Ирина Белояр

Двенадцать часов, которые потрясли Клеткинштат

Цепрянец проснулся. Ноги болели. Голова чугунной болванкой грозила продавить изголовье кровати, а заодно и пол. Вплоть до цементной стяжки.

Не открывая глаз, Цепрянец пошарил на тумбочке, извлек пару таблеток из общей кучи и отправил в рот. «Когда-нибудь меня обязательно отравят», — подумал он с надеждой, но потом рассудительно добавил: «А… кому я нужен. Вот раньше…»

Лежа с закрытыми глазами и прислушиваясь к побоищу таблеток с организмом, Цепрянец (Цезарь-Елизавета I-Петр I-Рузвельт-Ярослав Мудрый-Наполеон-Екатерина-Цицерон) вспоминал вкус былых побед и порох сражений, обижался на судьбу, жалел себя, сетовал на неблагодарных соотечественников.

Он был одним из первых. Он помнил время — двадцать лет назад — когда гигантский, обнесенный колючей проволокой комплекс был отдан под проект гения Клеткина (кодовое название — «Гены древних героев»). Гений Клеткин… Цепрянец хмыкнул. Да, гений в некотором роде. Гений пиара. Гениальный проныра… Цепрянец (тогда его звали иначе) сам был среди тех молодых генетиков, которые методом мозгового штурма разработали и раскрутили многообещающее дело. Большинство из них стали первыми добровольцами, и не всем повезло. Клеткин так и не стал ничего себе вводить, а злые языки утверждали, мол, руководителю проекта не чужды гены академика Лысенко…

Цепрянец почти не помнил своего научного прошлого. Много кем он успел побывать за первые десять лет.

Из тех ребят только двое осталось в нынешнем аппарате: Гиппократ и Авиценна. Правая и левая рука Клеткина. «Точнее, его правое и левое полушарие», — ядовито подумал Цепрянец.

Эксперимент шел себе и шел, комплекс разросся, превратился в город. Были ошибки. Были трагические ошибки. Мы их учитывали и совершенствовали методику испытаний. И все бы ничего, но Клеткину очень хотелось стать царем.

Подогреть рядовой персонал и профанов-добровольцев оказалось сложно, но можно. Сложно было перебороть обычную человеческую инерцию. Зато — легко подобрать ключики к группам людей, зная их основные психологические составляющие… началась смута. Сначала — на административном уровне. Потом — на общегородском. Потом Центр генной инженерии номер один (в простонародье — Клеткинштат) затребовал у правительства статус республики. Случилось это при поддержке ООН: к тому моменту научный персонал и население города включали в себя представителей сорока с лишним стран мира (формально) и практически всех известных мировых культур (в силу генных модификаций).

Началась долгая изнурительная тяжба, осложненная партизанщиной населения, карательными акциями властей, диверсионной деятельностью и тех, и других. Тогда-то в проекте появился закрытый пункт: «Универсальный политик». Двухступенчатый синтез: на первом этапе воспроизводились гены лучших умов человечества, на втором — подбирались необходимые комбинации и подходящий носитель. Наиболее удачной моделью оказался Цепрянец.

Свежеиспеченный суперполитик быстро освоился с новым именем, обжился с генотипом и — с благословения народа — рванул в бой.

В ход шли любые средства. Он был везде. Один и тот же человек с пламенной речью выступал перед собранием ООН — и с черным от пороха лицом вдохновлял ниндзя, спецназовцев и прочих генетических зомби на битву с карательными отрядами метрополии. Просматривал километровые отчеты об экономическом состоянии — и сочинял шифрованные письма агентам Клеткинштата, рассеянным по всему миру. Статус Центра эволюционировал по классической схеме: резервация — колония — республика…

Цепрянец еще помнит свой первый выезд в качестве президента, во главе официальной делегации, в столицу метрополии. «Да-да, господин Цепрянец, мы действительно отказались от радикальных исследований в области генной инженерии. Наши эксперименты направлены на совершенствование продуктов питания и оздоровление народонаселения,» — с наклеенной улыбкой врал министр генетики, а по залу, с такими же наклеенными улыбками, бегали улучшенных форм референтки, у дверей торчали столбом улучшенных форм охранники, и улучшенных скоростей официанты разносили улучшенные вина…

Пройдет совсем немного времени — и агенты донесут президенту, что копии всех отчетов об исследованиях, проводящихся в Клеткинштате, уходят прямехонько в Министерство генетики метрополии. Цепрянец узнает, что Клеткин купил себе право быть царем. Вернее — наместником.

Тогда-то президент впервые, с болью и возмущением, почувствует, что его кинули…

Постанывая, Цепрянец спустил с кровати скрюченные подагрой ноги. Вот так. Позади борьба за статус республики. Позади — долгая, изнурительная работа по установлению порядка и государственности, реализация проектов экономического развития, и прочая, и прочая… Таланты генетических отцов и матерей исчерпаны, остались только презентованные ими болячки — подагра, эпилепсия и еще много всяких радостей, от попыток запомнить которые у президента начинала болеть голова.

Потому что синтезировать гены мы научились, а исключать из них наследственные пороки до сих пор не умеем…

Это еще что. Первые эксперименты иной раз давали эффекты от трагических до комических: доброволец начинал полностью имитировать поведение «генетического родителя». По улицам ходили (и до сих пор встречаются) тупые римские легионеры, красотки-одалиски, торопившиеся при приближении мужчины закрыть лицо, а один тип, которому ввели неочищенный препарат некоего философа, месяц отравлял своим зловонием воздух, сидя в бочке напротив здания мэрии…

Цепрянец получился вполне нормальным. Только периодически менял сексуальную ориентацию. Да, и некоторые его любовницы и любовники жаловались, что во сне он разговаривает на нескольких языках и отвечает самому себе. Но это, собственно, и все.

Охая, президент доковылял до окошка и глянул на улицу. Ветер рванул вверх и в сторону ярко раскрашенное полотнище, рисунком похожее на персидский ковер — знамя Республики, в честь Дня Независимости вывешенное под окном отца народа. На знамени причудливо сплетались элементы символики самых разных государств и самых разных культур, подаривших Клеткинштату свое наследие.

У дверей кто-то вежливо кашлянул.

— Знаю, знаю, — не оборачиваясь, ответил Цепрянец. — Опять ругаться будете, что подставляюсь под снайперов. Ну, кому нужно в меня стрелять?

— Господин президент, хочу напомнить, что еще год назад такая угроза была более чем реальна.

— Время идет. Ситуация меняется. Почему вы не хотите идти в ногу со временем?

— Береженого бог бережет, — ответил Годунов.

«Классический вариант, — подумал Цепрянец. — Идеально заботливый и предупредительный царедворец. До последнего момента будет прикрывать властителя собой, но в случае смерти оного окажется ближе всех к заветному местечку на троне. А потом развяжет войну… Впрочем, какой я царь — под патронатом наместника метрополии…»

— Надоело все, — буркнул он. — Представить себе не можете, до чего надоело. Все. Начиная от чертовой подагры и заканчивая этой поганой летаргией, в которую впала наша республика.

— Я бы на вашем месте не слишком уповал на летаргию, господин президент. С восточной окраины опять идут нехорошие слухи.

— Вы им верите, Борис? Не смешите меня. Хотите, я скажу, откуда ноги растут у этих слухов? Из агитационной кампании, которую я сам придумал и провернул. Когда мы боролись с самогенщиками. Вы уже забыли, какие листовки мы распространяли среди населения? «Люди! Не доверяйте подпольным продавцам, не покупайте несертифицированный генный материал! Я, мать двоих детей, еще вчера была Еленой Прекрасной. Сегодня у меня, как у Цербера, две головы и, вдобавок, рыбий хвост!» Какой идиот может поверить в эту ахинею? А? Правильно: люди. Причем, дурацким листовкам из почтового ящика верят больше, чем гениальным речам с трибуны. — Цепрянец хмыкнул. — Только представьте: Елена Прекрасная с рыбьим хвостом ползает от одного почтового ящика к другому, пугая соседей двумя звериными головами вместо одной женской. С ума сойти можно.

— Завтракать пойдете в холл, или принести вам кофе сюда?

— Сюда, если вас не затруднит. Сегодня я что-то еле двигаюсь.

Борис бесшумно растворился в дверном проеме.

Месяц назад президент начал уговаривать господина Клеткина подобрать ему другой генотип. «В этом качестве я себя уже выработал, — объяснял Цепрянец. — Кроме того, мне по болезни давно пора на пенсию, в соответствии с законом о гуманизме, который я сам же и сочинил. Препятствуя мне, вы подрываете мой авторитет… Я уж не говорю об элементарной этике». Клеткин кивал головой: «Что-нибудь придумаем.» Клеткин шутил: «Как же так, вы — наше знамя, символ республики! Ай-ай-ай, господин президент, а если из-за вашего исчезновения начнется смута?» Клеткин просил: «Не так спешно. Десять лет вы жили с генотипом, идеально подогнанным под ваш носитель. Над новым — работать и работать»… и тому подобное, до бесконечности. За весь месяц никто не явился к президенту взять пробы носителя.

Раньше в потайном ящичке стола Цепрянец хранил заначку генматериала. Знал о ней только Авиценна — левое полушарие Клеткина. После того разговора, месяц назад, к президенту наведался весьма назойливый журналист Гермес, мать его Гера… Исчезла не только заначка, даже самые обычные транквилизаторы.

Приложив серьезные усилия, Цепрянец оделся и доковылял в холл.

— Борис! Я передумал. Тащите завтрак сюда. И еще: я собираюсь прогуляться, а вы меня очень обяжете, если не станете навязывать мне эскорт.

Ситуация действительно изменилась за последнее время. Раньше персонал выложил бы у порога живую баррикаду из собственных тел, надумай президент погулять в одиночестве. Сейчас Цепрянец просто выслушал очередную нотацию, и, тяжело перенося собственный вес с трости на больные ноги и обратно, вышел за дверь и потащился, щурясь от яркого солнца, вдоль нарядной мраморной стены, раскланиваясь со встречными, как деревенский староста: «Доброе утро, господин президент!» — «Спасибо, и вам того же». — «С праздником, господин президент!» — «И вас с праздником, барышня. Да здравствует наша вольница, так? Хе-хе».

Да-да-да. Он все еще популярен. Популярен настолько, что ни одна сволочь в Республике не станет в него стрелять в этот день — день, связанный с его именем.

Но как же надоело быть просто символом, черт побери, дьябло, фак ит к еханной матери…

Этот огромный комплекс — единственный в Республике легализованный центр по продаже генматериала. Сертифицированного, разумеется. Все мелкие лавочки Цепрянец волевым решением прикрыл, так как уследить за ними на предмет контрафакта было практически невозможно. Ничего страшного, Республика небольшая, из любого ее угла в столицу можно добраться за полсуток. Каждый день не наездишься — ну, и нечего менять генотип слишком часто, подобные метаморфозы чреваты разгулом энтропии. Она и так разгуливает, в виде подпольных продавцов, но все же в разумных пределах: продавцы боятся властей, покупатели — получить рыбий хвост и две башки Цербера, хе-хе. За пределами центра можно купить только генматериал для растений и скота, но с этим делом фермеры и сами экспериментируют вовсю: президент лично ездил вручать официальную премию республики простому крестьянину Яриле, вырастившему клубнику размером с баскетбольный мяч.

«Что же они так долго возятся? — нервничал Цепрянец. Раньше обработка проб носителя занимала полчаса. Президент ждал в процедурной уже больше полутора. Опять возобновились боли, а таблеток он с собой не взял, склеротик старый. — Может быть, тесты усложнились за последние годы? Целая вечность прошла…»

В конце концов, красавица Диана, озаряя сиянием все вокруг, впорхнула в комнату. На лице ее было старательно изображено самое искреннее разочарование.

— Господин президент! Мне очень жаль, но у вас слишком сложный носитель. В центре в настоящий момент нет ничего подходящего.

Цепрянец от изумления даже рассердиться забыл.

— Вы что, сударыня, за маразматика меня держите? Это мой носитель — сложный? Знаете, сколько генмодификаций у меня было? И ни одной — повторяю: ни-од-ной с серьезными побочными эффектами!

— Ну как же — ни одной, — криво усмехнулась женщина. — Хотя бы ваша нынешняя модификация. Эпилепсия, больные ноги…

— Это я слышу от доктора генетики? Вы не понимаете разницу между побочным эффектом и коррелирующим признаком?!

— Последние исследования в нашей области позволяют предположить, что явления, ранее определявшиеся, как коррелирующие признаки, на самом деле могут являться еще не изученными побочными эффектами неудачной генмодификации, — оттарабанила красавица и неумолимо вздернула точеный подбородок.

Президент усилием воли загнал поглубже просившийся на волю текст, посчитал в уме до десяти и ровным голосом произнес:

— Хорошо. Я поставлю вопрос иначе. Сколько вы хотите за то, чтобы предоставить в мое распоряжение генматериал, может быть, не совсем, но наиболее подходящий?

— Это — проверка, господин президент?! — очень натурально возмутилась Диана, и со слезами в голосе добавила:

— Я никогда в жизни не брала взяток. Иначе я бы здесь не работала. Вы же сами провели кампанию против коррупции в сфере генетического бизнеса!

Цепрянец сделал самый проникновенный голос, на который только был способен. Когда он выбирал подобные интонации в прежние времена, половина кворума на заседании ООН плакала навзрыд.

— Это не проверка, Диана. Перед вами не должностное лицо. Перед вами — старый измученный человек, который давным-давно заслужил право на отдых. Доченька, у меня болят ноги и раскалывается голова. По утрам тяжело подниматься с постели. А время от времени я теряю сознание и прихожу в себя с прокушенным языком. Пожалейте меня, девочка. А заплатить я вам заплачу. Сколько хотите. Больше, чем можете попросить.

— Господин президент, — вздохнула женщина. — Поверьте, мне очень жаль. Я бы и без денег помогла, будь такая возможность. Только возможности нет. Решившись на этот шаг, я рискую потерять все. Совсем все. Должность, степень и — что самое страшное — нынешний генотип.

— Я не подписывал такой законопроект! — изумился Цепрянец.

— Не подписывали. Закон внутриведомственный, направленный на борьбу с халатностью персонала. Господин Клеткин, видимо, не хотел беспокоить вас из-за мелочи.

Цепрянец очередной раз — уже который раз за этот непродолжительный разговор — проглотил собственные эмоции.

— Хорошо, Диана. Я не буду вас подставлять. Могу я переговорить с вашим начальством?

— Да, конечно, — оживилась красавица и спешно вывела на листочке несколько круглых цифр. — По этому телефону, будьте добры, — улыбнулась она, пододвигая президенту аппарат.

— Спасибо.

— Не за что. Вот только…

— Да?

— Господин президент, боюсь, доктор Эскулап тоже не сможет вам помочь. Такого рода разрешения должны исходить от самого господина Клеткина.

Трудно передать все то отчаяние вперемешку с обидой и унижением, которое обуревало несчастного политика в этот солнечный день в этом солнечном скверике, стройными рядами пирамидальных яблонь украшавшем двор центра по продаже генматериала. Сссвволочь Клеткин. Какая же сссвволочь. Чего ты боишься, Клеткин? Боишься, что я снова стану молодым, здоровым и разрушу твое сонное царство, пущу под откос твой хлипкий медикаментозный тоталитаризм?.. Между приступами благородного негодования мелькнула предательская мыслишка: вообще-то этот самый тоталитаризм выстроил ни кто иной, как ныне здравствующий президент господин Цепрянец… Ерунда. Сейчас не важно — кто выстроил. Важно, кому это на руку.

Внезапно в голову пришла отчаянная идея. Цепрянец ее с возмущением отмел. Она опять пришла. Опять отмел, уже без возмущения, но — с доводами рассудка: «Ты столько времени держал в страхе подпольный бизнес. Теперь тебе ни одна собака не скажет, куда обратиться.»

Но идея удобно расположилась в мозгу и уходить ни в какую не хотела. И Цепрянец сдался. Нужно попробовать. Нужно сделать все возможное, чтобы душа потом не болела — мог, но не попытался…

Идти было не меньше трех кварталов, но президент не стал брать такси. А зря, между прочим. На выходе из центра он заметил парня с плоским бесстрастным лицом ниндзя. И уже подходя к притону с веселеньким названием «Бахус и сыновья», нечаянно обернувшись, увидел то же самое лицо. Или другое? Все они одинаковые… Или эта сука посадила мне на хвост стукача? Хотя — почему она? Возможно, шпик вел меня с самого утра. Возможно, он уже не первый день меня ведет… Поздно. Цепрянец отмел неактуальные мысли и решительно вполз в ворота заведения.

На крыльце скучали два идиота — Ахилл и Гектор, вышибалы Бахуса. За несколько минут, пока президент ковылял от калитки до дверей, ребята сообразили, кто к ним пожаловал. Когда Цепрянец остановился перед нижней ступенькой отдышаться, оба уже стояли на вытяжку.

— Муза, воспой президента, политиков сына! — проревел Ахилл.

— Редко который сей скромный приют посещает! — добавил Гектор.

«Лучше бы помогли лестницу осилить, — с досадой подумал Цепрянец. — Жертвы первых экспериментов, перо Клеткину в задницу!» — рассердился он. Однако тут же до него дошло, что первые эксперименты — заслуга не столько Клеткина, сколько его собственная… «Ладно, не ворчи, — строго сказал себе президент. — Зато сексапильные ребятишки. В лучшие времена они бы тебе понравились».

— Воины, дайте старику пройти, — вздохнул Цепрянец.

Ахилл понял, посторонился. Гектор оказался еще сообразительнее: поддержал гостя под локоть и проводил в зал.

— Кого я вижу! — прогрохотал жирный Бахус. — Симбионт, старая развалина, сколько лет, сколько зим! Ладно, ладно, по плечу хлопать не буду, и так еле стоишь. Присаживайся, дружище! Рассказывай.

— Угостил бы чем-нибудь, что ли.

— Да я бы угостил, только запамятовал, чего можно предлагать посетителям, а чего нельзя, — захихикал хозяин.

— Кофе-то можно, — буркнул президент. — Кофе я никогда не запрещал.

— Сейчас будет, — Бахус ухватил за задницу пробегающую нимфу. — Слыхала, чего гость заказал? Давай быстро.

— С праздником, господин президент, — промурлыкала официантка и нырнула за стойку.

— Да уж. С праздником, — с горечью откликнулся Цепрянец.

— Что-то случилось, господин президент? — удивился Бахус.

— Да перестань ты ради бога. Какой я тебе господин? Мы же в одной команде начинали. Как тебя звали тогда, помнишь?

— Нет, — сокрушенно покачал головой хозяин. — А ты помнишь, как тебя звали?

— Тоже нет, — вздохнул Цепрянец. — Иногда так хочется вспомнить…

— Чего это тебя на ностальжи потянуло? — хитро подмигнул Бахус. — Заскучал в начальственном кресле? Или расколоть на что-нибудь хочешь?

— Хочу, Бахус, — твердо сказал политик, глядя в глаза собеседнику.

…Девчонка принесла кофе. Потом — еще кофе. Потом — старое терпкое вино из заповедного угла погреба. Потом, в приступе доверия к посетителю, хозяин вытащил из собственных запасов какую-то запрещенную слабонаркотическую бурду…

— Сочувствую, — серьезно проговорил Бахус. — Больше того — верю. Но, видишь ли… ты сам не понимаешь, чего просишь.

— Только не рассказывай мне сказку про двухголовых чудовищ и рыбьи хвосты, я не впечатлительный.

— Причччем тут хвосты. Ты вообще в курсе, откуда идет большая часть самогена? Нет? Так я тебе скажу. Помнишь гибель склада, того, где Че арестовали?

Цепрянец помнил. В том отсеке хранились самые ранние образцы. Что-то погибло, что-то унесли захватчики, что-то растащили мародеры.

— Двух красавцев у входа видел? Думаешь — из первых? Ни фига. Самогенщики.

— Впечатляет. Но ведь самоген появился раньше, чем разнесли хранилище.

— Раньше у Че в лабораториях полно своего народу работало. И воровали не что-нибудь, а качественный материал. Но Клеткин основательно почистил штат, это тебе должно быть известно. От отчаяния подпольщики отправились брать тот дрянной склад… Вот так. А ты что думал? У нас улицы кишат генетиками-самородками? А то ты не знаешь, кем они кишат.

Цепрянец знал. Улицы кишели преимущественно дебелыми атлетами и сочными плодовитыми красавицами. И — шпиками. Причем, вполне сертифицированными. Политика Центра, епт… Куда ж я глядел? Ведь последних думающих собаками травил…

Просветление в мыслях закончилось потемнением в глазах. Эта капля переполнила нынешнюю чашу. С президентом случился приступ.

…Когда Цепрянец пришел в себя, его стариковскую пасть заботливо распирала хохломская ложка, рядом сидела официантка, а выше застила потолок гигантская фигура хозяина заведения.

— Хорошо, будь по-твоему, — тихо сказал Бахус, когда девчонка ушла. — Но учти: если ты — провокатор… Тебе не жить.

Почти без надежды президент взглянул на старого смутьяна.

— Слушай внимательно. Как добраться до Дырявой Кочки, тебе объяснять не надо.

Не надо. Деревенька Дырявая Кочка располагалась на восточной окраине города. Из этого-то местечка и ползли всякие неправдоподобные слухи, смущавшие умы горожан.

— С автострады по грунтовке налево. И — до конца. В поле, в полукилометре от деревни увидишь старый сарай. Войдешь в сарай и будешь ждать. Дождешься — спросишь графа.

— Мне сослаться на тебя?

— Не надо. Он уже знает.

Бахус сочувственно посмотрел, как бывший друг поднимается со скамейки.

— Может, тебе одного из моих героев с собой дать? Донесет до места.

— Не надо, Бахус. Внимания привлекать не хочу.

— А так — не привлекаешь, — усмехнулся хозяин.

— А так, — вздохнул президент, — гуляет себе по городу старая выжившая из ума развалина. Ну и пусть себе гуляет, кому дело до символов прежних побед?

Отмерив черепашьим шагом квартал, Цепрянец оглянулся. Хвоста нет. Однако же это ничего не значит… «Сейчас я буду заметать следы», — азартно подумал президент, подошел к краю тротуара и, дождавшись такси, поднял руку.

Машина тормознула.

— Добро пожаловать, господин президент, — широко улыбнулся водитель.

Цепрянец замешкался:

— Прошу прощения, у вас уже есть пассажир.

— Ничего страшного! Это наш гость из метрополии, осматривает город. Ему будет интересно проехать мимо апартаментов первого человека Республики. Присаживайтесь, господин президент.

— Э-э-э… вообще-то мне в другую сторону.

— Все равно — не страшно. Наш гость располагает временем.

«Что за навязчивый сервис, — подумалось политику. — Уж не от господина ли Клеткина мне этот сувенир? Надо быть осторожнее,» — сообщил он себе, втискиваясь на переднее сиденье.

— Познакомьтесь, господин президент, это — господин Альберт Эйнштейнберг, академик, мировое светило тотальной экстраполистики. Академик, это — президент Республики, господин Цепрянец.

Господа с недоумением воззрились друг на друга. Первым подал голос Цепрянец:

— Прошу прощения, ваш генотип…

— Нет-нет, — тут же вмешался расторопный шофер. — Совпадение. Редкое совпадение имен и внешних характеристик. По статистике — один случай на миллиард.

— Ну, да, конечно же. Простите мой старческий склероз, господин академик. Запамятовал, в метрополии ведь не проводятся радикальные исследования по генетике. Мои извинения.

Эйнштейнберг прочистил горло.

— Извините мне встречную бестактность… вы — действительно президент?

— Академик вчера побывал на приеме у мэра, — опять вмешался водитель.

— Ах, вон что, — улыбнулся Цепрянец. — Как бы вам объяснить, господин Эйнштейнберг…

— Зовите меня просто Альберт, — прервал его академик.

— Разумеется, Альберт, — понимающе улыбнулся Цепрянец. — Скажите, в какой мере вы ориентируетесь в генной инженерии?

— На уровне обывателя, — пожал плечами ученый и уточнил:

— … у себя на родине. У вас, должно быть, дворовые мальчишки смыслят в этой дисциплине больше, чем наши интеллектуалы.

— Наши дворовые мальчишки… они, знаете ли, очень разные. В принципе — да, есть очень перспективная молодежь… но — ладно. Видите ли (не побоюсь показаться излишне романтичным) каждая новая генмодификация — прыжок в пустоту. Мы никогда не можем предположить заранее, какие черты характера генетического родителя возобладают в его э-э-э… инкарнации кроме желаемых. Да и знаем ли мы, что было скрытой причиной тех или иных достоинств? Создал бы Зигмунд Фрейд свою бессмертную теорию, не будь он в глубине души закомплексованным ребенком?

Академик понимающе кивнул.

— То же и с нашим мэром. Исторического Соломона отличала не только мудрость, но и любовь к роскоши, придворным ритуалам. А если еще учесть, что генотип нынешней супруги мэра — Царица Савская…

Президент улыбнулся и развел руками.

— Понимаю, — ответил ученый.

— Вот так. А большинство моих генродителей — люди прагматичные. И не стали бы дожидаться экипажа, когда быстрее дойти пешком.

— Разумеется, — пробормотал Эйнштейнберг. — Простите, предрассудки. К аудиенции у мэра я готовился три дня, а знакомство с вами — как снег на голову.

— И для меня, Альберт. Но я чертовски рад с вами познакомиться.

— Господин президент, — опять встрял шофер. — Все же куда мы едем? Впереди — проспект, сворачивать раньше или позже?

— Позже, позже, — отмахнулся Цепрянец. — Я скажу, когда. Кстати, Альберт, вот еще одна достопримечательность города.

— Где? — оглянулся ученый.

— Да вот же, слева от вас. Думаю, у проспекта мы встали надолго, есть время разглядеть.

Цепрянец внутренне усмехнулся и указал на «сigarrillo» — автомобиль нового поколения, полностью автоматизированный, с бортовым компьютером вместо водителя. Где-нибудь в Москве такую машину мог себе позволить средней руки коммерсант, а в Республике — пожалуй, только Цепрянец и Клеткин, но они оба — старые консерваторы.

— Эту машину мы зовем Терпсихорой, — ласково сообщил президент. — По имени танцовщиц нашего ансамбля. Девушки стали лауреатами фестиваля в Крыму два года назад. «Cigarrillo» — их приз.

«Сигара» торжественно стояла посреди площади, испещренная автографами самих танцовщиц, а также знаменитостей, удостоивших своим присутствием фестиваль — Майи Плисецкой, Игоря Моисеева, Анны Павловой, Фреда Астера…

Но гостя заинтересовали не автографы.

— Хотите сказать, все балерины являются Терпсихорами?

— Да, а что вас удивляет? Поверьте, разработать генотип гораздо сложнее, чем его многократно продублировать.

— А как же они общаются между собой?!

— Ах, это, — рассмеялся президент. — Видите ли, имя генродителя — честь, но не обязанность. Люди практичнее, чем их тщеславные части характера. Наши Терпсихоры оставили себе имена собственных носителей: Майя, Исидора, Анна… Но в официальные моменты, разумеется, звучат оба имени: Терпсихора Майя, Терпсихора Исидора…

— Поехали! — обрадовано сообщил шофер.

— А вас, друг мой, — обратился к нему академик, — случайно, не Юрием зовут?

— Меня? — удивился шофер. — Нет. Меня зовут Гарри. Господин президент, а за проспектом — куда?

— Пока — в центр. Конечно, если наш гость не возражает.

— Нет-нет, будьте добры. В центре я еще не был. Вилла господина Соломона за городом, а до аудиенции я узнал много нового о жизни генмодифицированных фермеров…

Ученый тактично умолк.

— Альберт, простите мое невежество, а что это за наука такая — тотальная экстраполистика?

Академик открыл было рот, но ответить не успел.

— My god!!! — выдохнул водитель.

Пассажиры обернулись: один — назад, другой — к зеркалу заднего вида. Было на что посмотреть. За ними, в трех метрах, плавно скользила музейная «сигара» — Терпсихора.

— Какой… — президент хотел выругаться, но вовремя вспомнил о госте. — Какой умник…

Но договорить не успел. За проспектом Терпсихора обогнала такси и начала разворачиваться прямо посередине полосы. Цепрянец мельком заметил в ее салоне плоское лицо камикадзе…

«Сигара» пробила парапет и, как летучая рыба, ушла в экологическую достопримечательность города — венецианский канал. Следом за ней, не справившись с управлением, отправил машину в канал Гарри.

Шофер и пассажиры подпрыгнули, когда такси ударилось о воду, а скоро могли уже наблюдать за окнами серебряных золотых рыбок, мохнатых кальмаров, глазастых медуз, этикетки от Нескафе, окурки от Мальборо, презервативы от Кардена…

— Наберите воздуха в легкие, — посоветовал водитель. Пассажиры дружно вдохнули.

— Фак… не открывается! — сообщил Гарри и добавил:

— Не расслабляйтесь!

«Должно быть, не в первой ему падать в канал,» — механически отметил Цепрянец.

Гарри не обращал внимания на пассажиров — не до них. Все двери в машине заклинило. Водитель откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и глубоко вздохнул.

«Черт, ведь это меня вели, — расстроился президент. — Как же глупо погибать вот так…»

Следующим его ощущением была холодная с привкусом солярки вода.

Когда политик открыл глаза, рядом с ним — нависая над ним — находились мокрый шофер и сухой академик.

— М-м-м, — президент попытался овладеть гортанью, — Гарри, вам удалось открыть двери?

— Не удалось, господин президент.

— А как же…

— Долго объяснять. Вы в порядке?

Цепрянец сел. Помотал головой.

— Нормально вроде… ненамного хуже, чем вообще в последнее время. Альберт! Какого черта? Почему вы — сухой?

— Все очень просто. Перед аварией вы, господин Цепрянец, интересовались: что такое тотальная экстраполистика. Вам это по-прежнему интересно?

— При чем здесь?..

— При том, что вы наблюдаете принципы тотальной экстраполистики в действии.

— Это — как?

— Принципы относительности экстраполируются абсолютно на все реалии жизни. Относительно Волги, в которой я тонул в детстве, ваш канал — тонюсенький ручеек, а в ручейке очень трудно намокнуть полностью. Коллега Хуан Матус из Латинской Америки называл этот феномен смещением точки сборки.

— Вы — мистик? — угрюмо поинтересовался Цепрянец.

— О нет, я всего лишь косный, материалистично настроенный тотальный экстраполист, — улыбнулся ученый.

Президенту, не смотря на оскорбленные ньютоно-картезианские чувства, очень многое еще хотелось выяснить у Эйнштейнберга, но реальность напомнила о себе резкой болью в ногах…

— Мне пора. Господа, последний вопрос: кому из вас я обязан спасением жизни? Судя потому, что я мокрый — не принципам тотального экстраполизма… Как вас зовут, юноша? — обратился он к водителю.

— Гарри, господин президент, с вашего позволения, Гарри Гудини.

— Моя признательность, Гарри…

— Мне весьма неудобно, господин президент… Хозяин кафе «Бахус и сыновья» звонил мне на мобильный, просил догнать вас и отвезти, куда скажете. А я утопил машину и чуть не утопил вас обоих.

— Ох уж мне этот скепсис, — фыркнул Эйнштейнберг. — Сдается мне, широкая общественность еще не готова принять идеи тотальной экстраполистики.

— Гарри! — Цепрянец вцепился в мокрые лацканы куртки водителя. — Я устал, болен, а вы — единственное существо, которому я могу доверять. Проводите меня до восточной окраины города.

И еще один немыслимо утомительный путь одолел Цепрянец. Распростившись у канала с академиком, а у городских ворот — с Гарри, политик тяжелыми короткими переходами двинулся по сельскому шоссе в сторону Дырявой Кочки.

Отойдя от города метров на сто, оглянулся. Следом за ним из тени на дорогу вынырнул давешний плосколиций утопленник… Или просто похож? Все они одинаковые.

От противоположной стены отделилась другая фигура, полуголая, и плюнула в ниндзя чем-то из духовой трубки. Тот забился в судорогах. «То ли умирает, то ли трансформируется. Может, будет у Бахуса теперь еще один безмозглый вышибала, — Цепрянец пожал плечами. — Мне-то какое дело,» — и решительно пополз в сторону деревни.

…Сарай пошатывался под ветром, куски рубероида на крыше колыхались подобно крыльям птицы, открывая просветы в солнечное небо. На подгнившие укосины было страшно смотреть. Президенту стало нехорошо. Потом — совсем нехорошо. «Когда же за мной придут?» — подумал Цепрянец, и опять провалился в черную муть приступа.

Когда он пришел в себя, вокруг были не гнилые доски сарая, а ровные каменные стены, уходящие так высоко вверх, что потолок прямо скажем немаленького зала казался величиной со столовое блюдо. Кроме ковра, на котором лежал президент, в зале ничего не было. Стены были испещрены рисунками варварскими и дикими, от мамонтов палеолита до детально выписанных сатанистских ритуалов… Цепрянец не сразу заметил, что возле него кто-то стоит.

— Добро пожаловать, господин президент, — произнес некто смуглый, не то креол, не то моджахед. — Желаете отдохнуть, или проводить вас в кофейный зал?

— Э-э-э… — собрался с мыслями Цепрянец. — Позвольте, молодой человек, а когда я смогу увидеть графа?

— Магистр примет вас в любой момент.

— Очень хорошо, тогда проводите к нему. А кофе подождет, и отдых тоже.

…Двери, двери. На дверях — пентаграммы, внутри пентаграмм — рогатые и безрогие, длинные и короткие, узнаваемые и неузнаваемые твари. Все это вспыхивало ярким светом, когда люди проходили мимо.

Одно изображение приковало взгляд президента: ундина с длинным хвостом и гигантских размеров сиськами, похожими на надувные шары. По мере того, как Цепрянец глазел на эти своеобразные особенности рельефа, картинка пришла в движение: ундина плеснула хвостом по нарисованной воде и обдала зеваку фонтаном вполне материальных брызг. Лукаво сощурилась, колыхнула внушительным бюстом и высунула длинный зеленый язык.

Президент мотнул головой — наваждение не исчезло. В панике он перевел взгляд на противоположную стену. Здесь на двери красовалась туша спящего звероподобного монстра, сплошь поросшая анютиными глазками и львиным зевом. Цветочки шевельнулись, зверь вздохнул…

— Вы в порядке, господин президент? — спросил полукреол-недоараб.

Цепрянец набрал в грудь воздуха и кивнул. Дальнейший путь он проделал, глядя строго в затылок провожатого и стойко игнорируя вспыхивающие то слева, то справа пентаграммы.

…Тяжелая дубовая дверь без рисунков и символов. Сопровождающий постучал. Ухнула сова. Пролетела летучая мышь. Из-за угла, лязгая цепями, выскочил безголовый призрак, не вписался в поворот, рухнул на гранитный пол и растекся светящейся лужицей. «Вот непруха», — пожаловалась лужица и вытянулась вверх, возвращая себе прежние очертания. Фантом намотал на руку обрывки цепей и побежал дальше.

Из-за двери раздалось: «Si puo»[1].

Его светлость стоял спиной к вошедшим. Высокий, грузный, копна черных волос с проседью.

— Привет, старина, — не оборачиваясь, проговорил он с легким итальянским акцентом. Голос был незнакомый, а вот интонация кого-то смутно напомнила президенту. Ладно, так или иначе скоро все выяснится.

Провожатый помог политику опуститься в кресло и молча ушел.

Цепрянец ждал, скользя взглядом по стенам и столам комнаты. Утомившись изумляться за нынешние сутки, просто отметил, что лаборатория вполне обычная, так, ничего себе древняя лаборатория. В такой вполне мог трудиться доктор Фауст, или, скажем, Авиценна… продажная шкура Авиценна… тьфу, проехали.

Хозяин резко развернулся, в два шага покрыл расстояние от окна до кресла, на котором сидел президент, и уселся на край столешницы.

— Сколько лет, сколько зим, — усмехнулся он в густую бороду.

— Мы знакомы? — осторожно спросил Цепрянец.

— А как же, — ответил его сиятельство и отбарабанил пальцами по столу: «о, белла — чау, белла — чау, белла — чау, чау, чау»…

— Ты?! Джузеппе? Че? Как тебя звать-то теперь?.. — сипло пробормотал президент (в горле пересохло).

— Снова Джузеппе, — ответил граф. — Все возвращается на круги своя. Вот и ты пришел.

…Мой вероломный друг и честный враг. Сколько лет мы с тобой бок о бок… Помнишь, боролись за становление Республики? Тогда ты был Гарибальди. Тогда мы еще — в одной связке… В одной связке мы были и потом, когда гигантские дыры зияли в защите молодой Республики, и убийственный воздух метрополии сочился через эти дыры. Ты был моим лучшим агентом в самом жерле вражеской столицы, и звали тебя Исаев… А когда все население Клеткинштата ликовало на улицах, празднуя первый в истории Республики День Независимости, ты, незаметный и неузнанный, спускался по трапу в моем личном маленьком аэропорту. Я ждал тебя в тот день, выпить по рюмочке чего-нибудь, что сам выберешь, но ты не пришел. И я не слышал о тебе еще два года, пока, наконец, не понял, кто мешает мне наводить порядок в государстве.

Тогда ты уже был Че. Собрал добровольцев, ушел в горы и развязал партизанскую войну. Устроил на меня три покушения, все три — неудачные. Пытался похитить Клеткина, но похитил подставу. Наконец, организовал налет на тот злополучный склад, и там я схватил тебя. Собственноручно я поставил под текстом приказа резолюцию: расстрелять.

А потом своими же собственными руками я организовала твой побег. Душка Че, я так радовалась, что побег удался. А ты исчез, вероломный.

Партизаны откатились обратно в горы и схоронились там. Стало тихо. Лишь год спустя из города начали сотнями пропадать люди, а из паршивой деревеньки Дырявая Кочка поползли по всей Республике скользкие щупальца слухов…

— Ну что, — мягко проговорил граф. — Кто старое помянет, тому глаз вон?

И тут Цепрянец разрыдался.

— Я не хотел, — срывающимся голосом пробормотал он. — Я не хотел тоталитаризма, веришь? Меня… меня используют как… вешалку для знамени!..

— Верю, — ответил его светлость. — В конце концов, мы всего лишь то, чем нас делают гены. Хотя гены мы выбираем сами.

Он взял президента под локоть, подвел к чудовищному сооружению, похожему на дыбу и гильотину одновременно. Невесть откуда у него в руках появился миниатюрный инкрустированный кинжал.

Политик напрягся.

— Не пугайся, — усмехнулся итальянский изверг. — Мне ведь тоже нужно брать пробы носителя.

…Кровь из надреза на запястье по каплям падала в сомнительного вида колбу с каким-то веществом. Где-то на двадцатой капле внутри начал клубиться дым. Потом яркая плеть огня вырвалась из горлышка и устремилась в бесконечно далекий потолок. По мутной поверхности стекла с бешеной скоростью стали проноситься надписи.

Наконец огонь утих, дым развеялся, а на дне колбы оказалась шустрая ящерка.

Его сиятельство подошел к стеллажам и начал перебирать маленькие разноцветные пакетики. Большая часть пакетиков возвращалась на место, но несколько штук перекочевали на столешницу. Какое-то время граф созерцал их, передвигал туда-сюда, как руны, потом вздохнул и опять вернулся к стеллажу.

В дверях появилась крепкая фигура в камуфляже.

— Синьор, срочно!

…Через пару минут его светлость ворвался в лабораторию:

— Ты навел, подонок? — прогремел он.

Цепрянец быстро сообразил в чем дело.

— Джузеппе, клянусь, нет! За мной был хвост. Его обрубил человек Бахуса. Но, видимо, хвост был не единственный!

— Ладно, — рявкнул граф, метнувшись к столу. — Выяснять некогда. Мы уходим, а ты уж как-нибудь сам.

Он сгреб со столешницы отобранные пакетики, сунул в горсть президента:

— Разберешься.

И — не успел Цепрянец моргнуть глазом — вокруг него был уже не зал, уставленный чудовищными атрибутами алхимии, а старый сарай с гнилыми укосинами и дырами в потолке.

Окончательно сбитый с толку, политик добрался до двери, и, наконец, узрел причину паники: от края деревни в сторону сарая двигалась цепь черных точек.

«Черта лысого, — думал Цепрянец, лихорадочно перебирая пакетики. — Графа уже не достать, да и я вам просто так не дамся».

Упаковки были с надписями. «Это — не пойдет, — бормотал Цепрянец, — и это не пойдет, зачем менять шило на мыло… это — тоже не годится, совсем уж без мозгов оставаться не хочется… А это — что?.. Неужели… правда?!»

Перед глазами опять поплыла черная муть, третий раз за сегодняшний день. Ох, как не вовремя… Дрожащими пальцами президент разорвал пакетик. Капсула упала вниз. Почти теряя сознание, Цепрянец рухнул на четвереньки, и, воя от боли, слизнул драгоценный препарат с грунтовки, прямо с пылью.

Чернота отступила. Президент медленно поднялся, уже почти равнодушно наблюдая за приближающимися ниндзя, монахами Шаолиня, русскими спецназовцами…

Опоздали. Трансформация шла вовсю. Сперва перестали болеть ноги. Потом появилась легкость в голове и приятная упругость мышц… «Спасибо, друг», — проникновенно подумал тот, кто до этого был Цепрянецем. «Сочтемся, бывший, — раздался в мозгу смешок графа. — Беги уж…»

Тот, кто был президентом, подбросил в воздух остатки глянцевого пакетика с разорванной пополам надписью «Хирон», и, весело цокая копытами, поскакал к лесу.

2003 г.

Примечания

1

Можно (итал.)

Content

Ирина Белояр
Двенадцать часов, которые потрясли Клеткинштат

Примечания