подалась, но не в ответ на мои действия. Дверь открыли изнутри, и передо мной возникла тускло освещенная фигура очень старого и почти бестелесного человечка.

— Входите, пожалуйста, сэр, — произнес тихий дрожащий голос, и я услышал шаркающие шаги, уходящие вглубь магазина.

Мне трудно описать невероятные изменения, которые произошли здесь в мое отсутствие. По-видимому, сгорел предохранитель, потому что огромная комната была погружена во мрак, в котором тускло горели всего две оплывшие свечи, и в их мерцающем свете смутно вырисовывались темные очертания экспонатов, отбрасывающих причудливые, почти угрожающие тени. Камин был потушен. Лишь одно тлеющее полено свидетельствовало о том, что недавно в нем горел огонь. Других следов тепла не было и в помине — здесь царила страшная атмосфера мрачного холода. Выражение «внезапно похолодало» звучало бы тут до смешного неуместно — по сравнению с магазином погода на улице казалась мне почти прекрасной, по крайней мере, там пронизывающий холод поддерживал бодрость духа. Так или иначе магазин производил гнетущее впечатление, а ведь в прошлый раз он выглядел аккуратным и свежим. Мне захотелось немедленно уйти, но внезапно окружавшая меня тьма поредела, и я увидел, что старик деловито зажигает свечи.

— Я могу вам что-нибудь показать, сэр? — проскрипел он, приблизившись ко мне с тоненькой свечкой в руке.

Теперь мне удалось рассмотреть его получше.

Его вид произвел на меня неизгладимое впечатление. Я смотрел на него во все глаза, и в мозгу промелькнула мысль о Рембрандте. Кто еще мог прийти в голову при виде причудливых теней на этом опустошенном лице? Мы с легкостью употребляем слово «усталый». Но я никогда раньше не думал, что оно может иметь и такое значение. Непередаваемая, терпеливая изношенность! Провалившиеся глаза казались такими же потухшими, как и камин. А изнуренная хрупкость тщедушного согбенного тела!

В голове крутились слова «пыль и пепел, пыль и пепел».

Как вы, должно быть, помните, в первое посещение меня поразила нетипичная чистота магазина. Мне вдруг пришла в голову странная мысль, что этот старик вобрал в себя всю пыль, которая может скопиться в подобных заведениях. Он и в самом деле, казалось, состоял из пыли и паутины, готовый рассыпаться от одного только прикосновения или дуновения.

Удивительно, что преуспевающие с виду девушки взяли на работу столь странное создание! «Наверное, — подумал я, — он старый слуга, которого они держат из жалости».

— Могу я вам что-нибудь показать, сэр? — повторил старик. Звук его голоса напоминал шелест разорвавшейся паутины; но в нем слышалась странная, почти умоляющая настойчивость, его глаза смотрели на меня уставшим, но в то же время жадным, пожирающим взглядом. И хотя я хотел сразу уйти — меня удручало само присутствие старого бедняги, оно наводило на меня тоску; тем не менее, невольно пробормотав: «Спасибо, я сам посмотрю», — я неожиданно для себя последовал за его тщедушной фигуркой и принялся рассеянно рассматривать различные предметы, которые на время высвечивались в дрожащем огоньке тонкой свечи.

Ледяное безмолвие, нарушаемое лишь усталым шарканьем его домашних туфель, действовало мне на нервы.

— Как холодно сегодня, — осмелился заметить я.

— Холодно, да? Холодно? Да, пожалуй, холодно. — В его бесцветном голосе звучала апатия полнейшего безразличия.

Интересно, сколько лет этот несчастный старик пребывает в столь удрученном состоянии?

— Давно здесь работаете? — спросил я, тупо разглядывая кровать с пологом на четырех столбиках.

— Давно, очень-очень долго, — его ответ был больше похож на вздох, и мне показалось, что время остановилось, оно больше не измерялось днями, неделями, месяцами, годами, а превратилось в вековую усталость, которая тянется бесконечно.

Внезапно я разозлился на старика: он меня угнетал, заражая своей изможденностью и меланхолией.

— Сколько лет, о Боже, сколько лет? — я постарался вложить в свой вопрос как можно больше беспечности и добавил шутливым тоном: — Наверное, пенсия не за горами, да?

Никакого ответа.

В молчании он пересек комнату.

— Оригинальная вещица, — мой гид показал мне причудливую лягушку, которая стояла на полке среди множества других безделушек. Судя по всему, она была сделана из вещества, похожего на нефрит, — по-видимому, из мыльного камня, решил я. Меня привлекла ее необычная форма, и я взял ее из рук старика. Она оказалась странно холодной.

— Забавная штучка, — сказал я. — Сколько?

— Полкроны, сэр, — прошептал старик, заглядывая мне в лицо. И вновь его голос прозвучал не громче шороха пыли, но в глазах появился странный блеск. Напряженное ожидание? Способен ли он испытывать такое чувство?

— Всего полкроны? И только? Я беру, — заявил я. — Не нужно заворачивать. Я положу ее в карман.

Отдавая старику монетку, я невольно коснулся его руки и чуть не вскрикнул. Я уже говорил, что меня поразил необычный холод, исходивший от лягушки, но по сравнению с этой высушенной кожей она была просто теплой! Не могу описать ужаса, который я испытал при вторичном прикосновении. «Бедняга! — подумал я, — он так слаб, ему нельзя находиться в этом безлюдном месте. Непонятно, почему добрые с виду девушки позволяют работать старому больному человеку».

— Спокойной ночи, — попрощался я.

— Спокойной ночи, сэр. Спасибо, сэр, — прошелестел слабый старческий голос, и он закрыл за мной дверь.

Пряча лицо от колючего снега, я повернул голову и увидел его бесплотную, словно тень, фигуру, которая смутно вырисовывалась в свете свечи. Он вплотную прижался к широкому оконному стеклу, и, пока я шел домой, передо мной так и стояли его усталые терпеливые глаза, смотрящие мне вслед.

Я почему-то никак не мог выбросить из головы этого дряхлого старика. Еще долго лежал в постели, пытаясь заснуть, и видел перед собой морщинистое безучастное лицо. Похожие на безжизненные планеты огромные глаза, не отрываясь, смотрели на меня, и в их немигающем взгляде было что-то умоляющее. Да, этот старик произвел на меня странное впечатление.

Даже во сне мне не удалось избавиться от него. По-видимому, мне не давала покоя его безграничная усталость, и я пытался заставить его отдохнуть — убедить его лечь в постель. Но стоило мне только уложить его хрупкое тело на кровать с пологом на четырех столбиках, я видел такую у него в магазине — только во сне она больше напоминала могилу, а парчовое покрывало превратилось в дерн — как он выскальзывал из моих рук и вновь принимался бродить по магазину. Я гонялся за ним по бесконечным проходам среди причудливых предметов, выставленных на продажу, но он каждый раз ускользал от меня.

Теперь погруженный во мрак магазин все больше и больше растягивался в размерах, постепенно превращаясь в безграничное пространство без солнца и воздуха, пока наконец я сам, выбившись из сил и едва дыша, не рухнул в могилу на четырех столбиках.

Утром мне пришлось срочно уехать из Лондона, и всю следующую неделю я провел в волнениях и тревоге, так что история с магазином на углу начисто вылетела у меня из головы. Как только врачи сообщили, что мой отец находится вне опасности, я вернулся в свое мрачное жилище. В удрученном состоянии я разбирал и складывал в стопку свои злосчастные счета и пытался придумать, где найти денег, чтобы заплатить за аренду квартиры в следующем квартале, но тут меня приятно удивил визит старого школьного товарища, который в то время был моим единственным приятелем в Лондоне. Он работал в одной из известнейших фирм, занимающихся торговлей и продажей с аукциона произведений изобразительного искусства.

Мы немного поговорили, потом он встал, чтобы раскурить трубку. Я сидел к нему спиной. Сначала раздался звук чиркающей спички, за которым последовало умиротворенное попыхивание трубки. И вдруг все эти приятные звуки перекрыл громкий возглас.

— Боже правый! — закричал он. — Где ты это взял?

Повернувшись к нему, я увидел, что он держит в руках мое недавнее приобретение — забавную маленькую лягушку, о которой я совсем забыл.

Он тщательно осмотрел ее через тут же появившееся у него в руках увеличительное стекло, поднес к газовой горелке, при этом его руки тряслись от возбуждения.

— Где ты это взял? — повторил он. — Ты хотя бы представляешь, что это такое?

Я вкратце объяснил ему, что, не желая уходить из магазина с пустыми руками, купил эту лягушку за полкроны.

— Полкроны?! Дружище, твердо сказать не могу, но считаю, что тебе улыбнулась редкая удача. Если я не ошибаюсь, то это — нефрит династии Шья. Если так, то она уникальна.

Я почти ничего не понял из его объяснений.

— Ты хочешь сказать, что она стоит денег?

— Стоит денег? Ну и ну! — воскликнул он. — Послушай, может предоставишь дело мне? Позволь передать эту вещицу к нам в фирму. Они сделают для тебя все возможное. Я смогу выставить ее на торгах в четверг.

Я не сомневался, что могу полностью доверять своему школьному другу, поэтому согласился. Он благоговейно обернул лягушку в вату и поспешил домой.

В пятницу утром я испытал самое большое потрясение в своей жизни. И учтите, слово «потрясение» далеко не всегда означает плохие новости.

Когда я открыл лежащий на грязном подносе конверт, комната поплыла перед моими глазами, и в течение нескольких секунд я был на грани обморока. В конверте оказалось извещение от фирмы господ Спанков, торговцев и аукционистов по продаже произведений изобразительного искусства «относительно продажи нефрита династии Шья за 20 000 фунтов, что за вычетом 10 процентов комиссионных составляет 18 000 фунтов», и здесь же лежал аккуратно сложенный чек от господ Спанков на имя Питера Вуда на сумму восемнадцать тысяч фунтов!

Несколько минут я стоял как громом пораженный. После разговора с другом у меня появились надежды — надежды на то, что моя случайная покупка поможет мне оплатить квартиру за следующий квартал — может быть, даже за целый год — но мне и в голову не приходило, что речь идет о такой огромной сумме. Неужели это правда? Может быть, он жестоко надо мной подшутил? Выражаясь избитой фразой, все это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Такие вещи происходят только в кино и в книгах.

Все еще испытывая легкое головокружение, я позвонил своему приятелю. Услышав его голос и сердечные поздравления, я поверил в свою невероятную удачу. Значит, это не шутка и не сон. Я, Питер Вуд, чей банковский счет в настоящее время превышен на двести фунтов, у которого, за исключением акций на сумму полутора тысяч фунтов, нет никаких ценных бумаг, в эту минуту держит в руках лист бумаги, равноценный 18 000 золотых соверенов! Я опустился в кресло, чтобы подумать, осознать, привести в порядок свои чувства. Моя голова была полна планов, проблем и эмоций, и среди всей этой каши выделялась одна четкая мысль. Как бы там ни было, я не мог воспользоваться незнанием милой девушки или некомпетентностью больного старика из магазина. Нет, я не мог принять этот щедрый подарок судьбы только потому, что по счастливой случайности купил ценную вещь всего за полкроны.

Безусловно, я должен вернуть хотя бы половину суммы моим ничего не подозревающим благодетелям. В противном случае я буду чувствовать себя вором, который под покровом ночи забрался в их магазин и ограбил его. Я вспомнил их славные доброжелательные лица. Представляю, как они удивятся, когда услышат мои потрясающие новости! Мне захотелось немедленно броситься в магазин, но поскольку еще предстояло вести дело в суде, пришлось отправиться в Темпл. Подписав чек господ Спанков, я отправил его в свой банк и выписал еще один на сумму 9000 фунтов для «Магазина сувениров на углу».

Дом правосудия я покинул только поздно вечером и, добравшись до магазина, не удивился, хотя и немного расстроился, когда увидел вывеску «закрыто». Даже если старик окажется там, мне в общем-то нет никакого смысла встречаться с ним. Мне нужна его хозяйка. Решив перенести визит на следующий день, я уже было отправился домой, как вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял старик и всматривался в темноту.

— Чем могу служить, сэр?

Его голос звучал еще более странно, чем в прошлый раз. Я только сейчас понял, что боюсь вновь встретиться с ним, и тем не менее что-то заставило меня войти. Здесь царила все та же атмосфера мрака и холода, и я почувствовал дрожь во всем теле. В помещении горели несколько свечей, которые явно зажгли только перед моим приходом. В их мерцающем свете я увидел устремленный на меня вопросительный взгляд старика.

Какое лицо! Я не преувеличивал его необычность. Судьба впервые свела меня с таким своеобразным, поразительным человеком. Неудивительно, что он мне приснился. Господи, зачем он только открыл дверь!

— Могу я сегодня что-нибудь вам показать? — его голос дрожал.

— Нет, благодарю. Я зашел по поводу той вещицы, которую вы продали мне в прошлый раз. Она оказалась очень дорогой. Пожалуйста, передайте своей хозяйке, что завтра я заплачу за нее более правильную цену.

После моих слов лицо старика озарила самая необыкновенная улыбка. Я говорю «улыбка» за неимением более подходящего слова, но как передать словами красоту того выражения, которое преобразило старческое лицо? Мягкое торжество, тихая радость, восторженное благоговение. Что за тайна предстала перед моими глазами? Словно плотная корка льда растаяла под лучами солнца — в величественном сиянии рассвета пришло искупление, и страдания отступили. Впервые в жизни я получил некоторое представление о значении слова «блаженство».

Не могу описать свои ощущения. Это мгновение, казалось, длилось вечность. Время остановилось. Мои чувства обострились.

Внезапно тишину нарушил скрип механизма старинных часов, и через секунду раздался первый удар. Я повернул голову и увидел удивительное, замысловатое произведение искусства средневекового мастера — нюрнбергские высокие напольные часы. Из углубления под расписным циферблатом появились причудливые фигурки, и, пока одна из них звонила в колокольчик, остальные с серьезным видом вышагивали в менуэте. Меня так заворожило это чудесное представление, что я повернулся к старику только после того, как смолкли последние звуки.

И обнаружил, что рядом никого нет.

Старик исчез. Меня удивило, что он оставил меня одного, и я решил осмотреть помещение. Странно, но камин, который я считал потухшим, внезапно возродился к жизни, и теперь в нем весело горел огонь; но нигде не было видно и следа старого антиквара.

— Эй? Где вы? — звал его я.

Никакого ответа. Ни звука, кроме тиканья часов и потрескивания поленьев в камине. Я обошел всю большую комнату. Даже заглянул в огромную кровать на столбиках из моих снов. Потом заметил, что рядом есть еще одна комната, поменьше. Прихватив свечу, я поспешил туда. В дальнем конце я обнаружил спиральную лестницу, которая вела на небольшую галерею. Вероятно, старик поднялся наверх. Пойду за ним. Я ощупью пробрался к лестнице и пошел по ступенькам, но они издавали страшный скрип; я почувствовал, как под ногами крошится дерево. Откуда-то потянуло сквозняком, и свеча погасла. Паутина касалась моего лица. Дальше идти не хотелось, и я отказался от своей затеи.

В конце концов, какая разница? Пусть старик прячется, если хочет!

Я сообщил ему все, что хотел, теперь можно уйти. Но когда я вернулся в основное помещение магазина, то обнаружил, что теперь там стало тепло и уютно. Почему оно сначала казалось мне зловещим?

Я вышел из магазина с отчетливым чувством сожаления — мне хотелось еще раз увидеть это сияющее лицо. Странный старик! Как я мог вообразить, что боюсь его?

В следующую субботу я был свободен и отправился прямиком в магазин, всю дорогу предвкушая встречу с благодарными сестрами, которые непременно окажут мне самый теплый прием. Когда перезвон колокольчиков возвестил о моем приходе, девушки, которые вытирали пыль с разного старья, повернулись к двери, чтобы посмотреть, кто это пришел в столь ранний час. К моему удивлению, узнав меня, они поздоровались со мной дружелюбно, но как-то вскользь, словно я был обычным посетителем.

А ведь нас связывала удивительная, сказочная история, и я ожидал совершенно другого приема. Я решил, что они еще ничего не знают, и, когда сообщил им, что принес чек, понял, что моя догадка оказалась верной. Они смотрели на меня непонимающими глазами.

— Чек?

— Да, за лягушку, которую я купил на днях.

— Лягушку? Какую лягушку? Насколько я помню, вы купили шеффильдское блюдо.

Значит, им ничего не известно, они даже не знают, что я еще раз заходил в магазин! Тогда я рассказал им всю историю.

Они страшно удивились. Старшая сестра была просто потрясена.

— Но я не понимаю! Не понимаю! — повторяла она. — Старик Холмс не должен никого впускать в магазин в наше отсутствие, не говоря уж о том, чтобы продавать какие-то вещи. Он просто присматривает за магазином в те дни, когда мы рано закрываемся, и уходит после того, как полицейский на углу заступает на вечернее дежурство. Не могу поверить, что он вас впустил и даже не сказал нам, что что-то продал. Невероятно! В котором часу это было?

— По-моему, около шести.

— Обычно он уходит в половине пятого, — недоумевала девушка. — Но, наверное, полицейский задержался.

— Вчера я пришел еще позже.

— Вы приходили снова? — спросила она.

Я вкратце рассказал ей о своем визите и о сообщении, которое передал им через старика.

— Просто невероятно! — воскликнула она. — Ничего не понимаю. Но скоро мы услышим его объяснения. Он должен прийти с минуты на минуту. По утрам он подметает полы.

Меня охватило радостное возбуждение при мысли о новой встрече с удивительным стариком. Как он выглядит при дневном свете? Увижу ли я снова его улыбку?

— Он очень стар, да? — осмелился спросить я.

— Стар? Да, пожалуй, он потихоньку сдает, но работа у нас не требует от него больших усилий. Он честный, порядочный человек. Не могу представить, чтобы он занимался какими-то тайными делами. Боюсь, в последнее время мы слишком небрежно относились к составлению каталогов. Может, он тайком продает всякую мелочь? О нет, не могу в это поверить! Кстати, вы не помните, где стояла лягушка?

Я показал полку, с которой антиквар снял нефритовое сокровище.

— А, значит, она стояла среди вещей, которые я на днях купила за бесценок. Я еще не успела их рассортировать и оценить. Не помню никакой лягушки. Ну и дела!

В этот момент раздался звонок телефона. Она сняла трубку.

— Алло? Алло? Да, говорит мисс Уилсон. Да, миссис Холмс, что случилось?

Через несколько секунд потрясенного молчания она воскликнула:

— Умер? Умер? Но как? Почему? О, мне очень жаль!

Она произнесла еще несколько слов, потом положила трубку и повернулась к нам с глазами, полными слез.

— О, Бесси, — всхлипывала она. — Бедный старый Холмс умер. Вчера, вернувшись домой, он пожаловался на плохое самочувствие, а ночью умер — у него остановилось сердце. Никому и в голову не приходило, что он болен. Бедная миссис Холмс! Что теперь делать? Мы должны немедленно пойти к ней!

Обе девушки были так расстроены, что я предпочел удалиться.

Необычный старик произвел на меня сильное впечатление, и меня глубоко тронуло известие о его внезапной кончине. Как странно, что кроме его жены, я был последним человеком, который с ним разговаривал. Несомненно, боль настигла его как раз во время моего визита. Вот почему он так внезапно исчез, не сказав мне ни слова. Может, в тот момент смерть уже коснулась его своим крылом? А эта удивительная, необъяснимая улыбка? Может, она была началом успокоения, с которым приходит понимание бренности нашего существования?

На следующий день я подробно рассказал мисс Уилсон и ее сестре о невероятном приобретении лягушки и протянул им чек. Но встретил неожиданное сопротивление. Сестры наотрез отказались принять от меня деньги. Они принадлежат мне, говорили они. Кроме того, деньги им не нужны.

— Видите ли, — объяснила мисс Уилсон, — мой отец обладал удивительным чутьем в бизнесе, у него был своего рода талант. Ему удалось сколотить довольно крупное состояние. Когда он состарился и отошел от дел, мы не стали закрывать магазин — отчасти из сентиментальности, отчасти ради того, чтобы хоть чем-то заниматься. Но доходы нас не волнуют.

В конце концов, я убедил их принять деньги, которые они, если захотят, могут потратить на благотворительность.

Я испытал огромное облегчение, когда они все-таки сдались.

Поразительная история с нефритовой лягушкой сблизила нас, и вскоре мы стали друзьями. Я теперь частенько заглядывал к ним в магазин и знал, что всегда могу рассчитывать на их дружескую поддержку.

Я не мог забыть старика, он произвел на меня неизгладимое впечатление, и я часто расспрашивал сестер о несчастном антикваре, однако они не могли рассказать мне ничего интересного. Они говорили о нем как о «милом старике», который долгие годы служил у их отца. История с продажей лягушки так и осталась загадкой — по понятным причинам сестры не хотели расспрашивать об этом его вдову.

Однажды вечером я пил чай в дальней комнате вместе со старшей сестрой и заметил альбом с фотографиями. Рассматривая его, я наткнулся на снимок человека, который имел явное сходство со стариком. Перед моими глазами предстало то же самое поразительное, странное лицо; хотя, судя по всему, фотография была сделана за много лет до нашей встречи — более округлое лицо человека на фотографии еще не приобрело того бесконечно усталого вида, который остался в моей памяти. Но какие выразительные глаза! В нем определенно было нечто неординарное.

— Какая чудесная фотография старого Холмса! — заметил я.

— Фотография Холмса? Я и не знала, что она здесь есть. Дайте-ка посмотреть.

Я передал ей альбом, и в эту минуту в комнату заглянула младшая сестра, Бесси.

— Я иду в кино, — сообщила она. — Только что звонил отец. Он зайдет через несколько минут, чтобы взглянуть на тот буфет в стиле «шератон».

— Хорошо, Бесси, я буду здесь и с удовольствием выслушаю его мнение, — ответила мисс Уилсон, забирая альбом из моих рук.

— Я не вижу фотографии старика Холмса, — сказала она.

Я показал на снимок в верхней части страницы.

— Это? — воскликнула она. — Но это мой отец!

— Ваш отец! — задохнулся от изумления я.

— Да, и более непохожих людей трудно представить. Наверное, в темноте вы просто не рассмотрели Холмса!

— Да, да, скорее всего, — быстро согласился я. Мне требовалось время, чтобы все обдумать, — ее слова меня озадачили. Какая бы ни была темнота, так ошибиться невозможно. Я ни на секунду не сомневался, что человек на фотографии и тот, кого я принял за старика-антиквара, — одно и то же лицо. Что за чудеса?

Ее отец? С какой стати он явился в магазин втайне от своих дочерей? По какой причине скрыл продажу лягушки? И почему, когда узнал ее истинную стоимость, позволил девушкам думать, что ее продал Холмс?

Ему было стыдно признаться в собственной оплошности? Или девушки скрыли от него тот факт, что продажа имела удивительное продолжение? Возможно ли такое? Что, если они не хотят ставить его в известность о своей неожиданной прибыли? Похоже, я оказался втянут в странную семейную тайну. Но кто бы из них ни скрытничал, меня это не касается. Я не собираюсь никого выдавать. Нет, буду держать язык за зубами.

По словам младшей сестры, отец вот-вот придет. Узнает ли он во мне своего покупателя? Если да, то возникнет довольно неловкая ситуация.

— У него изумительное лицо, — осторожно произнес я.

— Вы так думаете? — с готовностью откликнулась она. — Такое умное и волевое, правда? Я помню, когда был сделан этот снимок. Незадолго до того, как он увлекся религией. — Последние слова она произнесла так, словно говорила о тяжелой болезни.

— Он внезапно стал очень набожным?

— Да, — с неохотой ответила она. — Бедный отец! Он подружился с одним священником и сильно изменился. Стал совершенно другим человеком.

Голос девушки дрогнул, и я почему-то подумал, что у ее отца, наверно, помутился рассудок. Может быть, в этом кроется разгадка всей истории? Находился ли он в здравом уме во время наших встреч с ним?

— Вера принесла ему несчастье? — осмелился спросить я, потому что мне страшно хотелось побольше разузнать об этом странном человеке, прежде чем вновь встретиться с ним.

— Да, он ужасно страдал. — Глаза девушки наполнились слезами. — Понимаете… — она замялась, но взглянув на меня, решила продолжать: — Вам я могу рассказать. Я вижу в вас настоящего друга. Мой несчастный отец начал думать, что совершал очень плохие поступки. Он никак не мог успокоить свою совесть. Помните, я говорила вам о его необыкновенном чутье? Так вот, он скопил свой капитал в результате трех удивительно удачных сделок. Понимаете, ему повезло так же, как и вам, — вот почему я решилась вам рассказать. Такое странное совпадение.

Она замолчала.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил я.

— В его жизни было три случая, когда ему удалось всего за несколько шиллингов купить необычайно ценные вещи. Только в отличие от вас он знал, что покупал. Баснословная прибыль от их продажи не стала для него неожиданностью. В отличие от вас он не посчитал своим долгом выплатить компенсацию людям, которые даже понятия не имели, что отдали за бесценок настоящее сокровище. В конце концов, большинство коммерсантов тоже не стали бы об этом задумываться, не так ли? — оборонительно спросила она. — Итак, отец становился все богаче и богаче… Несколько лет спустя он познакомился с тем священником, и в нем стала развиваться своего рода… э-э-э… болезнь. Он стал думать, что в основе нашего состояния лежат сделки, которые ничуть не лучше воровства. Горько раскаивался в том, что воспользовался неосведомленностью тех троих людей. К несчастью, ему удалось выяснить, что в дальнейшем произошло с каждым из тех, кого он называл своими «жертвами». Как это ни ужасно, но все трое умерли в нищете. Это открытие повергло его в страшную печаль. Двое умерли, не оставив после себя детей, поэтому отец не смог исправить положение, поскольку не нашел никаких родственников.

Сына третьего человека он нашел в Америке: но тот тоже умер, не оставив семьи. Так что моему несчастному отцу не удалось загладить вину. Он только об этом и думал — как загладить свою вину. Мысль о неудаче терзала его до тех пор, пока он окончательно не лишился рассудка. Все глубже и глубже окунаясь в религию, он вбил себе в голову странную идею — она стала для него настоящим наваждением. «Если я дам кому-нибудь возможность совершить хороший поступок, — говорил он, — я как будто бы сам его совершу. Христа распяли за наши грехи. Я трижды согрешил против него, поэтому должен сделать так, чтобы благодаря мне кто-то совершил три хороших поступка, которые уравновесят мои собственные грехи. Только так я смогу искупить свои преступления перед Христом, потому что мои деяния — преступление».

Мы спорили с ним, пытались убедить его, что практически каждый на его месте поступил бы подобным образом. Все было напрасно. «Другие пусть судят себя сами. Я-то знаю, что поступал скверно», — стонал он. Идея искупления становилась все более навязчивой. Она превратилась у него в настоящую манию!

Он решил найти троих человек, которые своими хорошими деяниями смягчат ту боль, которую его «три преступления» — как он их называл — причинили Богу, и принялся разыскивать дорогие и обязательно невзрачного вида произведения искусства, которые предлагал за несколько шиллингов.

Бедный мой отец! Я никогда не забуду его радость, когда один человек вернул вазу, которую купил за пять шиллингов, а потом обнаружил, что она стоит шестьсот фунтов. «Вы, наверное, ошиблись», — заявил тот человек. Точно так же, как вы, благослови вас Бог!

Пять лет спустя произошло еще одно подобное событие. Господи, как счастлив он был! Ему удалось уравновесить два преступления — он искупил две трети своих грехов!

Затем последовали долгие годы мучительных разочарований. «Не будет мне покоя никогда. Нет, нет и нет — до тех пор, пока я не найду третьего», — говорил он.

На этом месте своего рассказа девушка заплакала. Закрыв лицо руками, она пробормотала:

— Ах, если бы только вы пришли раньше!

Я услышал мелодичное позвякиванье колокольчиков.

— Как он, должно быть, страдал! — сказал я. — Я рад, что мне посчастливилось быть третьим. Теперь он доволен?

Она опустила руки и непонимающе уставилась на меня. Я услышал звуки приближающихся шагов.

— Замечательно будет встретиться с ним снова, — улыбнулся я.

— Встретиться с ним? — изумленно повторила она. Шаги становились все ближе.

— Да. Я ведь могу остаться и увидеться с вашим отцом? Я слышал, как ваша сестра сказала, что он скоро придет.

— А, теперь понятно! — воскликнула она. — Вы имеете в виду отца Бесси! Но мы с Бесси всего лишь сводные сестры. Мой несчастный отец умер много лет назад».

Примечания

1

Медный сплав, покрытый слоем серебра. Технология известна с середины XVIII века, в середине XIX в. вытеснена гальванопокрытием. — Примечание верстальщика.

Content

Синтия Асквит
Магазин на углу

Примечания