Ирина Белояр

Картошка и саксофон

Фаусты наших дней

— Опять?!

— Не могу я там больше. Иссяк. Не злись.

— Уже не злюсь. Я просто тебя тихо ненавижу.

— Подожди… Не сошелся свет клином на этой дыре. Сейчас я возьму саксофон и пойду в метро. Играть на саксофоне. Зарабатывать деньги.

— Ну-ну.

— Правда. Возьму и пойду. Не веришь?

— Верю, что пойдешь. Не верю, что деньги.

— Вероничка, солнышко, не плачь.

— А я плачу?

— Внутри плачешь. Я чувствую.

Пауза.

— Я люблю тебя.

— А толку?..

Я взял саксофон и пошел в метро. Стоял в переходе между Серпуховской и Добрынинской, играл на саксофоне. «Summertime», томный и нежный, как негритянская ночь, «Feelings», надрывный и жалостный, как сексуальный акт на излете, потом еще что-то… а мимо шли дети с надувными шариками, дяди с дипломатами, тети с хозяйственными сумками, юноши с конспектами, девушки с банками хольстена… Я играл, а внизу проезжали поезда, я играл, а наверху пролетали кометы и спутники, я играл, а мимо проходила жизнь…

* * *

— …Гадюшник ему, видите ли, не нравится. Другие терпят, а он не может. Я вот скриплю зубами, но держусь. Потому что хорошее место в солидной фирме. Хотя мне, между прочим, тоже ох как не нравится, когда эта жирная свинья хватает меня за коленки.

— Кто тебя за коленки хватает?

Наталья обернулась, вздернула подбородок:

— Тебе какое дело?

— Просто интересно, что он в них нашел.

Вероника сделала большие ледяные глаза:

— Ты бы лучше посуду убрал. Опять мне?

— Посуду убирать — не мужское дело.

— Вот именно. А мужик в этом доме — я.

Ненавижу эту Наталью. Все понимаю, но ненавижу. Ненавижу, когда она приходит. Сам не знаю как, но тарелка подлетела в воздух и звонко треснулась об пол. Все это будто бы мимо меня случилось.

— Знаешь что! — вскочила Вероника.

Но я уже перегорел. Начал сгребать посуду со стола…

Они продолжали треп в комнате, я не прислушивался. Черный кот Шайтан сидел на кухонном подоконнике с прижатыми ушами, медитируя на голубей. Голуби возились на соседском балконе. Вяло так трепыхались, нехотя. Я их понимаю: на термометре тридцать градусов. Теневая сторона, называется.

Ледяная вода наждачной шкуркой сдирала жару с кожи и муть с мозгов. Ванную, пожалуй, имеет смысл носить с собой. Невозможно так жить.

Шайтан дожидался меня под дверью. Глаза широко раскрыты, взгляд тяжелый, как у Вероники.

Я протянул ему пустую ладонь. Шайтан прищурил желтый глаз.

Я протянул ему вторую пустую ладонь. Шайтан чихнул, обиделся и ушел.

Оба ушли — он на кухню, я в комнату.

Они продолжали треп в комнате. Вошел — замолчали. За молчанием последовал вопрос, которого я ждал и боялся целых три дня:

— Ты картошку сажать когда поедешь?

— Посажу.

— Когда?

— Сказал же, посажу я твою картошку. Выкопаю и еще раз посажу.

— Шлея под хвост попала?

— Намордник надоел.

Я хлопнул дверью и ушел. Один. Без саксофона.

Ненавижу эту Наталью. Все понимаю, но ненавижу. Сидел на лавочке с банкой пива, медитировал на голубей. Какое же отвратное чувство — беспомощность.

* * *

Стемнело, утихла жара. Мы с Шайтаном торчали на балконе и медитировали на небо, потому что голуби спать ушли.

— О чем думаешь? — вяло поинтересовалась Вероника.

— Думаю, зачем возникла Вселенная.

— Ну, да. Это же лучше, чем решать экзистенциальные проблемы.

— Посажу я твою картошку.

— Выкопаешь и еще раз посадишь. Я помню.

— Ну, а какого черта тогда.

— Я вот тоже думаю… Мы очень похожи с тобой. И у обоих кризис. Выжаты досуха. Тащить друг друга больше не можем. Можем разве что помочь утонуть.

— Все будет хорошо.

— Не будет.

— Давай завтра поговорим.

— Давай.

Шайтан ушел в комнату. Я стоял на балконе и медитировал на небо. Самма-тайм…

— Ты чего спать не ложишься?

— Проблему решаю, — смятый чинарик полетел вниз. — Экзистенциальную.

— Ложись. Говорят, Менделеев периодическую таблицу во сне увидел.

— Я ж не Менделеев.

— Слава богу, — зевнула Вероника. — Зачем нам еще одна периодическая таблица.

Шайтан вернулся на балкон, уселся в плетеное кресло.

Его парадная поза выражала решимость сказать что-то чертовски важное.

Прокашлялся и сказал:

— Ну вот, мы, похоже, пришли к некоторой переломной точке.

Моя челюсть поехала вниз и, кажется, стукнулась о крышу проходящего трамвая.

— Только без истерик, — предупредил кот. — Не люблю истерик.

Стало как бы светлее, и, возможно, даже проснулись голуби. Вероника вздохнула во сне и повернулась на другой бок.

— Ну — и чего? Сколько раз ты — еще в детстве — бродил по улицам, заглядываясь на освещенные окна, и фантазировал, что вот там, за этими окнами, ВСЕ ИНАЧЕ?? Сколько раз глазел на небо и думал на кой хрен оно создано??? Сколько раз загадывал, что вот, сейчас свернешь за угол, а там — ангел или дьявол, кто-то, кто все изменит, объяснит хотя бы???? Я пришел! Говорить будем или резину жевать?????

Самма-тайм высушило слюни во рту. Трамвай пересек траекторию полета вороны, огромная синяя гусеница, как будто так и надо. В комнате спала Вероника, на полу валялись неубранные останки разбитого мной по злобе инопланетного звездолета.

— …Я — часть той силы… — засмеялся кот. — Дальше-то помнишь?.. Не пугайся. Нет никакого дьявола. Все сущее — от Бога. Дьявол — лишь система искажений реальности. Ты по-прежнему хочешь узнать, на кой хрен это все возникло?

Кот вырос в размерах, в его фигуре обозначились человеческие пропорции, а на лице — тяжелые складки и выпученные базедовы глаза зрелого Жан-Габена.

— Из ничего ничего не берется. Захочешь — поймешь.

Я не успел вцепиться в перила — пытался, но не успел. Восьмой этаж….

Этюд первый: Чудо-юдо-рыба-пес.

— …А с плавниками гораздо удобнее, — она беззвучно засмеялась. Рыбы вообще не умеют звучно смеяться… Что за ерунда, и откуда такое приходит в голову? Естественно, не умеют. С каких пор у нормальных, живых рыб потусторонние свойства.

С плавниками действительно удобнее. Теперь можно поспорить с волнами, а прежде я был их игрушкой. Так вислоухий пес, что часто плещется у берега, играет с облизанными морем обломками бревен.

Когда я опрокидываюсь на спину, я чувствую глазами длинное солнце, что колышется над водой, как стебель морской капусты на песчаном дне, и это бывает так, как будто прикасаешься к чуду… откуда я знаю слово «солнце»? А откуда я вообще знаю все слова? Я не знаю, откуда знаю. Это всегда было.

Что значит слово «всегда»? Оно такое зеленое, как Черное море…

…Почему море — черное?!

Меня охватывает ужас. Резко всплываю, распихивая плавниками ростки кораллов.

И на какое-то мгновение море действительно чернеет.

Море сердится на меня за то, что я испугался.

Море сердится на меня за то, что я назвал его черным?

Оно сердится на меня. Неважно, откуда я это знаю.

Рыжая астерия лежит на дне, раскинув в стороны длинные лапы. Я не знаю, откуда я это знаю, но у меня тоже будут лапы. Только не такие, как у астерии. Скорее — как у пса, который приходит поиграть со щепками. А может, как у чайки, что садится на воду ловить рыб… а я тоже буду их ловить, когда у меня вырастут лапы?

Вот тут нет вразумительного ответа. Таинственный источник знания думает: то ли — да, то ли — нет.

А зачем чайка их ловит?

Опять что-то непонятное. У чайки нет солнца?..

…больше похож на пса, чем на рыб. Исчезли жабры, а я так и не понял, зачем они были. Вроде жабры нужны рыбам, потому что у них тоже — как у чайки — нет солнца.

В моей жизни все больше потустороннего. Только что слышал музыку и голос бога. Музыка мне понравилась, бог — нет. Я не понимаю, зачем музыка и зачем голос, но разницу очень даже чувствую.

Мои лапы похожи на лапы чайки.

Очень тревожно.

Почему-то кажется, что мое зеленое «всегда» вдруг станет черным, и море уйдет.

Я не знаю, откуда я это знаю.

А еще кажется, что раньше моря не было, и солнце было другим.

И так — много-много раз…

А еще кажется, что раньше я был больше чем море…

Что значит «раньше»? Это ведь не то же, что «всегда»?

Что это? Море опять сердится на меня.

Что это?? Море cтановится черным.

Что это??? Море уходит!

…не сердится — теряет силу! Оно уйдет совсем, и я останусь на песке, царапая лапами голое дно.

А потом меня вытолкнет в пустой и страшный мир богов, в мир, где есть «раньше» и «позже», где нет «всегда».

И я, наконец, узнаю, что там, на том свете, за пределами мира…

…НО Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО ЗНАТЬ!!!!!..

* * *

— …вот Шурка завтра придет, он тебе все подробно расскажет, а заодно про майю, про Дао, про инь с янем. Что психиатору не успел рассказать, все тебе. На здоровье.

— Причем здесь Шурка?

— А я причем?

— Ты — материалист.

— Материалисты не спрашивают — зачем. Их больше волнует — как.

— Дудки. Как — отвечает религия. За семь дней и так далее. А зачем — религия умалчивает. И увидел Он, что это хорошо. Искьюсство ради исскьюсства. Без прикладных целей.

— Иди сюда…

— Шакал ты паршивый, уже надрался! Чуть волосы мне не спалил!

— Извини. Ну, подпалил чуть-чуть. Зачем тебе так много волос?

— Ты можешь со мной поговорить? Просто поговорить о вечном?

— Для вечного я еще недостаточно надрался… Иди сюда.

— Ну тебя к черту.

— Как скажешь. Сейчас пойду к черту.

— Кобель и алкаш.

— Хорошо. Говори, что хотела. Я слушаю. Очень внимательно.

— Смотри. Допустим, волосы у человека — просто так. Чтобы росли.

— Какая глубокая мысль.

— Не хихикай. С позиции самих волос они существуют просто так, шоб было. А с позиции человека у них конкретная прикладная функция. У человека есть прикладная функция с точки зрения микробов…

— Которые часто воруют синицу, которая часто пугает пшеницу…

— Не перебивай. Волосы нужны для экологического равновесия организма. Микробы и люди — для экологического равновесия некоего очень крупного организма.

— Ага.

— Земля и прочие — для экологического равновесия планетной системы.

— Ага…

— Для чьего экологического равновесия существует Вселенная? Какова ее прикладная функция? Это и будет ответ на вопрос: зачем она возникла.

— Тогда наливай.

— Перетопчешься.

— Наливай. Я сейчас окончательно надерусь, буду ни на что не способен, кроме как встать в позицию… то есть, на позицию господа-бога и сразу тебе скажу, какая прикладная функция у Вселенной…

— …баба ушла, вот ты и психуешь. Вернется. Они всегда возвращаются, — в питейном тумане лицо Вероники искажалось, трансформировалось, пока не стало похоже на зрелого Габена с базедовыми глазами:

— Все прячешься? О чем бы не думать, лишь бы не думать… Ну-ну. Так и сдохнешь — ни черта не поймешь. Асфальт, между прочим, уже близко.

Этюд второй: Стены.

Что-то там из Тибетской Книги Мертвых…

Их — четыре. Как положено. У каждой — своя концепция.

Но где-то должна быть дверь. Это — обязательное условие игры.

Дверь непременно должна быть.

Первая стена (кажется, восточная). Здесь нарисован колодезный журавель. Здесь люди живут так, как жили века и века. Скошенное сено и овощи в погребах. Мокрое тряпье над тыном. Корова на лугу — я почти слышу, как она мычит… а может быть, действительно слышу — слухом памяти.

Люди. Он хочет ее. Она его не хочет, но надо продолжать род. Летят в реку купальские венки. Строится новая хата, под порогом — череп убитого коня.

Горит дом, задетый случайной молнией; орут бабы — и скоморохи; буйствует моровая язва — и опричнина; дети прячутся в погребах, а солнце — в тучах; брешут собаки, разбегаются со двора кошки, разлетаются из-под стрехи птицы, бродят по дорогам ватажники и прокаженные…

Кошмар… но разве мы на этот свет в бирюльки играть пришли? Если действительно хочешь выбраться наружу — чем плохо: мешок картошки, петух под окошком, хорошо в краю родном, пахнет сеном и еще чем-нибудь.

Я знаю все, что там будет.

В этой стене нет моей двери.

Отхожу от нее, не прикасаясь к холстам.

Как чувствует себя крыса в лабиринте — выбирает, думает, ориентируется по едва заметному току воздуха, что прикасается к лапкам? Я себя тоже как-то чувствую.

Вторая стена (видимо, южная).

Балкон. Увитые плющом стены. Готические своды, безжизненные в своей чопорности — и эпикурейский разгул страстей, умопомрачительная паутина интриг под этими сводами.

Она хочет его. Он ее не хочет, но надо соблюдать приличия.

…Увядшие дамы специальной спицей изгоняют вшей из высоких причесок

…заключаются перемирия, разжигаются войны

…надрывается дыба, скрипит испанский сапог.

Осанна.

Он любит ее. Она его не любит, но надо куда-то пристариваться… пристраиваться, то есть.

Горят еретики — враги народа. Черные кошки с опаленными хвостами разбегаются от костров. Скрипит гильотина: ей все равно, хронический неудачник — или зарвавшийся удачник… да: ей, в принципе, все равно.

…Увядшие дамы расшнуровывают корсеты пристариться к кому-нибудь на старости лет

…обезглавленные кавалеры приветствуют дам

…охладевшая рука горячего Абеляра

…горячая боль изверившейся Элоизы.

Аминь.

Это я тоже помню.

И знаю все, что там будет.

В этой стене нет моей двери.

Отхожу от нее, не прикасаясь к холстам.

Если я в поисках двери сорву холст, придется пройти нарисованный здесь путь по новой. Нечем дышать. Нечего есть. Валюсь с ног. Надо срочно найти свою дверь.

Третья стена (должно быть, западная).

Надрывается поршень, скрипят гусиные перья.

Бога нет.

Есть разум.

Природы нет.

Есть среда обитания.

Есть напыщенная премудрость дешевой софистики: нафразить, насловить, натуманить погуще — чем больше тумана, тем очевиднее, что истина где-то рядом.

А еще есть дикари, которые меняют золото на стекляшки.

И есть еще ниггеры, которые выращивают маис, поют джаз и прячутся в таинствах вуду.

…утопший в прогрессе умный головастик промеж рукописей и перфокарт; затраханый эстетикой гедонист, остро отравленный китайской кухней под мышьячным соусом, предусмотрительно изготовленном доброжелательной невесткой; бравый атавист, поимевший Чогори, лишивший невинности амазонские джунгли, внедрившийся в космос и лопающий дичь руками под благосклонным взглядом английской королевы…

Кажется, и это все уже было.

Кажется, и это все уже знаю.

Кажется, и в этой стене нет моей двери.

Я еще подумаю, пожалуй.

Прошлое обрушивается на меня водопадом образов, чувств, идей, тошноты, усталости и боли.

Неужели все уже было? Неужели нет ничего такого, чтоб без усталости?

Люк в полу.

Здесь нет холста.

И не надо, так знаю.

Люмпены. Воры. Алкоголики, наркоманы, калеки безродные, вокзальные проститутки и прочие божьи люди.

Ха! Делать надо хорошо. Плохо — само получится.

Люк на потолке… рано. Не святой.

Четвертая стена (судя по всему, северная).

Больница с борделем, сауна с теннисным кортом, яхта с полем для выездки. Одичалая иномарка, одичалый пиджак, одичалая лексика.

Он хрюкает от облегчения, с трудом разрешившись от семени.

Она хрюкает в унисон, подводя в уме несложное сальдо.

Где-то на Кавказе горят дома.

Где-то в Москве взрываются люди.

Где-то в Швейцарии лежат деньги.

Пирамидальная структура денег.

Пирамидальная структура общества.

Пирамидальная структура сознания, напоминающая муравейник…

Мне точно не сюда.

Маленький (с полшага шириной) чуланчик между северной и восточной стеной.

Здесь нет холста.

Здесь — дверная ручка.

Здесь — неизвестно, что будет.

Здесь — Свобода.

Моя ладонь лежит на дверной ручке.

Мое сердце замирает на границе между прошлым и будущим.

Мои мысли остановились.

Мое тело от волнения готово осесть на пол…

…Но я уже знаю, что там.

Там — еще одна комната, такая же, как эта.

В той комнате тоже придется искать дверь…

* * *

Я сидел на лавочке, пил пиво и медитировал на голубей. Это вам уже известно. Ну так вот, я не один там сидел, только не сразу заметил. Когда заметил, спросил:

— Дед, как по-твоему, зачем возникла Вселенная?

— Рыбки хочешь? — с готовностью откликнулся дед.

— Давай.

— Это не покупная рыбка. Зять на Волге нарыбачил.

— Здорово.

— Может, ты и водки хочешь?

— Водки не хочу, жарко. Ты про Вселенную не ответил.

— А чего про нее отвечать? Вселенная — сон, который снится Создателю. Это из дзэн-буддизма, кажется. А может и не оттуда. Не помню.

— Ну, ты даешь, дед!

— Это ты даешь. Далась тебе Вселенная. С бабой поругался или с работы уволили?

— И то, и другое. Ясновидящий, что ли?

— Да нет. Просто давно живу.

Мусорная птица голубь пришла выяснить — а чего это мы тут жуем?

— Я музыкант, дед, понимаешь. А не торгаш. И торгашом быть не хочу.

— Чем торгуешь?

— Уже ничем.

— А раньше?

— А раньше… чем только не торговал. Шмотками, дисками, пластиковыми стаканчиками. Дисконтными картами еще торговал. Фишка такая: сначала тебя обдерут как липку, а потом с отобранного тебе же скидку сделают.

— Молодцы, — уважительно кивнул собеседник.

— Никогда не покупай дисконтные карты, дед.

— Не буду.

— Правильно.

— А ты чем-нибудь другим торгуй.

— Не хочу.

— А чего хочешь?

— Музыку играть.

— Музыку не едят.

— Музыкой дышат.

— А воздухом сыт не будешь.

Около нас крутились птицы, кошки и собаки — все чего-то хотели: то ли есть, то ли музыку играть…

— Так ты мне скажешь, зачем вся эта херня возникла?

— Ну, если настаиваешь… Была у Бога и Дьявола общая игрушка — прозрачный шарик, посередине разделенный диском. А игра заключалась в следующем: Бог делает — Дьявол переделывает. У кого лучше получится.

— Ага.

— Дьявол все время проигрывал, потому как Бог создавал быстро, а тот за ним не успевал. Вот он и решил сыграть ва-банк. Внушил одному человеку мысль, что на самом-то деле Земля не плоская, а круглая, а вокруг нее не твердые небеса, а целая бесконечная Вселенная. Человек призадумался — и шарик вывернулся наизнанку.

— Одной силой мысли? Вот это да!

— Тогда ж духовное было определяющим, это потом все наоборот стало. Шарик вывернулся наизнанку, Земля — круглая, вокруг нее — остальной материальный мир, а Бог с Дьяволом оказались внутри. Поэтому теперь у нас сознание — внутренняя особенность материи. И назад — никак.

— Значит, Вселенная возникла, потому что Дьявол захотел переиграть Бога?

— Значит, так.

— По ошибке, стало быть.

— Понравилась тебе сказка?

— Нет.

— Тогда сочини такую, чтобы понравилась.

— Я не хочу сочинять. Я знать хочу.

— Человек знает только то, что сам сочинил. А больше ничего знать нельзя. Бог-то ведь внутри, а не снаружи.

— Солипсист несчастный.

— Не выражайся… Захотел любить — придумал любимую. Захотел ненавидеть — придумал врага. Чего придумал, тем и живет.

— А если ничего не придумал?

— Тогда не живет.

— Я мыслю — значит, существую… А тебя самого-то устраивает притча, которую ты сочинил?

— Да у меня их много.

— Чего ж ты мне эту рассказал? Получше не нашлось?

— Прятаться ты любишь. Расскажу получше — спрячешься в нее. А в эту не захочешь.

— Вредный ты тип, дед.

Он поднялся со скамейки. Помолодел, стал выше ростом. И на кого-то очень похож… на меня, елки-палки!

А чего ж я хотел, беседуя с собственным зеркалом?

* * *

«Я люблю тебя все-таки.

Почему-то мне кажется: чтобы ни произошло в жизни с нами обоими — умирать я буду у тебя на руках. Всегда вот так:

— Как у вас дела?

— Да разошлись, сколько можно.

— Хи-хи… опять?

А потом и хихикать перестали…

Ты возвращаешься, когда мне плохо. Ты возвращаешься, когда нужен. А потом становится еще хуже.

В позапрошлом году. Я подошла — ты стоял и смотрел в окно — и уткнулась лицом между лопаток. Я никогда не доставала выше лопаток, даже на каблуках.

Ты в ту ночь назвал меня не моим именем. Не знаю, заметил ли ты, что я совершенно искренне ничего не заметила.

В прошлом году. Я ходила по улице, прожигая панораму горящими глазами. Я сшибала мебель и нечаянно ломала металлические ложки, и все было потрясающе здорово… а когда он закрыл за собой дверь, занесла его номер в черный список — и вечером позвонила тебе. Но ты был пьян.

Мы провозились всю ночь: оба очень хотели, чтобы чего-нибудь получилось, но ни черта не получилось, ни у тебя, ни у меня.

Дело не в тебе. И не во мне. Просто выдохлись. Исчерпали друг друга. Уже не сможем друг друга вытащить, только утопить.

Иди к черту. Считай, что я опять бегаю по улицам, прожигая панораму горящими глазами и прочее. Не звони мне. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра…

Я сама тебе позвоню.

Крепко целую.

Твоя».

— …КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ОПЯТЬ РЕФЛЕКСИРУЕШЬ?! ВТОРОЙ ЭТАЖ ПРОЛЕТЕЛИ, ТЫ ЧТО — БЕССМЕРТНЫЙ??????????

Этюд третий: Истукан. Драйв

— С ума взбеситься можно. Так прямо взял — и моргнул?

— Чтоб я сдох.

— Не нааадо… подыхать. А вот я попробую?

— Э! Не стоит.

— Да ладно, я одним глазком, — Ольга наморщила лоб и уставилась — одним глазком — в деревянные глаза деревянного истукана. С минуту покачивала головой вправо-влево, потом разочарованно заявила:

— Не хочет.

— Я пошутил.

— Тыыыы!

Большая, мягкая, якобы сердитая кошка прыгнула — я оказался на кушетке навзничь и укушенный.

— Ты все врал.

— Да.

— Не было никакого наваждения.

— Не было.

— И никаких джунглей не было.

— Никаких.

— И Африки никакой не было.

— Ее вообще не существует.

— Вот именно… что? Африка есть! Опять врешь?

— Нет.

— Она на карте нарисована!

— Это другая Африка. В которой я был, той не существует. Правда.

Танюха улыбнулась:

— Ну вас на фиг.

— Пральна. На фиг его.

— Да нет, я думаю — не врет. Состояние нужно особое.

— Ага. Травки хочешь?

Танюха молча слезла с дивана и подошла к истукановой морде. Эта морда мне снилась по ночам, в красном мороке вставала перед глазами, когда я был возбужден или рассержен. Я имел неосторожность посмотреть на нее (ох, уж этот апломб цивилизованного идиота!) два года назад. А ведь предупреждали старики: не надо…

— Не надо, Тань.

Она хмыкнула:

— Знаешь, что я думаю?.. Так ведь не бывает, чтобы только приобретать. Что-то находишь — что-то теряешь…

— Бывает! — заявила большая мягкая кошка. — Я вчера пятьдесят баксов нашла. На газоне. И не потеряла ничего.

— Не может быть! — я потянул зубами ее рукав. — Ты потеяла, пвошто ишо не жнаешь!

— …так вот: интересно, что мы потеряли, когда перестали быть каннибалами?

— Танькаа! Э, ну тебя, — Ольга задом, на четвереньках отползла в дальний конец дивана.

…Перед глазами у меня встала пляска тел, в ушах застучало сердце, во рту появился вкус крови, зашумело в голове…

…холодная вода в лицо.

Татьяна — с пустым стаканом в руке — смотрела мне в глаза. Изучающе так смотрела.

Не знаю, почему он выбрал меня.

Я только помню, что стоял над обрывом. Маленький осьминожек сердца рос, раздувался, раздвигал ребра, выбрасывал огненные щупальца, опутывал ими тело и пространство вокруг тела, хлестал воздух плетьми щупальцев, поджигал мозг, хватался за космос… Хотелось лететь и петь во все горло что-нибудь разухабистое, хотелось кого-нибудь убить — или умереть самому…

И когда я заглянул в глаза идола, то увидел в них свое отражение. В тот момент мы были чем-то одним… так мне казалось.

Мимикрия хищника, ожидающего жертву.

— А тепееерь! Я буду тебя топить, а ты будешь меня спасать.

— А может, наоборот?

— Нет. Я сказала, — Ольга опрокинула меня в бассейн. В горле — вода, во рту — мокрые волосы, я закашлялся, твердый прохладный сосок прикоснулся к щеке, пляска тел перед глазами, стук сердца в ушах, вкус крови во рту, в голове зашумело…

— Ааааа!

Ольга жмется в угол бассейна, глаза — по полтиннику.

— Ты…

На руках у Ольги — красные пятна. Выгибаясь, как кошка, большая мягкая кошка бочком выползает на бортик.

— Танька! Танькаааа!

И вот тут я протрезвел…

В саду Татьяны не было. Да я и не рассчитывал.

…Они не просто смотрели друг на друга. Они уже были друг другом — черноволосая девчонка и древний истукан.

Потом девчонка вздохнула полной грудью и исчезла.

Он тоже вздохнул, грубые борозды разгладились, деревянные веки прикрыли деревянные глаза…

Мы любим сентиментально. Как крокодилы. Мы ненавидим с нежностью иезуитов. Мы равнодушны до язвы, философичны до цирроза, мудры до маразма и жизнерадостны, как гниющий труп… пока осьминог внутри не зашевелится, пока не поднимется под самое горло бесшабашно-безбашенное желание летать и петь, убивать и быть убитым — болезненное желание быть живым…

Вы думаете — зачем я приволок это дерьмо с собой в Россию.

Так вот — я не брал его с собой.

Я бежал без оглядки, единожды ощутив на себе его взгляд.

Вот только он знал, куда я бегу. Он уже все обо мне знал.

Я всегда приглашаю по две девчонки. Мне так спокойнее.

Я не смотрю боевиков и триллеров. Порнушку тоже не смотрю.

Я стороной обхожу людей, которые мне несимпатичны. Не позволяю себе злиться.

Я ничего себе не позволяю.

Но выхожу на улицу — и вижу квадратные коробки домов.

Засыпаю — мне снятся стальные конструкции со множеством шпилей, на которые, как бабочки на булавки, насажены люди.

Просыпаюсь — шелест шин и капеж попсухи.

Включаю телевизор — улыбаются глянцевые лица телеведущих.

И мои изможденные мысли накрывает красной пеленой…

— Граждане пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи. О вещах, забытых другими пассажирами, сообщайте…

Сообщить что ли? Да ну, лежит себе и лежит. Параноиками нас сделали. Черт с ней. Сами на конечной подберут…

Глядя в вагонное стекло, видишь три слоя мира одновременно.

Один слой — грязные разводы на стекле.

Второй — чернота тоннеля, что проносится мимо, летит в твое прошлое.

Третий — зеркальный, мир у тебя за спиной, в котором все как в жизни: мужик дрыхнет, развалившись, с открытым ртом; девчонка листает тетрадку; пожилая тетка что-то объясняет конопатому внуку, и…

…деревянный лик моего кошмара.

Уши? Взгляд? Тело? заливает полифония движения.

Хотя нет, это очертания кляксы на стекле, по форме похожи…

Клякса, похожая на череп.

Хотя нет… это он сам смотрит из тоннеля, оттуда, где будущее мимо поезда убегает в прошлое. Смотрит, и глаза его пульсируют, как тогда…

…грохот о вещах, забытых другими пассажирами…

Паника.

Нас было несколько человек. Откуда такая давка?

Падаю-затопчут-встаю. Нет — само встается.

Народ лезет наружу. Меня выносит наружу. Ударяюсь лбом о деревянный подбородок. Голова отскакивает, как футбольный мяч. То ли от истукана, то ли от моего тела. То ли его голова, то ли моя собственная. Отлетает прочь, как пробка от шампанского. Катится по тоннелю, люди спотыкаются об нее. Тело ползет за головой, тело впечатывают в стену, в ушах? глазах? на коже? — визг ополоумевшей вселенной. И я стою над обрывом, и мой космический осьминог втягивает щупальца, шипит, растекаясь по стене тоннеля, как масло по сковородке.

Короткое замыкание, что ли? Тело горит. Голову сплющивает чем-то. Космос рушится в бездну, на темнокожих голых стариков — космос сворачивается в клубок — космос коллапсирует.

Запах мускуса. Вкус крови. Небо в перламутровых брызгах. Сцены из прежних жизней.

Глаза истукана пульсируют, губы улыбаются.

Забирай меня! Забери меня… пожалуйста… я очень устал!

Смеется.

Руки пылают, древнее дерево вспыхивает в пылающих руках, и — хохот: вот уж, Папа Карло, кранты твоему мальчику…

Мой позвоночник — полый тоннель. Толпа ломится по тоннелю, я — самый первый, а впереди

СВЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

* * *

— …Успел! Успел все-таки!..

Забрызганный кровью асфальт уплывает вниз. Взмываю в черное небо. К звездам, чтоб я сдох. К созвездию Вероники.

Волос при увеличении с энным количеством нулей будет выглядеть как некоторое количество точек, рассеянных в вакууме. Не разбегающихся за счет энергетических связей. Не разбегающихся весь период жизни волоса.

Вообразить бы себе хозяйку этих волос. Может, она даже похожа на мою Веронику. И тоже служит чьему-нибудь экологическому равновесию. И точно также собирается послать меня к черту вместе с моим цинизмом, неустроенностью и пьянством.

А я вот лечу к ее волосам — с сугубо прикладными целями, как и положено цинику-материалисту, венцу творения и прочее. С разбитой башкой, трезвый, подтянутый и печальный.

Вселенная расширяется — это правильно. Волосы — они ведь растут.

Она тоже когда-нибудь умрет, чтобы послужить экологическому равновесию микробов. Вместе со всеми своими волосами. А электрон другого уровня — солнце ее родной планеты — даже не почувствует этой смерти…

Господи, прими меня в лоно свое. Я больше не хочу быть материалистом. Хочу жить, чтобы жить. Шоб было.

Когда она причесывается — часть звезд гаснет.

Мне страшно, Господи.

Одно движение моей бритвы — миллиарды вселенных вместе с ошметками пены упали в раковину. Пока падали, сколько звезд там родилось и погасло. Сколько цивилизаций расцвело и погибло. Сколько людей прошли свой путь, даже не догадываясь обо мне.

Но я же догадался о тебе, Вероника. Может, и ты обо мне подумала, когда причесывалась? Ведь ты такая же, как я. Тоже ни черта не знаешь. Очень легко объяснить «для чего». Но невозможно объяснить «зачем».

Зачем. За Чем. За чем идешь? За грибами. За чем едешь? За туманом. За чем летишь? За прикладными целями. За чем живешь? Жизнь — это тоже путь. У пути должна быть цель. Вот так из абстрактного вопроса «зачем возникла Вселенная» логически вытекает конкретный: «а зачем живу я?»

Я возникаю из клетки, клеточки, электрончика, расту, делюсь, превращаюсь из микро в макро. Вот сейчас лечу, Вероника, к твоим волосам, а кто его знает, с какого места эти волосы. Нырну куда положено, сольюсь с чем надо, буду делиться и расти, расти и делиться и стану для тебя уже не безвестной минус какой-нибудь степенью чешуйки, а желанным ожидаемым наследником. За чем — за новым рождением, в новую, несоизмеримую с нынешней, Вселенную… главное опередить миллионы таких же, как я. А они знают, зачем летят? Если нет — мне проще, информационное преимущество как-никак.

А там, в твоем мире, я тоже вырасту и полечу куда-нибудь. За тем же самым.

Если догадаюсь, конечно, За Чем возникают Вселенные.

Этюд четвертый: Фасеточный взгляд на вещи.

— Лодку зачем потопили?

Вот бы узнать, зачем мы потопили лодку. Если — мы.

Собирались заняться любовью. На берегу. Лодка была привязана к дереву. Прилетела стрекоза, перегрызла чалку, утопила лодку.

— Обкурились — так и скажи. Я не полиция нравов. Лодку жалко… уроды вы!

Какое там к черту «обкурились»… это как же обкуриться надо.

Стрекоза размером с лошадь. Морда — ну, как тот «Хищник», где Арни играл. И смотрит, зараза. Фасеточными глазами.

А потом вроде — хихикнула? — и начала чалку грызть.

А мы как сидели, так и сидим.

Перегрызла чалку. Крылышками бяк-бяк — лодка пошла, как под парусом, прям на середину озера.

И там эта уродина ее утопила. Вот, собственно, и вся история.

«Мой мир — плоский и трехслойный. Да нет, в то, что он круглый и вертится вокруг солнца, я тоже верю:), когда нахожусь дома, на работе — в цивиле, одним словом. Но когда отправляюсь в путешествие — мой мир плоский и трехслойный. Не нужно пытаться увязать между собой эти вещи. Мир может быть и таким и эдаким, только не сразу, а по очереди:). Да помещается, еще и не такое помещается в человеческой голове.

…ну, что на это сказать? Безумие начинается не тогда, когда влюбленные натурально парят над Витебском, а коровы — над Парижем. Безумие начинается с внутреннего конфликта: страшно быть не таким, как все, видеть не то, что все, страшно — а иначе не выходит. Человек мечется, психика не выдерживает, вот тебе и раздвоение личности.

Расслабься и получай удовольствие:)). Вселенная станет безграничной, заботы уйдут, амбиции утихнут, жизнь станет загадочной, смерть — понятной…

Хочешь, еще скажу? Нет нормальных людей.

Нет одинаковых людей. Стремление стать одинаковыми отнимает у них бездну сил, а потом столько же сил отнимает стремление выделяться среди других:))). Как такое понять на трезвую голову?

Да посмотри на что они ВООБЩЕ тратят силы… расслабься».

Такого я не ожидал и ожидать не мог. Ничего не изменилось. Никакого помутнения в мозгах, наоборот, кристальная ясность, прилив сил, зрение, слух — все обострилось до предела… черт, но стрекоза — это слишком.

Нельзя было смешивать два мира. Или путешествие — или баба (своя баба, в смысле, посторонние могут быть способны на что угодно. Я вот так и не знаю, какого пола мой приятель по переписке). Здесь надо быть одному, ни на кого не оглядываться, ни за кого не отвечать…

«Стрекоза была настоящая?» — «Смотря для какого мира». — «Ну, если дело происходило в путешествии?» — «Тогда — настоящая». — «Но лодка действительно утонула». — «Путешествие тоже действительно было». — «Я хочу сказать, что лодка утонула и в этом мире тоже». — «Ну и что?» — «Но ведь в этом мире стрекоза — глюк?» — «А в том лодка — глюк. В том мире настоящая стрекоза топит иллюзорную лодку. В этом — наоборот:))». — «Ни черта не понимаю.» — «А ни черта и не надо понимать. Принять, как есть. Стрекоза была?» — «Была.» — «Лодка была?» — «Была.» — «Вот это и прими:)))». — «Но должно же существовать какое-то объяснение?» — «Свихнуться хочешь? Перестань забивать голову пустяками. Расслабься:)). Тогда и стрекозы будут сыты, и чалки целы:))). Жизнь — увлекааательное путешествие…»

Вечер.

Толстый бражник прилип снаружи к стеклу.

— Вот, посмотри. Рядом открытая створка, но найти ее можно только опытным путем. Методом многих проб и ошибок.

— Лучше не искать. Если он найдет открытую створку — в итоге сядет на лампочку и сгорит.

— Потому что нет выбора. Потому что идет в поводу у инстинкта и не умеет сказать себе «нет».

— Для этого и стоит стекло. Чтобы мечта манила, но не давалась в руки. Вечный мечтатель, летящий на солнце…

— Эмоции — такой же инструмент, как интеллект и воля. Инструменты нужно использовать, а не подчиняться им.

— Но что тогда является самоцелью?

— Ты рассуждаешь, как раб. Ты ищешь, чему подчиниться. Цели — они же планы — необходимы для того, чтобы действовать. Цель сама по себе не имеет ценности. С какой целью движется река?

— Чтобы впасть в море.

— Вот это и есть рабство. На самом деле море существует для того, чтобы у реки был повод двигаться.

— Абсурд.

— Ничуть. Динамика — основа всего. Не движутся только мертвые.

— Значит, движение — самоцель?

— Если превратишь движение в самоцель, будешь совершать много бессмысленных движений.

— Значит, смысл все-таки должен быть?

— Должны быть цели и планы, оправдывающие движение. Тогда оно гармонично.

— Значит, гармония — самоцель?

— Гармония — одна из форм движения. Всего лишь.

— Но движение должно быть гармоничным?

— Изначально оно гармонично. Дисгармония — это уже искажение реальности.

— Реальность — самоцель?

— Реальностей много. Искажение реальности — тоже реальность.

— Тогда чем плоха дисгармония?

— Ничем.

— Тогда почему нельзя превращать движение в самоцель?

— Потому что это — рабство.

— Свобода — самоцель?

— Нет. Если свобода становится самоцелью, она перестает быть свободой.

Толстый бражник методом проб и ошибок нашел открытую створку.

Толстый бражник порхнул на лампочку и сгорел.

— А теперь забудь все, о чем мы только что говорили.

— ?

— Потому что и это, — он поднял с пола неподвижное тельце, — и это — тоже выбор.

Сумерки. Черемуха, комары, слабый ветер, рябь на коже, язык тумана стелется по воде, щупальце дыма, извиваясь, тянется в поле, где-то кричит приемник, а еще свист дальнего поезда за лесом, мокрая трава.

А тебе нравится гасить чинарики в блюдцах подорожника, и, черт знает зачем, обрывать листья с деревьев; ветка торчит из-под наушников, как перо у индейца, в наушниках — «Pink Floyd», в зубах — ландыш.

Я тоже не хочу никуда идти сегодня вечером.

Жизнь — увлекательное путешествие, водомеркой по границе сред. Или — нет, скорее поплавком по течению: то вниз тебя потянут инстинкты-воспоминания-либидо-суперэго-архетипы и прочий балласт, то, коль повезет, на поверхность выскочишь, и тогда тебе доступны оба мира: этот, что круглый и вокруг солнца, и тот — плоский и трехслойный… черт, сколько же народу болтается там, внизу, стараются быть одинаковыми, тратят силы на то, чтобы выделиться среди себе подобных… Они думают, что воспринимают реальный мир, а я вот трепыхаюсь на границе сред, между двумя изнанками реальности, и моя пуповина — леска — не дает уплыть совсем…

Я не знаю, какого пола мой приятель по переписке. Иногда пишу сам себе с Яндекса и подписываюсь «Женя», а иногда — с Рэмблера и подписываюсь «Таня». Да вообще-то оно не важно. Понимать это совершенно не обязательно. Нужно просто принять. Как стрекозу и лодку.

Тем более, что чалку я не грызла, чалка сама соскочила, второпях была привязана. Эти двуногие так забавны в своем суеверном ужасе:))).

* * *

…стою на балконе. Вероника дрыхнет без задних ног, разметав по подушке кусочек метагалактики. Шайтан вяло медитирует на небо.

Зачем возникла Вселенная, я, кажется, догадываюсь. Зачем существую сам — ну, разберусь потихоньку. С завтрашнего дня надо работу искать, будь она неладна.

Самма-тайм, сумерки, черемуха, картошка, саксофон… ну, и так далее.

2002 г.

Content

Ирина Белояр
Картошка и саксофон