Посвящается Вильде

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ ПРОЕКТА ЕБУНТ

(За две недели до рабочего совещания)

Импровизируя перед тремя цифровыми видеокамерами, Типтоп выдал следующую реплику:

— Yeah, baaaaby, c’mon Horatia, suck that dick, suck it, c’mon, give head babe, give us some head now, oooh, that’s it babe, yeah, that's it… Даа, дееетка, давай, Горация, соси мой член, соси его, давай, глотай, крошка, глотай-ка, покажи класс, вот так, детка, дааа, вот так…

Типтоп и Каско стояли на коленях с обоих концов Горации. Типтоп спереди, Каско сзади. Невзирая на значительный трудовой стаж как индивидуальной работы, так и в команде, эти двое, Типтоп и Каско, в глаза друг другу во время съемок никогда не смотрели. Этому суждено было случиться теперь. Горация стояла на четвереньках и сосредоточенно раскачивалась вперед-назад, как лошадка-качалка; когда Каско выскальзывал, вставлял Типтоп, и наоборот. Эти двое (Каско и Типтоп) напоминали набалдашники длинного карниза, по которому туда-сюда ерзала Горация. Типтоп прошелся взглядом по спине Горации от затылка до поясницы. Благодаря посещениям солярия между молочно-белым участком в форме трусиков-танга и загаром проходила заметная граница. Типтоп любил рассматривать эту границу. Всякий раз, шлепаясь о бедра Каско, ляжки Горации волнообразно колыхались. Типтоп перевел взгляд на лицо Каско. Каско и сам уже пристально смотрел на Типтопа. Взгляд его казался чуть ли не строгим. Под яркими осветительными лампами ARRI было до чертиков жарко. Он посмотрел на свое тело. Живот у него покрылся потом и выглядел будто выкованным из бронзы. Губная помада Горации окрасила его член чуть не до самого корня. Он снова глянул вверх. Глаза Каско смотрели на него неотрывно, блестящие, мерцающие, как звезды. В обычной ситуации Типтоп отвел бы взгляд, но сейчас что-то с ним произошло. Он в ответ уставился на Каско так же неотрывно. Пот выступил у Каско в надбровье, рот приоткрылся. Дышал он тяжело. Типтоп обвел Каско взглядом сверху донизу и отметил, как напрягается верхняя половина его тела каждый раз, когда Горация совершает ответное движение ему навстречу. Он снова взглянул наверх. Выражение лица у Каско не изменилось, он смотрел все так же прямо перед собой. Дышал с открытым ртом. Типтоп видел, какой широкий и твердый стержень члена у Каско. Горация то оттягивалась вперед, то резко поддавала. Член Каско то входил в нее, то выходил из нее, как по рельсам. Типтоп моргнул и сглотнул. Он чувствовал, что куда-то их заносит не туда.

«Профессионализм, думал Типтоп, где профессионализм, какого черта, что происходит? Какого черта тут происходит? Расслабься, Типтоп, ты же при исполнении, расслабься, ты РАБОТАЕШЬ».

В голове стучало, было жарко, сводило ноги, затылок, ныли зубы. В глазах у Типтопа потемнело, и он потерял контроль над собой.

— 69! — крикнул он и с чмокающим звуком выпростался изо рта Горации. Бросившись перед ней на спину, он головой вперед подполз под потный живот Горации, пролез между ее рук и оказался промеж бедер. Каско, из уважения к присущим Типтопу чувству ритма в процессе съемок, знанию широкого репертуара позитур и способности терпеливо переносить ситуацию голые-мужики-на-ковре-перед-камерой, извлек свой инструмент. Но не успел он, Каско, подняться с колен, чтобы получше прицелиться ко второму номеру Горации, к заднему входу в нее (чтобы обеспечить камере № 1 лучший обзор и чтобы не закрывать от света работу Типтопа ртом, ну и ради разнообразия тоже), как Типтоп, лежа на спине и запрокинув голову как шпагоглотатель, исхитрился ухватить Каско чуть не на всю длину его инструмента, покачивавшегося меж бедер Горации под углом, близким к 90 градусам. Упершись ногами в спинку кровати, Каско сумел загнать весь болт в лицо Типтопу так, что его (болт) и видно не было, что и само по себе было подвигом; только черная как смоль Зоолу из студии «Гло́тки» и еще горстка актрис освоили технику дыхания, позволявшую добиться такого. Из своей позиции, с промежностью Каско на переносице и с его яйцами в качестве очков, так сказать, Типтоп наблюдал, в перевернутом виде, как Господин Продюсер (папа Ханс) и Господин Режиссер (Эр-Петер) сидят каждый на своем стуле, закинув ногу на ногу и не проявляя большого интереса к происходящему. Раз-два-три-четыре, считал Типтоп. Головка члена Каско пульсировала, проскользнув глубоко в его горло. Пять-шесть-семь, Господин Режиссер отодвинул чашку с остатками кофе, восемь-девять-десять, Господин Продюсер поднял глаза от бумаг, которые, возможно, являли собой сценарий. Тут первый вытаращил глаза, а у второго открылся рот. Горация вновь взялась за оральный труд, не ведая, что происходит у нее между ног. Она зарылась своими длинными розовыми, блестящими накладными ногтями в похожую на изюм кожу мошонки Типтопа одной рукой, а другой слегка царапала его между промежностью и анусом. Она опускалась ртом на его письку, медленно поднимала голову, а потом опять опускала. На Типтопа накатило. Пусть он сколь угодно опытен, сдерживаться дольше не было никакой возможности. Горация легонько пощекотала ему головку члена языком. «Ну все, поехали, кончаааю!» — подумал Типтоп, и сделал попытку разбудить камеру № 2, крикнув КАМЕРА 2 КАМТТТОТ! КАМЕРА 2 КАМШОТ! что прозвучало примерно как ХАГЕГА ГГА ХАГХОК! ХАГЕГА ГГА ХАГХОК! (как это выговорил бы умственно отсталый турок; прежде чем крикнуть, он лишь наполовину успел вытолкнуть изо рта болт Каско). Каско, который даже и не заметил, что его орудие уже целых семь секунд покоится глубоко в горле коллеги, пришел наконец в чувство и посмотрел вниз на себя. Секунду или две взгляд его осоловелых глаз задержался на подбородке Типтопа, и тут до него дошло, что происходит, и он заорал «FUCK!»; Горация подняла голову и обернулась, ей стало интересно, что за диалог ведется у нее между ног. Из-за этого Типтоп выпустил все свои 20 000 000 потомков мимо цели, которой, согласно § 10а) в уставе проекта ЕБУНТ, являлось ее лицо; они выстрелили в пустое, освещенное лампами ARRI пространство.

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ

(За день до рабочего совещания)

Типтоп заказывал у Нафуниля в лавке Аль-Мафарс глазированный кишечными бактериями бюрек и одновременно почесывал пах, располагавшийся на одной высоте с турецкими сладостями. «Приветик, Типтоп» — услышал он за спиной и ощутил пенис Каско в месте, где ему быть вовсе не полагалось. Поэтому, прежде чем ответить «Приветик, Каско», он сдавленно крякнул.

Каско ходил звонить матери, но по дороге соблазнился написанной с ошибками вывеской бюреков Фазиля. Он вбил себе в голову, что звонить необходимо из монетных автоматов на углу, потому что Симпель — бесспорный мозговой трест концерна ЕБУНТ — при последней встрече сказал ему:

— Скоро, бля, и монетных автоматов не останется, но я, чтоб мне сдохнуть, ни одной их сраной телефонной карты не куплю, пока жопой кровь не пойдет чисто от нужды звякнуть по телефону.

Симпель как-то не усек, что есть комбинированные автоматы, которые принимают оплату и по карточке, и монетами. Ему не нравится и то, что все постоянно меняется, и то, что всё равно всё всегда остается всё тем же извечным наводящим тоску дерьмом. И что изменяется — дерьмо, и что повторяется, чтоб ему треснуть, тоже дерьмо, ё-моё.

Счастливые мужчины Каско и Типтоп поздоровались за руку перед прилавком с бюреками. Они не смотрели в глаза друг другу, но улыбались. После съемок КОКА-ГОЛА КАМПАНИ они не виделись и не разговаривали друг с другом. Каско смотрелся неплохо. Не то чтобы он выглядел каким-то там дурковатым красавчиком, нет, он на самом деле был красавчик. Большие глаза с поволокой, тяжелые веки. Он был из тех, у кого внешность такая, что трудно сказать потом, зачесывают ли они волосы вперед или назад.

Типтоп рассказал, что идет из кино. Он посмотрел фильм под названием КЕНДАЛЛ, ТЕБЯ СНИМАЮТ НА ВИДЕО. Каско знал, что это ложь — пусть небольшая, но все равно ложь — потому что Симпель приглашал его, Каско, на первый вечерний сеанс, где этот фильм показывали, а именно на 19.30. А сейчас, как ни печально для Типтопа, еще не было и 18.45. Каско мог живо представить себе, что Типтоп посмотрел этот фильм вчера вечером, например, он не сомневался в том, что Типтоп фильм видел, не в этом дело, просто сегодня посмотреть его он не мог. Каско знал, что Типтоп человек вежливый и немножко нервный, и был готов его извинить — ради себя самого — тем, что его совесть (скорее, наверное, социальный невроз, а не совесть) вынуждает его пожертвовать малой толикой правды ради того, чтобы завязать светский разговор; и никуда не деться от того, что со времени последней встречи Типтопу было за что держать ответ. Так что невелико дело — ложь во имя спасения, чтобы поддержать беседу. А какая тема лучше годится для бесед, чем кино? «О кино, едри его в качель, легче стало болтать, чем о погоде», подумал Каско. Типтоп вовсю вошел в роль. Он делал вид, что фильм так захватил его, что ему просто необходимо о нем рассказать. Каско где-то видел рекламу этого фильма. Название было написано на афише разными буквами, будто вырванными из газет, как в письмах от шантажистов. Типтоп давай рассказывать, а Каско и не возразил, хотя сам собирался через 45 минут посмотреть этот фильм. Он рассудил, что не стоит нервировать Типтопа дополнительно, он и так нервный.

По версии Типтопа, фильм был вот о чем: главный герой, Джон Кендалл, работает с какой-то техникой в модерновом сооружении, на крыше которого размещается логотип какой-то корпорации. Первые десять минут фильма уходят на то, чтобы подробно (то, как Типтоп произнес «подробно», свидетельствует, что он имел в виду «чересчур детально») показать, что Кендалл живет обычной, довольно скучной жизнью. На работу и назад, заурядная жена, пара дочурок, визжащих «папа», когда он переступает порог, дом, супермаркет, автомобильные пробки. Что бы он ни делал, в этом мало сенсационного. Но в один прекрасный день по почте приходит письмо, в котором написано: «КЕНДАЛЛ, ТЕБЯ СНИМАЮТ НА ВИДЕО». Приземленный Кендал не может ничего понять. Голос за кадром озвучивает его мысли: «гмм, и кому это могло прийти в голову снимать меня на видео? Разве я делаю что-нибудь такое, за чем стоит следить?» Через какое-то время он оказывается не в состоянии выполнить ни одного будничного дела, если только сам не сочтет, что то, как оно выполнено, не посрамит и первой страницы чертовой Нью-Йорк Таймс. Так все и продолжается. Типтоп рассказал, что он все ждал, что наступит разоблачение или действие будет как-то развиваться. Но ни разоблачения, ни развития не последовало. Что это было за письмо, так и не выяснилось. Кендалл приложил все усилия к тому, чтобы запутаться в паранойе нормальности, что сделало его жизнь еще ужаснее, чем она была до того.

Фильм оказался того типа, где додумывать конец надо самому, иначе говоря, самого дрянного сорта. Фильм сопереживания. Кто к черту идет в кино, чтобы самому всё придумывать? Типтоп пошел распространяться на тему о том, как народ уже через полчаса повалил из кино, и как он там остался один. «Терпение народа в том, что касается кино, уже к чертям собачьим зафакано вконец», сказал он тоном, от которого за версту несло Симпелем. Каско смотрел на белые зубы порноколлеги и думал о том, что ему уже по горло осточертело слушать, как Типтоп распинается словами Симпеля. Он думал еще и о том, сумеет ли он вжиться в фильм сопереживания, о котором он уже все знает. Но он все-таки решил пойти, главным образом потому, что никогда не отказывался выполнять рекомендации Симпеля, касались ли эти рекомендации походов в кино или чего другого.

На столике администратора в помещении ЕБУНТа лежал вчера (в среду 9-го декабря) красный листочек с сообщением от Симпеля для Каско. Вот что фрёкен Напанэль изобразила фломастером на этом листке:

ЗВОНИЛ СИМПЕЛЬ,

КАСКО, ПОЗВОНИ СИМПЕЛЮ.

Папа Ханс (продюсер и исполнительный директор ЕБУНТа) строго-настрого наказал фрекен Напанэль не позволять актерам пользоваться телефоном администрации. («Это наше предприятие — малобюджетная вселенная», сказал Папа Ханс, «чтобы сводить концы с концами, надо расходовать деньги с предельной аккуратностью».) Каско покинул производственные помещения, прошел пару кварталов и позвонил из первого попавшегося телефона-автомата. Его поразило, что Симпелю потребовалось ровно ползвонка, чтобы снять трубку.

— Симпель.

— Каско.

— Давненько тебя не слышал, Каско. Хрен, здорово что ты позвонил, Каско (если бы Симпель прознал о незадаче на съемке КОКА-ГОЛА КАМПАНИ, он бы уже об этом заговорил. Симпель не из тех, кто будет ходить вокруг да около, даже если речь о самых пренеприятных вещах), ну просто блииин как здорово что ты позвонил, потому что завтра мы с тобой идем в кино, я нашел фильм про МЕНЯ…

— Серьезно?

— …и ТЕБЯ, Каско. Это фильм про меня, и про тебя, и вообще про всю нашу шарашку, Каско. КЕНДАЛЛ, ТЕБЯ СНИМАЮТ НА ВИДЕО. Так называется. Слыхал такое? КЕНДАЛЛ, ТЕБЯ СНИМАЮТ НА ВИДЕО! У меня аж мурашки по коже побежали, Каско, ну в самую точку, ё-моё. Завтра полвосьмого. Во ДВОРЦЕ КИНО.

— Хорошо. Я смогу.

— Хорошо. Я смогу (передразнивает Симпель). Да уж смоги, Каско, черт тя дери, уж такое нельзя упустить из-за того, что ты договорился о какой-нибудь сраной встрече там или еще что. Понял? Дошло до тебя?

— А что, уж и нельзя было бы в другой день пойти, если бы я был занят чем-нибудь важным..?

— А вот не стоило бы тебе так уж упираться, Каско, ей-богу, кончай-ка ты бузить, мы тут с тобой говорим о хорошем фильме, и ты не хуже меня знаешь, как бывает с хорошими фильмами, они мало кому нравятся, верно? Это фильм сопереживания, и ты не хуже меня знаешь, что народ теперь ни хрена не желает ни в чем принимать участие, народ хочет, чтобы ему все прямо в вену вводили, Каско, жевать они сами не желают, smack те up, так ведь? Глядишь, фильм-то прямо сегодня сняли бы с проката, если бы я не заказал два билета на сеанс в половину восьмого завтра, один билет для меня, Каско, и один для тебя. Вот я все не возьму в толк, Каско, ты чё, чё у тебя за подход такой, Каско, я тут тебе рекомендую качество, добротную вещь, а в качестве чертовой гребаной благодарности выслушиваю от тебя как бы один пиздёж какой-то.

— Да ладно, я же сказал, что могу, что за проблема.

— Да у меня-то никакой к блядям проблемы нет, Каско, проблема ПИП в том ПИП что люди интересуются ПИП больше тем ПИП что может ПИП рассказать о ПИП…

Конечно, Симпелю всегда можно было позвонить на его бошевский мобильник, но до чего ж дорого было ему звонить. От разговоров с Симпелем из автомата заводишься так же, как от звонков в справочное с автомата. Физически невозможно с такой скоростью бросать в него монетки. Но вообще-то Каско-то срать хотел на то, сколько это будет стоить.

Снова в лавке Аль-Мафарс

Глядя на белозубого Типтопа, стоящего у Нафунилева прилавка с бюреками, Каско не мог не думать о том, что Типтоп заделался гомиком. А Типтоп не мог не думать о том, что не более двух недель тому назад залупа Каско застряла глубоко у него в глотке. Нафуниль же, со своей стороны, ни о чем особенно не думал, протягивая Типтопу бюрек со шпинатом и фетой.

— Сделай и мне такой, Нафуниль… а сдачу дай, пожалуйста, монетками, мне нужно маме из автомата позвонить, сказал Каско.

— Канэшна, канэшна, сказал Нафуниль, и как оны с папа Ханс пажывать паслэдний врэмя, а? Фсё акэй?

— Думаю, да, они тут собираются в турпоездку после рождества. Я собираюсь к ним на обед на днях… маме же всегда обязательно нужно обсудить, куда они собираются поехать… какие у них планы и…

— Опять культурная программа? осведомился Типтоп в смелой попытке изобразить иронию.

— Культур-мультур? сказал Нафуниль и громко рассмеялся над своей шуткой. Каско не засмеялся. Типтоп подавил зевок, и Каско пару секунд ждал, что Типтоп выдаст еще одну реплику, слизанную с Симпеля, но она не прозвучала, и он продолжал:

— Да, еще одна культурная поездка по центральной Европе. Именно так. Черт их знает, куда они едут. Но скоро мне это расскажут, конечно. Вечно они таскаются по всяким музеям.

Про музеи это только наполовину правда. Собственно говоря, по музеям ходит только Соня, мать порноактера Каско и жена продюсера порнофильмов папы Ханса. Пока папа Ханс волочит престарелые ноги по порноклубам Парижа, Берлина и Вены, чтобы наладить контакты или просто ради вдохновения, как он говорит, Соня разглядывает старинные картины в музеях. В первых поездках, пару-тройку лет после рождения Каско, и какие-нибудь семь лет после того, как мертворожденного малыша Клауса выкинули на помойку центральной больницы, папа Ханс выказывал в поездках нечто, что легко можно было принять за искренний интерес к культуре — мало того, изначально это он и пробудил в Соне интерес к культуре — но с каждым новым, все более скучным, возвращением в те же музеи и вечно к тем же отстойным шедеврам его интерес к культуре постепенно улетучивался, вровень с растущим сомнением во всей этой культурной вакханалии, в немалой степени под влиянием разносов Симпеля, обрушивавшихся на них каждый раз по возвращении домой. Порция брани от Симпеля могла, к примеру, звучать так:

— Какого рожна вас снова носило в вашу гребаную Европу? А? Зачем? Why? Не могу понять, хоть тресни. Чтобы приобщиться к культуре? Чтобы впитать настроение? Чтобы наладить связи? А? Да ладно уж! Слышите? Пощадите мои уши, слышать не желаю таких дурацких оправданий. Вы, мать вашу за ногу, потому туда таскаетесь, что вам эти их сраные города кажутся уж такими утонченными, вот почему. Так? Но вы эту свою дурь выкиньте из головы, пожалуйста. Вы должны должны должны понять наконец насколько тошнотворны, слышите вы? тошнотворны города с эдакой исторической патиной, и таким количеством памятников, и такими прекрасными зданиями, и такой кипящей жизнью, и такими урбанизированными и культурными жителями. Давно уж вам пора прекратить расхваливать всю эту по самую жопу насыщенную смыслом Европу. Достаточно уже петь осанну ее городам! Слышите? Ко-нец! И не вздумайте вместо них возлюбить разные там чарующие местечки! Блин! Попробуйте только! Я вам не позволяю подстроить мне такую пакость.

И так далее, и в том же духе. Папа Ханс вроде князька в концерне ЕБУНТ, и, честно говоря, Симпель с поджатым хвостом подбирается к нему в тех случаях, когда папе Хансу случается распалиться на рабочем совещании или еще когда, но из песни слова не выкинешь — всякий раз, как Симпель разжевывает какую-нибудь свою гипотезу, папа Ханс слушает внимательно.

Симпель из тех, кого не заботит, слушает его кто-нибудь или нет. Поэтому ему невдомек, что папа Ханс воспринимает критику с его стороны всерьез, так что несколько лет тому назад он перестал таскаться за Соней в Музей истории искусств в Вене, чтобы посмотреть Портрет юноши перед белым занавесом. Именно на эту картину Соня любит смотреть, когда она задумывается о странном направлении, которое приняла ее семейная жизнь (ей приходится стоять, ибо по какой-то причине дирекция музея решила повесить картину Лоренцо Лотто на легкую перегородку в одном из боковых флигелей, вместе с еще каким-то итальянским дерьмом, в то время как дурацкому Тициану, например, отвели место в центре дворца, установили там скамеечки и т. п.). И вот стоит, значит, Соня и рассматривает Портрет юноши перед белым занавесом, а папа Ханс сидит где-нибудь на другом конце города, например, на встрече со своим австрийским коллегой Юргеном «Жестокосердым» Груманном, и занимается оценкой изображений бабенок со всего света, в которых пенисы воткнуты аж в пять из имеющихся в их теле отверстий, да и, честно сказать, он видал изображения дамочек с пенисами в семи из семи возможных, но вся эта петрушка с ноздрями и ушами столь мало интересна — с профессиональной точки зрения — что это все рассматривается мимолетно, просто как забавная шутка. А потом Соня и папа Ханс идут в ресторан. Знал бы Симпель, что Соня и папа Ханс имеют обыкновение объедаться вкуснятиной всех мировых кухонь в каждой своей поездке, он бы уж использовал это как еще один повод для возмущения, а папа Ханс — как еще один повод задуматься, но пока Симпель цепляется только за тошнотворные неудобства тщательного городского планирования в Европе, архитектуры, атмосферы, мировоззрения, общей культуры в целом, искусства и прочих высококультурных явлений. Непонятно, как это он при этом забывает упомянуть еду.

Порноактер Каско Фостер происходит, таким образом, из вполне буржуазной семьи, культивировавшей изначально вполне соответствующие статусу интересы. Так продолжалось, пока папа Ханс не встретил Симпеля. Соня все еще изо всех сил старается поддерживать эти интересы, ее не колышет, что у папы Ханса перевесил интерес к деловой жизни, ну и пусть, считает она, ей по-прежнему кажется, что Портрет юноши перед белым занавесом — значительный вклад в культуру, что, по правде, определяется тем, что теплящийся еще в ней интерес к культуре коренится в таком взгляде на искусство, который лучше всего годится на подтирку задницы. Плохо она слушала Симпеля, можно сказать, и это говорит не в ее пользу.

ПЯТНИЦА, 11 ДЕКАБРЯ

(День, когда должно состояться рабочее совещание. С точки зрения Айзенманна)

Я бегу. Не то чтобы я был сверхнатренирован, но все же я бегу как могу быстро. Что касается моего телосложения, нет у меня ни лишнего веса, ни каких-либо телесных изъянов. Несмотря на то, что я выкуриваю до 50 сигарет в день, я в достаточно хорошей форме. Я бегу и посылаю проклятия Симпелю, а бегу я что есть мочи по улице Иснесгате. Она длинная и широкая. По обеим сторонам улицы стоят четырехэтажные дома разных цветов. Я нахожусь почти в самом центре города. Улица Иснесгате прямая. Я бегу вдоль трамвайных путей. Незадолго до этого копали как раз на этом участке, а поскольку я хожу мимо каждое чертово утро, то мог изо дня в день наблюдать этапы трудового процесса у дорожных рабочих. И вот я бегу и знаю, по чему я бегу. По каким слоям какого материала, и в какой последовательности эти материалы укладывались в полотно. Я знаю, какой глубины яму надо вырыть, сколько слоев бетона уложить, как уберечь бетон от мороза и проседания, как укладывать рельсы на совершенно одинаковом расстоянии один от другого, точнехонько по ватерпасу, и какая техника сварки требуется для стыковки рельсов. Если я фиксирую взгляд на точке далеко впереди (что я по большей части и делаю, чтобы забыть, как я устал), кажется, что я бегу в замедленном темпе. Если же, напротив, опустить взгляд и посмотреть на землю под собой, придется признать, что, похоже, бегу я быстро. Ноги рывками движутся вперед-назад. Такое впечатление, что они и не касаются земли. Асфальт уходит назад. Мне кажется, что на нем по направлению бега идут полосы. Каждый раз, как ноги отталкиваются от тверди, у меня дергается голова. Моя голова представляется мне кинокамерой с искажением. Глаза воспроизводят искаженную картинку. А еще, когда я смотрю прямо вперед, город сотрясается в такт моим шагам. Дыхание перехватывает. Шаги бегут быстрее дыхания; примерно четыре шага на каждый вдох. Прохладно, и я представляю себе, как при каждом вдохе по обе стороны от моей головы поднимается столбик морозного пара. Я стараюсь не ступать на самые лёд и слякоть. Своего сердца я не слышу, хотя уверен, что бьется оно быстро. Не я ведь, блин, определяю, как ему быстро биться. Есть две причины, чтобы ему биться быстро. Первая — это что я уже жутко устал. А вторая — мне так страшно, что я вот-вот обделаюсь. Я, можно сказать, напуган сильнее, чем устал, потому я и продолжаю бег. Чтоб сраному пиздоголову Симпелю неладно было! Будь по-моему, я бы уж давно прекратил этот бег. Не собирался я вот так бежать вдоль улицы. Это мое тело бежит. И это мое тело боится. И пытается меня сохранить. Потому что если я прекращу бег, неприятностей у меня будет куда больше. Как раз сейчас приоритеты определяет мое тело, а я его слушаюсь. Во рту у меня какой-то странный вкус. Это ощущение распространяется от подбородка вверх, на область позади зубов нижней челюсти, под язык. Слюна разжижается, я сглатываю. Вот это и называется привкусом крови во рту. На вкус кровь совсем не такая, так что не совсем понятно, почему так говорят. Я уже миновал предел сверхнапряжения в беге. Я не хочу бежать дальше, я не собирался бегать, не ширялся спидом, мне вообще не следовало бы так бегать; в желудке у меня две берлинских булочки, но тело работает как машина. Я смотрю вниз и вижу, как бегут мои ноги, но не чувствую их. Не представляю, куда девается молочная кислота. Бег продолжается. Бег мимо бара АТАМАН, где как-то в четверг четыре-пять лет назад сидел Спидо и ждал меня, а я опоздал на целый час. Он перенервничал, пепельница была полна бычков от Пэлл-Мэлл. Я уже четыре месяца работал на ЕБУНТ, и наш порноидеолог, Ритмеестер, послал меня на встречу со Спидо, которого надо было привлечь к работе в концерне. Никто не знал, в чем состоит его проект. Хотя я уже приготовился оправдываться, он опередил меня. Мое оправдание должно было прозвучать примерно так: «Извини, Спидо, я засиделся у Ритмеестера, ты не представляешь, как трудно улизнуть, когда он начинает распространяться на тему отчетов по всем нашим делам…», но Спидо оказался проворнее в нашей дуэли оправданий (как это в общем всегда и бывает, и теперь так, и раньше так было, я просто забыл, как ловко и споро он выкладывает свои оправдания; а я ведь, блин, специально готовился опередить его на сей раз, ан нет), я не усекал сначала, о чем это он говорит, пока он, бледный лицом, не выложил передо мной, к моим изумлению и радости, договор принудительной алкоголизации. Он протянул его мне, и из рукава его рубашки поплыло кисло-сладкое амбре стресса. Бег продолжается.

СРЕДА, 9 ДЕКАБРЯ

(За два дня до рабочего совещания)

Каким-то британским тоном зазвонил «Бош», и Симпель глазами в красных прожилках посмотрел на телефон, на свой только что приобретенный DUAL-COM 738, чуть раздраженный тем, что новые прибамбасы, когда, наконец, соберешься их прикупить, всего через несколько дней начинают казаться громоздкими и тракторообразными. Аура сплошной технологичной утонченности сохранялась у «Боша» ровно два дня после того, как Симпель гордо извлек его с полиуретановой подушки вместе с упакованными в пластик мелкими деталями (клипса на пояс и проч.). Теперь же только руководство по эксплуатации производило впечатление новизны и нетронутости, и Симпель больше не мог усмотреть никакой связи между этим руководством и своим телефоном. Он едва узнавал картинку на обложке. На первых 11 страницах давались разъяснения относительно того, как вставлять и заряжать аккумулятор, и как нажимать на кнопку ВЫЗОВ, когда телефон звонит. Читать дальше Симпель был не в состоянии и не желал, и так этого и не сделал никогда, поскольку ему представлялось совершенно невозможным читать руководство для девайса, которым он и так уже давно пользуется. Так что хотя BOSCH DUAL–COM 738 функционировал бесперебойно, Симпеля мучило, что такое, по его мнению, громоздкое устройство носит такое вычурное название. Что, к черту, может значить этот гребаный номер, задавался он вопросом. Он понимал, что время этой телефонной системы осталось в далеком прошлом, так что название DUAL–COM 738 скорее слабоумно и старообразно, чем свежо — продавец магазина электроники едва не отказал Симпелю в покупке этого телефона, такая это была древняя и устаревшая модель, но цена (0,0) показалась Сипмелю столь привлекательной, что он настоял на своем. Старый ли, новый — мобильник Симпеля больше уже не был столь утренне свеж теперь, когда его то и время ТО И ДЕЛО выхватывали из карманов куртки весь день напролет. Утром DUAL–COM 738 валялся среди кофейных лужиц и хлебных крошек, вечером — на замурзанных ковровых покрытиях и провонявших табаком тумбочках под телевизором. Сущность мобильного телефона представлялась Симпелю схожей с парой только что купленных носков: на самом деле и тот, и другие — одноразовые. Он взял телефон в руку:

— Симпель.

— Каско.

— Ну достал уже, Каско, мать твою.

— Ну, извини. Я не понял, а где КЕНДАЛЛ идёт?

— Во ДВОРЦЕ КИНО, Каско, во ДВОРЦЕ КИНО, знаешь, надеюсь, где это, совсем рядом с пассажем… где галереи всякие… думай, Каско, ДУМАЙ! Там еще магазин музаппаратуры на углу, и… хрен, Каско… ну там еще куча пакистанских лавчонок, у них еще на вывеске написано СИСИСЬКИ вместо СОСИСКИ… Каскоооооо… КУДА ПРОПАЛ, КАСКООООО!

— Дадада, понял, понял…

— Полвосьмого (щелк).

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ, 19.30, ПЕРЕД ДВОРЦОМ КИНО

(За день до рабочего совещания)

Симпель посмотрел на Каско. В правой руке у него было приглашение, которое он попросил Каско прочитать. Тот прочитал.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПРАЗДНИК!

Дорогие ученики 2А класса и их родители!

Как все вы прекрасно знаете, в прошлом году последний праздник года — рождественский — был организован в школьном кинозале. В этом году мы хотим придать мероприятию несколько иной характер; вместо того, чтобы веселиться в школе, мы соберемся на праздник дома у Ивонны, в двух шагах от школы, а именно в доме номер 16 по улице президента Харбитца, в среду 16-го декабря, в 17 часов. Естественно, там может оказаться и тесновато, если придут все-все-все приглашенные, но мы надеемся, что придут, ведь в тесноте — не в обиде, и места для игр, бесед и рождественских песен хватит в любом случае — а может, хватит еще и на сюрприз для детишек… Итак, праздник начинается в 17.00; будут сервированы простые закуски и горячее, лимонад, кофе и сладкое.

Добро пожаловать!

С уважением

Пори Фосс,

представитель родительского комитета

Чтобы знать точно, сколько еды и подарков нужно заготовить, мы просим вас сообщить о своем участии не позднее среды 9-го декабря. Кроме того, при входе с участников соберут по 20 крон с человека.

МЫ ПРИДЕМ!

Имя ребенка

ЛОНИЛЬ

Количество детей

1

Количество сопровождающих взрослых

1

— Каско, пожалуйста, пойдем с нами, сказал Симпель. — Мома-Айше вожжа под хвост попала, она стоит на том, что ни за какие коврижки не будет участвовать ни в чем подобном после случившегося в кинозале в прошлом году. С Лонилем оказалось сложнее, чем нормально, и я не сумею, не сумею, мать твою, ну ни как не сумею справиться с ним в одиночку еще раз. Извини, что я вынужден тащить тебя с собой на такую бодягу, но что тебе стоит пойти, а? Я уж не знаю сколько раз пытался уговорить Мома-Айшу, но она заартачилась во всю свою первобытную африканскую мощь.

— Да подумаешь, что за проблема, Симпель, я все равно 16-го не занят, сказал Каско.

— Ты иногда такой до усёру классный мужик, Каско, что я хоть усрись, даже не знаю, что тебе сказать.

(Симпель нагнулся, разложил листок на ляжке и попытался бодро накалякать 2 вместо единицы в графе Количество сопровождающих взрослых. Бумажка прорвалась, шариковая ручка впилась в ногу, Симпель крикнул ОЙ! и БЛИН!)

Первые подозрения зародились у Насрина, Лонилева детсадовского воспитателя, года три назад. Сначала Лониль перестал играть с другими детьми. Потом он совсем перестал играть. Потом он перестал сидеть в уголке, он стал в уголке лежать. Потом он перестал смотреть на людей; как только кто-нибудь приближался, он тут же отводил взгляд в сторону. Потом он перестал плакать, когда Насрин поднимал его с полу и сажал за обеденный стол, а потом он и есть перестал. Он не ел ни хлеба, ни масла, ни сыра, ни колбасы. Ни яиц, ни фруктов, ни овощей, ни рыбы, ни говядины и ни курятины, будь она вареной или жареной. Лониль не ел ни шоколада, ни чипсов, ни карамелек, ни мороженого, ни леденцов, ни марципанов, ни печенья. А после того, как Насрин попытался всеми возможными способами заставить его что-нибудь есть, хоть что-нибудь, он перестал еще и пить. Он не пил ничего. Ни воды, ни сока, ни молока, ни лимонада, ни компота, он не желал сосать трубочку и не желал грызть кубики льда. Он отказывался пить из чашки-неваляшки с грузиком на дне и из бутылочки тоже. Насрин пытался приспособить его сосать грудь матери Султана, которая была на сносях, но Лониль не стал ни за что. Насрин призвал других воспитателей и воспитательниц младшей группы, чтобы они держали Лониля, пока он насильно поит мальчика. Лониль плевался до тех пор, пока его не стошнило. Тут уж Насрин сдался. Он побаивался, что Лониль наябедничает матери или отцу, а они оба (Симпель и Мома-Айша) были людьми до ужаса вспыльчивыми. Прошло совсем немного времени, и Лониль впал в коллапс. Его отправили в больницу на интравенозное питание. Там ему пришлось пролежать довольно долго, потому что он отказывался пообещать, что снова начнет есть и пить. Доктора, медсестры, педагоги, терапевты, психологи, специалисты по детской патологии, дети из его садика, бабушки, дяди и тети, соседи, родители и Насрин могли заискивать, умолять и угрожать сколько душе угодно; максимум, на что шел Лониль, это получать пищу по каплям в кровь. Так он и лежал, пока неожиданно и черт знает почему не решил снова начать есть. На один из ста тысяч уговоров он согласился. Никто уж и не вспомнит, ни что именно было сказано, ни кем. Кто-то спросил Лониля, угрюмо лежавшего на больничной койке, не хочет ли он поесть, и Лониль сказал «ага». Вот так было дело. Но недолго музыка играла, потому что не успел он выписаться, вернуться домой и в садик, как прекратил разговаривать. Больничное «ага» оставалось единственным актом коммуникации, до которого он снизошел на долгие три года. Лонилю было три года, когда он перестал говорить, и до шести лет он не говорил. Еще он не рисовал, не строил, не проявлял интереса ни к животным, ни к машинкам, ни к комиксам. Он принимал пищу, он позволял себя перетаскивать. Это было все. Если его не переносили или не перевозили с одного места на другое, сам он не двигался, и, где бы его ни плюхнули, оставался сидеть, уставясь перед собой. Симпель заподозрил было, что все это делается исподволь с хитрым расчетом на публику, но ошибся. Он понемножку испытывал Лониля. Например, он уходил из дому и возвращался сначала через десять минут, потом через полчаса, через час, через два. Лониль так и лежал неподвижно. Симпель попробовал уходить и возвращаться через абсолютно непредсказуемые интервалы времени, чтобы Лониль не смог уловить ритма этих действий, но мальчонка сидел или лежал как куль. (Возможности шпионить за Лонилем через окна не было, потому что они жили в многоквартирном доме замысловатой планировки.) Со временем Симпель и Мома-Айша стали уходить из дому на весь вечер, а то и на всю ночь, не приглашая няньки. Лониль сам за собой следил. Если они собирались уйти больше чем на пять часов сряду, они просто-напросто ставили перед ним тарелку карпаччо и стакан воды, карпаччо — говяжья вырезка, пармезан, лимонный сок, соль/перец и руккола сверху — жратва латинов-гомиков, по мнению Симпеля — было единственным блюдом, которое Лониль ел. Это выяснилось в СЛОБОДКИНЕ, куда Симпель, Мома-Айша, папа Ханс и Типтоп зашли как следует покушать в день выписки Лониля, на следующий день после завершения проекта ТРАМ БАМ (последнего у Симпеля). За соседним столиком оказались красивая женщина с декольте и мужчина, который явно готов был отдать правую ногу, лишь бы за ним признали хороший вкус. Он прочел ей лекцию обо всем, что имелось в меню, и с его подачи она заказала карпаччо; тут Лониль, относительно бледный и томный, сполз со стула и проковылял к даме. К ее восторгу, отвращению мужчины и изумлению Симпеля, Лониль запустил всю пятерню в ее тарелку с карпаччо и так и застыл столбом. Симпель и Мома-Айша уставились друг на друга, дама захлопала в ладоши и закудахтала так, что груди заходили ходуном — папа Ханс этого не мог не заметить — а господин Вкус громко выругался, указал пальцем на Лониля и посмотрел на Симпеля. Симпель и Ко заказали нахалёнку порцию карпаччо, и с тех пор ничего другого он не ел. Единственное, что он пил, была вода. В любом случае, можно было сэкономить на няньках, а потом и на оплате детского сада, ведь в принципе было абсолютно все равно, сидел ли Лониль, уставясь в стену, в детском саду или дома; и Симпель, и Мома-Айша так построили свой день, чтобы можно было еще больше углубиться в свои профессиональные занятия; в особенности у Симпеля в апатический период Лониля (если тут можно по праву ставить диагноз «апатия») число осуществленных проектов пошло резко вверх. Дополнительной причиной, почему Симпель и Мома-Айша забрали Лониля из садика, явился Насрин. Он был отъявленным вегетарианцем; зрелище рассаживавшихся за обеденным столом детишек, разворачивавших принесенные из дому пакеты с салями, котлетами, печеночным паштетом и сервелатом он едва выносил, норовя поскорее выскочить из комнаты. Но уж гарнировать на тарелке сырую говяжью вырезку для Лонильчика день изо дня — это выходило далеко за рамки его принципов. Конечно, он истово извинялся перед Симпелем, улыбаясь безукоризненными зубами и заглаживая вперед коротко остриженные и напомаженные черные волосы (было похоже на вляпавшегося в нефтяное пятно баклана). «Принципы — это одно дело, отвечал Симпель, я уважаю разумные принципы, а не то, что теперешние идиоты втемяшивают себе в башку, но именно разумные принципы, и скажите вот мне одну вещь, Насрин, не согласитесь ли Вы, что один черт, где Лониль будет сидеть и киснуть, здесь ли, дома ли в квартире?» Он так пронзительно посмотрел Насрину в глаза, что Насрин согласно кивнул бы в любом случае, о чем бы его ни спросили. С того дня Лониль больше не видел своего садика. Симпель пытался понемножку разговаривать с Лонилем каждый день; говорил, что если ему чего захочется, пусть сразу скажет. Но Лонилю ничего не хотелось. И он не вымолвил ни словечка, пока ему не исполнилось шесть лет и он не пошел в школу.

ПРОЩАЛЬНАЯ ЗАПИСКА КАТРИНЫ ФЭРЁЙ

Двумя днями позже — то есть в субботу 12-го декабря — обдолбанный героином Типтоп сидит на диване у Симпеля с прощальной запиской Катрины Фэрёй в руках. Записку он только что выудил из школьного рюкзачка Лониля, где ей вовсе не полагалось быть. Катрина Фэрёй — учительница Лониля, или, вернее, была таковой до недавнего времени.

(Адресат не указан.) Четверг, 26 ноября

Я вынуждена покинуть Самую среднюю школу и я вынуждена покинуть вас. Решение принято. Повлиять на него вы не можете, поздно. То, что я вам в этой записке пишу — последнее, большего вы долго от меня не дождетесь.

Я делала все от меня зависящее, чтобы нравиться людям. В центре моих интересов всегда стоял человек. Я всегда делала то, что, по моему разумению, шло на пользу моим согражданам и их взаимоотношениям. В моей голове просто не умещается, как я могла бы еще лучше или полнее отдавать всю себя без остатка людям. Хорошее воспитание — один из важнейших институтов, на которых зиждется наша страна. И я много сил положила на то, чтобы понять, что же такое хорошее воспитание. Я всегда делала то, что, по моему убеждению, было правильным. Я поступала всегда бескорыстно и никого никогда не осуждала. Но теперь случилось так, что я вынуждена осудить самое себя. Я оставляю вас и прошу меня не искать. Оставьте меня в покое. Я искренне сожалею о тех неудобствах, которые мое исчезновение подобным образом может причинить Самой средней школе.

Прощайте

Катрина Фэрёй

Катрине Фэрёй 36 лет, она была человеколюбивой и увлеченной своим делом учительницей. Однако из песни слова не выкинешь — в качестве классного руководителя 2А класса Самой средней школы она накопила столько ненависти к Лонилю, что ей не сравниться с ненавистью, которую она когда-либо питала к другим людям.

Весь последний год она всё больше времени проводила в кабинете детского психиатра школы — господина Берлица — и обсуждала, как избавиться от проблемного ребенка Лониля. Не раз эти беседы завершались судорожными рыданиями.

Фэрёй не вышла на работу в пятницу ровно две недели тому назад, и с того дня никто ее не видел. Ее разыскивали, ее исчезновению отвели достаточно места столичные газеты, несмотря на то, что еще один случай всем надоевших исчезновений — это не та новость, из-за которой журналистам стоит расшибаться в лепешку. Полиция поставила на дело пять сотрудников, но этим пятерым не на что опереться, поскольку прощальной записки они не нашли. Последними училку видели два коллеги. Общение в учительской не бог весть какое тесное, потому эти коллеги в тот момент, во второй половине четверга две недели тому назад, не придали особого значения тому, что она сложила вещи в сумку и ушла. Ведь, как утверждали они, она делала это каждый божий день, совершенно так же, как тогда. Напоследок она сказала «пока», и сказала она это ровно так же, как всегда говорила «пока», нет и речи о том, чтобы она это как-то подчеркнула голосом, или сказала «прощайте», или сделала что-нибудь еще в этом духе. Никто из школьников, ни одна живая душа, не мог вспомнить, видели ли они ее выходящей из здания или нет, но на школьного учителя по определению не обращаешь внимания.

Фэрёй читала о своем исчезновении в газетах, но решительно настроена не подавать о себе вестей до тех пор, пока, как она сама себе говорит, «сорная трава не будет вырвана с корнем».

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ, 19.30

(Вернемся во дворец кино)

— А что такого жутко страшного может случиться на празднике ёлки? спросил Каско.

— А что такого жутко страшного может случиться на празднике ёлки… (передразнил Симпель). Они теперь и вообще-то кинозалом боятся пользоваться, эти школьные училки и учителя просто параноики какие-то, мать их за ногу, везде им непристойности мерещатся. Ты только послушай! В этом году мы хотим придать мероприятию несколько иной характер! Иной характер? Это ж надо так сказать! Вот уж ханжи так ханжи, черт бы их побрал! Это же надо так из кожи лезть, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре, и чего ради, не могу допереть… а ты понимаешь, Каско?

— Я вообще понятия не имею, что там случилось.

— Эту школу вообще надо перепрофилировать в фабрику по скручиванию ушей в трубочки, вот что надо бы к чертовой бабушке сделать, а всех этих учителишек величать не иначе как крутильщиками. И вместо архиханжеского девиза УЧИТЬСЯ, УЧИТЬСЯ И УЧИТЬСЯ нужно высечь над входом: СВЕРНУВШИ УШИ ДА НЕ УСЛЫШИШЬ. Лицемеры проклятые!

— Да что случилось-то, Симпель?

— Дело в том, что хочешь верь, хочешь не верь, Каско, но мне тяжко сознавать, что первопричиной скручивания ушей в трубочки на последнем празднике елки явился я. Да, поулыбайся, поулыбайся, жопа ты бесстыжая… ничего на хер смешного нет в этом.

— Но такая уж у тебя работа, Симпель…

— Давай-ка положи с прибором на то, как я использую рабочие дни, и попробуй себе представить, что когда Лониль берется за дело, то это совсем другое, он же моё отродье, так? Я стараюсь сознательно относиться к тому, чем занимаюсь, чем мы занимаемся, да ты всё это знаешь. Но вот что касается Лониля, и натуры Лониля, то в нем как бы инкарнированы все мои проклятия и разносы, понимаешь? Что-то типа Я ПОРОДИЛ МОНСТРА, в этом роде, Каско. Ведь чтобы добиться чего-нибудь, ведя подрывную работу, надо знать, что ты делаешь, надо поступать как говнюк, но не быть им.

— Но ведь праздник ёлки …

— Да кончай ты базарить, Каско. На прошлогоднем празднике ёлки парты и стулья сдвинули так, что они образовали полукруг. Там были оба первых класса, по 25 человек в каждом, ну и плюс вдвое больше родителей, грубо говоря, 120–130 человек в комнате размером в два школьных класса. Под завязку! А у торцевой стены повесили экран. Собирались показывать видео аппаратом, подвешенным с потолка, какой-то из диснеевских, вроде бы Книгу джунглей, а Лониль… нет, сначала вот еще что было, всех угостили булочками, для взрослых был глинтвейн, а еще сосиски и вафли, и когда все расселись, фрёкен Фэрёй поднялась, собираясь поприветствовать гостей. Она похлопала в ладоши, и в то краткое мгновение тишины после её последнего хлопка, когда все уже заткнулись, и перед тем как фрекен Фэрёй раскрыла варежку, Лониль, точнехонько подгадав по времени, выдал ну такой забойный пердёж, хе-хе, да не как-нибудь там по-мальчишески пукнул, нет, он пёрнул просто оглушительно, Каско. Я и сейчас не пойму, как его маленькое тельце и маленькая дырочка в жопке сумели издать такой громкий звук, ты не представляешь, это было как… не могу объяснить, но из этой его попки шестилетнего ребенка вырвался просто какой-то вой, а не пук, ой, хе-хе, можешь себе представить, ХЕ-ХЕ-ХЕ, что за звук, Каско, ХО-ХО-ХО…

— He-а, хе, хе …

— ХЕ-ХЕ, и я не могу, хе-хе, блин, просто невозможно восстановить в памяти или объяснить, что это был за звук, хе-хе, художественное бздение хе-хе-хе, но черт с ним, мы к таким штукам привыкли, и трубный глас Лонильчика оказался всего лишь прелюдией. Это был зачин, цветочки. Все так и попадали со смеху; я сидел, не поднимая глаз от стакана с глинтвейном, и злился; но нет, фанфара Лониля послужила всего лишь прелюдией. Можно много найти слов, которые для описания Лониля не подходят, но вот какое точно подходит, так это вороватый. Вороватость стоит первым номером в перечне. Лониль стал настоящим ворюгой, тянет все как сорока и не боится, что его застукают, чем ему ни грози. Ты видел, он везде с собой таскает рюкзачок? Он туда сует всё, что плохо лежит, он носит в нем учебники, но вместе с учебниками, в которых говорится только о добром и хорошем, — здесь я отступаю от своих принципов, Каско, когда дело касается Лониля, я заставил себя, провалиться мне на этом месте, покупать книги о добрых делах, но не важно; вместе с книжками всегда валяется куча краденого. И вот теперь, то есть 16-го декабря прошлого года, он пошарил у меня на полке с видео, Каско, и…

— Неет…

— Вот-вот…

— Нееет…

— Да, и это факт, Каско, этот дьявол Лонильчик пошарил на полке с видео, выудил кассету с порнушкой и прихватил с собой, и…

— Неет… врешь..?

— Вот-вот, одну из наших, я весь этот чертов год стеснялся признаться, я, Каско, ни одной живой душе, кроме Мома-Айша, не рассказывал этого, ты понимаешь, Каско, эти людишки вынуждают МЕНЯ превратиться в эдакого задрипанного крутильщика! Я никому об этом даже не заикнулся, включая тебя, Каско!

— Ё-моё! Не может быть! А потом чё..?

— Ну чё, пацанята бегали за едой, как обычно, и базарили, и пока фрёкен Фэрёй с помощью чьих-то родителей переставляла ёлку из центра зала, где она заслоняла лучи проектора, Лониль, этот мелкий дьявольский монстр, порожденный мной, подменил Книгу джунглей, которую та же фрёкен Фэрёй заранее вставила в кассету за несколько часов до этого, нервничала, мол, всё должно быть готово и пройти без сучка, без задоринки; так вот Лониль подменил Диснея лентой ЧЛЕН В ПОМАДЕ НА ПАРАДЕ… вот-вот, плёнка была уже перемотана до середины, как с такими фильмами и бывает, так что началось сразу середь сцены …

— Ну даёёёёт… Мать твою за ногу… И что тогда..?

— А вот пошевели мозгами, Каско. Подумай-ка сам, что тогда. Но… хехе… тут еще такая штука, забавно было, что посмотреть успели все 120 душ, потому что фрёкен Фэрёй ударилась в панику, а ты знаешь, как трудно бывает найти кнопку выключателя на техническом устройстве, с которым ты не знаком, а бабы же никогда не бывают знакомы с техникой, а уж если ты при этом еще и в панике, то можешь себе представить, что получается. Короче, прежде чем экран погас, прошло несколько секунд, и первое, что все увидели… хехе… Каско, хехе… это твоя рожа в момент слива, а первое, что мы хехе, услышали, это твой идиотический стон, а за ним YEAHHH!! Хо-хо, можешь вообразить, хороша рождественская ёлочка в сраной Самой средней школе? Праздник ёлочки, украшенный мордой оргазмирующего Каско на стене, размером 2 × 3 метра, и крупным планом твой член, из которого стекают и размазываются по лицу Шеебы сливки домашнего приготовления. Хехе… Хрен, Каско, это было невыносимо, нет, мать твою, вынести это не было ну никакой возможности, Каско. Я, наверное, ещё никогда так громко не вопил ЛОНИЛЬ!!! я голос надорвал, Каско, у меня из горла крошки рождественских пряников так и разлетелись по всему сраному кинозалу, я подскочил так, что опрокинул парту, за которой сидел, термосы с кофе и чаем так и покатились оттуда, папаши глаз не могли оторвать от экрана, мачехи от отвращения давились какими-то странными звуками и прикрывали глаза рукой, а дети, те так всё время и просидели с открытым ртом. Я-то двинул прямо в сторону мордахи Лониля, из поля зрения ее ни на секунду не выпускал. А он сидит себе! Вот в этом, собственно, весь Лониль. Сидит себе и наблюдает, как я напролом пру к нему, как носорог, через звездочки, гномиков и новогодние гирлянды. Серебристые блёстки так вокруг меня и поднимались облаком, Каско, а Лониль сидит себе, ручонки на коленях сложил… у него стыда просто вообще нет, Каско, он не усвоил ни единой нормы или условности человеческого поведения. Уж хоть одну-то норму к шести годам осваивают, одну-единственную нормочку, ведь так, Каско, а? Ну? А вот черта лысого, только не Лониль. Все эти школьные мероприятия пробуждают во мне остатки прежних навыков дисциплины, начальная школа — это ее последний оплот, Каско. Стоит мне туда войти, и я чувствую вину и стыд, Каско, без всяких на это причин, просто я не в состоянии отряхнуть это с себя, черт бы их подрал. Не могу, и все. И уж после прошлогоднего, когда мы такое учудили, лучше не стало, уж поверь. Я Лониля сгреб в охапку и приподнял над партой. Вот тут-то он и взвыл как поросёнок резаный, но не из-за того, что я ему чуть руку не оторвал, нет, он вопил ПОШЛИ вы ВСЕ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! да так это с чувством, его послушать, так подумаешь, он точно знает, куда это он всех посылает. Это он ведь не мне орал. Я судорожно вцепился ему в руку и волок его к двери, а он, подвешенный за руку, крутился и изворачивался и представляешь, Каско, всё орал собравшимся, ПОШЛИ вы К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ПОШЛИ вы К ЧЕРТОВОЙ МАААТЕРИИИИ! Срывающимся таким голоском шестилетнего мальчонки, так он и вопил во все горло — пошли вы к чертовой матери. Я пробкой вылетел из кинозала и помчался по коридору к входной двери, Лониль вопил, я только краешком глаза видел, как сбившиеся в кучку шестилетки и парочка побледневших педагогов высовываются из-за двери, и глаза у них вот-вот выскочат из орбит на их уродских рожах. Это они пялились на то, как мы вываливаемся на холод из этого кошмара детских новогодних рисунков, низеньких вешалок для одежды и линолеума.

— И ты теперь хочешь, чтобы я с вами пошел? Ты чё, думаешь, я совсем дебил, Симпель, я, что ли, должен все это загладить теперь? Может, ты лучше затащишь с собой Типтопа или Спидо? Я не могу туда пойти. Ты чё, ты думаешь, что ты говоришь, Симпель? Как тебе в голову пришло меня позвать? У тебя уж совсем шарики за винтики зашли …

— Да успокойся, Каско. Ты же мне слово дал. Дал слово — держи.

— Нет уж, как дал слово, мать твою, так и назад возьму, если я и понятия не имел, что в награду меня кинут львам на растерзание, просто не понимаю, как тебе могло втемяшиться, что я с вами пойду. Не пойду, и вот это, мать твою, мое последнее слово.

— Кааааско, никто же тебя не узнает. Во-первых, уже годы прошли с тех пор, как ты снимался в ПОМАДНОМ ЧЛЕНЕ, во-вторых, ты тогда как раз к съемкам загорел, выглядел как тот еще на фиг латинос, а сейчас ты бледный, как покойник, и в-третьих, Каско, я тут разговаривал с папой Хансом, и он мне раскрыл некую вашу производственную тайну, рассказал, что для съемок рождественского фильма тебе придется отпустить бородку, будешь играть роль отца семейства, так ведь, как фильм-то называется, ВЕЧЕРНИЙ МУДОЗВОН?

— Черт бы подрал папу Ханса! процедил Каско, сверкнул очами и продолжал: — Фильм называется БЬЮТ КУРАНТЫ — ПЬЮТ КУРСАНТЫ, но тебя это пусть не колышет!

— Видишь ли, Каско, я стараюсь быть в курсе событий, и не родился еще на земле тот человек, что узнал бы в тебе звезду ПОМАДНОГО ЧЛЕНА. Тоже мне, проблема, рождественский праздник. К тому же фрёкен Фэрёй пропала, ты разве не читал? Пойдешь как миленький на сраный праздничек, все, разговор окончен, мать твою.

Симпель улыбнулся так, как обычно улыбается, добившись своего, хотя Каско еще не сдался. Потом постучал костяшкой пальца по циферблату часов, и они двинули во ДВОРЕЦ КИНО.

Несмотря на то, что в кинотеатре толклось в общем-то очень даже много народу, в зал 9, где показывали КЕНДАЛЛА, тянулись одиночные недотепы. Сам зальчик тоже был не из больших; рядов 12–15. Симпель рассказал Каско, хоть Каско это и так уже знал, что обычно он старается всунуть голову в окошко кассы или прижать как можно плотнее лицо к стеклу, отделяющему его от билетера, чтобы разглядеть план зала, открывающийся у билетера на экране компьютера. Потом он обычно просовывал руку через отверстие для передачи денег и показывал, какие хочет получить места; они, само собой, должны располагаться в центре зала, не сбоку, и по высоте тоже соответствовать центру экрана. Короче, он должен сидеть на одной прямой с центром экрана, иначе какой фиг тогда вообще в кино ходить. Его беспримерно раздражал размер зала 9, там и амфитеатра-то не получалось, и потому невозможно было оказаться на нужной высоте. Но на этот раз пришлось смириться с этим, решил он, поскольку КЕНДАЛЛ, по его словам, был «не фильм, а просто бенгальский тигр какой-то, почти что истребленный хохмами и дурацким глубокомыслием, но опасный сам по себе».

Выйдя из зала после того, как оба они, Каско и Симпель, явились свидетелями массового исхода и без того жидких рядов публики с фильма, отчего Симпель пришел в какое-то сентиментальное, слюняво-поэтическое настроение, он сказал: «Будь ты хоть самым опасным тигром, это тебе не поможет, если твои жертвы обрушат на тебя из винтовок залп за залпом слоновьи заряды скукотищи».

Выход из кино располагался на задворках, в каком-то проулке, Симпель и Каско не вполне понимали, куда они попали; чтобы сориентироваться после окончания фильма, им всегда требовалось несколько секунд. Холод был собачий, Симпель, весь фильм просидевший, не снимая куртки, начал трястись от холода и ругаться, как только они вышли из зала и поплелись куда глаза глядят. Каско был не из тех, кто любит ввязываться в разговоры, и поскольку Симпель не завел беседы ни о фильме, ни о чем-нибудь еще, получилось, что они и вовсе не разговаривали. КЕНДАЛЛ, очевидно, произвел на Симпеля определенное впечатление, вид у него был несколько озабоченный, он шел и смотрел себе под ноги. Через стандартный шарф он выдыхал морозный пар, а стандартную вязаную шапочку натянул до самых бровей.

Каско сконцентрировал внимание на долетавших до него обрывках разговоров отправившихся поразвлечься тридцатилетних женщин, бесчисленные пары которых попадались им навстречу. Они шли из театра, или из кино, или с обеда у хороших друзей, а то еще они направлялись в гости, или в кафе, и все они пороли полную чушь. Из их уст так и лилась всяческая ахинея. Вся эта публика была прикинута понаряднее, каждая из бабенок изрядно потратилась на внешность, которой никогда на свете не привлечь ни единой живой души. Каско думал о всех вылетающих в трубу ресурсах, которые тратятся на косметику, накладываемую, можно сказать, исключительно на самые страшенные морды. Он подкинул Симпелю идею, что можно снять документальный фильм о свинье или каком-нибудь другом животном, из которых производят косметику, которых размалывают и варят и загоняют в изящный стеклянный пузырек, на котором написано Комплекс для борьбы с возрастными изменениями или Особый уход, а потом это все размазывается по страшенной харе, которая носит его (свиной крем) весь неудавшийся вечер, и никто не обращает на нее внимания, потом все это с уродины смывается и ближе к ночи исчезает в фановой трубе. Симпель никак не отреагировал, и Каско понял, что лучше ему придержать язык, пока Симпель не объявит повестку дня. Он решил не рассказывать о том, что несколькими часами раньше повстречал Типтопа у Фазиля. У Симпеля зазвонил телефон, и вот что Каско услышал:

— Симпель… Привет… Да так, гуляю… с Каско… В кино… КЕНДАЛЛ… КЕНДАЛЛ… КЕНДАЛЛ ТЕБЯ СНИМАЮТ НА ВИДЕО… Нет… Да… Американский… не знаю… скоро… а… сейчас?.. в девять… ну, через пару часов… в десять-одиннадцать… Ладно… да, да… спит?.. ммм… а ты не могла бы… можешь позвонить, когда он отрубится… Ладно… нет, не позднее одиннадцати… ммм… ну пока.

После «привет» Каско понял, что это Мома-Айша, и пытался знаками показать «передай привет», размахивая рукой перед носом Симпеля, показывая на себя пальцем и т. п., но Симпель не усек. Симпель немного поуспокоился после разговора с Мома-Айшей, не поминал больше КЕНДАЛЛА, а вместо этого чуточку позлословил о проходящих мимо, показал на лысеющего тридцатилетнего мужика, осветлившего добела те редкие волосенки, что у него еще оставались, и сказал: «Последние судороги»; искоса глянул на Каско и ухмыльнулся. Каско тоже ухмыльнулся. А потом Каско сказал: «Как говорил мой покойный дедушка, с волосами все так же, как и со всем прочим: радуйся, пока они у тебя есть». И ухмыльнулся снова. Они прошли мимо бабенки, которая сидела на земле, свесив голову между ног, и, по всей видимости, пребывала в такой позе не один год, и Симпель, изображая бесконечное восхищение, бросился перед ней на колени, развел руками и воскликнул: «ГЕРОИНА МОЯ!», а потом он снова ухмыльнулся и опять посмотрел на Каско. Настроение заметно улучшилось. Каско тоже повеселел, а через час они расстались. Позвонила Мома-Айша и сказала: «Нуу воот, Сиимпель, рибьёнак спить». В этот вечер КЕНДАЛЛ больше не поминали.

ПЯТНИЦА, 11 ДЕКАБРЯ, 12.00

(День проведения рабочего совещания)

Спидо набрался. Он так набрался, что у него волосы взмокли. Двенадцать часов. Дня. Своего рода инстинкт — и только Богу известно, какой — движет им, указывая, что делать. Это не так уж трудно. Задача состоит в том, чтобы переходить из одного места в другое, от одного бара к другому, если сказать по-простому. В одном баре, это из которого он идет, ему не дают воспользоваться телефоном. В другом, это куда он идет, дают. Вот и все дела. Один называется Паб Футбольных Фанатов, в просторечии Фаня, или еще ПФ. Другой, под названием Сан-Паулу, уже так давно известен под названием ‘сопля’, что владелец как-то уж давненько раскошелился на мерцающую красную, дугой изгибающуюся вывеску Сопля замысловатыми неоновыми буквами в каждом из окон, выходящих на улицу. Сувенирные карточки, на которых изображены эти окна со скромно светящейся внизу надписью Сопля и с Сан-Паулу на стене выше окон расходятся совсем неплохо. Неоновая вывеска на окне справа уже такая древняя, что каждый раз, включившись, она начинает дребезжать. БЗЗЗЗ… БЗЗЗЗ… БЗЗЗЗ, и т. д. Клиентуре накакать на это дребезжание, а вот Спидо оно нравится. Его постоянное место как раз справа у окна. Наблюдая за жизнью города (правда, в этой части города — или этой части мира — жизнь какая-то вялотекущая, но тем не менее это тоже жизнь), под дребезжание БЗЗЗ… и красное мерцание, ощущаешь, как летит время, считает он. У Спидо в запасе навалом таких кичевых сентенций.

А вот как раз сейчас он ни о чем не думает. Инстинкт препроводил его в Сан-Паулу, к стойке, где Пиккинес протирает пепельницы. Дальше нужно как-то исхитриться выговорить «Пиво, Пиккинес, пожалуйста, запиши на счет ЕБУНТ, ну, ты знаешь», и при этом заговорщицки подмигнуть одним глазом. Но уже на словах «запиши на счет» все выходит боком. Спидо начинает подмаргивать слишком рано, делает это замедленно и некрасиво обоими глазами сразу, и это требует такой концентрации внимания, что он забывает о синтаксисе, да что там, он вообще забывает, чего хотел. Но и Пиккинес тоже не вчера родился и предлагает пол-литра пива за счет ЕБУНТ. Спидо смотрит на него, и веки делят зрачок и радужную оболочку глаз горизонтально пополам. Глаза у него блестят, вокруг глазниц проступил пот, хотя на улице холод собачий. Волосы розеточкой прилипли ко лбу. Подбородок у него тоже мокрый. Шея вся в красных пятнах.

— Иды садысь, Спыдо, я ко тибэ сам пыва принэсу, говорит Пиккинес.

С тыльной стороны к барной стойке все еще приклеен желтый листочек бумаги с номером телефона. Рядом с номером написано: При конфликте между распорядителями алкогольной продукции (Спидо): выставить за дверь и/или утратить лицензию на продажу спиртных напитков: звонить по телефону: 22 10 18 59. Этим номером ни разу не воспользовались. Спидо усаживается справа возле БЗЗЗЗСопли, рядом с Хольгером, старым алкашом, который не собирается менять своих привычек. И вот именно рядом с Хольгером, хотя места с другой стороны столика не заняты. В Сан-Паулу обстановка типично пьянчужная: видавшие виды столы расставлены перпендикулярно стенам, по обе стороны от стола — скамья с высокой спинкой, прилегающей к высокой спинке другой скамьи перед следующим столом и т. д. Закутки. И места с одной или с другой стороны стола. Спидо и Хольгер сидят с одной стороны стола. С другой никто не сидит. Пиккинес приносит то, что Хольгер обычно именует золотым слитком, и ставит напиток перед покрывшимся потом Спидо, который судорожно заглатывает сразу побольше. Хольгер вяло пытается завязать подобие беседы, но мысли Спидо заняты следующим ходом: телефон. Ему приходится снова взгромоздиться на ноги и шатающейся походкой по пивной тропе возвратиться к барной стойке (от каждого закутка к стойке по паркету проширканы дорожки).

— ЧИИ… ФОО…

— Что?

— ЧИИ… ЛЬ… ФОО… ОН …Н, Спидо пытается объясниться знаками, прижимая кулак левой руки к уху, а указательным пальцем рисуя круги в воздухе. Пиккинес сразу догадывается и ставит перед ним телефонный аппарат.

— Но в справачнае нэ званить, Спидо! строго говорит Пиккинес.

— Ниееееа… кхааанешн ннни бббуду…

Хоть и не с первого раза, Спидо удается ухватить трубку и поднести ее к уху. Так он и стоит, покачиваясь. Спидо покачивается. Он думает. Номер Каско ему доводилось набирать чаще, чем трахаться, но сейчас он никак не всплывает в памяти. Спидо напрягается изо всех сил, пытаясь в голове отыскать этот номер. Глаза у него закатываются. У него и вообще-то проблемы с запоминанием номеров, цифр, ему необходимо представить, как число выглядит. Но таким пропитым и затуманенным внутренним взором он ничегошеньки не видит. Номер не вспоминается. Он пытается думать о том, что такие штуки, телефонные номера и адреса, что такие штуки — это последнее, что удерживается в памяти инстинктивно. Спидо чувствует, что номер сидит у него в голове. Там он, там. Только упакованный. Кто его знает, во что. В какую-то смесь из крови и алкоголя, которая под давлением пульсирует по километрам артерий его тела. Спидо — это та еще Кровавая Мэри. Упакованный номер телефона Каско провалился в подсознание, где, в частности, и отстойному папаше Спидо отведен большой зал. Он говорит бля, и это уж наверняка последнее слово, которое пропадет из его словаря при том усердии, с каким он пытается утопить весь алфавит в алкоголе. В двух метрах от него один немец (Спидо знает, что он из Берлина) с длинными волосами, крашенными в черный цвет, и такими тесными брюками, что больно смотреть, заказывает пиво. «Пиффо», говорит он. Нет никакого сомнения в том, что данный немец выкурил в своей жизни немало сигарет. Спидо вновь возвращается мыслями к номеру. Пытается выудить его из памяти. А тот ускользает. Спидо выковыривает его, а тот сигает назад. Ничего не выходит. Надо придумать что-нибудь другое. Иное решение.

Спидо исподтишка оглядывается на Пиккинеса, стоящего у другого конца стойки, но делает это неуклюже и в замедленном темпе. Немец сидит за два табурета от Спидо и угрозы не представляет. Спидо смотрит на телефон и опять на Пиккинеса. На немца, на телефон. И на Пиккинеса, и снова на телефон. Тогда он набирает номер справочного, и после пятого гудка (Спидо считает) женский голос отвечает:

— Справочное, номер 180…

— Ннноммерр этта… Каашо Фо…оооше …терраа..? чуть слышно шепчет Каско, прикрыв рот ладошкой.

— Имя повторите, пожалуйста, просит оператор.

— Ка-шчо-Фооошч…ршт… ее…рррш ооох, пытается Спидо произнести по буквам, но от напряжения завершает все стоном.

— Извините, но я не понимаю, что вы говорите, со значением покашливает оператор.

— Ка-а…шкОО… Форс…Фошшэ…э…эЕРР-Ээээааммм-угу.

— Каско? говорит девушка. Хотите, чтобы я поискала номер по имени?

— Ннууу…

В наступившей тишине Спидо слышно, как она нажимает на клавиши. Он поднимает взгляд на Пиккинеса, который все еще тусуется у другого конца стойки.

— Есть один только Каско. Вам нужен номер Каско Фостера?

— Дада, он …да… угу…

— Вам только этот номер был нужен? спрашивает девушка.

— Да… уггу… спассибб…

Автоматический голос зачитывает номер, и Спидо почти сразу понимает, что сел в лужу. Он начинает лихорадочно шарить за покрытой пластиком стойкой в поисках чего-нибудь, чем можно было бы писать, пальцами нашаривает белую с зеленым шариковую ручку, но понимает, что Пиккинес его видит, резко отдергивает руку и пытается сделать вид, что ничего и не произошло. Номер Спидо зачитали, и он его не помнит. Он снова говорит бля и уже собирается повесить трубку, как слышит:

— Для вызова оператора наберите 1. Для повтора номера наберите 2.

Спидо пялится на аппарат и говорит бля в третий раз. Аппарат дисковый. Последним судорожным усилием он тычет пальцем в 2 и поворачивает диск до упора. Ничего. Слышно только, как все быстрее с глухим пощелкиванием раскручивается диск. Спидо изворачивается и пальцем, чтобы Пиккинес не заметил, прижимает рычажок на аппарате, тут же снова набирает 180, тихонечко проворачивая диск, и придерживает его, чтобы не шумел, пока диск встает на место. Про себя он возмущается, вот хреново допотопное дерьмо. Пока в телефоне гудки, он еще раз бросает взгляд за стойку и украдкой тянется за шариковой ручкой. История повторяется:

— Справочное, номер 180…

— Дааа, ннноммер этааа… эээ… Како …сшш …коОФосеэа…

— Простите, как?

— Кассшш…коо… Фоссе…

— Каш — как вы сказали?

— Касшсшоо… Фо…Фос…Фосшчее…рр.

И так далее, и тому подобное. Спидо сжимает ручку в руке. Кончики пальцев побелели, спина сгорблена. Его худые пивные ноги подогнулись в коленях и уходят наверх под кожаную куртку, не останавливаясь у задницы, по той простой причине, что задницы-то никакой и нет. На этот раз ему удается записать номер. Он, щурясь, пытается его разглядеть, снова нажимает рычажок пальцем, беззвучно, косится на Пиккинеса, снова на номер. Спидо готов поклясться, что никогда раньше этого номера не видел. Он набирает его, и после первого же гудка Каско снимает трубку. По телефону голос у Каско очень приятный. Спидо старается взять себя в руки.

— Каско слушает.

— Ппривет К…КаАКаскоо… ЙеэттаШшпиидо…

— Приветик, Спидо, как дела, я слышу, ты на работе..?

— Мммнда… Шлушай, Кашш…сс..?

— Ну?

— У ммме… мми… мня… сааще… шаа …шащщеннье от… отттш Ши… Сии..

— От Симпеля? И что?

— Эттт… этта… ббб… бббу…ит …буит ит… ррра… ааа…бо…бобо …бобошее…с… С! …С!..Cc — сссс… сссоф…сссоВЕ…Ща…ЩАНИЕ!

— Когда будет-то?

— ССси…

— Сегодня??

— Ннммугу…

— Но я же вчера весь вечер болтался с Симпелем, и он мне ничего не сказал. Ты уверен, что сегодня, а, Спидо? Ты когда с Симпелем разговаривал?

— Вввосссь…

— Сегодня утром?

— Ннммугу…

— В час дня? Так ведь это уже сейчас …а скажи тогда, где? Где совещание-то будет?

— у ПпаапыАХсс…

— Черт… ну… вот уж черт бы подрал… ну ладно. А ты-то сам где, Спидо?

— ФФССсопле…

— А, ну тогда с тобой все хокей. За три четверти часа уложишься?

— Ннммугу…

— Ну и отлично. Тогда до скорого, Спидо. Спасибо за звонок.

(Щелк)

Спидо неверными шагами бредет назад к Хольгеру, и ему кажется, что в его стакане пива меньше, чем было, когда он уходил звонить. Взглянув на стакан Хольгера, он видит, что тот пуст. «БббблляЯ», говорит Спидо, и пытается донести до Хольгера мысль, что ему приходится придерживаться определенных бюджетных рамок, пусть ему и записывают пиво на счет проекта. Но среди того немногого, что знает Хольгер, числится факт, что Спидо никогда ни на кого не поднимет руки. И потому заплетающуюся речь Спидо, которая должна выражать протест или угрозу, он воспринимает с безмятежным спокойствием.

ТЕМ ЖЕ ДНЕМ, 12.45

(С точки зрения Айзенманна)

Бегу дальше. Гнались бы за мной полиция, власти, да кто угодно из контрольных органов, я бы уж давно остановился. Меня бы тогда бросили на землю и грубо надели мне наручники. Может быть, злобно прошипели бы что-нибудь мне в ухо. Но вот сейчас ситуация совсем другая, и меня жалко ну просто до чертиков. Я не могу прекратить бег, что бы ни случилось. В груди невероятная боль. Челюсть отвисла и болтается, при каждом шаге зубы стукаются друг об друга, я чувствую, как сотрясается кожа на лице каждый раз, как нога отталкивается от земли. Кажется, у меня текут слюни. Я думаю о том, что Симпель, мать его, обязан прибавить мне зарплату. Про себя я твержу: сука сука бляди бляди сука бляди сука сука бляди сволочь сука. Это же опасно для жизни. Я будто исполняю классическую сцену побега, но от этого ситуация не становится менее серьезной, блин. Я, собственно, никогда еще не попадал в переделку серьезнее. Чтобы сердце надорвать, это как-то не совсем укладывается в рамки служебных обязанностей реквизитора, представляется мне. Чтоб Симпелю, козлу, ни дна, ни покрышки. Список дел на день был в общем-то вполне немудрящий, за исключением последнего пункта:

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ:

2 пары сапог выше колена, оливковое масло, воск для удаления волос, мазь от геморроя, трусики танга — резиновые, шелковые, а также в тонкую сеточку — самых разнообразных цветов и размеров.

Ко ААОО:

5 литров самогона, 1 упаковка Пэлл-Мэлл.

ЕБУНТ:

10 дисков ДВД, 1 партия кассет для копирования, 3 кабеля Scart, мыло, полотенца, фрукты из пластика, бумага для струйного принтера, 2 кольцевых скоросшивателя, пластиковые кармашки, трусики танга по 3 штуки в упаковке, костюм Деда Мороза.

РИТМЕЕСТЕР:

Продукты по списку, паркеровские чернила, аспирин, рыбий жир в капсулах, 2 упаковки Мальборо. Забрать у него отчет по ЕБУНТ.

СИМПЕЛЬ/КОНВЕНЦИЯ-ПОТЕНЦИЯ:

Получить у Симпеля пять купюр симпелевой валюты: взять снега и ускорителя на все пять купюр; снег доставить Типтопу/Каско к рабочему совещанию. Ускоритель доставить Симпелю. Отчет о покупке снега/ускорителя доставить Симпелю. Татуировальная игла, черная и красная краска для татуировок, медицинские перчатки, красное вино.

Вот я и занимаюсь как раз выполнением последнего пункта в списке. На пять ассигнаций симпелевой валюты я купил снега, и теперь за мной по пятам гонятся два черных, как смоль, гонца-негра. На вид они показались мне не такими уж шустрыми. Поглядывал на них, пока мы проворачивали сделку. Глаза красно-желтые, зубы плохие и т. д., но мне следовало учесть, что это же негры. И уж если негры что и умеют, независимо от того, сколько миллиграммов всякой всячины прокачивается у них через сосуды, и несмотря на красно-желтые глаза и испорченные зубы и черта в ступе, так это бегать. И похоже, черт меня подери, сколько зимних ночей они здесь ни торчат, их ничто не берет. Сделку мы провернули спорыми пальчиками на уровне бедер. Им достались купюры, мне — снег. Крепко зажав ладонью мешочек, засунутый в карман куртки, я удалялся от них со скоростью, граничащей с подозрительной, в те первые 10–15 секунд, которые потребовались им, чтобы параноидально поозираться, по-негритянски мелко потоптаться на месте и, развернув купюры, узреть надпись на симпелевой валюте: Не много ты на это купишь дури, ПИЗДЮК! И вот пока они, раззявя варежку и не веря своим глазам, поднимали взгляд от бумажек, я и бросился бежать. Негритосы за мной, как звери дикие. Они сорвались с места, практически не дав себе времени поразмыслить; они дунули за мной на автопилоте. Но вот свое преимущество, соответствующее 10–15 секундам ходу, я по-прежнему сохраняю. С тех пор, как мы стартовали, гонцы не приотстали ни на один гребаный метр. Я слежу за статус кво, через равные промежутки истерически откидывая голову назад, чтобы увидеть, как они за мной стрекочут. У обоих при каждом шаге затылок так и дергается, шустро и азартно. Они несутся, откинувшись телом назад, и не сводят с меня глаз. Они стремительно продвигаются вперед, но относительно друг друга мы находимся в состоянии покоя. У одного из них вертикально вверх от макушки торчат жесткие дреды. На другом яркие крутые кеды на воздушке. На мне моя лучшая беговая экипировка. Спортивные штаны и новые найковские кроссовки. Моя беговая униформа, с одной стороны, — своего рода камуфляж. Новые беговые кроссовки и спортивные штаны в общем и целом вполне годятся как камуфляж для проворачивания наркоделишек. С другой стороны, эта экипировка чисто практически помогает мне, когда я вынужденно осуществляю неизбежный спринт-после-сделки. Как правило, бежать мне приходится неблизкий конец, пока не отстанут, на чем свет костеря меня, попадавшиеся мне всегда до этого раза белые как мел барыги в поганой физической форме. Никто не ругается громче и жалобнее вопя, чем наркоманы, теряющие свою дрянь. Придется мне теперь от ниггеров держаться подальше.

У меня один только выход, проскочить в Самую среднюю школу с южной стороны, обогнуть физкультурный зал сзади и дальше рвануть по улице Эйбльсгате до того места, где Соммервейен разветвляется на улицы Эйбльсгате и Глесоэнгате. Эйбльсгате слегка изогнута, так что если держаться как можно ближе к стенам по левую руку, я скроюсь за фасадами домов прежде, чем черномазые выскочат из северовосточных ворот школы за физкультурным залом. Это значит, что, оказавшись позади физкультурного зала, я должен прибавить скорости, если только получится, потому что длина участка Соммервейен, идущего мимо спортивного здания, составляет по меньшей мере 40 метров. Смысл в том, чтобы свернуть за угол на пути к Эйбльсгате прежде, чем они увидят, побежал ли я вверх по Эйбль, или вниз по Глесоэн. Если мне это удастся, я своей цели достиг. Тогда я без проблем доберусь до дома 16, где можно проскочить двором (захлопнув за собой дверь; в обязанности Каско и Типтопа входит налепить на нее записку Не запирать! Доставка товара! и проследить, чтобы дверь оставалась незапертой; в доме живут в основном пенсионеры, так что если я захлопну дверной замок, вероятность того, что кто-нибудь откроет двум запыхавшимся желтозубым неграм, относительно невелика). Оттуда всего пара сотен метров до папы Ханса и Сони. Такой большой крюк, вместо того, чтобы дунуть напрямую по Тобиас Смидтсвей от Иснесгате, я делаю потому что мне нужно оторваться от негров, прежде чем бежать куда-нибудь еще.

Мы приближаемся к школе. Расстояние между мной и этой парочкой остается всё тем же. Я слышу, как один из них стонущим голосом отдает другому какую-то команду, но не слышу, какую. Я вбегаю на территорию школы через южные ворота. Разумеется, в школе перемена. Иначе и быть не могло. Гонка за дурью среди первоклашек. Через классики и отпечатки мячиков на асфальте. Миновав уже больше половины школьного двора, я с ужасом вижу, что один из них, мужик с дредами, продолжает бежать по Рихтервейен, в то время как второй вбегает в ворота школы следом за мной. Или они меня раскусили, или хорошо знают эти места. Этот неожиданный маневр в корне подрывает мой план. Что теперь толку от того, что улицы Эйбль и Глесоэн то сходятся, то расходятся. Черт бы драл Симпеля черт бы драл Симпеля черт бы драл Симпеля думаю я. С каждым вдохом я испускаю какие-то звуки. Вроде как мычу. Малыши невнимательны, так что я наступаю на одних, опрокидываю других, за мной тянется след из детского плача и кровящих носов. Малышня жалобно плачет и барахтается в слякоти. Я ни на секунду не позволяю себе думать о них. При каждом столкновении и от меня, и от них разлетаются брызгами слюни. Пора поменять курс. Здание школы. Я с громким топотом подлетаю прямо к северному входу. Судорожно дергаю дверь одной рукой, а другой придерживаю. Когда дверь с грохотом ударяется о стену снаружи, я уже далеко от нее в крытом линолеумом коридоре. Он пуст (в перемену дети должны выходить во двор). В конце коридора вижу какую-то фигурку. Это Лониль. Он мазюкает стену фломастером. Я не говорю ему «привет». Да и он не поднимает глаз, когда я пролетаю мимо. Прежде чем вывалиться из южного входа на Рихтер, я успеваю обернуться и увидеть, что в то же мгновение на другом конце коридора появляется негр с кедами. Я снова выбегаю на школьный двор. Вижу, как с противоположной стороны в северо-восточные ворота школы, напротив физкультурного зала, забегает негр с дредами. Как я и думал, он прибежал по Соммервейен, на которой я собирался скрыться. Я снова меняю направление движения и выскакиваю через южные ворота на Рихтер. Дредо-негр тормозит, дергается, решая, не повернуть ли ему назад и опять выскочить на Соммер, но продолжает путь через двор. Я выигрываю несколько метров. Южная входная дверь с грохотом захлопывается за выбегающим из здания кедо-негром. Когда я сворачиваю на Глесоен за рыбной лавкой, он бежит в 10 метрах впереди негра с дредами. Я зигзагом пересекаю Глесоэн и несусь вдоль Эйбльсгате. Рыбная лавка закрывает неграм обзор, но уж, конечно, не бог весть какая сложная задача понять, что я побежал по Эйбль. Я уверен, что они свернули на эту улицу следом за мной. Мы друг друга не видим, потому что улица изгибается по плавной дуге в 180° против часовой стрелки. Я стараюсь держаться поближе к изгибу стен. Улица Эйбльсгате идет в горку, так что бегу я невероятно медленно, должно быть, и черномазым тоже приходится туго. То малое противодействие, которое оказывает подъем, невыносимо. В какие-то мгновения кажется, что я стою на месте. Я думаю о доме 16. Пускаю слюни. Такое впечатление, что сердце вот-вот остановится. Ни один мой орган больше не в состоянии работать. Дотягиваю до дома 16. Ворота заперты. Я вяло дергаю за ручку. Голова свешивается. С нижней губы стекает водянистая слюна. Я реву ТВОЮЮЮЮЮ МАААААТЬ КАААААСКОО! Я еще раз дергаю ворота, наваливаюсь на них и пихаю изо всех сил, на какие еще способен, поскальзываюсь в жидкой грязи и валюсь лицом вперед, проехавшись мордой по деревянной обшивке двери. Я обеими руками хватаюсь за дверную ручку и повисаю, образуя дугу между дверью и тротуаром. Слышу, как сердце колотится в висках быстрее, чем я в состоянии сосчитать, оно не столько колотится, сколько грохочет, БАМБАМБАМБАМБАМ. Я думаю: сейчас все равно умру, и тогда один черт, как. Но, откинув голову влево и увидев, как подтягиваются сюда, волоча ноги вверх по склону, Кеды и Дреды, я слышу, что в замке изнутри раздается скрежет. Замок срабатывает, дверь распахивается внутрь. Я пытаюсь выпрямиться, подтягиваясь на руках. Безумным взором я уже прозреваю спасение, но открывший дверь пенсионер отшатывается, наваливается на дверь и пытается ее прижать, суетясь и истерически озираясь, как обычно делают старики, когда у них стресс. Ненавижу старичьё. К счастью, силенок у хрыча немного. Как только мне удается упереться правой ногой в землю, я без труда отодвигаю дверь и за шарф вытаскиваю старикана на улицу. Шарф натягивается, из его глотки вырывается хриплое крякание. Не знаю, плюхнулся ли он мордой вниз, или что там с ним произошло, потому что я захлопываю дверь и секундой позже всем телом ощущаю два глухо ухающих толчка, это налетели на дверь Кеды и Дреды. Они рычат и еще несколько раз кидаются на дверь. Я едва держусь на ногах, пускаю слюни, привалившись к стене, постанываю и смотрю на дверь, не надеясь, что она выдержит. Но она выдерживает. В подворотне темно, каждый раз, как они наваливаются на дверь, в щели под дверью блестит полоска дневного света. Но вот голос у негров меняется, они больше не рычат по-туземному, а начинают на ломаном норвежском отдавать команды. Они пытаются заставить пенсионера отпереть дверь. Я откатываюсь от стены и, спотыкаясь, вваливаюсь во внутренний двор. Руки и ноги у меня занемели. Оказавшись на улице Яка Коззерога, по другую сторону двора, я через плечо вижу, что трио перед домом 16 еще не удалось отпереть двери. До меня доносятся рычание, хрипы и глухие удары. Папа Ханс и Соня живут в доме 64 по улице Соммергатен, в 50 метрах отсюда. Я не отпускаю кнопку домофона, пока там не раздается раздраженный голос Симпеля. Я со стоном называю свое имя, дверь делает бзззз, и я вваливаюсь в парадную.

У КАСКО НЕЗАДОЛГО ДО РАБОЧЕГО СОВЕЩАНИЯ

Каско, предвидящий грядущие на рабочем совещании (в 13 часов) неприятности, ловит себя на том, что, выслушав информацию о времени и месте, которую заплетающимся языком промямлил Спидо, пару раз коротко вздыхает. Каско вспоминает эпизод на съемках КОКА-ГОЛА и пытается выстроить в определенной последовательности аргументы в свою защиту и в доказательство вины Типтопа: 1. Это Типтоп подстроил. 2. У меня есть доказательства. 3. У ЕБУНТ есть три разных видеозаписи этого. 4. Это все видели режиссер, продюсер и два оператора. 5. (Если всплывет история с визуальным контактом). То, что мы смотрели в глаза друг другу, нельзя считать фактором, способствовавшим произошедшей неприятности. 6. Я не гомосексуалист. 7. Как только я осознал, что происходит, я постарался высвободиться из орального захвата Типтопа. 8. Я потом чувствовал себя нехорошо (ложь). 9. Я этого никоим образом не планировал. 10. Даже если бы такое и было в планах, я бы никогда не посмел ничего подобного сотворить на глазах у своего отца. 11. На мой взгляд, достойно сожаления, что такой эпизод имел место, и я совершенно согласен с тем, что Типтоп ни в коем случае не должен был такого допустить. Каско быстро соглашается сам с собой в том, что, имея на руках такие козыри, сможет полностью очистить свое имя.

То, что они две недели тому назад снимали, было самой последней сценой в КОКА-ГОЛА КАМПАНИ. Сцены снимают в хронологическом порядке, чтобы облегчить работу не слишком одаренному, но работающему над несколькими проектами сразу режиссеру-Петеру, он занимается еще и монтажом видео. Поскольку Эр-Петер не обращался к Каско, тот полагает, что сырого материала для монтажа у них достаточно, хотя съемка и была остановлена после того, как Типтоп эякулировал мимо лица Горации.

Более странно то, что, с тех самых пор, как папа Ханс встал и покинул съемочную площадку, он не давал о себе знать. Так же странно и то, что он, судя по всему, ничего не сказал Симпелю. И Соне тоже. Каско довольно много думал об этом в последнее время, и в конце концов теперь, когда ему сообщили о заседании, пришел к мнению, что папа Ханс совершенно сознательно придерживает сочные детали, специально для того, чтобы со злорадством обсосать их на итоговом заседании. Ничто не сравнится с любовью папы Ханса к неловким ситуациям. А на этот раз он, очевидно, сам себя превзошел. Каско представляет себе, как он с наслаждением вспоминает в подробностях эти постыдные моменты, приберегает их в качестве рождественских подарков на Сочельник.

Каско набрасывает на себя одежду и торопится на улицу, но, захлопнув дверь, вспоминает, что забыл посмотреться в зеркало, потому торопится назад и смотрится в зеркало. И вот пока он стоит и смотрится в зеркало, он вдруг вспоминает о двери в дом 16 по улице Эйбльсгате, которую они с Типтопом должны оставлять открытой для Айзенманна перед каждым совещанием.

— А, черт, говорит себе Каско, резко мотнув головой.

— Айзенманн! Черт! Дьявол!

Что теперь поделаешь, теперь об этой двери можно забыть. Чтобы использовать последний шанс вовремя явиться на заседание, ему нужно бежать прямиком туда. Каско надеется, что задание выполнит Типтоп, но сомневается в этом. Чертов Типтоп.

У СИМПЕЛЯ ЧУТЬ РАНЬШЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

Симпель сидит, не шевелясь. Он готовится к рабочему совещанию. Как абрис, если смотреть на него сзади с расстояния метров так в 4–5, то есть от входной двери на противоположной стороне комнаты, он выглядит вполне ничего. Спиной к смотрящему склонившийся над письменным столом перед окном. Бледное предполуденное солнце обрисовывает его силуэт. Симпель расположил письменный стол перед одним из до крайности малочисленных окон в своей типовой квартирке каким-то сентиментальным, не сказать китчевым манером. (Это даже и не стол, а парта или небольшая конторка, но без ящичков и стенок, которые всегда пристраивают к ножкам конторки с трех из четырех сторон; ведь та часть ног, что оказывается под столом, всегда выглядит жалко и убого — распрощайся с учительским авторитетом, если сидишь перед полным школьным классом, свивая под конторкой ноги, выставив напоказ икры, задрипанные носки и гениталии, сплюснутые между ляжками, брюками и стулом.) Окно перед письменным столом Симпеля обращено на юг. Симпелю нравится, что послеполуденное солнце светит ему на стол, просвечивает через стакан с водой, падает на бумаги под острым углом, так что табачная труха и крошки отбрасывают длинные тени, он любит там сидеть и просто слегка ворошить свои бумаги, прислушиваясь к шуршанию и шелесту того-другого листка, приподнятого со стола и вновь положенного на него. Он пишет предложение, опустив голову так низко к бумаге, что подбородок едва не касается поверхности стола. Он смотрит, как влажные паркеровские чернила из авторучки беззвучно ложатся на лист, неглубоко проникая между волоконцами бумаги. Он думает о том, что чернила и бумага — это непревзойденное сочетание. И еще он думает, что это сочетание становится еще более непревзойденным, когда исписанная чернилами бумага лежит на деревянном столе, стоящем между окном, через которое проникает послеполуденный свет, и деревянным стулом, который поскрипывает, когда ваш покорный слуга, сидя на нем, выпрямляет спину или меняет положение ног. От китчевого представления о себе самом, сидящем за письменным столом, ему, очевидно, никогда не отделаться. Сама мысль о том, чтобы усесться за столом у себя дома и выжимать из себя рассуждения о всякой хреновине, должна была бы, по всему судя, быть ему глубоко отвратительна. Есть что-то до предела тошнотворное в том, чтобы вот так сидеть и самого себя опылять собственными идеями и мыслями, да к тому же еще и чувствами, и то, что Симпелю не претит вот так рассесться после осуществления таких, например, акций, как ФИЛОГНИЛО! или ДНЕВНИЧОК В НУЖНИЧОК! свидетельствует о серьезном изъяне в его самовосприятии.

Как бы то ни было: письменный стол Симпеля — это единственный уголок в квартире, который сам он находит поэтико-философским, все остальное выглядит как чистый бардак. Да и сам Симпель вполне сойдет за поэта-философа, как уже говорилось, с расстояния в 4–5 метров, пока не приблизишься настолько, что можно разобрать, что же он такое понаписал на бессчетном числе бумажных листочков, налепленных на стены по обе стороны от окна. Вот несколько образчиков:

ГИБЛОЕ ДЕЛО ТЕЛО

В ОБА ДУЙ, ОБОЛДУЙ

АМЕРИКАНАЛИЗАЦИЯ

СТОЙ НА СВОЁМ, СИДИ САМ ЗНАЕШЬ НА ЧЁМ

ВСЁ НЕ ТАК, А НАМ НИШТЯК

ЛЮБАЯ ИДЕЯ НАСКУЧИВАЕТ МНЕ ПО ПРОШЕСТВИИ ПРИБЛ. 30 СЕКУНД, И ЭТА ТОЖЕ

КУЛЬТУРНЫЙ ШОК — БЕЛЫЙ ПОРОШОК

ПОШЛЕМ ВСЕХ ШЛЮХ

ЛУЧШЕ НЕ БУДЕТ

КЛУБОК ДРУЗЕЙ

ГОЛЫМИ ЖИВУТ, ГОЛЫМИ ПОМРУТ

КУСАЙ РУКУ ДАЮЩЕГО. СРИ В РОТ ТОМУ, КТО ВСТУПАЕТСЯ ЗА ТЕБЯ

МОДЕРН ФАКИНГ

ОТ ПЕРЕСЫПА ДЕПРЕССИЯ. ОТ НЕДОСЫПА ДЕПРЕССИЯ

ПАРК КУЛЬТУРЫ — КУЛЬТ ПРОНЫРЫ

ВЫЖИВАНИЕ ХИППОВЕЙШЕГО

НА ТРИ НЕОНОВЫХ БУКВЫ

МАК-КАК И МАК-КАКА

И так далее. Это Типтоп вошел в открытую дверь. Теперь он стоит так близко, что ему видны отдельные волоски на затылке Симпеля. Он видит ярлычок рубашки, завернувшийся кверху с изнанки воротничка, зацепившись за парочку позвонков. Тут Симпель оборачивается и поднимает на Типтопа глаза, лицо у него больное, возможные иллюзии относительно поэтико-философской спины улетучиваются. У него не противное лицо, просто больное.

Типтоп всегда немножко волнуется перед тем, как посмотреть Симпелю в лицо, к тому же сказывается то, что сегодня он более обычного склонен к нервозности; насколько ему известно, об эпизоде Типтоп/Каско во время последней съемки знает только папа Ханс, и Типтоп уже давно с ужасом ждет, что придется ему впериться взглядом в паркет во избежание того, что он больше всего на свете ненавидит: как все уставятся на него (особенно Симпель), когда папа Ханс на близящемся рабочем совещании раструбит всем об их «осечке», как всегда, с чуткостью офицера СС.

Симпель живет в этой квартире не более 8–9 недель. Переехать его вынудило осуществление текущего проекта ДОСТАНЬ СОСЕДА. Переехать в другую квартиру того же дома. В этом доме Симпель живет уже много лет, выезжать из него он не собирается. Но в пределах самого дома он переезжал уже бессчетное число раз. ДОСТАНЬ СОСЕДА — это своего рода побочный проект или дополнительное развлечение на фоне его прочих операций, осуществляется он следующим образом: управдом Жидпис Задомбей оповещает Симпеля всякий раз, как в дом собирается въехать новая семья. Тогда Симпель, Мома-Айша и Лониль переезжают в другую квартиру, всё в том же доме, а новые жильцы вселяются в их старую квартиру. В ближайшие после этого дни Симпель проводит акцию, или, как он обычно сам говорит, операцию, и когда прибывает наряд полиции, чтобы задержать его, Задомбей «по ошибке» сообщает им номер прежней квартиры Симпеля, так что дверь вышибают и портят весь вечер вновь въехавшим, и т. д. Д.С. — ответ Симпеля на одно из самых извращенных убеждений современного человека, а именно на убеждение в ценности добрососедства.

— Ты, блин, прекрати это, Типтоп, подкрадываться к людям незаметно, говорит Симпель. Он сидит, вывернувшись на стуле (встать ему бы и в голову не пришло), и неотрывно глядит на Типтопа. Типтоп в ответ отводит глаза.

— Да, извини, дверь ведь была приоткрыта… мы ведь вместе пойдем к… к папе Хансу …

— Мало ли чем я тут мог заниматься, Типтоп. Тебе откуда знать, может, я люблю анальную мастурбацию, например? Не особо, блин, удобно ты бы себя чувствовал, застав меня лежащим на коврике вон там с коленками, закинутыми за уши, и вон… тем… вон там (Симпель машет рукой в сторону швабры, стоящей за телевизором)… с палкой вон от той швабры под завязку в моей жопе. Во весело-то было бы, а, Типтоп, ё-моё, вот бы смеху-то, что бы ты тогда запел, а, Типтоп? «извини, дверь была приоткрыта?» (Говоря это, Симпель корчит рожу и покачивает головой с боку на бок, как делают неумелые имитаторы, когда изображают кого-нибудь.) Подумай в следующий раз, прежде чем вваливаться вот так к людям, хочется тебе, чтобы у тебя в башке засело такое воспоминание, Типтоп? — то-то, думаю, не хочется. Я, да с палкой от швабры в жопе? Лично я предпочел бы, чтобы меня от такого зрелища избавили… ёб твою… хохо… вроде как раком на палке от швабры. Извини, дверь ведь была приоткрыта, да и твой черный вход тоже, угу. Вот если бы я не был таким до усёру ответственным человеком, вполне могло бы у тебя, тупицы, на твоей сраной сетчатке навсегда запечатлеться воспоминание, какого врагу не пожелаешь, ей-ей, Типтоп. Ты бы, мать твою, ни за что от него не избавился. Но я, к счастью для тебя, сижу здесь за письменным столом, не лежу на полу со шваброй в жопе, каждый божий день сижу здесь как папа Карло и думаю, ну да что ты, блин, можешь в этом понимать…

— А Мома-Айша с Лонилем где..? Типтоп на пару шагов отодвинулся от Симпеля. Он избегает упоминаний о том, в который уже раз Симпель дует ему в уши о своем устоявшемся трудовом ритме. Да не впервые и Типтоп вваливается к Симпелю в открытую дверь, если честно.

— А где ты думаешь может быть Лониль в двенадцать часов буднего дня? Ну? Пора уже научиться немножко шевелить мозгами, где обычно бывают семилетние дети в двенадцать часов буднего дня? На летних каникулах?

— Ну, а Мома-Айша где..?

— А не твое это собачье дело, Типтоп. Она придет на рабочее совещание. Сможешь до тех пор совладать со своим любопытством? Или узнать точные географические координаты Мома-Айши именно в данное мгновение является абсолютно необходимым условием твоего существования, Типтоп?

— Да не, я просто так спросил, чё, спросить нельзя..?

— А вот зря ты в этом так, блин, уверен, Типтоп, вовсе не бесспорно, что позволительно задавать столько идиотских вопросов, как ты. Во всяком случае, в этом доме нельзя. Свои дебильные представления о том, что можно, а что нельзя, ты бы оставлял за порогом, дружок.

До Типтопа (в который раз) доходит, что разумнее всего будет придержать язык, предоставив Симпелю наметить распорядок дня. Симпель замечает, что Типтоп намеревается придержать язык, и разворачивается снова лицом к столу и бумагам и окну. Симпель из тех, что позволяют другим, кем бы они ни являлись, вариться в собственном соку, пока он сам не решит, что настало время установить контакт или завязать разговор. Такое социальное анти-свойство частенько сочетается со свойством навязывать другим свое настроение. Симпель таков до мозга костей. Потому, оказавшись с ним в одном месте, важно быть в нейтральном настроении. Каско и Типтоп — типичные представители людей нейтрального настроя, ни тот, ни другой не заражают других ни радостью, ни азартом, ни каким-либо иным настроением, поскольку у них никакого настроения и нет. Это хамелеоны настроения: они привносят лишь малую толику того же настроения, которое диктуется ситуацией. С достойной регулярностью в свои параноидальные моменты (еженедельно) Симпель обвиняет их в паразитировании на его настроении, от чего Каско с Типтопом открещиваются, уверяя, что когда находишься с ним в одном помещении, невозможно быть в каком бы то ни было другом настроении. Симпель не может упустить случая, чтобы не ввязаться в свару, и практически всегда дело заканчивается рукоприкладством; своим порноколлегам он или наподдаст, или стукнет их головой о стену или стол и т. п. Никак им не сойтись на том, что у всех троих может быть своя правота.

Типтоп смотрит на часы, половина двенадцатого — полчаса до начала рабочего совещания. Спина Симпеля демонстрирует нуль интереса. Типтоп садится на диван, угловой диван метрах в четырех-пяти от письменного стола Симпеля, у противоположной стены комнаты. Диван на вид просиженный и затертый; короче говоря, совершенно жуткий. Типтоп ухожен и хорошо одет — безупречен, как обычно. Он пытается не сесть на самое гадкое место, где диван продавлен. Перед диваном стоит журнальный столик, а у противоположной стены стоят телевизор и видеоплейер. Развлекательная техника размещена на квази-деревянном стеллаже, испещренном фломастерными отметинами. Стол покрыт всяческими бульварными газетенками недельной давности, телевизионными программками и скопившимися за две-три недели крошками от перекусов перед телеэкраном с бутербродом в руке, стаканами с засохшими остатками молока, кофейными чашками и необозримым количеством деталей из киндерсюрпризов. Без счету бумаг, писем, по меньшей мере дюжина фактур, реклама из почтового ящика и рисунки Лониля сложены в некое подобие стопки, а вершину стопки венчают BOSCH DUAL–COM и два пульта дистанционного управления (от телека и видика). Справа от дивана, полускрытое под еще одной стопкой — старых газет и бумаг, лежит зарядное устройство для мобильника. Сверху на стопке Типтоп видит листок, на котором тонким фломастером написано: #422 d. 14. Всего, Жидпис. Остающееся на полу место усыпано сломанными игрушками. Практически невозможно пройти по полу в носках, не взвизгивая, не ругаясь и не чертыхаясь, потому что в ступни впиваются острые пластмассовые обломки. Повсюду на полу и стенах что-то накалякано фломастерами. Есть здесь и книжная полка. Приглядевшись, видишь, что полка заполнена видеокассетами — без обложек: только черные кассеты с налепленными на них красными и белыми листочками с какими-то надписями.

Типтоп поднимается. Заметив кофеварку с кофе, он вдруг ощущает желание выпить кофе, цепляет указательным пальцем самую чистую из стоящих на столике кофейных чашек, пробирается к кофеварке, стоящей в паре шагов от него, и, сам того не замечая, проливает несколько капель кофейной жижи из болтающейся на пальце чашки. Этому кофе по меньшей мере четыре часа, сварен часов в девять утра, догадывается Типтоп, прихлебывая. Кофе горчит, но ему по фигу.

Он усаживается на диван с другого края, возле полки с видео. Сложив ноги крест накрест и зажав чашку в руках, он наклоняется вперед и разглядывает полку. На самой верхней и второй сверху полках (вне досягаемости для Лониля) стоят фильмы серии ЕБУНТ, до боли ему знакомые. Под ними — продукция проекта ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ (эти не занимают и полки), а рядом — документальные из серии КОНВЕНЦИЯ-ПОТЕНЦИЯ. Видит Типтоп и кассету, на которой написано Спидо/Ко ААОО. Раньше он ее не видел. Видеопродукция Ритмеестера незадокументирована, это противоречило бы всему тому, на чем зиждется его проект. Типтоп исходит из того, что письменные отчеты Ритмеестера хранятся в архивах у папы Ханса. Предоставляются они к каждому рабочему совещанию в одном-единственном экземпляре. Типтоп не имеет никакого отношения к организационной стороне дела, но он не мог не отметить обширности архивов пХ и царящего в них порядка, и потому и помыслить не может, чтобы отчеты Ритмеестера хранились где-нибудь еще. Он думал, что и ААОО тоже состоит исключительно из отчетов, но, как видно, ошибался. Типтоп выуживает кассету Спидо/Ко ААОО с полки, разглядывает ее (она перемотана назад), переворачивает ее, поднимается и продвигается к видеопроигрывателю. Он вставляет кассету и, не выпуская из виду спины Симпеля, берет по пульту дистанционного управления в каждую руку, нажимает PLAY левой, а правой убавляет громкость. Невозможно предсказать заранее, на что будет раздражаться Симпель в той или иной ситуации. На этот раз он никак не реагирует. Странно, думает Типтоп, снова опускаясь на диван.

Видео начинается с письменного введения, Типтоп понимает, что это договор принудительной алкоголизации. Буквы, которым следовало быть черными на белом фоне, слегка размыты, у них мерцающие разноцветные кантики; плохо намагниченная пленка. Договор датирован чуть ли не пятью годами раньше. Он гласит:

Я, Спидо, с данного числа включительно обязуюсь делать все, что в моих силах, чтобы превратиться в алкоголика. Этот выбор противен моим наклонностям: не греша против истины, я могу утверждать, что не предрасположен к алкоголизму. Этот выбор противен также воспитанию, которое дал мне отец.

Я рассчитываю справиться с осуществлением проекта в течение трех лет, иными словами, по истечении трех лет я рассчитываю полярно изменить свои наклонности таким образом, что из человека, не предрасположенного к алкоголизму, я превращусь в лицо, полностью зависимое от алкоголя.

Проект финансирует ЕБУНТ, при условии, что он не будет остановлен даже и после достижения мною алкоголизации. Я обязуюсь возвратить инвестированное в случае прекращения проекта или при рецидивах безалкогольной жизни.

Проектное бюро Ко ААОО (Verso Alcohol Negito (зарегистрировано в Германии)) является дочерней компанией от ЕБУНТ, и внесено в списки пользующихся кредитом клиентов важнейших распивочных заведений города.

В проект вовлечен только я, Спидо. Таким образом, я являюсь директором и единственным подчиненным в Ко ААОО.

После введения следует крупный план Спидо, сделанный в день запуска проекта. Спидо, чуть улыбаясь, смотрит в камеру. Типтоп отмечает, что Спидо, практически, и не узнать. Далее следует серия клипов, снятых оператором крайне неровно, и, как полагает Типтоп, в первые 4–5 недель осуществления проекта. Обрывки разговоров Спидо с явно таким же пьяным оператором, клипы со Спидо, наваливающимся на барные стойки и заказывающим пиво, темные закутки, передвижения по улицам на заплетающихся ногах, блевание на задворках и блевание в углах, не особо убедительное пение и пьяные выкрики. Чаще всего повторяются и дольше длятся те клипы — они, по всей видимости, особенно впечатлили оператора — где Спидо в разных пабах пытается влить в себя пол-литра пива перед самым закрытием. Краешек стакана впивается в уголки рта, глотка распялена, стакан наклоняется, глотки всё больше, наклон всё сильнее, уже что-то выливается изо рта назад, пиво течет изо рта по обе стороны стакана, низ рубашки и живот промокли, его уже тошнит, шея укорачивается, становится толстой, подбородок с каждым позывом ко рвоте рывками втягивается, Спидо не выпускает стакана из рук, отфыркивается, вливает в себя ещё на хороший глоток, его снова тошнит, пиво течет из носа, он глотает, щеки мокры от слез, глотает, отрыгивает, снова глотает, его снова тошнит, опускает стакан, срыгивает, пытается рыгнуть, изо рта идет пена, подносит стакан ко рту для нового глотка, глотает, его тошнит и т. д. Такой вот демонстрацией пре-алкоголизма заканчивается видео. В общей сложности длится оно минут 12–13.

Типтоп подавляет зевок и со своего места на дерматиновом диване при помощи пульта дистанционного управления перекручивает ленту назад, без интереса разглядывает носок на своей левой ноге, расположившейся на ляжке правой. Уличную обувь он, как сознательный товарищ, снял за дверью, точно так, как поступал в детстве, бывая дома у друзей. Типтоп знает, что Симпель вполне может взвиться напр. из-за неснятой обуви, если не найдет другого повода взвиться, но сегодня это спасло Типтопа от словесной взбучки. Его носок бел и чист. Он поправляет шовчик, идущий поперек большого пальца, и не думает ни о чем, пока не слышит щелчка перемотавшейся до конца кассеты. Фильм вновь оказывается на полке, а Типтоп — на диване. Симпель все еще сидит спиной к нему. Не похоже, чтобы он что-нибудь вообще делал. Типтоп изнывает от скуки и подумывает, не двинуть ли ему пораньше к папе Хансу с Соней, но передумывает: собственно говоря, бессмысленно являться к папе Хансу раньше времени, и всегда было бессмысленно, сам он не пробовал этого проделать, но ему многие говорили, в частности, Симпель говорил, что это не самая гениальная идея. Он подумывает также, не прогуляться ли к себе домой, он живет в трех минутах ходьбы отсюда, но не исключает возможности, что Симпель скоро разговорится, нет ничего лучше, чем байки Симпеля, кажется Типтопу, особенно когда он знает, что, по-видимому, ему предстоит провести остаток дня и вечер, заправив трубу снегом (томительные моменты рабочего совещания, надеется он, в кайфе испарятся) и зажигая вместе с Каско: в таком случае важно заранее запастись как можно большим числом Симпелевых историй из первых рук. Симпелевы истории особенно хороши, когда они подаются уверенно и без запинки, будто из первых рук.

Симпель поднимается со стула и поправляет свои непритязательные брюки марки PAPERWORK. Столь же непритязательная рубаха довольно удачно дополняет его внешность Серого Человека.

Симпель встает напротив Типтопа, с другой стороны журнального столика, и разжигает сигарету. Язык он свертывает трубочкой и выдувает через нее первую затяжку. Вместе с дымом он испускает сиплую, почти неслышную свистящую ноту УУУ. Типтоп все еще сидит на заднице, поднимает взгляд, ждет, что же Симпель выдаст сейчас. Симпель стоит, раздумывает. Прежде чем сказать что-нибудь, он всегда принимает позитуру типа «задумчивость перед лекцией». Еще одна глубокая затяжка Симпеля заставляет Типтопа вытащить свою пачку с куревом. Все участники проекта ЕБУНТ курят; при всякой невозможности (язык не поворачивается назвать что-нибудь в истории или продвижении ЕБУНТа возможностью) папа Ханс громогласно заявляет о том, как ему противны некурящие, лишенные чувства юмора и широты взглядов. Типтоп закуривает, трет пальцем висок, и вот тут-то Симпель и вступает. Он делает еще затяжку, и пока он говорит, изо рта у него исходит дым, из-за чего голос у него сипит и хрипит еще сильнее, чем обычно.

— А знаешь, Типтоп, Соня повадилась жаловаться на Ко ААОО? Боится, что Спидо упьется до смерти, дует в уши папе Хансу, чтобы он расторг договор.

— А разве не в том вся и соль, чтобы он упился до смерти? говорит Типтоп.

— В том, в том, кивает Симпель, но Соня все равно ужасается всякий раз, как до нее доходит, что проекты ЕБУНТ — не пустой звук. Она ведь с самого начала на меня наседала, когда я стал осуществлять свои операции, вместо того чтобы только болтать о том, чем мне хочется заняться. Или когда ненаглядный сынуля Каско в самом деле начал сниматься в порно под надзором папы Ханса. А теперь и до Спидо очередь дошла.

— Но ведь чтобы упиться до смерти, пяти лет мало? Куча народу годами живет, употребляя по бутылке виски в день? С чего она именно сейчас к этому прицепилась?

— Ну да, таких любителей виски много, верно, но ты прими во внимание конституцию Спидо. А вот не таким уж он жидким оказался, правду сказать, я себя частенько ловлю на мысли, что Спидо уже на изумление долго держится.

— Да уж, ё-моё, видуха у него такая, будто в он любой момент может скопытиться. (Типтоп затягивается, одновременно выпуская предыдущую затяжку через нос.) Должен тебе сказать, я полностью с тобой согласен… хехе… (Типтопу Спидо всегда кажется смешным)… Хехе… О доходяга-то на хер.

— Вот то-то и оно, Типтоп. То-то и оно, что до Сони вдруг дошло, что Спидо уже практически поселился в лимбе и стучится в следующую дверь, понимаешь? Что план действительно заключается в том, чтобы сыграть в ящик, что это не фуфло, что он не просто над папашей изгаляется, уйдя в особо долгий загул, понимаешь? Может, он ей недавно попался на глаза, или что еще, я какого фига знаю. По мальчонке-то видно, что дела у него не слишком хороши. Еще ей втемяшилось, что ее муж соучастник этого, как она выражается, она считает, что папа Ханс прижал Спидо тем, что продолжает считать договор действующим. Ей не нравится, что супруг оказался таким упертым, и даже теперь, когда Спидо превратился в жалкого алкаша.

Типтоп чешет в паху.

— Но ничего, думаю, она скоро успокоится, продолжает Симпель, — или ей как миленькой придется смириться с тем, что и Ко ААОО тоже никто не собирается прикрыть. Как тебе известно, после того, как папа Ханс запустит свою пропагандистскую машину пару раз, крыть уже бывает нечем, никакие протесты не помогут. А на этот раз и аргументы все — в его пользу, на мой взгляд: во-первых, вся эта канитель — собственная выдумка Спидо, во-вторых, Спидо ни словечком не заикнулся о том, что ему хотелось бы прервать процесс алкоголизации, и в-третьих, если бы уж Спидо желал прервать процесс, чего бы это ни стоило, то у его папаши бабок более чем достаточно, чтобы не моргнув выложить денежки ради вызволения единственного чада из того, Спидо, что его папаша называет алкогольной геенной (произнося алкогольной геенной, Симпель все так же бездарно передразнивает отца Спидо). Нет, тут уж о принуждении со стороны папы Ханса едва ли можно говорить.

Отец Спидо, производитель моющих средств ран Пердссон, неоднократно отсылал папе Хансу призывы, которые легко принять за угрожающие письма, в которых требовал немедленного прекращения действия договора о принудительной алкоголизации. Он подумывал также о том, чтобы подать в суд на Ко ААОО и/или ЕБУНТ, но, представив себе, в какую нескончаемую и тягостную комедию выродилось бы такое судебное разбирательство, решил, что это дело зряшное. Так что он обходится призывами/угрожающими письмами. Пишет он их от случая к случаю, сидя в своей десятикомнатной квартире на улице Групельгате, меж бровей у него залегли две неправдоподобно глубокие складки, а по обеим сторонам от письменного стола висит по вставленному в рамку экземпляру договора. Это Спидо рассказал, что они там висят. Никто не знает, где он раздобыл эти экземпляры. Спидо заверяет, что его вины тут нет («Нннеее, йййяааа ббб… ик… бббл… ббблиин нННН бббб… бббаааТТе… ничччч ннне ддавал»).

Симпель распинается, стоя перед Типтопом, а эта подробность, с договором, не дает ему, как заядлому теоретику конспирации, покоя. Он подбирает с журнального столика следующую по степени чистоты чашку и задумчиво плетется в сторону кофеварки, по пути излагая разные теории о том, как эта копия могла попасть в лапы отцу Спидо, а далее и на стену. Ему нравится сам процесс умствования: альтернатива 1) папа Ханс мог собственноручно послать ее, анонимно и как обычно нарываясь на конфликт, под девизом: «любая скандальная реклама — хорошая реклама» 2) Спидо мог сам вручить ее отцу на ранней стадии проекта (в то время, когда он еще, например, был в состоянии воспользоваться копировальной машиной), прежде чем передать оригинал в архив папе Хансу. Спидо, как-никак, тоже заинтересован в скандальной рекламе самого себя в качестве единственного ребенка: мотив очевиден 3) раз вся история с копиями стала известна только недавно, значит, нельзя исключать, что это подстроила сама Соня 4) Около двух с половиной лет тому назад в квартире папы Ханса и Сони обнаружились явные признаки взлома, не то что бы всё было разбросано и/или раскурочено, но половичок лежал как-то криво, шторы были задернуты, 3–4 бумаги переложены, приоткрыт ящик в архиве, в дополнение к тому, что, по словам папы Ханса, явственно ощущалось, что в комнате недавно кто-то побывал; Симпель предполагал, что отец Спидо нанял человека, чтобы заполучить договор: вероятное проникновение в квартиру произошло практически в тот же период, когда старина производитель моющих средств на редкость часто стал рассылать свои призывы/угрозы; и если это действительно было так, то есть был нанят человек, то наиболее вероятным представлялось, что на дело брошен его дружок — отставник Службы собственной безопасности полиции; руки у него дрожали, а память подводила (предвещая Альцгеймера) вполне достаточно, чтобы оставить следы того калибра, что папа Ханс/Соня и обнаружили, вернувшись из отпуска/деловой поездки в Нижнюю Саксонию 5) никто из ЕБУНТовцев не бывал дома у отца Спидо, так что сценарий с «отцом, в бессильной ярости и ненависти падающим на колени перед вставленной в рамку копией договора о принудительной алкоголизации сына» мог оказаться и фантомом испитой головы Спидо.

Типтоп с Симпелем прихлебывают кофе и по очереди затягиваются сигаретным дымом. Симпель начинает проявлять признаки хорошего настроения — с тем и Типтоп веселеет. Симпель продолжает свой монолог, в котором высоким стилем излагает, что негативистский проект Спидо является, собственно, наиболее радикально-трагичным из всех проектов ЕБУНТ. Сложные фразовые построения Симпеля, постепенно все более исполненные историко-поэтического духа, воспаряют все к новым высотам по мере того, как его настроение улучшается. В той же мере все возрастает его потребность пойти покакать, обусловленная сочетанием сваренного в кофеварке кофе с куревом; непревзойденное слабительное. Пятясь и ни на минуту не смолкая, он понемножку все дальше продвигается в глубь ведущего на кухню коридора, на кухню движется за ним следом и Типтоп; некоторое время Симпель, жестикулируя, стоит в дверях уборной, потом исчезает в клозете, продолжая вещать. Типтоп снаружи слушает и кивает, будто католический священник в исповедальне. Он уселся на кухонную табуретку с алюминиевыми ножками и пластиковым сиденьем в зеленую крапинку.

— Но вот если задаться вот каким вопросом, Типтоп… Что же это, блин… что отличает проект Спидо от крупнейших, наиболее трагичных, мать их, творений в истории искусств? А? Ну что? вопрошает Симпель изнутри. Когда Симпель начинает тужиться, при каждой потуге сила голоса у него меняется. Локти покоятся на ляжках, брюки PAPERWORK легли вокруг лодыжек. Рубашку он на спине задрал.

— Все необходимые элементы присутствуют, продолжает он, все те признаки, которыми историки искусств всех мастей нам уши прожжужжали; четыре года на роспись плафона в часовне, шесть на роспись торцовой стены; Спидо как раз укладывается в средний показатель со своими пятью. Ритм и напряжЖЖех… плюх… взмыть и пасть, от трезвости к опьянению, от иллюзии к действительности, от активности к пассивности, Спидо, черт его подери, последние пять лет занимался построением композиции, Типтоп, мы тут, блин, говорим о Ночном дозоре… плим, ПЛЮМ… но вот стоит эту историю стилей копнуть поглубже, дааОО… ПЛЛЮЮИХ! Плипп… Иээх, так что это, ну, то есть, не может всё заключаться в одном бесконечном упражнении в стилях, ни одного гребаного шедевра не найдешь, чтобы не было какой-нибудь трагедии… ПЛЛЛЮЮЮЮЮЮХХ, ПЛЮЛЮХХ… вспомни Гольбейна, Типтоп, да, вспомни Гольбейна, портреты Гольбейна, он ведь их на заказ делал, верно? Самые клевые, самые стильные портреты, какие только можно себе представить, чистое ремесленничество, верно, чистые упражнения в стиле… ПЛЛЛЮХХХ… Но так ли они безмятежны? Или, скажжЫШШШ… плюххплюхх… может, они беззубы?.. может, им не достает взрывной мощи нового знания, Типтоп, ё-моё, не достает ТНТ? Нее, кореш, не думаю, не… ПЛЮЮХПЛЮЛЮХХ… потому что даже самый беззубый портрет Гольбейна — это memento, Типтоп, это memento mori, блин, спроси папу Ханмммса …блюмп… нельзя забывать, из чего ты создан, дружок, нельзя забывать, что в руке у тебя всегда билет в один конец… плююмп… не забывай, что тебе предстоит умереть, пожалуйста, не забывай этого, пусть Спидо напомнит тебе об этом. Вот это и есть творение Спидо, тягостная и зловещая композиция memento mori… блюпп… ПЛИЛИПП… Об этом напоминает тебе Спидо, и его напоминание не хуже, хрен его дери, какой нибудь тухлой старинной картины… преходящее… условность, он взывает к твоей памяти! …Его жизнь трагична, пусть так, но как же она значительна! Сущее часто жертвует жизнью-другой ради Великого Напоминания, так и раньше было… пллюх… сущее нередко выхватывает какого-нибудь убогого человечка из действительности за несколько деньков до срока. Миссия требует времени, Типтоп, тратишь ли ты свои дни так или иначе… плюх… Именно величие содеянного Спидо, величие СМЕРТИ преисполнило Соню сейчас, в эти дни… плип… надо только объяснить ей как-то, что она сейчас претерпевает сублимацию переживаний… ппууу… и ничто другое. Она принимает переживаемое ею за…

Типтоп подавляет зевок, он уже давно перестал вслушиваться. Разглядывая унылые остатки завтрака на кухонном столе, он легонько задумывается о том, что же на хер за настроение царит в этом гнездышке по утрам.

РЕТРОСПЕКЦИЯ: СИМПЕЛЬ, МОМА-АЙША И ЛОНИЛЬ УТРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ У СЕБЯ ДОМА

Симпель и Мома-Айша практически все утро тратят на то, чтобы объяснить Лонилю, что в половине первого ему нужно будет пойти прямо к Соне/папе Хансу. Проблема скорее не в том, чтобы объяснить ему это, а в том, чтобы он согласился это сделать. Вытянуть из него «ага» или «ладно». На этот раз пряником служит разрешение уйти из школы на полчаса раньше других детей. В дневник ему Симпель пишет записку от родителей следующего содержания:

Пожалуйста, отпустите Лониля с уроков пораньше (в 12.30), так как мы собираемся на похороны.

— и Лонилю кажется, что это круто. Поэтому он довольным «ну ладно» дает знать о своем согласии отдать дневник учительнице на первом уроке и вежливо попросить ее оказать ему услугу и сказать, когда настанет половина первого. Симпель усвоил — чтобы как-то добиться от Лониля согласия на что-то, необходимо его подкупить тем или иным сомнительным обещанием (сегодня эту роль играет ложь о похоронах, самим же Лонилем и предложенная).

Для Лониля день обещает сложиться так, как обычно его дни и складываются. Первые двадцать минут первого урока уходят на перебранку: Лониль, как обычно, устраивает базар, но, стоит отметить, ему не удается вовлечь в него других детей. Они только сидят и довольно хихикают, пока на его маленькое тельце изливаются ушаты столь же обычных «ну-ка, веди себя как следует, Лониль!» и «ты срываешь урок всем нам» и «в следующий раз вызову родителей» и «ты добиваешься, чтобы я пригласила директора? Этого ты хочешь?» и «всё, довольно!» и «ну-ка, сядь как следует и веди себя по-человечески!» и «если не поднимал руку, то ПОМОЛЧИ!» и «да ты ЧТО это делаешь!!?». Дама, временно принятая на ставку пропавшей Катрины Фэрёй, очень скоро позволила вовлечь себя в порочный круг перебранок с Лонилем. Уже сейчас, по прошествии всего каких-нибудь двух недель, она кричит на него уже почти так же механически, как это делала Фэрёй последние полгода. Нервишки у временной будут малость послабее.

Лониль желает временной учительнице смерти.

Как бы то ни было: день Лониля начинается с того, что он забывает, или, вернее, «забывает», школьный рюкзачок дома. Он прекрасно помнит о рюкзачке, когда собирается нахулиганить и стырить что-нибудь, но столь же успешно забывает о нем, когда надо идти в школу. Синий рюкзачок с красными лямочками валяется дома в типовой квартире где-то за диваном, а в нем и учебник арифметики, и учебник чтения, и тетрадка, плюс написанное от руки прощальное письмо Катрины Фэрёй. Ни одна задачка из учебника арифметики не решена. Единственный признак жизни, запечатлевшийся в нем, это расчириканные черным фломастером задачки на первой странице. В учебнике чтения не прочитано ни строчки, а в тетрадке, в самом конце, найдёшь целую серию рисунков, тоже черным фломастером, и ни за что не поверишь, что их рисовал семилетний ребенок.

Дневник же, заключающий в себе квинтэссенцию сегодняшнего дня, он берет с собой. Он запихивает его в один из застегивающихся на молнию кармашков сразу же, как только Симпель завершает изложение своей лжи. Мома-Айша целует Лониля в лобик, почти точь-в-точь там, где начинает отрастать его афро, и уходит. Симпель успел уже так глубоко погрузиться в свои нездоровые мысли, что с ним практически невозможно поддерживать разговор. На этой стадии сосредоточенности единственный его контакт с внешним миром осуществляется посредством своего рода рефлекса, подсказывающего, что вот сейчас с тех пор, как мы встали, прошло как раз столько времени, что скоро пора в школу, и этот рефлекс заставляет его ежеминутно выкрикивать в воздух «давай-ка собирайся в школу, Лониль, а то опоздаешь!» до тех пор, пока он не слышит (очевидно, подсознанием), как захлопывается входная дверь. Выкрики прекращаются, и Лониль семенит в школу без рюкзачка.

На первом этаже Лониль останавливается и скребется в дверь Жидписа; тот открывает, улыбаясь до ушей. Своими медвежачьими лапами он сует мальчонке в маленькие (грязные) ручонки пару карамелек, затем поочередно то похлопывает, то пощипывает Лониля по щеке/за щеку раза три-четыре, и, подшлепнув его слегка под попку, отправляет дальше. Жидпис обожает Лониля, а тот, запихивая в рот карамельки, бежит дальше. Они такие вкусные, что его даже заносит на бегу. Дорога занимает страшно много времени; карамельки Жидписа (черт его знает, где он достает такие вкусные карамельки) служат причиной практически ежедневных десятиминутных опозданий Лониля. В те недолгие минуты, на которые хватает карамелек, он забывает обо всем на свете, его жизнь сосредоточивается внутри его рта. И это, может, и к лучшему, потому что, если принять во внимание убогий вид не то чтоб совсем бедного, но и не зажиточного пригорода, где живет Лониль, вполне можно сказать, что его дорога в школу — из самых тоскливых дорог в школу, какие только существуют в мире.

Вот чего о Лониле никак не скажешь, это что он научился вести себя сообразно ситуации. Прекрасным доказательством этого служит то, как он без стеснения вваливается на урок, который уже вовсю идет. Войдя в класс, он прямиком от двери двигает к учительнице, которая стоит у доски и пишет какую-то букву или что-то в этом роде. При виде Лониля она складывает губы куриной гузкой, будто ее вот-вот вырвет. Лониль извлекает дневник и несет его прямо перед собой в вытянутой руке, жест напоминает гитлеровское приветствие. Учительница берет дневник и читает запись. Лониль не может, да и не хочет, скрыть свою радость; не успевает училка дочитать ложь Симпеля до конца, как мальчишка заходится в хохоте, звонком, раскатистом и злорадном, будто сам дьявол. Рот его широко открыт, глаза зажмурены, щупленькая грудная клетка подпрыгивает и сотрясается, ручьем текут слезы, оставляя следы на грязных щечках. «ЛОНИЛЬ!» тявкает учительница, обнажая кривые, камфарно-желтые зубы — между зубов видна еще какая-то дрянь, вроде бы иссиня-черная амальгама — но не в силах Лониля прекратить смеяться, в глубине души он помнит, что, когда он досмеётся, ему нужно еще будет попросить ее об услуге, и от этого он чувствует себя еще более счастливым. Хохотанье продолжается.

Одноклассники его выглядят полными дебилами; так выглядят маленькие дети, когда они наконец перестают шуметь, чтобы «сосредоточиться» на чем-нибудь, что им непонятно (как правило, на чем-нибудь, что производит больше шума, чем они сами). Губы тянутся вниз, языки тяжелеют, они не думают ни о чем и ничего не понимают; короче, выглядят как натуральные дебилы. Тоненький заливистый смех Лониля заполняет всю внушающую отвращение классную комнату, как, бывает, заполняют пространство запах чуть влажной одежды и детского дыхания. Учительница аккомпанирует этому смеху, ритмично выкрикивая ЛОНИЛЬ! Досмеявшись, наконец, он две тягучих секунды приходит в себя и открывает глаза, будто ожидая овации со стороны функционеров от системы образования. Но нет, никаких аплодисментов. Только двадцать девять дебильных и один неистовый взгляд. Вдохнув навзрыд немного воздуха, он произносит:

— Можно спросить?

И училка вынуждена как миленькая, во имя педагогики и демократии и толерантности и прав человека — и понимания и лада и справедливости и свободы от предрассудков и человеколюбия — ответить:

— Да, Лониль?

И Лониль, давно смекнувший, в какой смирительной рубашке дешевой педагогики корчатся все эти дрянные учителишки, продолжает:

— Пожалуйста, пожааааалуйста, скажите мне, когда будет половина первого, хорошо?

Он произносит это так, что это уже выходит за любые рамки, даже и раздражаться больше невозможно, и временный преподаватель отрыгивает:

— Скажу! НотысиюсекундудолженсестьнаМЕСТО!

Последний раз зашедшись смехом, он проходит за спиной училки к своему месту в первом ряду у окна, и его штанишки-дутики при ходьбе издают звук зип-зип-зип. Но не успевает он сесть, как со стороны временной следует следующее извержение:

— Тебе ПРЕКРАСНО известно, что уличную одежду надо снимать в коридоре, как все делают! Марш!

Лониль зип-зип-зипает обратно, по пути прижимая палец к доске, на которой написано З — ЗЕБРА; бледной чертой он делит З — ЗЕБРУ горизонтально надвое. В коридоре он копается до умопомрачения долго. Проходит почти 20 минут от первого урока, прежде чем он усаживается на место, но временная учительница — в слепой ярости — еще не заметила одной маленькой детали — отсутствия рюкзачка. Она не видит этого до тех пор, пока не дает Лонилю указания достать тетрадку, и вот тогда-то до нее доходит, что чертового рюкзачка у Лониля нету, и она чувствует, как вся сдерживаемая ею энергия озлобления, которую она училась регулировать посредством упражнений на расслабление, техники дыхания и т. д., вытекает из нее, как из водопроводного крана. Она собирает волю в кулак, неровно вздыхает, и ей удается выжать из себя вопрос, куда же он подевал свой ранец.

— Я забыл его дома, отвечает Лониль.

— Тогда ты должен… чтоб тебя… … сходить за ним, Лониль… это никуда не ГОДИТСЯ! В школу нельзя приходить без ранца. Катись домой, сию же минуту, принеси ранец… и… (нечто среднее между рыданием и вздохом)… возвращайся как можно скорее, чтобы научиться тому, что мы все тут изучаем…

Лониль перебивает ее беспардонной ложью:

— А дома нет никого. Мама и папа ушли.

— (Снова рыдание/вздох) Ах вот как, ушли? А у тебя что, ключа нет, Лониль?

— Нет.

— Значит, нам никак не узнать, сделал ли ты домашнее задание.

— Не-а.

Так продолжается первый урок, Лонилю одалживают зеленую тетрадку формата А4 и карандаш, ни в тетрадке, ни карандашом ничегошеньки ничего разумного на этом уроке не пишется, да и на других уроках тоже, правду сказать. Еще до конца школьного дня тетрадка превращается в некое подобие куска растрепанного слоеного теста. Перемены, во время которых все обязаны выходить на школьный двор, Лониль проводит, как видел пробегавший через двор в тот же день Айзенманн, сидя одиноко в коридоре и размалевывая стены фломастером.

После первого урока временная учительница поднимается в учительскую, чтобы найти номер домашнего телефона родителей Лониля. Ее терпению пришел конец. Писать замечание в дневник она не стала, поскольку свою ложь Симпель написал в самом низу последней страницы дневника. Училка набирает номер Симпеля. Палец, которым она это делает, дрожит от раздражения.

Симпель, со своей стороны, уже по горло сыт обращениями со стороны работников школы, все равно ему не удается убедительно отвечать на них. В любой другой обстановке он держится до омерзения холодно и неприступно, уверенный в своей правоте, но прошлогодний праздник елочки, очевидно, произвел в нем некий надлом; каждый раз при беседах с руководством Самой средней школы он неизъяснимо мучается из-за того, что у него начинает дрожать голос. Симпель сидит и прислушивается к тому, как вибрато в его голосе берет верх над тем, что он говорит, и как оно набирает все большую силу и амплитуду по мере того, как он осознает, что происходит, и в такт с тем, как он это осознает, его ответы становятся все более никудышными, поскольку он не может сосредоточиться ни на чем, кроме своего вибрато. Поэтому номер телефона Самой средней школы он занес в список на мобильнике, так что дисплей показывает, что звонит учительница или кто-нибудь из методистов. Как раз сейчас он сидит за письменным столом с телефоном в руке. Телефон звонит. Он смотрит на дисплей. Там появляется надпись «Самая сраная школа». Он не поленился обозначить номер буквочками «с-а-м-а-я-с-р-а-н-а-я ш-к-о-л-а». Телефон звонит снова. Временная училка ждет у другого конца, она наготове, поднесла трубку к своим гадким зубам и гадким губам. Симпель прищуривается. Лониль ушел не больше часа назад. «Ёб твою!» думает он. «Не могу, не могу, я работаю, не могу разговаривать с какой-то поганой жопой, которая собирается нажаловаться на Лониля», думает он, «придется им, мать их, самим справляться с мальчишкой в те недолгие часы, что он у них в руках, когда же, бля, у таких людей как я будет время на работу, если я должен расшаркиваться перед ними всякий на хер раз как чертово отродье что-нибудь отчебучит, за что им, уродам, деньги платят? Бюджетники поганые, пора бы им уже, блин, начать выполнять свою работу, сколько уж можно валить все на Лониля, что он ни сделай, все не так, я уже, едрена мать, по горло сыт их придирками. Стоит мне сейчас снять трубку, как они мне выкатят список прегрешений Лониля, и что мне им тогда отвечать? Ах, да что Вы, неужели? Лонильчик нехорошо себя ведет? Ай-яй-яй, он никогда ничего такого не делал раньше, он хороший мальчик. КАКОГО ХРЕНА ВАМ НАДО? Я ЕГО В БАНЮ ГРЕБАНЫЙ ОТЕЦ, ПОНЯЛА, ЗАЧУХАННАЯ ПИЗДА ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ! ДЕЛАЙ СВОЕ ДЕЛО И ПОМАЛКИВАЙ В ЖОПУ, НЕКОМПЕТЕНТНАЯ ПИЗДОЖОПАЯ СРАНАЯ НЕВРАСТЕНИЧКА!!!» думает Симпель. На звонок он не отвечает.

Лониля, с его серьезными поведенческими отклонениями, неоднократно водили на прием к детскому психиатру, и каждый такой визит в Симпелевой иерархии кошмаров превосходил предыдущий. Всякий раз он упрашивает Мома-Айшу (НУ ПОЖАААЛУЙСТА!) пойти вместо него, но она непоколебима (Идиии, идии тиии, Симпель, етта твой идинствинний абьязаность у тибья). И вот снова путь лежит в кабинет 217, где с серьезным лицом священослужителя сидит детский психиатр Берлиц, столь исполненный озабоченного понимания, что Симпель каждый божий раз едва удерживается, чтобы не сорваться. Вибрато вступает уже со слов ‘добрый день’, что с самого начала вооружает эту свинью, педагога, тройным преимуществом; как Симпель неоднократно говорил Мома-Айша, «я мог бы с тем же успехом сразу же спустить штаны, наклониться над кафедрой и попросить его вставить мне». А педагог-психиатр лупцует Симпеля три четверти календарного часа (старый добрый академический час) своей лживой заботой, являющей собой, собственно, наитошнотворнейшее выражение болезненного властолюбия. Заботливый такой, наци хренов. Он рассуждает и оценивает за и против всех мыслимых программ и мер, которые могли бы помочь Лонилю «справиться с его поведенческими отклонениями так, чтобы для этого не потребовалось вырывать его из естественной школьной среды, где у него друзья». Симпель не торопится поведать козлу об отсутствии у Лониля хотя бы одного-единственного друга, что уж там говорить о какой-то там естественной школьной среде, по той простой причине, что г-ну Берлицу насрать на Симпеля, а Лониля он ненавидит. Задача Симпеля в кабинете 217 состоит просто-напросто в том, чтобы помалкивать и кивать головой. Детский психолог Берлиц вечно ссылается на многочисленные монографии и диссертации, которые он рекомендует как «возможно, могущие оказаться полезными для изучения близкими Лониля в свете скорейшего поиска разрешения сложностей, переживаемых Лонилем». У Симпеля герпес и геморрой расцветают пышным цветом и от меньших стрессов, нежели от выслушивания заглавий вроде: Хэл С. Питт, «Проблемный ребенок — решения», Вильям Сонненберг, «Вовлечение невовлекаемого», Сузи Краусс-Путц, «Да ‘нет’-ребенку», Гордон И. С. П. Хайссберг, «Относительно проблемы противодействия: введение в терапию анти-адаптируемого».

Г-н Берлиц увлечен региональной политикой. Региональная политика увлекает г-на Берлица, и кругозор в области регионально-политической деятельности в сочетании с воображаемым культурным багажом позволяют ему ощущать полный контроль над своей жизнью, тесно сопряженной с жизнью региона. Он обладает обширной и постоянно пополняемой коллекцией компакт-дисков с упором на классику и джаз, но есть у него и ряд записей минималистической музыки. Все это проигрывается на безупречном оборудовании, на оптимальном, по его мнению, расстоянии от которого установлено специального дизайна кресло для прослушивания музыки. Берлиц обретает душевный покой под тот или иной сорт красного вина, прикрыв глаза и находясь в точке, где его настигает стереозвук, где кажется, что звук возникает внутри головы, а не льется из колонок. Здесь он освобождается от накопившихся за день впечатлений, их место занимают вино и музыка. 95-граммовый бокал для бургундского от SPIEGELAU подобран тщательно, Берлиц убежден, что бокал стильный. Он удерживает бокал в ладони под наклоном в 45 градусов.

Супруга Берлица, долгое время руководившая пользующейся известностью кейтеринговой компанией, теперь «взяла и порвала — порвала со всем», и полностью переключилась на иную сферу — дизайн текстиля, что всегда казалось ей сферой высокой духовности. Ее музыкальный вкус не столь продвинутый, сколь вкус супруга. Неоднократно он застигал ее за проигрыванием не самого худшего толка, но — с точки зрения теории музыки — абсолютно неинтересной музыки. И раз за разом, исполненный справедливого негодования, он пытался пополнить ее музыкальное образование отсылкой к классикам, среди которых излюбленные им Донахью, и Кэйдж, и Штокхаузен, и Фуллер, и Хиндемит, и Ла Монте Янг, и Хеджкоу, и Хэйг Осака — но безуспешно. Из-за этого ощущение своего величавого одиночества в мире, возникающее у него вечерами между 18.00 и 18.45, когда он отдается в объятия того, что сам именует объятьями минимализма, только усиливается. Субботними вечерами между 21.00 и 22.00 он позволяет себе выкурить любимую сигару (Торпедо 6x52 из НИКАРАГУАНСКОЙ КОЛЛЕКЦИИ ТОМАСА ХАЙНДСА; с горьким, чуть ли не терпким поначалу, вкусом, развивающимся в направлении все более насыщенного земляными тонами ощущения с шоколадистыми обертонами. Тяжелая, комплексная структура послевкусия. Отвечает всем ожиданиям, которые Берлиц связывает с сигарами). Синеватый дымок дополняет наслаждение от красного вина и музыки. Сам о себе он отзывается как о не лишенном таланта пианисте. Несмотря на то, что ему исполнилось 56, кожа у него прекрасно сохранилась; если подойти на достаточно близкое расстояние, ощутишь едва заметный аромат лосьона, который госпожа Берлиц Лексов в глубине души находит весьма неаппетитным. Она не боится называть его гениталии грубыми словами, когда они оба, нарезвившись, близятся к достижению экстаза. Чего она не знает, так это каков арсенал спродюсированных в Америке видеофильмов с лесбийским сексом, которые г-н Берлиц прячет у себя в кабинете среди папок с материалами по детской психологии. Каждую неделю он непринужденно укладывается на кожаной кушетке перед видеомагнитофоном, облаченный в элитное нижнее белье супруги, и, обязательно после очищающего душа, мастурбирует под эти видео. У г-жи и г-на Берлиц двое взрослых детей, сын, изучающий медицину, и дочь, востребованная актриса; в настоящее время она играет одну из двух центральных ролей в «Женщинах на конгрессе», поставленных на малой сцене Национального театра; г-жа Берлиц смотрела эту постановку уже четыре раза, и каждый раз у нее в горле стоял все столь же большой комок; г-н Берлиц сдержан в проявлениях своей гордости; он посмотрел спектакль лишь дважды. Вершиной культурных переживаний четы Берлиц явился званый обед дома у режиссера-постановщика в вечер премьеры. Наконец-то г-ну Берлицу представилась возможность продемонстрировать познания в теории музыки; не без труда он пробился на место за столом рядом с автором сценария и позабыл даже об угощении в восторге от того, что хотя бы единожды ему довелось оказаться, как он позднее выразился, «сидящим рядом с человеком столь же высоких референциальных позиций». Он был столь воспламенен, что, придя домой, в третий раз за все время своей брачной жизни пытался осуществить анальное соитие с супругой, но безуспешно.

В кабинете 217 Берлиц садится, сложив руки перед своим безгубым ртом, обрамленным аккуратно подстриженной бородкой; частенько между пальцев у него болтаются очки для чтения. Он изучает входящего к нему пациента. После того, как пациент вступил в кабинет, он снимает очки, потирает глаза, выслушивая его или притворяясь, что обдумывает, какой же именно подход детской психиатрии следует предпочесть в данном случае. Все ответы/предложения/терапевтические рекомендации, которые он высказывает, можно так или иначе возвести к той неизбывной ненависти, которую он питает к вандализму — в особенности к тем, кто малюет граффити. Можно даже заподозрить, что и его выбор профессии, и вовлеченность в региональную политику проистекают у него из желания либо придушить потенциальных таггеров в зародышевой стадии, либо прикончить их посредством применения финансового законодательства. Дипломную работу по психологии он защитил под названием «Хроническая тяга к таггерству как социальная дисфункция: граффити как проявление насилия». И в региональной политике он перешагивает через трупы, лишь бы изничтожить таггеров. Кампания БЕЙ СВИНЕЙ, инициированная и возглавляемая им вот уже год — самая дорогая из кампаний, которые когда-либо осуществлялись в его муниципальном образовании, ее стоимость втрое превзошла расходы на поддержание чистоты во всех социальных транспортных средствах. Поначалу муниципалитет скептически отнесся к девизу кампании, но, выступив с парой наиболее пламенных воззваний, какие только доводилось слышать жителям города, Берлиц сумел протолкнуть и этот девиз. «Где ненависть не ведает сомнений, зло следует называть его истинным именем», возвестил он.

Феномен Лониля как раз по его части, как говорится; Берлиц, изучивший явление таггерства вширь и вглубь, еще ни разу не сталкивался со столь бесспорным случаем. На первом, ознакомительном, приеме, всего через пару недель после первого школьного дня Лониля, мальчишка исхитрился замазюкать весь фасад похожего на кафедру стола Берлица в кабинете 217 крестиками, черточками и кляксами. Произошло это еще и из-за того, что беседа Симпеля с Берлицем переросла в громогласную перебранку (это произошло еще до того, как у Симпеля после рождественского праздника несколькими месяцами позже развился невроз боязни авторитета начальной школы), и никто из них не заметил, что Лониль беспрепятственно дает выход своим творческим началам на древесно-стружечной плите, прибитой между передними ножками стола. С того самого дня великий борец с граффити сидит за столом, покрытым примитивными фломастерными граффити, которые так и не удалось смыть. Невзирая на неустанные попытки Берлица вытребовать себе новый стол, школьная администрация раз за разом отказывает ему, ссылаясь на нехватку средств. После этого эпизода Симпель купил Лонилю большой пакет всякой вредной всячины вроде чипсов, а впоследствии неоднократно проклинал свой невроз, лишавший его удовольствия зайти в кабинет 217 и увидеть БЕРЛИЦА ЗА ТЕМ САМЫМ СТОЛОМ. Папа Ханс проспонсировал этот эпизод в качестве достойного вклада в проект ЕБУНТ, списав средства по разделу КОНВЕНЦИЯ-ПОТЕНЦИЯ. Лониль сам придумал название БЕРЛИЦ ЗА ТЕМ САМЫМ СТОЛОМ, когда Симпель ласковым отеческим голосом, подбирая доходчивые слова, спросил: «Если бы Берлиц — тот дядя, с которым мы ходили разговаривать — помнишь? у него еще стол, который ты так красиво разрисовал — если бы он тоже там, на рисунке, оказался, или если бы весь стол с этими чудными рисунками и Берлиц вместе бы были одной большой картинкой, да? — то как бы тогда называлась вся большая картинка, а, Лониль? Придумай, как назвать такую большуууую красивую картинку, а, Лониль?»

Симпель уверен, что видит, где у Берлица пересажены волосы, хотя тот вовсе и не пересаживал волос. У Берлица такой подозрительно гладкий лоб, какой бывает у сомнительно большого числа людей, перенесших пересадку волос, и именно из-за этого лба у Симпеля такие галлюцинации и возникают. На лбу Берлица нет ни единой морщинки, кожа выглядит так, будто она натянута на болванку, она сияет и блестит самым отвратным образом. Если начать со лба, то все его лицо — это колоссальное и ужасающее отсутствие мимики, и всё. Симпель не в состоянии смотреть на его лицо дольше половины секунды за один раз. Во-первых, из-за гладкого как внутренности лба и чрезмерно ухоженной бородки. Во-вторых, из-за ответного взгляда Берлица. Берлиц — мастер визуального контакта, или, как в случае с Симпелем, мастер отпугивать взгляды других, чуть более склонных к компромиссу людей. Симпель считает, что уставиться в ответ в харю Берлицу, которая так и светится воображаемой самоуверенностью и воображаемым перевесом сил, свыше человеческих возможностей. Проблема Симпеля в том, что Берлиц обретает реальную уверенность в себе и реальный перевес сил на деле, потому что у Симпеля взгляд становится загнанным и мечущимся. Его (Симпеля) глаза скачут по обстановке кабинета 217 в отчаянной попытке избежать психиатрического взгляда Берлица, прожигающего Симпелю любую щеку, какой бы он ни повернулся. Кабинет похож на перепрофилированную классную комнату, в которой не больше и не меньше обычных элементов обстановки классной комнаты, но Симпель не в силах вспомнить ни одного из этих элементов, когда он после окончания беседы выходит в столь же мрачный коридор. Он помнит кафедру и лицо Берлица. Точка. Остальное исчезает в утомительной дымке ощущений. Он понятия не имеет о том, какого цвета стены в кабинете, гладкие они или шершавые на ощупь, сколько окон на левой стене или каким узором изувековечен линолеум. Он не знает даже, висит ли за спиной Берлица черная доска, или это он так воспринимает исходящую от него черную ауру злобы. Висят ли над вероятной доской свернутые рулоном карты? Есть ли парты в глубине кабинета? Установлен ли вдоль правой стены поделенный на отсеки стеллаж из клееной фанеры? Украшены ли стены детскими рисунками? Наверняка. Но Симпель не имеет об этом ни малейшего представления. Да ему это и по фигу. Кабинет 217 существует в его изношенном регистре ощущений лишь в виде некоего навязчивого, давящего присутствия. Когда Симпель вспоминает о кабинете 217, а это бывает частенько, то воспоминание об этом помещении накатывает как пример из категории «здесь-ничего-не-найдешь-кроме-скучищи-и-неприятностей-и-дни-проходят-один-за-другим-и-все-время-темно-и-все-навевает-на-мысли-о-принуждении-и-долге-и-обязательном-посещении-школы-и-неизбежности-оплачиваемого-труда-и-достижениях-и-огорчениях-и-обязательных-огорчениях-я-не-желаю-здесь-находиться-но-я-всегда-здесь-все-равно-почему-я-вынужден-так-много бывать-в-подобных-местах-что-мне-уже-кажется-что-такие-места-мне-необходимы».

Можно сказать, что беседы в кабинете 217 подстегивают проектную активность Симпеля. Настала очередь Берлица-козла.

Лониль выглядит как светло-бежевый клон Баквета[1], но без бакветовского комикования в стиле немого кино. Вообще ничего комичного или забавного в подвигах и поведении Лониля нет. Потому что Лониль никакой не Сорванец. Он трагичен, а серьезность его поведенческих отклонений нельзя преувеличить. Никому не дано было предугадать, что комбинация хромосом от двух по всей видимости здоровых людей, Симпеля и Мома-Айши, до безумия влюбившихся друг в друга над прилавком с рыбой в Пембе на Занзибаре, сможет породить такого маленького монстра. Но несмотря на монструозное нутро, Лониль обладает чарующей внешностью. Так же, как и Баквет. Мома-Айша даже старается зачесывать ему волосы кверху и назад последние пару лет — после того, как он перестал кусать за руки пытавшихся потрогать его афро. Симпель так и не разобрался, что это за расческа у нее, но исходит из того, что это единственное орудие, способное продраться сквозь чертовы афрокудряшки. Какая-нибудь занзибарская штуковина. Выглядит она как вилка без рукояти с десятью длинными острыми зубцами. Симпель не понимает, как этот инструмент действует. Когда он отваживается по-отечески взъерошить волосы Лониля рукой, пальцы у него всегда там и застревают, а Лониль, взвыв, шипит и клацает зубами. Как правило, Симпель старается воздерживаться и от участия в его утреннем туалете, и от назойливого взъерошивания волос. Испытать на себе молочные зубы Лониля ему довелось один раз прошлой осенью, когда Мома-Айша ездила навещать родственников в Пембу, и это незабываемо. Попробовав воспользоваться афрорасческой, он был так укушен в руку пониже плеча, что лиловый след от зубов саднил еще месяца два. То, что Мома-Айша сколько хочет может возиться в афроволосах Лониля, Симпель относит на счет африканской солидарности. Ну и пусть себе, думает он. Дикари чертовы. Теперь у Лониля, к счастью для Симпеля, выпало четыре передних зуба, внизу и наверху. Не далее как на прошлой неделе Лониль пытался отрезать Симпелю указательный палец. Как хороший отец, Симпель, на которого нашло заботливое расположение духа, пытался отереть горстку пармезанных крошек со щеки Лониля, но не успел он даже вымолвить слов ‘психопатишка поганый’, как раздалось клац, а его указательный палец оказался зажат в дырке, где раньше находились передние зубы Лониля. Симпель успел вытащить палец прежде, чем Лониль рубанул снова коренными.

Телосложение у Лониля безупречное. Он оснащен пенисом, которому папа Симпель уже завидует. Его торс круглится мускулами. Затылок и плечи образуют небольшие выпуклые дуги, точь-в-точь как у боксера. Грудные мышцы — два твердых, как камень, теннисных мячика. Единственное, что отличает тело Лониля от тела взрослого атлета, если не считать детского размера, это его огромная голова. Да и волосы, торчащие, как туча, вверх и назад, не способствуют тому, чтобы голова казалась не такой большой. Мома-Айша беспокоится, что монодиета из одного карпаччо может вызвать дистрофию, но детский врач Грёппле, с самыми сухопарыми губами в мире, раз за разом повторяет, что ей не стоит волноваться. В карпаччо содержатся все необходимые питательные вещества. «Ви мошшете видетть по ему, конэшшна, шшто ему не тРРРэбуется более того, шшто он полушаэт. У эттого малтшик пРРРэкрассный фисишеский фоРРРм», успокаивает Грёппле. По совету Грёппле Мома-Айша пыталась затащить его на спортивные занятия, но безуспешно. Ведь само собой разумеется, что Лониль а) отказывается слушаться указаний б) ни за что не желает участвовать в совместных занятиях в группе или команде в) является чумой и проклятьем недоумков-тренеров, по основной специальности — служащих муниципалитета г) размалевывает раздевалки, клубные помещения и гимнастические залы, а также нетренированные, одетые в треники АДИДАС ноги спортивных арбитров фломастерами д) сбегает, стоит только Мома-Айше на секунду отвернуться е) кусается; в общем, всеми возможными способами срамит Мома-Айшу. Лониль обеспечивает себя тренировками как таковыми, в их неорганизованном варианте, самостоятельно. Каждый день после школы он скачет на угловом диване перед телевизором до тех пор, пока не упадет без сил, как правило часов в 10–11 вечера. Укладывать Лониля спать бесполезно; нужно дождаться, чтобы он именно упал без сил.

Мома-Айша рассказала Грёппле о том, как Лониль компенсирует свое гиперактивное поведение. Грёппле нашел этот способ весьма хитроумным, если учесть пассивность и фобии, которыми Лониль страдал ранее. Примеров того, чтобы ребенок переходил непосредственно от полного нежелания разговаривать и двигаться к поведению, характерному при гиперактивности, он раньше никогда не наблюдал, утверждает он. И именно поэтому он рекомендовал Мома-Айше организованные спортивные занятия. «По фсей феройятности то, што мы ф своем неведении насываем гипеРРРактивностью, яфлйаэтся виРРРашением своего РРРода стРРаха пеРРетт пеРРРеходной фазой, наззванния котоРРРОму ми естше не знаем. И посему, та, я етинстфенно одно могу Вам пРРРедлошитть самим насстойательным обРРРасом фф катшестве саметшателной формы теРРРапии и каналисатсии той потРРРебности в бешшшеной актифности, котоРРРую пРРРоявлиаетт Лониль: а имменно саниаттия оРРганизованным споРРРтом; с утшэттом того, што оРРганизованный споРРРт ф большинстве слутшаефф каРРактэРРизиРРуэтсиа как окасываюштший штРРуктуРиРуюштший, диссиплиниРРуюштший, а такше и истоштшаюштшее силы востействие на малэнки дэтти. Такое востействие с високкой вэРРойатностью нэ окашетсиа бесполесним длиа Вашего синотшка Лониля». Не раз Мома-Айша — стоя за боковой, стыдясь того, что по ней сразу же было видно, что это она пришла с Лонилем; остальные родители видели явную связь между афро I и афро II на данной спортплощадке — на чем свет кляла и костерила Грёппле с его дурацкими ученостью и советами, в то время как Лониль на ее глазах демонстрировал провал за провалом. От спортивных занятий в группах и кружках быстренько пришлось отказаться; карьера Лониля в качестве командного игрока оказалась недолгой и болезненной. И, посовещавшись с Симпелем, она решилась пожертвовать угловым диваном. Он стал базой проявления Лонилевой гиперактивности. Да и диван-то, если честно, дрянь — гори он синим пламенем.

Симпель заставил себя частично привыкнуть к звукам ТЮП-ТЮП-ТЮП, не прекращающимся с 4–5 часов пополудня до 10–11 часов вечера и прерываемым лишь регулярными переключениями на звуки ВЖИК-ВЛСИК фломастерами по пластику. За вычетом перерывов на пачкание стен, которые (перерывы) Симпель научился ценить за относительные тишину и покой, всё время и силы Лониля уходят на прыгание. Его ножки с выпирающими мускулами не успокаиваются, пока не наступает дегидрация всего тела или что там еще. Симпель — не для-ради развлечения, а в состоянии безмерного раздражения — высчитал следующую среднюю цифру: 17.00 — 22.00 = 5 часов × 60 = 300 минут × 60 = 18 000 секунд): один прыжок в секунду соответствует 18 000 прыжков на диване каждый чертов день/вечер. Результат подействовал на Симпеля удручающе. «Какого черта, мать его за ногу, он заявляется домой и подскакивает по 18 000 раз на диване, если весь на хрен школьный день он мешком сидит на полу и корябает стены?», спрашивает он себя. «Это офигенно несправедливо». Мома-Айша заартачилась, когда Симпель пытался, три раза, предложить урезать Лонилю его порцию карпаччо, чтобы он от голода снизил активность. «Ти што, Симпель, хочиш голодом рибенок уморить, да, хочиш можит чтобы он совсем умер да, чтобы Лониль не был совсем, эта ты хочиш?» ответствовала Мома-Айша. А типичная ответная реплика присмиревшего и проигрывающего спор Симпеля звучит примерно так: «Да нееет же, ё-моё, нет, Мома-Айша, конечно нет, я просто думал, может, если ему как бы поменьше давать питания, у него и энергии убудет, ведь в доме, хрен знает, ни работать, ни просто находиться невозможно, когда мальчишка час за часом как нефтяной насос качает там на диване, ничего я плохого не думал, ну должно же и у нас, блин, оставаться право на жизнь, даже если мы совершили такой гениальный поступок, что расплодились». Конец дискуссии. Лониль все скачет на диване, ноги его становятся все сильнее и сильнее.

Двадцать пять минут первого. Учительница поднимает раскуроченное лицо от классного журнала и смотрит на класс. Дети выполняют задание на счет и раскрашивание. Она смотрит на часы, потом на Лониля. Под острым углом сверху ей видно, что Лониль не раскрашивает, а замазюкивает черным весь сложный, похожий на паззл рисунок, в каждом из тех полей которого, что должны быть закрашены особым цветом, напечатан арифметический пример (0–3 = синий, 4–7 = красный, 8-11 = зеленый, 12–15 = желтый). Лониль замазывает все черным фломастером. У воспитателя нет уже больше сил возражать, урезонивать и пререкаться, потому она прокашливается, переходя на слабый, сдавленный вой, и произносит с неубедительной педагогической настойчивостью:

— Лониль.

— …

— ЛониИИЛЬ!

— ЧиВООО!

— Так, Лониль, через пять минут тебе нужно выходить, можешь начинать собираться.

— Как собираться?

— Ну, можешь начинать складывать вещи, потом выходи в коридор и одевайся.

— Да не могу я складывать вещи, у меня ведь рюкзачка-то нету, блин, я же его забыл.

— НЕ РУГАЙСЯ! в классе, Лониль. Тогда сложи свои вещи в шкафчик, понял? Выходи и одевайся. Все, твоего поведения мне на сегодня уже ХВАТИЛО.

Лониль складывает книжки и тетрадки так небрежно, что едва не отрывает обложку у тетрадки, которую ему выдали на первом уроке. Он укладывает все в некое подобие стопки, приподнимает стопку обеими руками и прижимает к груди, но книжки соскальзывают друг с друга, и в ленивой попытке поймать их он отрывает обложку совсем. Обложка остается в руках у Лониля, а все остальные книжки валятся на пол, ровно туда же, где он пролил четверть литра школьного молока на прошлой перемене — и отказался подтереть. «Придется тебе сидеть в этой луже», сказала учительница, получив «ага» в ответ. Теперь три книжки из трех возможных валяются в луже, пропитавшись молоком, а учительница дрожащей рукой трет лоб. Ее камфарные зубы ритмично обнажаются. Губы, с необозримым числом горестных вертикальных морщинок, то раздвигаются, то сжимаются, кажется, будто она сидит и поедает собственную блевотину. Она ничего не произносит. Страничка в классном журнале, отведенная для замечаний о поведении Лониля, уже до краев заполнена комментариями; тогда она хватает ручку и пишет НЕПРИЕМЛЕМОЕ ОБРАЩЕНИЕ С УЧЕБНИКАМИ на желтом листочке и вклеивает его в журнал в верхнем правом углу. Лониль поднимает (по собственной инициативе) книги и встряхивает их так, что обрызгивает Ивонночку (которую будут звать Ивоннючкой все долгие годы ученья) сотнями мельчайших капелек прокисшего молока. Ивонн(ючк)а восклицает ФФУУ! а учительница, в последний раз за этот день, вся трепеща, втягивает в себя воздух: ЛОНИЛЬ! Вопит она. Лониль еще раз встряхивает книги, как будто никто и не проорал его имени, и кладет, или, вернее, запихивает их комком на свою полочку в шкафчике у правой стены класса. Немножко молока проливается вниз на полку к Тони, которого ожидает долгий жизненный путь юного правонарушителя и героиниста.

Одевшись как следует, Лониль жик-жик-жикает через школьный двор и выходит на Соммергате. С журнального столика дома он украл вчера несколько монеток, и потому посещение лавки Нгуен: Фрукты, Зелень, XXX и Табак на углу Соммергате/Шмидтсвей неизбежно. Там он умудряется выбрать полуторалитровую бутыль ЭКСТРИМ ЭНЕРДЖИ (изотонический спортивный напиток, помогающий справиться с физической усталостью) и прикончить 4/5 содержимого, минуя последние остающиеся до папы Ханса и Сони кварталы.

Ровно через один час после того, как Лониль покидает классную комнату, с учительницей-заместителем в Самой средней школе случается приступ внезапного острого сужения поля зрения. Учительница опасается за свою жизнь. Перед ее взором (с суженным полем зрения) мелькают ужасающие картины: всевозможные опухоли мозга, лопающиеся сосуды и воспаленные слизистые. Вокруг нее в учительской толпятся учителя. Пав на колени на линолеуме цвета желчи, училка рыдает и подвывает и прижимает ладони к лицу. Коллектив преподавателей пытается вытянуть из нее, что случилось, но все, что она в состоянии выдавить из себя голосом, режущим слух, это «ЭЭЭЭООООХХ… … … АОООХХ… … … Лоонииль… … … ЛОООНИИИИЛЬ… … … АААААООООХХХ!».

НАЗАД К СИМПЕЛЮ

Типтоп возвращается в гостиную и садится на угловой диван. Симпель какает, продолжая вещать из уборной. Время близится к половине первого. Типтоп чешет в паху. Еще и недели не прошло с тех пор, как он в последний раз устроил себе полное бритье. Половые волосы заявляют о своем появлении. Типтоп знает об этом все. Он приспускает трусы, стараясь удерживать элементы — писька, мошонка, ляжки и, по возможности, ягодицы — на расстоянии друг от друга. Получается не очень. Всё чешется, не переставая. У Типтопа есть опыт в этом деле, он прекрасно понимает, что если не хочет передвигаться на несгибающихся и широко расставленных ногах (малоэффективная техника, направленная на воспрепятствование трению друг об друга ягодиц, скротума об ляжки и т. д.), рост волос следует удерживать на нулевом уровне. Максимум два дня от одного бритья начисто до следующего. Но с финальной съемки КОКА-ГОЛА КАМПАНИ у него было о чем призадуматься, и потому он не проследил за тем, чтобы начисто бриться с пеной ежедневно или через день. Чтобы полностью выбрить пенис/скротум/анус, требуется довольно значительное приложение сил. Как правило, если ему никто не помогает (как исполнителю мужского пола, помощь ему не предусмотрена), он усаживается на карачках над зеркалом, пристроив рядом поднос с принадлежностями для бритья. Невозможно сидя с помощью осязания проверить, достигнут ли полноценный (см. соглашение по ЕБУНТ) уровень безволосости. Необходимо видеть, что ты делаешь. В дополнение к зеркалу Типтопу необходимо хорошее освещение; чтобы выявить не сразу замеченные кое-где оставшиеся волоски, свет должен падать на его кожу ниже пояса под острым углом. Это решается установкой сзади на уровне пола настольной лампы из ИКЕИ так, чтобы свет падал на анус/скротум. Короткие волоски и кустики, сумевшие избежать первого бритья, на фоне 60-ваттовой лампы вырисовываются контурами елового леса на закате солнца. Каждый раз, побрившись, он ложится на спину под одним из окон гостиной и, закинув ноги за уши, под разными углами рассматривает промежность в зеркало: только дневной свет столь же разоблачителен, как и порно-освещение: если результаты бритья выглядят нормально при бледном зимнем освещении, то и на площадке все пройдет хорошо. Из бритвенных принадлежностей подходящими являются единственно ЖИЛЛЕТ МАЧ3 и обязательно гель для бритья ЖИЛЛЕТ, хотя он и щиплет иногда. Бриться следует не позже, чем за четыре часа до съемок, чтобы сошли покраснение и пупырышки. Чтобы избежать порезов мошонки, в комнате, где проводится бритье, должно быть относительно прохладно и/или гениталии следует охладить холодной водой; кремастерную мышцу, поддерживающую яички, необходимо стимулировать, чтобы они подтянулись, а мошонка сжалась и сохраняла свои 36 градусов; ее поверхность должна оказывать достаточное сопротивление лезвию; расслабленную кожу мошонки легко порезать. Анус следует сжать так, чтобы складки кожи вокруг заднепроходного отверстия, если они имеются, максимально разгладились; с порезами сфинктера не шутят. (Типтоп как-то раз глубоко порезал анус, пришлось две недели бюллетенить; на сфинктер с болячкой и коркой и смотреть неприятно, и ходить с ним некомфортно.) Теперь он выполняет бритье всего тела целиком за какие-нибудь 20 минут. Никто никогда не мог попрекнуть его некачественным бритьем, как и, раз уж на то пошло, невыполнением прочих девяти пунктов соглашения о ЕБУНТ, разработанных и сформулированных порноидеологом Ритмеестером. Соглашение звучит следующим образом:

§ 1. Бритье: исполнители женского пола в идеале обязаны полностью подбрить и область ануса, и половые органы. Оставлять волосы (желательно все же этого не делать) разрешается только в области клитора, и площадь волосяного покрова не должна превышать 2 × 4 см. Между нижним краем волосяного покрова и отверстием клитора должно оставаться не менее 1 см голой кожи.

Исполнители мужского пола обязаны выбривать анус и скротум, захватывая пах на достаточную высоту. Разрешается оставить неподбритым прямоугольник размером не более 4 × 5 см над основанием пениса. Развитие в данной отрасли производства указывает в направлении полной безволосости, в том числе и у мужчин; ничто не мешает нам держаться в авангарде этого тренда.

§ 2. Загар: исполнители женского пола должны загорать предпочтительно в трусиках-танга, чтобы раздел между загорелой и бледной кожей пролегал в соответствии с кроем трусов. Линия раздела должна проходить вдоль верхней кромки на каждой ягодице, она должна как можно лучше подчеркивать переход от ягодицы к спине, а также через посредство щелки между ягодицами притягивать внимание к области интереса ниже, между ног.

Исполнители мужского пола должны загорать полностью, иначе говоря, нагишом.

§ 3. Макияж и прически: ошибочно полагать, что исполнителей женского пола следует замазывать слоями декоративной косметики, как мы это помним по фильмам 70-х, 80-х и нач. 90-х гг. Принимая во внимание преобладание молодежи в числе зрителей, следует отмести внешность проститутки как утратившую актуальность. В принципе гримировать актрис следует лишь слегка, используя макияж и помаду преимущественно светлых оттенков. В остальном же цветовая гамма фильма должна соответствовать накалу страстей в фильме. Прическа должна следовать общему императиву индустрии развлечений: волосы должны отражать типическое для соответствующего времени.

У исполнителей мужского пола прическа должна быть пристойной: короткие, припомаженные волосы на макушке, на висках еще короче, ухоженные бачки приветствуются. В остальном лицо должно быть гладковыбритым.

Исполнители и мужского, и женского пола должны гримировать анус, если он от природы не того розового оттенка, который требуется. Цветом анус должен быть схож с ненакрашенными губами.

§ 4. Речь и звуковое сопровождение в целом: американские. Исполнители и мужского, и женского пола должны обращаться друг к другу со словами вроде «Suck it!» «Fuck те!» и «Harder! Faster!» и т. д. Вопросы также допустимы, но в риторической форме, напр. «You like watching your cock go in and out of my ass? You like watching that?»[2] и т. д. Стонов и выкриков чем больше, тем лучше. Стоны и выкрики должны носить активный и настойчивый характер, напр. «YEAH! YEAHH! AHA! OOHYESS!» и т. д., а не пассивный и отвлеченный: «ммм», «ооо».

§ 5. Поведение в кадре: здесь ключевое слово — задор. Исполнители женского пола ни в коем случае не должны демонстрировать отсутствие интереса и/или пассивность. Искреннее рвение исполнителей мужского пола должно служить примером для актрисы-женщины, ведь зрителю интересен именно ее пыл, это и следует визуализировать. Мужчина должен выставлять женщину напоказ, как это делается, когда танцуют танго. Если мужчина инициирует что-нибудь, напр. смену позы, исполнительница женского пола должна откликнуться так, будто нет ничего на свете, чего бы она желала больше. В сценах лесбийской любви актрисы-женщины должны предвосхищать желания зрителей-мужчин, демонстрируя еще большую пылкость. Актрисы-женщины должны понять и усвоить основополагающие принципы мужской сексуальности, в частности, принцип важности визуального восприятия, чтобы уметь произвести верный — не обязательно естественный — отбор движений, позиций и т. д. Лесбийские сцены должны также выражать ненасытность и необузданность, поэтому актрисам-женщинам необходимо выработать в себе адекватное представление о том, какой уровень темпераментности им необходимо поддерживать.

§ 6. Оральное исполнение: женщина с мужчиной: оптимальной является техника «глубокой глотки». Нужно следить за тем, чтобы волосы, ноги и т. д. не закрывали обзор съемочной камере. Новейшие фильм-релизы показали, что целесообразными являются следующие позиция и угол наклона камеры: мужчина стоит, женщина на коленях, камера под низким углом из точки между ног мужчины, так что женщина видна спереди, с откинутой назад головой, и пенисом, засунутым глубоко в глотку (а ля техника саблеглотателя). Во время исполнения разрешается поплевывать на пенис и пускать слюни. Можно также похлопывать пенисом по лицу/губам/языку женщины. Когда актер-мужчина активно совокупляется с актрисой-женщиной орально, она служит своего рода «приемником», ее рот — это отверстие для введения пениса. Если, напротив, актриса-женщина активно исполняет орально на лежащем на спине или иным образом откинувшемся назад мужчине, то она должна обращаться с пенисом как с чем-то аппетитным, чем-то, что будит ее голод. Она должна с жадностью сосать/глотать его. Здесь жадность — ключевое слово.

Мужчина с женщиной. Это цирковой трюк. Чем дальше актриса-женщина может закинуть ноги за голову, тем лучше. Если женщина может перекатиться назад (лучше всего, по самый затылок) с растянутыми в шпагат ногами, то это тоже хорошо. Замечательно, если актриса-женщина сама удерживает себе ноги. Это свидетельство ее активной позиции. Работая языком, мужчина должен попеременно обслуживать клитор и вход во влагалище. Желательно ввести во влагалище и/или анус пальцы и/или вспомогательное средство (дилдо). При оральном исполнении мужчина должен захватывать также и анус женщины. Во время исполнения мужчиной акта женщина-актриса должна рьяно похлопывать/поглаживать/стимулировать собственный клитор.

Фильмы должны содержать больше сцен орального секса, где женщины исполняют на мужчинах, чем где мужчины исполняют на женщинах.

§ 7. Позы/комбинации поз: хорошие позы — это позы, обеспечивающие хороший обзор камере. Правило буравчика таково: чем больше всё открыто, тем лучше. Несколько примеров:

Один мужчина — несколько женщин: сконцентрироваться на оральном исполнении; женщины-актрисы должны «драться» за возможность исполнять орально. Хорошо присесть на лицо исполнителю-мужчине. Орально исполнять женщина женщине, в то время как мужчина сношается через влагалище/анус. Проявите воображение. Исполнители женского пола должны советоваться с мужчинами, если не совсем уверены, что больше порадует глаз мужчины.

Одна женщина — несколько мужчин: качалка; по мужчине спереди и сзади. Продвинутая качалка; мужчина впереди и сэндвич (двойное проникновение) сзади. Далее, актуальны все типы мультипенетрации. Проявите воображение.

Гэнг-бэнг (групповичок): хорошо, если проходит по финансам. На съемках групповичка все вышеуказанные комбинации можно осуществить последовательно. Групповичок расковывает фантазию исполнителей, полученный на таких съемках опыт можно использовать при выполнении менее сложных сцен.

Позиции должны наглядно подчеркивать сексуальные функции тела; обычные позы сидя/лежа не годятся — позиции необходимо совершенствовать. Если исполнители умеют встать в экстремальную позу, это говорит об их творческом отношении к работе.

§ 8. Операторская работа и освещение: освещение должно оставлять как можно меньше резких теней, все должно быть на свету, все на виду. В особых типах сцен, напр. в сценах у камина, при моделировании форм тела может оказаться актуальной неяркая подсветка спереди. Сцены на открытом воздухе снимаются под калифорнийским солнцем, при этом необходимо следить за тем, чтобы задействованные органы/части тела были обращены вверх, к солнечному свету, поскольку солнечный свет создает резкие тени и резкие контрасты при съемке: легко затемнить наиболее важные участки тела.

На все съемочные камеры должны быть установлены широкоугольные линзы. Макроэффект и глубинная резкость (выявляет детали, но в то же время обеспечивает обзор) широкоугольных линз создают для зрителей эффект присутствия. Ради облегчения монтажа съемка должна вестись одновременно с трех камер. Уровень среднего зрителя в последнее время повысился; это требует, в частности, бесперебойного ритма пенетраций. Операторы должны активно участвовать в поиске динамичных углов съемки. Качество фильма зависит от «участия» камеры в половом акте чуть ли не в той же мере, что и вживания исполнителей в роль. Камера должна составлять единое целое с задействованными гениталиями. Ключ к этому — широкоугольная линза.

§ 9. Сюжет: факультативен. Принимайте во внимание, что те части, где рассказывается сама история, после первого просмотра обычно перематываются, иными словами, развитию сюжета не стоит уделять слишком много внимания и ресурсов. Когда необходимо придумать хорошее, заманчивое название, толчок в этом направлении могут оказать определенное развитие событий или тема. Оригинальный сценарий может, хотя вероятность этого мала, способствовать обретению культового статуса, что означает распространение по киноклубам и т. п. Вообще же сюжет становится все менее актуальным компонентом. Наиболее выдающиеся фильмы современности приобретают все больше общих черт со спортивными соревнованиями или показательными выступлениями и все дальше отдаляются от искусства кино как такового.

§ 10. Запрещается:

a) В гетеросексуальных фильмах не должно встречаться сцен мужской гомосексуальности или даже намеков на таковую.

b) Эякуляцию нельзя совершать в иные области, кроме лица/рта исполнителей женского пола.

c) не разрешается исключать анальную, оральную или вагинальную пенетрацию ни из одной сцены. Каждый фильм должен содержать возможно большее число комбинаций позиций или пенетрационных решений. Что упустишь, того и будет недоставать зрителю.

d) Исполнителям-мужчинам не разрешается при эрекции крайней плотью прикрывать кончик пениса.

e) Нельзя включать в фильм изображение исполнителей женского пола, которых тошнит при глубокой оральной работе и/или эякуляции в лицо.

f) Не следует показывать в фильме кадры, на которых видно, что исполнительницам-женщинам больно во время анальной пенетрации (если только это не дополняет сюжетный ход).

Никто в рядах ЕБУНТ не подвергает сомнению компетенцию Ритмеестера. Он просмотрел невероятное количество порнофильмов. Поэтому отчеты Ритмеестера, которые Айзенман доставляет ко всем рабочим совещаниям, решают дело. Случаи, когда бы исполнитель или, если уж на то пошло, Петер-режиссер сели в лужу, крайне редки, но уж если таковое произошло, то это не остается без внимания. Как уже говорилось, у Типтопа безупречный послужной список. Сбыт видеопродукции является, само собой, решающим фактором в деятельности концерна ЕБУНТ и его дочерних компаний. Если кто-то, по мнению Ритмеестера, оказывается виноватым в низком качестве видео — а Ритмеестер не из тех, кто боится высказать свое мнение — то этот человек в одиночку несет ответственность за вынужденное урезание бюджета всех дочерних компаний. Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы понять, насколько нелицеприятно на этот счет выскажется Симпель, например.

Типтоп прекрасно понимает, что он нарушил § 10а) соглашения, а также и § 10b), поскольку отвлек внимание другого исполнителя, нарушив § 10а). Насколько ему известно, еще ни разу за историю ЕБУНТа два параграфа сразу никто никогда не нарушал. Если фильм КОКА-ГОЛА КАМПАНИ уже смонтирован и отправлен Ритмеестеру на экспертизу, и если Ритмеестер уже выставил ему оценку; а он наверняка это сделал — как правило, стоит готовой продукции попасть ему в руки, как он моментально ее оценивает — то этот день, а не то и вся неделя, не обещают Типтопу ничего хорошего. Опасается Типтоп.

В квартирной двери у порноидеолога Риитместера имеется старое доброе отверстие для почты, через которое к нему и поступают фильмы концерна ЕБУНТ и прочая корреспонденция. Все это плюхается ему на паркет, и не в прихожей даже, а, можно сказать, прямо в гостиной; жилплощадь Ритмеестера составляет 22 квадратных метра, и его входная дверь служит одновременно и дверью гостиной. Надо сказать, что вываливается в это отверстие вагон и маленькая тележка почтовых отправлений; шесть зарубежных газет — Frankfurter Allgemeine, Herald Tribune, Neue Züricher Zeitung, New York Post, El Pais, Le Monde и Financial Times — поступают ежедневно. В дополнение к ним он получает три центральных газеты и три новостных региональных газеты. Если посмотреть, сколько изданий Ритмеестер выписывает в месяц, то выяснится, что по подписке что-нибудь ему приходит практически каждый херов день. И это, повторяем, в придачу к газетам. Каждый месяц приходят следующие журналы: The CigarSmoker, Wine&Liquor, The Caracademic, Space&Science Picturemag, Space&Science Theoretical Appendix, Countryside, The BioChemist, Physics International, Flash Art, Artforum, Parkett, The Face, Cinematograph, Pendulum, Hustler, Teenflesh, Sex-O-Rama, Tattooworld, Transtext, The Litterate, WolffMuzak, Wired, Computerland и Ampnews. А вот эти, более сомнительные журнальчики, приходят раз в два или три месяца: BLA16, Copywrong, Limited, Eclipsed, Überunterbrücke, Sissors, Trés Bizarre, Unfun, Antime, Untertainment, XXXeroXXX, Drone, Pessimost и Abruptone. В дополнение он является членом шести видеоклубов, присылающих ему в качестве бонуса по фильму один раз в месяц (половина из них в нарочито деликатной упаковке, по которой нельзя догадаться, о чем фильм). Вот какие это клубы: Private, Hole Productions, Normlos, BlackListFilms Ltd., Visionaire Video и VHSCares. Ритмеестер поддерживает постоянные контакты с папой Хансом; раз в два или три дня ему приходит от папы Ханса письмо. Корреспонденция касается главным образом будущего концерна. Попадаются также письма, на которых указаны такие имена отправителя, как Марк Коссофф, Тиина Мааки, БЛС, Финн Андерссон, Карл Шварц и т. п. Никто из них не имеет никакого отношения к ЕБУНТ, и никто в концерне тоже не знает, кто они такие, по той простой причине, что заходить в квартиру к Ритмеестеру позволено только Айзенманну. Так записано в договоре изоляции Ритмеестера. Айзенманн не знает дословно текста договора, читал его только папа Ханс — на тот момент с очками для чтения на носу и с критически-оценивающей миной на челе. А по Айзенманну, это и к лучшему. Его задача не сложна, папа Ханс пересказал договор Ритмеестера удобопонятным образом; да там и понимать-то особо нечего. Проект сформулирован следующим образом:

Ритмеестер обрубил все человеческие и социальные контакты. Он закрылся в своей квартире и должен проводить жизнь там с соблюдением следующих трех условий:

1. Корреспонденция должна осуществляться посредством писем, не электронной почты; электронные письма слишком живо напоминают диалог лицом к лицу.

2. Айзенманн осуществляет доставку пищевых продуктов и прочих необходимых товаров и, таким образом, является единственным, кому разрешается переступать порог квартиры Ритмеестера, при условии, что во все время визита звучит лишь монолог Ритмеестера; Айзенманну, пока он там, не разрешается ни откликаться на обращение, ни задавать вопросы. Диалог не допустим ни в каких формах. В обязанности Айзенманна входит доставка концерну отчетов о положении дел.

3. Ритмеестер обязывается оценивать видеопродукцию ЕБУНТа. Не дозволяется подвергать пересмотру его оценки видеопродукции ЕБУНТа, подвергать их сомнению или затребовать дополнительного обоснования этих оценок. Последнее слово остается за Ритмеестером. Доставка оценок/отчетов концерну входит в обязанности Айзенманна.

Ритмеестер начал вести отшельническое существование за несколько месяцев до того, как Спидо дал старт проекту принудительной алкоголизации, где-нибудь через полгода после основания ЕБУНТа. И проект развивается нормально. Нет особой проблемы в том, чтобы обходиться без контактов с людьми. Время, которое Ритмеестер в ином случае тратил бы на других людей, он заполняет при помощи своих подписных изданий. Название его проекта несколько раз менялось, в последний раз — на К ВЫСШИМ ДОСТИЖЕНИЯМ ПО НАКЛОННОЙ ПЛОСКОСТИ. Это название он придумал после того, как Горация, Типтоп и СамСон в письме попросили у него совета относительно тенденций светской жизни и урбанистики в современной моде. Тот факт, что он оказался способным всем им ответить — мало того, что исчерпывающе; он предоставил этой публике тщательно взвешенные и мультиальтернативные ответы, ответы, которые они имели возможность самостоятельно сопоставить со своими самыми сокровенными сексуальными и урбано-социальными представлениями — и это ввергло его в состояние полного и всеохватывающего согласия с самим собой в том мнении, что это извечное соучастие в мире, от которого он в первую очередь и скрылся, является совершенно излишним. «Какой смысл участвовать в чем-то, о чем ты имеешь полнейшее представление», сказал он себе, и считает теперь свою изоляцию правильно избранной стратегией для того, чтобы снова и снова не попадаться в ловушку, которая называется: только-еще-один-раз-в-это-зовущее-соблазнительное-безболезненно-развивающееся-умелое-в-общении-и-физическом-существовании-всемогущее-и-вечно-желанное-еще-разок-и-я-там-и-я-буду-частью-этого. «Надо сказать спасибо порнографии», думал Ритмеестер, «она уж по крайней мере в этом отношении честна. Она открытым текстом заявляет: в этом ты участвовать не можешь, потому что то, что ты сейчас смотришь, и в чем тебе хочется участвовать, это фикция, слышишь ты? Фикция! Порно — это фикция! Так что забудь об этом, тебе сюда ни в кои веки не попасть, пока, у тебя нет ни малейшего шанса, ты осужден вечно желать того, что не существует.

Чертова же светская жизнь, напротив, раздражает тем, что притворяется, будто дарит тебе возможности, она обманом заставляет тебя поверить, что у тебя есть шанс. Светская жизнь соблазняет тем, что якобы возможно чего-то достичь, что ты будешь вовлекаться все глубже внутрь всяческих группировок, кругов, два миллиарда молодых людей не могут ошибаться, думаешь ты, а вот и нет, внутри самого внутреннего круга — глубокая черная дыра, где все чувствуют себя, собственно говоря, одинаково облапошенными, ты всегда оказываешься в месте, которое недостаточно хорошо, всегда есть другое место, где бы ты предпочел оказаться, у всех одинаково дурное расположение духа и все недовольны тем, как прошел вечер. Когда лежишь и смотришь порнуху, невозможно там и тогда не осознать, что ты неудачник, и не принять этого, нет таких дураков, которые думали бы, что просмотром порнухи чего-то добьются, и это-то, именно это — приятие собственного статуса неудачника — означает здравое восприятие того факта, что ты все равно обречен на неудачу, какого бы черта ты ни делал, это означает смотреть правде в глаза», думал Ритмеестер. Он в очередной раз убедил себя в том, что проект с изоляцией — единственно верная и здоровая возможность достичь относительного удовлетворения. Переименовав проект в К ВЫСШИМ ДОСТИЖЕНИЯМ ПО НАКЛОННОЙ ПЛОСКОСТИ, он почувствовал себя хозяином положения. Ритмеестеру представлялось, что он нащупал вектор необходимости и реализма; тем, что он в состоянии быть полностью внутри и полностью вовне в одно и то же время, он выставил стремящийся к чему-то, гоняющийся за чем-то, страдающий болезненной жаждой достижений мир на всеобщее осмеяние. Ритмеестер видел себя МИСТЕРОМ ВЕСОМ и МИСТЕРОМ ПРОТИВОВЕСОМ в одном и том же лице. Он один против всего и один за всё, в одно и то же время.

После долгих пяти лет в космической изоляции квартиры он не имеет намерения выйти за пределы квартиры или иным образом завершить проект.

Когда Айзенманн сюда заходит, он всегда обращает внимание на две вещи. Одно — это насколько чисто и убрано во всей квартире. Нет ни пыли, ни неприятных запахов. Если не считать штабелей журналов и газет, кажется, что в квартиру только что въехали. Паркет отливает золотом, как в рекламе моющих средств. Два имеющихся у него стеллажа, один для видеофильмов и один для книг, отодвинуты прибл. на 30 см от стены, как бы заявляя от его имени: мне нечего скрывать. Между предметами обстановки располагается незаполненное пространство, и такое же пространство между предметами обстановки и стенами. За стеллажами, под ними, повсюду — идеальный порядок.

Также и вольтеровское кресло стоит в свободном полете чуть ли не среди пола, удобно повернутое под углом к одному из двух окон торцовой стены (напротив входной двери). Никакого беспорядка. Никаких оставленных не на месте бумаг. Ни пары туфель в углу или пиджака на спинке стула. Ни кофейной чашки с опивками. Ни даже пепельницы с хабариками (каждую из 60 ежедневных сигарет он гасит в раковине небольшим количеством воды, а затем выкидывает в мусорное ведро). Только мебель (черный кожаный диван на два места, стол из затемненного стекла 150 × 70, стул), полки и штабеля газет/журналов, разложенных по категориям в хронологическом порядке. Те, что приходят раз в месяц по подписке, сложены штабелями высотой 30–50 см, в зависимости от толщины издания; ежедневные газеты значительно более высокими стопками; видеофильмы на полке в основном радостных пастельных тонов: светло-фиолетовые, розовые, красные, немножко черных, несколько в сочетании розового с черным; в общем и целом, цвета, которые вопиют: п-о-р-н-о-г-р-а-ф-и-я. Книжная полка интереса не представляет.

Сегодня Ритмеестер отпер дверь и, пока Айзенманн освобождался от трех пластиковых мешков с продуктами, давай читать ему лекцию о токсине антракса. Айзенманн положил на стол упаковку аспирина; Ритмеестер сразу же ее ухватил, паркеровские чернила он выдернул из руки Айзенманна и засунул в нагрудный карман. Потом он занялся мешками с продуктами и убрал их в шкафчик под рабочим столом на кухне. Прежде чем начать разбирать мешки и ставить продукты в холодильник, он всегда ждет ухода Айзенманна, будто стесняется, что его увидят возящимся по хозяйству на кухне.

Вторая вещь, на которую Айзенманн всегда обращает внимание, когда оказывается там, это внешний вид Ритмеестера, который бесповоротно меняется в худшую сторону, как и его физическое состояние вообще. Ритмеестер выглядит ну совершенно кошмарно. Среди всего своего идеального порядка и своей стройной системы, при всей той жизни почтового ящика, будь она неладна, которую он ведет, внешность у него такая, что краше в гроб кладут, и становится все хуже. Его наряд безупречен, дело не в нем, у него, неизвестно откуда, пристрастие к не самым дешевым, похоже, льняным, костюмам от PAL ZILERI, они у него в идеальном порядке развешаны рядком в шкафчике возле кровати, когда Айзенманн уходит, ему обычно вручается один-два с наказом отдать в чистку, но поскольку они все одинаковые, то Айзенманн не может точно сказать, сколько же их всего у Ритмеестера, собственно говоря; как бы то ни было, костюмы сидят на Ритмеестере хорошо, и еще от него всегда пахнет мылом, но, как обычно думает Айзенманн: мыло — не мыло, красивее от этого не станешь, бомж поганый. Ритмеестер выглядит нездоровым до мозга костей. Он и отроду страшен неимоверно, и в таком случае не очень-то красят: 1) не просто иссиня-лиловые, но аж черные круги под глазами; 2) кожа, производящая впечатление в одно и то же время и заплесневелой, и иссохшей (за исключением участка вокруг глаз и по верху лба, где у него всегда выступает то ли пот, то ли испарина, и всегда налипают мокрые прядки волос); 3) болячки во рту и мелкие заеды по углам; 4) скорее желтый, чем белый оттенок глазных яблок; 5) волосенки клочковатые, как у ракового больного, только что прошедшего курс лучевой терапии; 6) начинающийся псориаз вокруг ушей; 7) вздувшиеся вены на висках, похожие на синюшных червяков; 8) на щеках тоненькие красные прожилки капилляров и полопавшихся сосудов; 9) опухшая и воспаленная шея; 10) разбухшие ладони, которыми заканчиваются тонкие и узловатые (насколько можно судить по тому, что торчит из рукавов костюмного пиджака) руки; 11) оранжевые пальцы курильщика, с черным пятном вокруг конечного сустава на указательном и среднем пальцах правой руки. Ритмеестер представляет собой странную смесь толстого и тонкого; он не толстый, но заплывший, и он не тонкий, но костлявый. В общем и целом это весьма непривлекательный мужчина. О том, чтобы возражать против его проектов, включая и то физическое состояние, до которого он себя довел, говорить не приходится, но Айзенманна частенько подмывает открыть Ритмеестеру пару истин о правильном питании. Впрочем, на то, что ему никогда не предоставляется возможности открыть Ритмеестеру пару истин о правильном питании, Айзенману, в общем-то, насрать, если хорошенько подумать. Списки необходимых покупок, которые ему присылают еженедельно (последняя неделя тут явилась редким исключением; по неизвестной причине с последнего раза прошло две недели), становятся все более удручающими по своему содержанию. Вот только один образчик:

Список покупок на 3-ю неделю октября:

5 зерновых батонов

9 литров обезжиренного молока

Айзенманн не помнит точно, когда это было, но уверен, что видел, как Ритмеестер выковыривает мякиш из батона, макает тестяные шарики в обезжиренное молоко и жадно ест. Всего год назад он включал в свой список сыр и колбасу для бутербродов, масло и кофе. Теперь он питается исключительно шариками из белого хлеба/обезжиренного молока и курит Мальборо. От обезжиренного молока он худеет, а от белого хлеба его разносит, дальнейший упадок проистекает от Мальборо. В тех редких случаях, когда Айзенманну доводилось услышать, как Ритмеестер смеется — над самим собой, стоит отметить — звучало это, будто кто-то сыплет на жестяную крышу гравий. Смешно ли тебе или нет, невозможно смеяться, когда смех собеседника звучит так. Типу с физической формой Ритмеестера следовало бы держаться подальше от сигарет, но Ритмеестер, что характерно, курит с упорством, достойным лучшего применения. С каждой затяжкой его состояние ухудшается на глазах. Курение — это для него и для его жалкого физического существования всё: от А до Я.

С Айзенманном все как раз наоборот. Айзенманн покуривает, но как-то отстраненно и по всей видимости каким-то полезным для здоровья способом. Его курение — это как бы вообще не тема. Он курит много, но с тем же успехом мог бы и вообще не курить. Айзенманн из тех, кого еще в младенчестве искупали в чане с живой водой. Он может вообще не следить за собой, на его внешности это не сказывается. Его физическая форма была и остается превосходной. Это видно по щетине у него на щеках, по губам, и скулам, и волосам, и походке, не говоря уж о затылке. Айзенманн с его толстой кожей легко загорает, а волосы у него светлые. Чтобы мужик был таким светлым блондином, да сохранил такую копну волос, как у Айзенманна, дожив до тридцатника, — это уже само по себе достижение. Есть ли что-нибудь на свете, имеющее более здоровый вид, чем пара загорелых мужских ног, покрытых светлыми волосами? Ничего нет? А вот у Айзенманна как раз такие ноги. Не сейчас, конечно, в середине зимы, но он далеко не сер и не бледен лицом, кожа у него совсем не сухая и не обветренная, хотя солнца не видела уже несколько месяцев.

Симпель наконец-то выходит из ванной. Он на чем свет клянет кофе из кофеварки. «Ну и отменное же дерьмо все эти явы-мокки», говорит он, «этих гребаных производителей кофе под суд бы следовало отдать за потери рабочего времени… и… и потери питательных… веществ. Я уверен, что 80 % того, что я высрал сейчас в сортире, могло пойти мне на пользу. Они, мать их, не кофе торгуют, суки, а слабительным каким-то». Типтоп подавляет зевок.

Час близится. Типтоп, все это время не снимавший кожаной куртки — безупречной притом — идет и отпирает дверь. Симпель натягивает куртку и надевает обувь, служащие как бы камуфляжем его ненормальности. Завязывая шнурки, он стоит на одной ноге. Очень скоро он теряет равновесие и, вместо того, чтобы опустить ногу, валится боком на стену и грохается о нее плечом. Так, боком пришипившись к бледно-желтому бетону, невозможным образом вывернув спину, с воротником куртки, задравшимся выше ушей, он заканчивает шнуровать туфлю, не переставая при этом ругаться. Типтоп в носках выходит в прихожую и находит свою обувь от RUDOLPH BOSTON. Туфли подозрительно чисты, учитывая слякоть на улице.

— Что, погода шепчет? спрашивает Симпель, хотя он это и так знает.

— Погода шепчет, подтверждает Типтоп.

— Хорошенькое дельце, бубнит Симпель.

— Любой говнюком станет, ничего удивительного, когда год за годом приходится гнить в таком климате. О поганая погода-то, черт ее дери. Ё-моё, бля. Тебе-то, Типтоп, не на что жаловаться, хрен, валяешься себе, греешься под лампами ARRI день изо дня да трахаешь загоревших в солярии баб.

— А я че, я и не жалуюсь…

— Да ну…

— Не, не жалуюсь.

— Не… Ну и кончай зудеть тогда.

— …

— А как съемки КОКА-ГОЛА КАМПАНИ прошли?

— Нормально… нормально прошли… Типтоп старается незаметно отвести глаза.

— Нормально, говоришь, я, черт подери, ни хрена не слышал о том, как прошли съемки. Все как воды в рот набрали. Почему мне никто ничего не рассказал? А?

— Да что там рассказывать-то, врет Типтоп. — К тому же мы с окончания съемок и не встречались.

— Есть такая вещь, называется т-е-л-е-ф-о-н, может, слышал, мог бы потратиться на звонок, оттрахавшись. И не смей отрицать, что ты мне всегда звонишь после окончания съемок, Типтоп, не вздумай мне возражать.

— Да не, просто… у тебя же телефон почти всегда отключен.

— Ну-ка, ты, маааать твою, прекрати эти штучки, Типтоп, я тут сижу глаз не смыкая и держу наготове зарядное устройство на случай, если хоть один-единственный аккумулятор начнет разряжаться, и я, так твою, НИКОГДА его не отключаю, ты, козел, получше себе придумай оправдание… ПИЗДЕЦ ПРОСТО!

Типтоп так и подскакивает.

— Ну ты вообще, Симпель, офигел…

— Ааа, МАТЬ ТВОЮ, я забыл БОШ взять, придержи лифт, я мигом…

Симпель торопится назад по коридору, роется в поисках ключей, два раза сует в замочную скважину не тот ключ (при переезде на новую квартиру ему всякий раз вручают новый ключ, и он давно потерял им счет), брызжет слюной и матерится, согнувшись крючком перед устройством, которое больше похоже на дверь камеры, чем на дверь квартиры, и, наконец, исчезает внутри. Типтоп, придерживая дверцу лифта одной рукой, оглядывает себя сверху донизу. Он смотрит на вмятины в солидной дверце лифта и на панель с кнопками. Кнопки сделаны из пластиковых трубок толщиной в палец, в нажатом положении они светятся желтоватым светом. Вся пластиковая обшивка стен в кабине лифта на высоту 70 см от пола почти сплошь черна от следов фломастера. Кнопка аварийной остановки выжжена, из дырки на ее месте торчат остатки прочерневшей оплавившейся красной пластмассы. Рядом с панелью управления привинчена табличка с гарантией фирмы SCHINDLER и с подписью ее представителя, поставленной 19 лет тому назад. Кто-то пририсовал четыре нуля к цифре, указывающей максимально допустимый вес, так что теперь там указано: 5 миллионов кг. Нули нарисованы старательно и выглядят почти как настоящие. Он слышит, как захлопывается дверь квартиры Симпеля. Типтоп барабанит двумя пальцами по двум кнопкам на панели, не нажимая на них. Он стоит спиной к коридору и придерживает дверь то задом, то пяткой. Дверца лифта раздвигается, и Типтоп оборачивается к Симпелю, но это не Симпель раздвинул дверцу, а довольно непривлекательная старая дама. Она протискивается мимо него и, демонстративно три раза нажав на кнопку первого этажа, встает внутри кабинки подальше от дверцы. Типтоп всматривается в коридор в направлении ячейки Симпеля.

— Нужно дождаться одного чувака, Симпеля, понимаете, он здесь живет… Он только заскочит за телефоном, это секундное дело.

— А мне надо вниз сейчас же, говорит дама.

— Да, конечно, он уже идет, секундочку…

— У меня нет времени его дожидаться, будьте добры, выйдите из лифта, чтобы я могла сейчас же спуститься на первый этаж.

Пенсионерка уже начинает дрожать от стресса.

— Да чего там и дожидаться-то, ваш сосед, Симпель, придет вот сию секунду, успокаивает ее Типтоп.

— Если вы немедленно не покинете лифт, то я сообщу об этом управдому! Мне нужно к врачу! Я этому вашему дружку такое устрою, мало не покажется! Выметайтесь! МНЕ НУЖНО ВНИЗ!

— Да ладно, ладно, хрен с вами, если уж вам так позарез приспичило, катитесь со своим чертовым лифтом…

Типтоп дал слабину, когда у дамы сорвался голос. Он не умеет настоять на своем в конфликтных ситуациях, или, вернее: он не считает зазорным сдаться в спорах из-за ерунды. Но как раз когда он отпускает дверь лифта, он слышит вопль Симпеля:

— ДА ДЕРЖИИИ ЖЕ ДВЕРРЬ НААХЕРР!!!

И Типтоп успевает извернуться и раздвинуть дверцы снова прежде, чем она захлопнется и лифт уедет. Видно, что пенсионерка в ужасе. Всю дорогу по пути к лифту Симпель ревет:

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ОТПУСКАЕШЬ ДВЕРЬ, ПОКА Я ЕЩЕ НЕ ПРИШЕЛ? НЕ ВИДИШЬ, ЧТО ЛИ, ЧТО Я УЖЕ БЕГУ? СОВСЕМ СДУРЕЛ, ЧТО ЛИ? Я ЖЕ ТЕБЯ ПРОСИЛ ДЕРЖАТЬ ДВЕРЬ! ЧЕГО ТАК ТОРОПИШЬСЯ-ТО, СОВСЕМ КРЫША ПОЕХАЛА, ЧТО ЛИ?

— Да вот, бабульке приспичило вниз. Я подумал, ну ладно, пусть …

— КАКОЙ ЕЩЕ БАБУЛЬКЕ?!!

Симпель перехватывает дверцу и врывается в тесную кабинку лифта. Типтоп за ним. Двери закрываются, лифт, гулко ухнув, рывком трогается с места.

— АХ ТЫ СТАРАЯ ПЕРЕЧНИЦА! орет Симпель прямо в лицо пенсионерке. — ПОРА БЫ УЖЕ ЧЕРТ ПОДЕРИ НАУЧИТЬСЯ НЕМНОГО ДУМАТЬ И О ДРУГИХ, ЧТО, ТАК ЧТО ЛИ ТРУДНО ТРИ СЕКУНДЫ ПОДОЖДАТЬ, А, ЧТОБ ТЕБЯ РАЗОРВАЛО? ЧЕРТОВА КАРГА!

Пенсионерка прижала кулачки к груди. Типтопу кажется, что в лифте тесновато. Он задерживает дыхание. Симпель в своей демисезонной куртке просто неподражаем, всю дорогу до первого этажа он осыпает пенсионерку непотребствами. Когда Симпель и Типтоп выходят, она остается в лифте.

— Чертова старая пизда, шипит Симпель, отдавая Жидпису честь двумя пальцами. Жидпис выглядывает из двери комнатки для консьержа и улыбается им. — Нельзя поддаваться на подначки всяких старпёров, Типтоп, они же все совсем с ума спятили, дуры чертовы. Симпель и Типтоп выходят на ведущую мимо дома унылую улицу. Хотя часов у них нет, они успевают явиться как раз вовремя и оказываются в гостиной папы Ханса ровно в час.

НАФУНИЛЬ

Продавец бюреков Нафуниль Хамдур, хозяин лавки АльМафарс, имеющей определенное отношение к проекту ЕБУНТ, тоже направляется к папе Хансу и Соне. Можно с уверенностью утверждать, что на улице Нафуниль внимания не привлекает. Он являет собой прототипический образчик крепенького-плотненького-лысого-турка-с-усами-одетого-в-джинсы-неизвестной-марки-дурно-сидящие-на-заднице. Но он сравнительно счастлив. Жена Эльсси как раз родила мальчика. И не дано им знать, что они произвели на свет будущего-малорослого-непривлекательного-играющего-на-деньги-с-игровым-автоматом-КрэйзиРилз-араба-с-усами-и-лысиной-на-макушке.

Нафуниль тащится на итоговое заседание ради того, чтобы выразить похвалу Айзенманну как реквизитору. Нафуниль придерживается мнения, что Айзенманн выполняет свою работу блестяще. В остальном деятельность концерна его мало колышет. Но его арабская натура дает о себе знать; он до крайности общителен и с радостью приветствует любую возможность громогласно погутарить и поспорить с другими мужчинами, обменяться рукопожатиями, продемонстрировать жесты, которых никто в ЕБУНТ не понимает.

СПИДО

Спидо, вопреки всем ожиданиям, тоже приближается к Соммергатен. Он так назюзюкался, что аж три повстречавшихся на его пути незнакомых семейства спросили, не нужна ли ему помощь и не вызвать ли скорую, на что он ответствовал, что, мол, нет, не надо, он при исполнении.

РАБОЧЕЕ СОВЕЩАНИЕ

Первым до папы Ханса и Сони добирается Лониль. Он приходит на 10 минут раньше срока.

— Да, кто там? слышится из домофона Сонин голос.

— Это я, Лониль.

— Здрааааааствуй, Лонильчик, заходи! Ты один пришел?

— Ага.

Соня ругается про себя. Она не особенно настроена на то, чтобы присматривать за ребенком, даже и всего 10 минут. 10 минут с чертенком Лонилем — это все равно что 10 часов с нормальным ребенком. Уж она знает. Соня долго жмет на кнопку с ключиком. Внизу Лониль стоит на ступеньках и тупо пялится на дверь, которая говорит бззззз.

— Ну ты вошел, Лониль?

— Не-а.

Бзззззззз. 7–8 секунд. Лониль засовывает руки за спину, под рюкзачок. Он тупо хихикает. У него нет передних зубов. На лестнице перед ним стоит банка с EXTREME ENERGY.

— Лониль? слышит он из домофона.

— Ага.

— Ты знаешь, что нужно толкнуть дверь?

— Ага.

— Ну так толкай.

— Ага.

— Я сейчас снова нажму на кнопку, ты готов?

— Ага.

Бзззззззззззззззззззззз. 12–13 секунд. Молнией выхватывает Лониль из кармана куртки фломастер и рисует на двери 7–8 черных крестиков.

— Ну что, ты вошел наконец?

— Не-а.

— Ну ты хоть пробовал?

— Не-а.

— Так ты хочешь войти?

— Не-а.

— Ну, тогда стой там, пока папа Симпель не придет.

— Не-а.

— Тогда толкни дверь.

— Ага.

— Я в последний раз тебе открываю.

— Ага.

Бзззззззззз. Лониль не толкает дверь. Он рисует еще четыре крестика своим фломастером.

— Лониль?

— Ага.

— Ты вошел?

— Не-а.

— Ну ладно, тогда пока, Лониль. Пока.

Соня вешает трубку, но не успевает она произнести вот засранец, как снова раздается звонок.

— Алло?

— Я теперь толкну, говорит Лониль.

— Тогда пообещай. Это твой последний шанс, знаешь ли.

— Я толкну.

Бззззззззззз. Лониль толкает дверь и входит в парадную. В трубку Соня слышит, как за ним захлопывается дверь. Лониль видит, что кто-то пытался смыть тянущуюся до самого 3-го этажа линию, которую он прошлый раз нарисовал фломастером на стенке, и он рисует поверх новую. Новая почти совсем такая же, как старая, чуть-чуть неровная там, где заканчивается одна и начинается следующая ступенька. Лониль старательно обводит чертой косяк каждой двери, каждую дверь и, поворачивая на лестничной площадке, зарисовывает каждый угол. Он решил для себя, что линия не должна прерываться, он хочет нарисовать именно сплошную линию. На площадке перед дверью к папе Хансу и Соне он надевает на фломастер колпачок и засовывает его в карман своего красного дутика. Затем он вливает в себя остатки содержимого EXTREME ENERGY, а бутылку бросает в лестничный пролет. Бутылка сделана из пластика и, летя сквозь пролет бетонной лестницы, вызывает громкое эхо. Соня выглядывает из-за двери, и Лониль беззубо улыбается.

— Что это было, Лониль?

— …

Она не дает себе труда спрашивать снова, придерживает для проблемного ребенка дверь, приветливо и толерантно. Пока она произносит ‘привет’, Лониль пропихивается мимо нее.

— Лониль, одежду повесь вот здесь в коридоре.

Лониль вытаскивает руки из рукавов куртки и сбрасывает ее, вывернутую, на пол позади себя. Толерантная Соня подбирает за ним.

— Обувь тоже сними, Лониль.

Зимние сапожки сидят на нем плотно. Он пытается стряхнуть их с себя, тряся ногой все более резко, с пятой попытки правый сапог слетает с ноги. Соня взмахивает руками, пытаясь поймать его на лету, но у нее не получается. Сапог движется как баллистическая ракета. Он почти касается потолка и планирует дальше в сторону рояля. Ей остается только с места увидеть, как он приземляется на клавиши, и услышать БЛЯЯЯММММ в минорной тональности. Папа Ханс подскакивает из-за компьютера и шипит ЧЧЧЕЕЕРТТ! В попытке решительно ударить кулаком по столу он попадает по клавиатуре. В окошке личный рекорд, где он собирался вписать папа Ханс на первом месте в рейтинге, над папа Ханс на втором, и третьем, и четвертом, и пятом местах, остается запись папаХаЮ-.юймих. Но тут он видит в дверях гостиной Лониля в одном сапоге и только понимающе кивает. Соня руками стаскивает левый сапог, пока папа Ханс выправляет свой псевдоним в окошке записи рекордов. Потом он оборачивается к мальчишке, говорит «Ну привет, малыш!», и поднимает его на руки — в слепой надежде, что от поднятия такого малого веса прострел не вступит — тот же всем тельцем подскакивает в воздухе кверху, и одного этого резкого движения оказывается достаточно; позвоночник кряхтит, давая знать, что подобная акробатика — не самое подходящее занятие.

— Вот тааОООК… ААЙЙЙ… оссспподиии!.. моя спина… вот таак Лониль, зайчик, как дела, так ты сегодня вместе со взрослыми будешь участвовать в совещании?

— Ага.

— Какой молодец. А Соня купила лимонаду и всего, что нужно для карпаччо, так что как проголодаешься, скажи.

— Ага.

— А как дела в школе, а? Нравится тебе там?

— Не-а.

— Да что ты? Тебе что, скучно там?

— Ага.

— Ты знаешь, я тебя так понимаю, мне самому было очень-очень скучно в школе, правда.

— Ага.

— Но все эти школьные задания и уроки, это не так уж и важно, знаешь.

— Не-а.

— Вот посмотри, все у меня замечательно, хотя в школе я ни черта не делал.

— Ага.

Лониль переводит глаза на монитор компьютера, где лого компьютерной игры НАДЗИРАТЕЛЬ КОНЦЛАГЕРЯ, красующееся над рейтингом, как раз сменяется заставкой.

— А это что там? спрашивает Лониль.

— Это такая игра. Ужасно интересная. Хочешь попробовать?

— Ага.

— Вообще-то, она довольно сложная, тут главное суметь…

Звонок в дверь.

— Ханс! Откроешь? кричит с кухни Соня.

— Подожди чуть-чуть, Лониль, еще кто-то пришел.

Лониль тремя пальцами тычет в клавиатуру, и заставка пропадает. В рейтинге он мало что понимает, тычет то в одно место, то в другое, но дальше не продвигается. Название игры тоже мало что говорит ему. Карьера негритенка Лониля в качестве надзирателя концлагеря оказывается недолгой.

— Да, говорит папа Ханс в трубку домофона и почти сразу же нажимает на кнопку с ключиком.

— Лониль! говорит он. — А вот и Спидо идет!

— Ой! говорит Лониль, забывает о компьютере и выбегает в прихожую.

Лониль и Спидо друг другу нравятся. Лониль со своими серьезными отклонениями в поведении пребывает в счастливом неведении относительно того, что Спидо алкаш, и безоговорочно восхищен его закатывающимися глазами и тем, как странно… почти противно… от него пахнет. Спидо, со своей стороны, не уразумел, что с Лонилем якобы так трудно поладить. Снова раздается звонок, и папа Ханс возвращается к домофону.

Да алло? говорит он. — Да… да… сейчас я… да … открываю снова… да, открываю… да, нажал уже.

Бззззззззззз. Внизу Спидо мучается, пытаясь открыть дверь. Ему удалось ухватиться за ручку, но, вместо того, чтобы толнуть дверь, он тянет и дергает ее на себя. Пока Спидо исхитряется войти, папе Хансу приходится жать на кнопку почти 20 секунд. Увидев лестницу, Спидо останавливается и долго вздыхает. Он сам себя убедил в том, что, стоит ему оказаться перед входной дверью, путь окончен. Но увы, это не так. Подъем по лестнице для набравшихся алкашей — все равно, что заполнение налоговой декларации для обычных людей. Мука мученическая, проклятье, нескончаемая пытка. Лониль, как собачонка, дожидается в прихожей. Две минуты. Три минуты. Четыре минуты. Четыре минуты — это ужас как долго для малыша в радостном ожидании. Когда проходят четыре минуты, и после того, как папа Ханс в конце концов улавливает исходящие от Лониля сигналы-почуявшей-хозяина-собачонки и говорит:

— Только не выходи на площадку, чтобы посмотреть, не идет ли он, Лониль.

— Лониль выбегает на площадку. Он совсем не боится высоты и чуть не вываливается за перила дома, возведенного в стиле функционализма. Он виснет на них животом, с одной стороны болтаются руки, с другой — ноги, изо всех сил тянет шею в пролет, передняя часть тела перевешивает, и он цепляется за перила с наружной стороны под таким углом, который обеспечил бы падение кого угодно из-за сочетания шока и слабости с плохой координацией движений. Оттолкнувшись посильнее, Лониль возвращается в положение равновесия, замечает Спидо, во все горло выкрикивает его имя — кстати, о плохой координации движений — Спидо резко вздрагивает и слишком быстро поворачивает голову в сторону и вверх; это грубое вторжение в функционирование отвечающего за равновесие нерва, который и до того был перенапряжен. В падении Спидо инстинктивно пытается выполнить те действия, которые естественно производятся человеком, которого позвали по имени: 1) обернуться и посмотреть, кто его звал; 2) помахать в ответ и крикнуть ‘привет’. Повернуться-то он и так уже повернулся, и он приветственно выбрасывает руку вперед, совершая поворот в том же направлении, что и голова, входит в штопор, заваливается вбок со ступеньки, на которой стоял, и шмякается о стену: — Привввеет Лон… Шмяк! Тут его заносит в обратную сторону, поперек лестницы, он оказывается ступенькой ниже и исхитряется ухватиться за перила.

— Хшшто зза сссуууччшья ннна ххххииир кхххриввая лесссница, бормочет он, а Лониль подвизгивает, заходясь радостным смехом. Восстановив равновесие, Спидо, довольный, что наконец-то у него есть благодарная публика, коряво изображает некое подобие циркового жеста и притворяется, что вся эта сцена была им разыграна нарочно. Добравшись наконец до верху, он неуклюже обнимает Лониля и стукается в него лбом — а Лониль радостно смеется игре в баранки-баранки-кок.

— Ппривввееет Ллониийль, говорит Спидо.

— Смотри, Спидо, говорит Лониль, встает на руки, не удерживается и грохается спиной на бетон.

— Охохохохохойойойойой — кхе-кхе-кху-кха-кхх-хааа-кха, заканчивает кашлем Спидо.

Лониль поднимается и выполняет тот же трюк снова.

— Охоййойойойоппляяя, говорит Спидо.

Спидо неуклюже разводит руками, пытаясь подать Лонилю руку и нарочито по-мужски пожать ее, и говорит:

— Зззжжшшамммешатьльно…. ввффликколеппфно.

Лониль тянет его в переднюю.

— А туфли, Спидо, говорит Лониль.

— Бузде, говорит Спидо, отдавая честь по-военному. Он прислоняется к стене в прихожей и с плохо скрываемым напряжением задирает правую ногу. Он сопит и отфыркивается, как кит. Лониль развязывает ему шнурки на левой ноге, но дергает так резко, что Спидо вынужден обеими руками держаться за косяк двери.

— Ну как дела, Спидо? В дверях стоит папа Ханс и наблюдает за совместными трудами Лониля/Спидо.

— Нннуу, нне жжа …неежжаал юсссь…

Спидо пытается хоть как-нибудь освободиться и от правой туфли, но у него ничего не получается, приходится опустить ногу и позволить Лонилю снять туфлю. Тут звонят Симпель с Типтопом, Спидо вздрагивает, и не успевает он и глазом повести, как Симпель и Типтоп уже тут как тут.

— Ты ведь передал Каско насчет совещания, да, Спидо? — это первое, что произносит Симпель, приставив указательный палец к покрывшемуся красными пятнами лицу Спидо.

— Нну ты чччше… кканешшш… Кашшкхопридет…

— Отлично, а то я вчера забыл ему сказать, мы с Каско ходили в кино, я всё и забыл к ебене матери.

— Ддннууу..? говорит Спидо.

Симпель позвонил Спидо рано утром (Спидо к тому времени уже встал, засветло, как это заведено у алкашей) и сказал, что тому нужно позвонить Каско. Симпелю втемяшилось, что Спидо необходимо время от времени давать поручения, хотя бы для того, чтобы он не забывал, что является участником ЕБУНТ. В домофоне опять раздается звонок.

— ЭТОЯАЙЗЕНМАННОХХ… ВОТТ… АХ..! рычит Айзенманн снизу.

Симпель нажимает кнопку с ключиком.

— Судя по голосу, он жутко запарился, говорит Симпель.

— Это кто? спрашивает папа Ханс.

— Айзенманн.

— Ттыыы…у ттяяя… ннеттуу…эттаа… ккашш качшштвенн…спирттт…спирттного… нетту… Ха…хааансш? спрашивает Спидо.

— ДжинТоник. Хочешь ДжинТоника? У нас вроде есть… подожди, я Соню спрошу.

— Чшшюнннько …

Папа Ханс уходит на кухню и оттуда кричит:

— Сейчас принесу тебе твой тоник, Спидо. Поди сядь.

— КХл …хласссно… Сссупер… ё…, отвечает Спидо. Он не садится. Он остается стоять рядом с Типтопом, который выглядит ну просто замечательно. О Спидо этого сказать нельзя.

— Ссшшттильнные… шшшуззы… у ття… Тииптптп…, говорит Спидо и наводит скрюченный палец на его туфли от RUDOLPH BOSTON. У Типтопа сразу появляется желание спустить их в мусоропровод.

— Тты… ттыихххх.. хдде…пфриккупилл?

— Не знаю. Не помню.

— Анну… ллаанно… яссс… я…сссеббе бы …ттаккие бы… хххотел.

— Мм.

В гостиную, пошатываясь, входит Айзенманн, валится на колени, уронив голову на сиденье папыХансового кресла. Он совершенно без сил и стонет как животное.

— ТТТЫ… ТТТЫ…. СССВОХ… СВОЛОЧЬ СИМПЕЛЬ… ТТЫХ…, рычит/стонет он лицом в подушку… ТТЫХ …УХ …ЖЖИВЕШЬ-ПОЖИВАЕШЬ… ТЫХ …ТЫ …А МЕНЯ В ЖОПУ… ТЫХ…ТТЫХ…

— Какого черта, Айзенманн, офигел, что ли? Нарываешься, или как? Че тебе опять не так? раздраженно, но равнодушно отвечает Симпель.

— УХ… ТЫХ…ЗЗАТ… ЗЗАТКНИХ …СВОЮ ВОНЮЧУЮ ВАРЕЖКУ… ТТЫ… БЛЯДЬ…ТТЫ… ССУКА… УХ…

— Ты, ё-моё, поспокойнее, а? Чё тебе щас-то не хватает, а, Айзенманн, хрен ты собачий?

— УХ …ТЫХ…ЗЗАТКНИСЬ…ТЫ…

Лониль пинками зашвыривает всю обувь из прихожей в гостиную.

— Лониль… ЛонииИИИЛЬ!.. ПРЕКРАТИ!.. ЧЕРТ, ЛОНИИИЛЬ!!!.. Спидо, Спидо, ну скажи же Лонилю, чтобы он прекратил безобразничать с обувью, черт его подери?!

— ЛЛоо… ниаль..?? Ххо… ххоошшь ссс… сссамной….пппайдеооом н… нна..ккхуххх…нню… ппоссс… ссмооотрим шшш… шшшто… эээтта…шшто Сссо ня… к Сссо не?

— Ага.

Типтоп снимает трубку домофона и впускает Каско и Мома-Айша, которые встретились по дороге. Типтоп смотрится в зеркало, поправляет прическу, хотя поправлять-то нечего, осматривает себя и смотрит на спину Айзенманна, скорчившегося на кресле и судорожно глотающего воздух. Айзенманн сжимает виски руками и подвывает лицом в кресло:

— ННУ ЕТИТВОЮМАТЬ…ТТЫХ… ТЫ… ОЙНУМАТЬТВОЮ… и т. д.

— Нужно туфли снять, Айзенманн, говорит Лониль, прежде чем отправиться на кухню за ручку со Спидо, который левой рукой разводит в воздухе перед собой, чтобы не впилиться в подставку для телефона.

— Заткнись… ух… ттыы…, говорит Айзенманн.

— Тьфу ты черт, ну и ну, больные какие-то все как один, бормочет Типтоп, полируя указательным пальцем передние зубы.

— ЗАТКНИСЬ!! Хором произносят Симпель и Айзенманн.

Типтоп впускает Фазиля, вопящего в трубку «ТиптопТиптопПриветприветпривет». Из кухни выходит папа Ханс, он пытался там разобраться с парой документов. В проходе из кухни в гостиную он прижимается к стене, чтобы пропустить Лониля и Спидо, которые по ширине сойдут за четырех человек. Затем он становится в дверях гостиной и оглядывает собравшихся, смотрит на часы, снова на собравшихся.

— Каско? Нафуниль? Мома-Айша? говорит он.

— Поднимаются, говорит Типтоп, устроившийся на диване рядом с Симпелем. Обе руки Типтоп раскинул сверху по спинке дивана, а ноги широко расставил (не без причины).

— Два часа, начинаем.

— А нельзя две секунды подождать, пока все не подойдут? спрашивает Симпель.

Папа Ханс не отвечает. Он подходит к компьютерному столику, на котором лежит стопка бумаг. Затем он шевелит мышью, так что заставка пропадает и открывается лого НАДЗИРАТЕЛЯ КОНЦЛАГЕРЯ. Типтоп пихает Симпеля коленом и кивает в сторону монитора. Симпель смотрит на экран и затем непонимающе на Типтопа. Типтоп опять кивает, но в ответ совершенно не в тему раздается «ну и че ты хочешь сказать на хрен?». Папа Ханс нажимает клавишу Esc и выключает компьютер. Затем он становится позади Айзенманна, лежащего лицом в кресло и хватающего ртом воздух, и пинает его по подошве. Айзенманн поднимает покрытое красными пятнами лицо от сиденья и, когда видит, что это папа Ханс, с трудом поднимается на ноги. Пошатываясь, он отходит к одному из стульев, расставленных вокруг обеденного стола, и, сложившись в три погибели, садится, распялив рот и прижав руки ко лбу. Папа Ханс усаживается в кресло и кладет на колени стопку бумаг. С закрытым ртом он делает несколько жевков. Симпель следит за его челюстями в надежде получить представление о его настроении, но вынужден довольствоваться истолкованием движения желваков. Типтоп тоже замечает это и немедленно интерпретирует как дурной знак. Типтоп со своей небольшой оплошностью на совести уверен, что знает, что именно предвещает этот дурной знак. Папа Ханс ни разу не посмотрел Типтопу в глаза с тех пор, как тот пришел. Типтоп опасается худшего. Худшим было бы оказаться выкинутым из концерна и потерять лучшую в мире работу. Чуть менее худшим было бы услышать, насколько он безнадежен. Типтопу приходит в голову, что чуть менее худшее, может быть, и есть самое худшее, но не успевает додумать, поскольку в дверях появляются Каско и Мома-Айша в сопровождении шумно выражающего свой восторг Нафуниля. При виде папы Ханса, восседающего в кресле в позе ожидания, они быстренько обрывают слова приветствия. С кухни приходит Соня. Не хватает только Спидо и Лониля, но эта парочка при любом раскладе никак не влияет на ход рабочего заседания, так что собравшиеся по умолчанию соглашаются с тем, чтобы те оставались на кухне. Папа Ханс поднимает взгляд от своих бумаг.

Папа Ханс: Ну что ж, приступим.

Симпель: Да уж, поняли.

Папа Ханс: С чего начнем?

Симпель: А хрен его знает, по мне, так с чего угодно, много есть чего.

Папа Ханс: Ну вот с тебя и начнем тогда.

Симпель: Да пожалуйста. Последние известия у Айзенманна. Айзенманн… АЙЗЕНМАНН! Ты отчет о сделке принес?

Айзенманн: …

Симпель: АЙЗЕНМАНН! Ты задание выполнил или нет? Эй!

Нафуниль: Айзенман он всегда делать кароший работа. Айзенманн уставать. Ти што не видишь? Нехорошо Айзенманн ругать пока он назад почта отдавать.

Симпель: Айзенманн! Все тебя одного, блядь, ждут! Задание выполнил? Короче, давай сюда к чертовой матери отчет о сделке, Айзенманн!

Папа Ханс: Мы ждем, Айзенманн.

Айзенманн: Да заткнитесь вы, садисты проклятые! Заткнитесь! вы… Ты!.. ТЫ! (указывает на Симпеля)… Я сегодня чуть не сдох из-за Симпеля, чтоб мне провалиться на этом месте. Еще раз спросишь о своем гребаном отчете, я его тебе в сраную жопу тебе заткну!

Симпель: ДАРАССЛАБЬСЯАЙЗЕНМАНН!! Кончай сука пиздеть и делай к чертовой бабушке свое дело, подумаешь, хрен, и дела-то, усраться, прикупить всякой херни для дома, да время от времени провернуть одно хорошенькое дельце! Кончай в баню плакаться, чуть только тебе приходится пробежать несколько метров. Получаешь все, чего захочешь, просто за красивые глаза, ни фига же почти не делаешь. Ты смотри, думай, че несешь, Айзенманн!

Айзенманн: Да, уж тебе ли не знать, а, Симпель, а кто вот только что выполнил твою работу за тебя, а? Кто? Уж не я ли, блин? Ты-то с чего переработалсяся, в чем твоя-то работа состоит? Людям плешь проедать? Это ты заткнись, понял!

Симпель: НЕ НАРЫВАЙСЯ!

Папа Ханс: Спокойно!

Симпель: Я взвалил на себя ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! Ты понимаешь, Айзенманн, сука блядь? Или ты думаешь, кто чем занимается, это один хрен на самом деле?

Айзенманн: Да, блин, так и думаю, а вот ты нет, потому что ты просто дебил вонючий, козел. Пожалуйста, думай себе, что ты что-то там важное делаешь, только не лезь тогда ко мне со своим говном, придурок!

Папа Ханс: СПОКОЙНО!!

Симпель: Подождем, посмотрим. Да, подожди, и увидишь, гнида ты ползучая, Айзенманн. Не успеешь ты и ахнуть, как мои проекты обеспечат финансирование всего сраного концерна. И ты бля ко мне на коленях приползешь, так что успокойся, заткнись и делай свое дело!

Папа Ханс: Сам успокойся и заткнись, Симпель, нечего тут нас обещаниями кормить! Айзенманн, принес отчеты от Ритмеестера?

Типтоп и Каско смотрят в пол и делают вид, что им все ни по чем.

Айзенманн: Да.

Айзенманн вытаскивает из-под джемпера мятую и пропотевшую пачку скомканных бумажек, поднимается и на негнущихся ногах (налитых молочной кислотой и т. д.) ковыляет к папе Хансу и подает пачку ему. Его кроссовки скрипят на паркете. Практически все присутствующие закурили или закуривают.

Папа Ханс: Окей, ладно, во всяком случае, на Ритмеестера можно положиться …

Айзенманн: И это, блин, потому, что я свою работу выполняю, слышь ты, Симпель?

Симпель: Заткнись! Я те щас…

Папа Ханс: СПОКОЙНО!! ВАШУ МАТЬ!! КОЗЛЫ!!

Айзенманн (бурчит): Типтоп и Каско тоже, блин, виноваты. Могли бы и выполнять свои поручения. Ворота-то были заперты. (Косится на Типтопа.)

Папа Ханс: АЙЗЕНМАНН!

Держась за руки, входят Спидо и Лониль. Спидо с ополовиненным ДжинТоником, банка в руке накренилась.

Спидо: Шшеее ээ… шшеее тут фпроисссххоит?

Лониль: Спидо, Спидо, а знаешь..?

Спидо медленно опускается на корточки, балансируя рукой с ДжинТоником, чтобы не загреметь на спину, и поворачивает ухо к Лонилю. Они шепчутся.

Папа Ханс: Ну а теперь начнем с Ритмеестера, лады? Пройдемся по его материалам, а потом, когда вы двое угомонитесь, перейдем к следующему пункту. (Кивает в сторону Симпеля и Айзенманна.) А пока мы занимаемся отчетами Ритмеестера, вы там помалкивайте в варежку.

Симпель смотрит в стену. Айзенманн сидит, уперев локтями в колени и свесив голову. Типтоп и Каско (Каско тоже с широко расставленными ногами), хорошо одетые, великолепно выглядящие, делают вид, что ничем на свете не озабочены. Взор Фазиля горит искренним воодушевлением, Соня ведет протокол, Мома-Айша подавляет зевок. Папа Ханс перелистывает бумаги Ритмеестера.

Папа Ханс: Ага, посмотрим… хорошо… так… ну вот, здесь у нас во первых строках оценка КОКА-ГОЛА КАМПАНИ, никто из нас об этом еще ничего не слышал. Потом несколько заявлений с требованием возврата денег, иии… дополнение к некоторым пунктам соглашения… так, посмотрим… вот оно… о развлечениях в свете… тут вам карты в руки (взглядывает на Типтопа, затем на Мома-Айшу, потом на Каско)… Гхм, Айзенманн, а как там у него со здоровьем?

Айзенманн: Просто жопа.

Папа Ханс: Ну да, конечно… хуже и хуже. Да, ну тогда можно начать с Ритмеестеровой оценки… посмотрим… А, вот оно: Отчет относительно оценки… траливали… КОКА-ГОЛА КАМПАНИ… траливали… монтаж Эр-Петера, исполнители траливали, время просмотра, год и т. д., и т. д. …траливали. Ага, вот, читаю:

Сюжет: действие фильма разворачивается на восьми сценических площадках и в общей сложности включает восемь половых актов за 90 минут экранного времени. Четверо мужчин по имени «Марк» (Каско Фостер), «Эрни» (Харольд Лонг), «Гомер» (Типтоп Дайамонд) и Рикки Перес (под собственным именем) организуют «клуб», который они называют КОКА-ГОЛА КАМПАНИ. Клуб основывается на гедонистической идеологии, а гедонизм в конечном итоге сводится к тому, чтобы эта четверка завалила возможно большее число женщин. Кроме этого, все они обязаны соблюдать одно условие: они договорились, что половые акты должны производиться в общественных местах. Причина этого, как указывается в начале фильма, следующая: «Случки представляют интерес для общества, и никто не должен скрывать их в уединении собственного жилища». И вот эти четверо занимаются клубной деятельностью, иногда в одиночку, иногда парами, и в конце все вместе. В промежутках между половыми актами они проводят заседания клуба, где информируют друг друга о своих последних подвигах. Они приходят к выводу, что публика демонстрирует на удивление мало предрассудков, половые акты в самых неслыханных местах встречают с большим воодушевлением и любопытством. Непревзойденной вершиной фильма является последняя сцена, где публика в количестве 15 человек вовлекается в половой акт, осуществляемый четырьмя главными героями и двумя женщинами-«жертвами». Такой великолепной оргией, в которой участвует 21 человек (11 женщин и 10 мужчин), и завершается КОКА-ГОЛА КАМПАНИ.

Сценарий/место проведения съемок: Два места съемок узнаваемы — они те же, что и в МОЙ ХРЕН МОЯ КРЕПОСТЬ и ГЁРЛЫ-ГОРЛОДЁРЫ, соответственно, при том, что это совершенно не мешает целостности восприятия. Выбор съемочных площадок в общественных зданиях и общественных местах производит исключительно благоприятное впечатление. То, что повторно используются две съемочные площадки, лишь дополнительно подогревает интерес к фильму; мол, как это технически возможно, преодолевать одно препятствие за другим, таща туда за собой всю съемочную группу, не один, а целых два раза? Наиболее понравившиеся нижеподписавшемуся сцены — единственно с точки зрения выбора места съемок — это сцена 2, в Национальной галерее (отдел искусства рококо и барокко) и сцена 5, в приемной Верховного суда. Следует подчеркнуть, что все сцены разыгрываются непринужденно, невзирая на ту сложную обстановку, при которой они, должно быть, снимались.

Сценарий и постановка: на редкость удачный сценарий. По мнению нижеподписавшегося, на уровне ANUSCRIPT АНУСКРИПТа, снятого несколькими годами ранее. Написано со знанием дела и хорошим чувством юмора. Отлично сбалансированы важнейшие повороты сюжета и сцены, в которых демонстрируются половые акты. Точная, конкретная формулировка центральной темы. На пустые проходы и/или пустые разговоры тратится очень мало времени, а иногда и вовсе не тратится времени. Исполнители успешно справляются с работой. Возможно, Рикки Переса в главной роли «идеолога» стоило бы заменить Каско Фостером, поскольку у Фостера язык лучше подвешен, чем у Переса. Перес временами слишком уж затрудняется, когда требуется что-нибудь произнести. Еще одно: это не так заметно, но стоит отметить, что все же обращает на себя внимание, что одни и те же люди, изображающие публику, задействованы в разных сценах. Пожалуй, излишне часто на экране появляется Эр-Петер, если принять во внимание его не слишком ординарную внешность.

Операторская работа и исполнение: Все восемь сцен сняты с тщательнейшим соблюдением соглашения по ЕБУНТ, за исключением предпоследней сцены, где Типтоп Дайамонд, Каско Фостер и Горация Лопес совокупляются в отделе мебели для спален универсального магазина ВСЁ ДЛЯ ДОМА. К нарушению, которое имеет здесь место, я вернусь в разделе «примечания». Интересные оральные позиции в сочетании с углом наклона камер в сценах 3, 5 и 7. Образцовая анальная пенетрация в сцене, которой начинается фильм. Весьма изобретательный операторский прием в сцене 5, где камера закреплена на теле Переса ниже пояса и направлена в сторону его полового органа. Зритель как бы раскачивается в такт его движениям — своего рода «точка зрения тела». Замечательная порнотеоретическая идея в блестящем визуальном исполнении. Эр-Петер заслуживает похвалы, следует поощрять дальнейшее развитие им использованной здесь идеи. Вообще исполнение отмечено искренним энтузиазмом всех участников. Исполнители центральных ролей начинают нарабатывать просто-таки виртуозную технику. В целом и операторская работа, и исполнение являются новаторскими и ‘сочными’.

Примечания: То, что Типтоп Дайамонд к концу сцены 7 исполняет орально на Каско Фостере, вполне простительно. При первом просмотре я был озадачен, но, подумав как следует, оценил и юмор, и теоретический замысел. Если сопоставить это нарушение соглашения и тематику фильма, то нарушение предстанет скорее как блестящее «нарушение нарушения». В магазине ВСЁ ДЛЯ ДОМА, где они и так уже нарушили все социальные условности, естественным представляется нарушение ими и их собственных условностей. Дерзко и с вызовом, но находка удачная. Эта новаторская работа заслуживает не нового параграфа, но дополнения к параграфу 10. Дополнение будет именоваться «Дополнение», со следующей формулировкой:

Дополнение: Если хорошая, по всем признакам, тема требует для своего раскрытия нарушения одного из параграфов соглашения (за исключением § 1, 2 и 4), это разрешается сделать. Тематика ни в коем случае не должна служить приоритетом, но ее следует учитывать, в случае если создатели продукта вынашивают идею, которая, по их искреннему убеждению, делает следование соответствующему параграфу ЕБУНТа нецелесообразным. Соглашение по ЕБУНТу является открытым в том смысле, что формальный аспект, при особо отягчающих обстоятельствах, должен подчиняться идеологическому.

Папа Ханс отрывает взгляд от листочков и снимает очки.

Папа Ханс: Ну вот так-то. Вроде неплохо получилось. Скажу я вам. Ведь и в самом деле, не каждый день удается провести дополнение к конвенции. Такое впечатляет. Из вас никто фильма не видел?

Вся гопа качает головами. И Каско, и Типтоп пялятся в пол, еще не вполне осознав, что репрессий не последовало.

Папа Ханс: И вы тоже?

Он кивает в сторону Типтопа и Каско. Типтоп и Каско еще раз трясут головой.

Папа Ханс: Нафуниль. Когда фильм поступит в продажу?

Нафуниль: Однако, копии делать надо, наверна, скора, да. Моя думать, дня пять-шесть.

Папа Ханс. Ну ладно. Интересно, как они будут расходиться. Если честно, я думаю, в этой тематике что-то есть, сколько бы Ритмеестер не напирал на то, что сюжет, и тема, и все такое прочее теряют свои позиции в нашей отрасли. Не знаю, не знаю, не могу полностью согласиться. Крупнобюджетные фильмы ведь действительно начинают задавать тон… Симпель! (Симпель поднимает глаза, а папа Ханс кивает на Лониля и Спидо.)

Симпель: Спидо! СПИДО! Блин! Ну-ка прекрати к чертям собачьим спаивать ребенка! Прекрати сейчас же, мать твою! СПИДО!

Спидо сконфуженно смотрит на Симпеля и вливает в себя хороший глоток ДжинТоника.

Папа Ханс: Есть у кого вопросы или возражения, прежде чем мы перейдем к следующему пункту?

Кто-то бормочет ‘нет’.

Мома-Айша: А вот. Как ваапше апстаит дела с абаротам? Финанзами? Денгами? Хорошо ли? Не будут срэдства урэзаны? Все в парядке?

Папа Ханс: Да в общем лучше, чем когда-либо. Наша известность возрастает. Люди начинают осознавать, что в том, что касается изобретательности, мы просто недосягаемы. Порно-изобретательности, то есть. К тому же наша клиентура расширяется. Переживает прямо-таки скачок. У меня есть простое и ясное объяснение этому феномену. Повзрослело, не сказать состарилось, первое поколение, у кого дома в детстве был видеомагнитофон, другими словами, вся эта куча народу, утратившие девственность через порнографию, обрели покупательскую способность, а свой первый раз, как известно, не забывается, хе-хе-хе. Так что, Мома-Айша, все отлично. Пока еще и конца не видно росту спроса. Порнушка стала предметом домашнего обихода. Кстати, это мне вот о чем напомнило, я собирался поговорить об этом попозже сегодня же, но раз уж вспомнил, можно и сразу сказать — можно слегка увеличить выплаты вам лично и финансирование ваших отдельных проектов. Не бог весть на сколько, но немножечко можно.

Симпель: Классно, классно, здорово, а на сколько все-таки?

Папа Ханс: Пока еще рано об этом говорить. В настоящее время мы с Ритмеестером как раз обмениваемся корреспонденцией на этот предмет.

Симпель: А, ну ладно. Хотелось бы только надеяться, что наш режиссер, Петер, не будет больше на хер соваться своей мерзкой харей перед камерой, а не то у нас продажи сразу обрушатся.

Лониль: А НАФУНИЛЬ — ЧЕРНОЖОПЫЙ!

Симпель: ЛОНИЛЬ!

Нафуниль: ХО-ХО-ХО. Ай, Лёниль, ай Лёниль.

Спидо, изображая такт и заботу о коллективе, уходит на кухню и уволакивает с собой Лониля. Если же спросить его душу, то она ответила бы, что он затеял все это, чтобы смешать себе еще порцию джина с тоником. На этот раз ДжинТоник останется без тоника.

Папа Ханс: Еще вопросы? Типтоп, Каско, вы что, не рады, я смотрю.

Каско: Да нет, мы это так, все нормально. У меня все хорошо. Никаких проблем.

Типтоп качает головой.

Папа Ханс: Кстати о радостях… Айзенманн, ты сделку-то провернул, да?

Айзенманн: Да, а что, не похоже, что ли? (Порывшись в кармане куртки, кидает Каско маленький сверток. Каско ловит его на лету и улыбается.)

Симпель: А ускоритель?

Айзенманн (передразнивает Симпеля): А ускоритель? Не было у них ускорителя! Будь доволен, что это-то получил! Свинья неблагодарная!

Симпель: Но ты симпелевой валютой воспользовался?

Айзенманн: Да, а ты думал, чем?

Симпель: Ладно, ладно… ну и что произошло? Они что, завелись? Как они отреагировали? Так завелись, или нет? А, Айзенманн?

Айзенманн: Вот прямо сейчас и жажду снова всю это дрянь ворошить, козел ты, Симпель! Ты свой поганый отчет получишь, но я не желаю ИМЕННО СЕЙЧАС распространяться об этом КОШМАРЕ, СЛЫШИШЬ? О КОШМАРЕ, КОТОРЫЙ МНЕ ПРИШЛОСЬ ПЕРЕЖИТЬ!

Симпель: Окей, окей, окей, успокойся…

Папа Ханс: Разберетесь с этим потом. Ты, Айзенманн, передашь отчет Симпелю, а ты перестань задирать Айзенманна, Симпель. А с остальными закупками как, справился?

Айзенманн: Да. Все доставил.

Мома-Айша: А реквизит для ЖИЗНИ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ?

Айзенманн: Я все отвез к Зоолу.

Папа Ханс: Чтобы не забыть, все, что было заказано на счет ЕБУНТ, складировано в моем кабинете.

Айзенманн: Нет, я сложил все в студии 2. Той, где аквариум.

Папа Ханс: А, ну ладно. Все слышали?

Народ кивает. Папа Ханс листает бумаги Ритмеестера дальше. Он находит отчет о развлечениях в свете, в трех экземплярах, и выдает их Мома-Айша, Каско и Типтопу. Ритмеестеров доклад-отчет о развлечениях в свете — это не обычный путеводитель по питейным и развлекательным заведениям города. В нем содержится обзор всех мыслимых и немыслимых мероприятий. Абсолютно все, от самых низкопробных домашних сборищ и вечеринок с вкраплениями нелегальной деятельности до апскельных гламурных тусовок со знаменитостями. Мома-Айша, Каско и Типтоп погружаются в чтение.

Папа Ханс: Как это вы там называете свой развеселый клуб? Каско!

Каско: Ээ… ну… ЭЙФОРИУМ …

Папа Ханс: Мы скоро получим отчет о ваших действиях и мероприятиях, или как?

Каско: Ннуу… к сегодняшнему дню мы еще не подготовили его, но… но, конечно, к следующему заседанию можем что-нибудь накропать…

Папа Ханс: Ладно, окей, тогда двигаемся дальше… так, посмоотрим… Ритмеестер переслал пару отказных писем в связи с новым писательским проектом, который он только что завершил. Мне их читать? Или сразу в архив? Пройдусь, пожалуй, по диагонали, посмотрю, может, на этот раз попадется что-нибудь новенькое… угу… траливали… ммм… ээээнет… ууунет… нет, не вижу ничего, что стоило бы зачитать. Да, в общем, никому это особо не интересно… нет, забудем. А мы вот как поступим, пожалуй; я сейчас, прежде чем мы вернемся к обсуждению дел, прочитаю вслух коротенькую новеллу Ритмеестера, которую я нашел в архиве несколько дней тому назад, вы тогда поймете, чего касаются эти отказные письма. Я их вот тут кладу, смотрите, а я тогда… ага, вооот она, совсем не длинная, так что расслабьтесь и слушайте, окей, начинаю:

…Маленькую девочку зовут Лиза. Ее отца зовут Джон. Лизе и Джону хорошо вместе. Лизе всего восемь лет. Она чувствует, что может рассказать своему отцу, Джону, все, что угодно. Джон всегда внимательно выслушивает ее. А потом отвечает на ее вопросы. Когда Лиза рассказывает своему отцу о чем-нибудь, что она долго обдумывала, он всегда еще что-нибудь придумывает, что как бы заполняет пробелы в том, что сказала она. И тогда Лизе приходит в голову еще что-нибудь, что об этом можно сказать, а Джон потом заполняет пробелы уже в этом. Так и продолжается. Поэтому Лиза так любит разговаривать со своим отцом, или своим папочкой, как она любит его называть. Она любит разговаривать со своим папочкой, потому что он показывает ей, как осмыслить те непонятные вещи, о которых она задумывается. Часто мысли в голове у Лизы немножко путаются. Часто она представляет свои мысли в виде смятой простыни. А потом приходит ее папочка, Джон, и разглаживает складки, и простыня снова становится гладенькой и нарядной. Каждый раз после разговора с папочкой Лиза успокаивается душой. А когда успокаивается ее душа, то и животик тоже успокаивается, и Лиза радуется. Лизе кажется, что Джон — самое красивое имя на свете.

Теперь Лизе уже четырнадцать лет, она не так часто разговаривает со своим папочкой, как раньше. Но все-таки они сохраняют близкие отношения. Каждый день Лиза обедает дома. Половину дня она проводит в школе, а остальное время резвится с подругами, но обедает она вместе со своим папочкой. Каждый день. Иначе говоря, Лиза и ее папа нужны друг другу уже не так, как прежде. Не поймите их неправильно, конечно же, они нужны друг другу, но им уже не требуется все время находиться вместе, чтобы знать, что другой в случае чего придет на выручку. А во время обеда они разговаривают друг с другом. О том, как обстоят дела в школе, о Лизиных учителях, о ее друзьях и недругах. Лизе кажется очень полезным найти слова, которыми можно рассказать о своих отношениях с окружающими. Тогда ее душа и животик успокаиваются, и Лиза радуется. Лиза чувствует себя уверенно, возвращаясь к друзьям после разговора со своим папочкой. По мере того как Лиза взрослеет, в ее жизнь входят все новые люди — а некоторые покидают ее. Но папа Джон всегда с ней. И папа Джон всегда дарит Лизе радость.

А теперь Лизе двадцать два года. Она устроилась на работу, где ей платят деньги, и она живет в собственной квартире. Ее квартира находится не так уж далеко от квартиры ее папы, и поэтому Лиза заходит к папе в гости так часто, как ей удается. Она навещает папу по меньшей мере раз в неделю, ни в коем случае не реже, а часто и два раза в неделю. Она всегда звонит ему заранее, сказать, когда она придет, ведь у Лизы есть мобильный телефон, и Джон может достать свои кастрюльки и ко времени ее прихода сготовить вкусный обед. И пока Джон с Лизой едят, они болтают обо всем на свете, как и раньше. Теперь и Джон тоже может рассказывать Лизе о своей жизни, своих огорчениях, потому что теперь ведь Лиза подросла и сама может заполнить лакуны то там, то сям в том, что рассказывает Джон. И Джон очень высоко ценит это. Раньше он любил Лизу просто за то, что она есть, что она живет на свете. А теперь он радуется и тому, что она существует, и потому, что она говорит умные вещи, от которых на душе у него становится спокойно, и в животе тоже. Тем визиты Лизы и заканчиваются, что она радуется, и Джон радуется.

А теперь Лиза лежит в постели и смотрит в потолок. Рядом с Лизой лежит ее парень. Его зовут Карл. Лизе кажется, что Карл ужасно красивый. Но вот именно сейчас Лиза думает не о том, какой красивый Карл. Она думает о том, что она ему вчера сказала и из-за чего ей сегодня немножко больно. Вот что она вчера сказала Карлу: «Давай в жопу теперь, Карл, переключайся на жопу, кончай ебать меня в пизду, давай в жопу, выеби меня получше в жопу, да ДА! Так… даААУУ! Аааа. Принеси что-нибудь смазать мне жопу, Карл, иди, найди что-нибудь, возвращайся и еби меня в задницу. Ну! Иди…» (пауза)… «Я только это нашел», говорит Карл, «шоколадный крем…» «Так смажь мне жопу шоколадным кремом и давай трахай меня в задницу. НУ ЖЕ! Да… Даааууу… Дааааа, да, да, да». Карл делает то, что велит ему Лиза. Через некоторое время она говорит: «Я хочу, чтобы меня трахали и в пизду, и в жопу сразу, Карл, хочу, чтобы обе дырки были заполнены. Карл! Хочу! КАРЛ! Выеби меня сразу в жопу и пизду!» «Но чем», спрашивает Карл, «дильдо? Хочешь дильдо в письку?» «Нет. Позвони Андрэ, попроси его прийти и трахать меня в письку, пока ты трахаешь меня в задницу…» Карл делает так, как велит Лиза, и через пару минут является Андрэ, он живет недалеко. Он раздевается и укладывается под Лизу, а Карл ложится сверху: «Да. Да. Да, трахайте меня сразу и в жопу и в пизду, даааа, еби меня в пизду, Андрэ … Ооооххх трахай меня в жопу, Карл. Дааа!» Тем они и занимаются, пока Лиза не говорит: «У меня и еще дырка есть, я хочу здоровенный хуй в рот, пока вы выебываете мне жопу и пизду, умираю хочу здоровенный член в рот, хочу, чтобы меня трахали в рот, хочу сосать огромный член, пока вы меня драите в жопу и пизду!» «Можем позвонить Мухаммеду», говорит Андрэ, «у него член огроменный». И вот Карл идет и звонит Мухаммеду, и Мухаммед быстренько приходит по первому зову, раздевается, встает перед Лизой и запихивает весь свой черный член ей в рот. Ей даже никак не удается целиком его заглотить. «Мффф, мффф, мффф», говорит Лиза до тех пор, пока она не вытаскивает большой черный член Мухаммеда изо рта и говорит: «Даа, даа, хочу хуй побольше в жопу, Карл, иди сюда, встань передо мной, и пусти Мухаммеда ко мне в жопу». Карл делает, как Лиза ему велит, и Мухаммед делает, как она ему велит, но хотя Карл уже подготовил ее попу, расширил отверстие и опробовал ее, писька у Мухаммеда настолько большая, что ему приходится в поте лица потрудиться, чтобы впихнуть ее внутрь. Мухаммеду приходится извести чуть ли не всю банку шоколадного крема, чтобы его здоровенный черный член проскользнул до самого упора. «Ххагахо, хгагахооо…!», говорит Лиза, в каждое из отверстий которой введено по члену. Вот почему сегодня утром Лизе немножко больно.

Мома-Айша: Хехехе…

Каско: Хехехе…

Типтоп: Хохохо…

Нафуниль: Хехехе…

Соня: Хмхмхм…

Айзенманн: Хе… хехе… хе…

Папа Ханс: Хмхмхм… хо… хмхм…

Симпель: Хэхэхэ…хэхэ… Это самое… хэхэ… а неплохая, блин, идея. Такие жанровые бомбочки — это действительно забойные штуки. Я и сам подумывал что-нибудь такое сотворить. Ну, кто захочет до бесконечности слушать произведения в одном и том же жанре? Не я, во всяком случае. Я думаю, Ритмеестер прав. У людей терпение кончилось, верно? Нет никого, кому охота связываться со всякой такой дурацкой моно-жанровой фигней, единый жанр да единый жанр. Создателям фильмов, вот им, например, следовало бы во все свои фильмы включать сцены в десятке самых популярных жанров. Что, я не прав? Прав, я думаю. Ё-моё, Ритмеестер крутой чувак. Взял да и сделал.

Мома-Айша: Но никто прочитааль тексту Риитместер, потому его никто не хотель издать.

Симпель: Но никто прочитааль текст… да чё за парашу ты гонишь. Усекла? Он это СДЕЛАЛ. Вот что тут самое-то главное на самом деле. Ритмеестер ДЕЛАЕТ это. Садится и СОЗДАЕТ жанровую бомбу, так? Он знает свое дело.

Мома-Айша: А ти, Ханс, у тибе много текст от Риитместер?

Папа Ханс: Да, все, что он написал, у меня.

Мома-Айша: Я предлагаю, мы тепер читаим один текст от Риитместер кждый рабочий совещаний. Настроенье поднимаеть, да, и в тот же время ми держим в фокусе тот проект, под которым мы фсе рабоотаем.

Папа Ханс: В фокусе… да… да… фокус… неплохое предложение, Мома-Айша. Думаю, мы его поддержим. Народ, согласны?

Все кивают.

Папа Ханс: Окей, заметано. К следующему совещанию пробегусь по его текстам и выберу подходящий.

Спидо и Лониль снова возвращаются с кухни. Спидо уже выпил половину ДжинТоника. Он настаканился сверх всякой меры. Он почти не в состоянии ни стоять, ни ходить. Достигло кульминации и действие энергетического напитка, который Лониль высосал по дороге сюда. Он не в силах устоять на месте. Показавшись в дверях, они выглядят просто неподражаемо; Симпель фыркает и шепчет про себя «во блин, ну и дурдом». Спидо, помятое лицо которого совершенно потеряло выражение. Лониль с выкаченными круглыми белыми глазами на темной коже. Айзенманну что-то приходит в голову, он выпрямляется.

Айзенманн: Спидо… Спидо..?

Спидо: Даа?.. ааа..?

Айзенманн: Почему ты сегодня не отпер дверь?

Спидо: Кхаагхдаа?

Айзенманн: Сегодня утром, когда я заходил к тебе с водярой.

Спидо: Ддо… мма нне блл.

Айзенманн: Не был дома? Но я же слышал, что ты там.

Спидо: Ннее… я… яб… был уб… Бьёрнна… ну… этта… ф Сопле. Сзс… сзсвонил Кккащшхоо…

Каско: Это правда, он мне звонил.

Спидо: Фвфвфоот, шлышшь?

Айзенманн: Но я был у тебя около восьми.

Спидо: Ннеее… ббы …бллл дома. Дддооома нн… нспфаал… и так даллее.

Айзенманн: Ты вообще этой ночью не спал?

Спидо: Ннеее…

Айзенманн: Но я же слышал, что у тебя там кто-то есть, кто? Слышно было, как в квартире кто-то возится, а когда я постучал, стало тихо-тихо. Как-будто кто-то затаился, чтобы подумали, что никого нет. Кто же это мог быть?

Видно, что Спидо что-то вспомнил, но не спешит выкладывать. Он думает о красивых волосах Перниллы, которые по утрам волнами струятся по его подушке, и которыми он ни с кем не собирается делиться… никто не знает о Пернилле.

Спидо: ннесззнааю… Ниххтто.

Айзенманн: Но тогда это ведь был ты, наверное?

Спидо (эта полуправда требует больших затрат сил. Спидо думает дооолго): Ээайзсшшен-манн… Тыш… тыж… ппришшел ссспиртным. Я — алл кхаггоооликх. Шшего ббы мне ппритт… ввфоряться… шшто мменя ннет дома? Не ппоххоооже… неее…

Айзенманн: Не похоже. Фигня какая-то. Но кто-то там был.

Симпель: Окей, Айзенманн, кончай фантазировать. Кончай цепляться к мелочам. Спидо же говорит, что никого там не было. Че, непонятно, что ли? Кончай зудеть.

Мома-Айша: Ну успакооойся Сиимпеель, все.

Симпель: Сама успокойся.

Папа Ханс. Окей, ладно; тогда, пожалуй, все, что стояло в повестке дня, мы обсудили. Симпель, есть у тебя что рассказать о твоих последних свершениях? Что-то мы в последнее время от тебя ничего не слышали.

Симпель: Ага, ну, я тут некоторое время никаких проектов не осуществлял, наверное, пару месяцев, с тех пор, как мы в последний раз поменяли квартиру в нашем доме… ну или чуть подольше… а, Мома-Айша, ты что скажешь..?

Мома-Айша: Две месяца… ну, девять неделя…

Симпель: Да, точно… а моей последней акцией был проект ДОЛБАЙ БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫХ. Я ведь отчет по нему сдал… верно?.. ну да, полиция не особо этим заинтересовалась, но… хехе… проект-то был хороший… успешный… все ведь слышали о нем, да?

Папа Ханс кивает, он читал отчет, остальные собравшиеся, за исключением Мома-Айша, качают головой. Лониль, начавший втихаря рисовать фломастером черточки на ножках рояля, выкрикивает несколько раз «ПЕРЕЕЗЖАЕМ! ПЕРЕЕЗЖАЕМ!», затем Симпель продолжает.

Симпель: А, понятно; вы ничего не слышали. Ну, в общем, это, короче, такой проект, когда я забрался в детский сад с целью в течение дня довести каждого из детей до слез. И все шло как по маслу. Не так много требуется сказать детсадовцу, чтобы он разнюнился. Пары предложений достаточно. Можно начать с «ты урод», и ребенок тогда, как правило, отвечает «нет», и тогда надо просто дальше сказать «твоя мама дура», и ребенок снова говорит «НЕТ», а потом нужно добавить: «Да-да. Твоя мама дура. А ты не знал? И еще она злая! Она настоящая злюка!» И вот тут уже, как правило, дело сделано. Есть, конечно, дети поустойчивее, но у всех у них одинаково дебильная психология. Я временами начинаю думать, что маленькие дети вообще все дебилы. Я, можно сказать, уже всю детсадовскую стайку обработал, прежде чем воспитательницы забили тревогу и позвонили в полицию. И я оставил там визитку и слинял домой, в квартиру, куда я сменялся десятью днями раньше. А та семья, что въехала в мою прежнюю квартиру… нашу квартиру… (Он кивает на Мома-Айшу)… у них фамилия Ханссон или что-то вроде этого… им дверь вышибли, пара мусоров ворвались в комнату, так что я еще заодно задействовал и проект ДОСТАНЬ СОСЕДА. А потом, когда Жидписа вынудили выдать настоящий номер моей квартиры, меня потащили на допрос, но я отделался предупреждением. Даже штрафа не пришлось платить… вот и все. Совершенно нормальный проект.

Типтоп (осмелев оттого, что происшествие на съемках КОКА-ГОЛА КАМПАНИ обернулось наивыгоднейшим образом): а ты какие-нибудь новые проекты развиваешь, Симпель?

Симпель: Нет, Типтоп, я вообще-то как раз собираюсь увольняться. Р-А-З-У-М-Е-Е-Т-С-Я развиваю! А ты как думал? Что я НЕ развиваю никаких новых проектов? Не перестаю, блин, удивляться, какой же ты идиот… болван… хоть бы книги читал иногда, вместо того, чтобы так на хрен много трахаться…

Типтоп (снова неуверенно): …а что это за новые проекты?

Симпель: Тебе, Типтоп, прекрасно известно, что я терпеть не могу раскрывать детали своих проектов, пока они не осуществлены. Че, так сложно усвоить, что ли..?

Папа Ханс: Ну, ну, Симпель. Ты же можешь нам рассказать, как он называется. Это ведь не только Типтопу интересно…

Симпель: …Ну да, ну да, ну да… один из новых проектов называется ДУХОВНОСТЬ, и там речь идет о диктатуре духовности. В стране, где наблюдается переизбыток работников культуры. Все в этой чертовой стране превратились в работников культуры, и все только и делают, что обнаруживают духовность в какой-нибудь дряни. Потому такое название. Ясно? Инквизиция удовлетворена?

Папа Ханс: Спокойнее, Симпель… ну ладно, окей, тогда закругляемся. Может, еще какие-то всех касающиеся вопросы надо затронуть? Вот вы, с вашим ЭФ… ЭЙФОРИ…

Мома-Айша: ЭФФООРИОМ.

Папа Ханс: …ЭЙФОРИУМ, пора бы уже начинать сдавать отчеты, но это вы и так знаете…

Участники проекта кивают.

Папа Ханс: Нафуниль, отчет принес?

Нафуниль: Да, да… он с собой в пакете у мине… (Нафуниль вытаскивает мятый лист А4 из фирменного пакета Аль Мафарс.) Тут однако просто павтарение стааари дообри факт… но, но… давай, читать.

Папа Ханс: Окей… вот что здесь написано: …Отчет за деятельность Аль Мафарс: Все думают, у меня настоящая турецкая лавочка, и никто подозрел, что все это подстава, где я, Нафуниль Хамдур, играю роль турка в лавке, или что я изображаю привычный образ услужливого турка, известный всем из повседневного обихода. А за этим фасадом и за темным занавесом все лучше и лучше идет торговля фильмами производства ЕБУНТ. Оборот растет от день ко день. Вот и весь спектакль о турке Аль Мафарс и его процветании. Даже сами турки верят в эту лавку.

С уважением, Нафуниль Хамдур.

Хорошо, Нафуниль; что, похоже, дело теперь пошло прекрасно?

Нафуниль: Общства, однако, оно живет стириатипами, да? Тагда если ти сам — стириатип, никто не удивляет.

Папа Ханс: Разумеется… так и есть… ну ладно, с этим все.

Типтоп (с вновь обретенной уверенностью): Еще одно… эээ… тут ходят всякие слухи, что Соня эээ… начала противиться осуществлению проекта Спидо… и я вот хотел спросить… это самое… (Типтоп вновь теряется, увидев, что Симпель прячет лицо в ладонях)… ну, в общем… это факт… или не факт, я имею в виду… это кто-нибудь еще заметил вообще… или как?

Симпель (трясет головой и бормочет): Ну ты даешь, Типтоп, блин…

Папа Ханс: Да нет же, конечно, ничему Соня не противится, она просто как-то засомневалась, стоит ли нам Спидо действительно довести до могилы, или все же нет… но я тебе, Соня, разъяснил, верно (оборачивается к Соне), что это его, Спидо, собственный проект, и что наша роль в нем состоит лишь в оказании всей возможной поддержки… так как мы полагаем, что его проект принудительной алкоголизации заключает в себе беспримерный потенциал, понимаете?

Симпель: Да, не говоря уже о творческом потен…

Соня: Это все прекрасно, но я ведь и еще на один момент обратила твое внимание, Ханс, а именно (звонок в дверь) …минутку, только дверь открою…

Она идет к домофону, собравшиеся провожают ее глазами.

Соня: Алло? Да… Что?.. Кто?.. Да… Поднимайтесь.

Папа Ханс: Это кто там?

Соня: Пьяница какой-то, сказал, что он приятель Спидо… что-то он должен ему что-то передать…

Папа Ханс: Хрен! Хрен, Спидо! Мы же договорились, посторонних на наши совещания не таскать за собой! И еще, Спидо… СПИДО!.. Прекрати сообщать наш адрес каждому встречному-поперечному… слышишь или нет? Это же, черт побери, наша штаб-квартира!

Спидо: Я ннеее… эээ… ддав…

Соня: Конечно, но ведь совещание скоро заканчивается… и мне бы хотелось договорить… я на чем остановилась-то… Да, вот, я вот еще о чем тебе говорила, Ханс, в договоре записано, что если Спидо решит выйти из проекта, то он должен вернуть деньги, которые истрачены ЕБУНТом на оплату потребляемого им спиртного, и я тогда подумала, что, может, из-за договора он, наверное, и не выходит из проекта, даже если хочет. То есть, я что хочу сказать, даже вот и просто по деньгам, ему трудно будет, если он вдруг решит, что пора поменьше пить…

Спидо: Яааанн… яааанннее…

Симпель: Знаешь, Соня, он с тем же успехом может в любой момент позвонить по телефону своему чертову папочке, ё-моё. Тот уж, блин, небось, наготове держит свой бумажник, точно… так что если что не так…

Не успел Симпель помянуть отца Спидо, как тот, производитель моющих средств Ёран Пердссон, с разъяренным воплем вваливается в дверь.

Ёран Пердссон: АГААА, ВОТ вы ГДЕ СИДИТЕ! БАНДА ГНУСНЫХ УГОЛОВНИКОВ! Я ЗНАЛ, ЧТО вы ПОПАДЕТЕСЬ НА ЭТУ УДОЧКУ, Я ТАК И ЗНАЛ!!! (Пердссон тычет дрожащим пальцем в Соню.)

Симпель: Да это что же, КАКОГО ЕЩЕ ХРЕНА!?! ДА ТЫ КТО ТАКОЙ, КОЗЕЛ?

Ёран Пердссон: ЗАТКНИСЬ! Я ПРИШЕЛ ЗАБРАТЬ СПИДО! РАЗ И НАВСЕГДА! вы НЕ ОТНИМЕТЕ У МЕНЯ МОЕГО СЫНА!

Спидо (поворачивает голову): Эээ… ннуу… Ппаппаня…

Ёран Пердссон: Да, именно, это я, твой папаня, Спидо. Ах, мальчик мой, посмотри на меня. На кого же ты похож? Ты же просто развалина! КАКОГО ЧЕРТА вы СДЕЛАЛИ С МОИМ СЫНОМ!?! Ты же настоящая развалина, Спидо, солнышко мое. О нет, нетнетнет. Теперь я о тебе позабочусь. Иди ко мне, Спидо! ПОЙДЕМ СО МНОЙ, МЫ УХОДИМ!

Папа Ханс: Извини, Пердссон, но Спидо никуда не пойдет. Он сюда явился добровольно, и насильно его никто отсюда не вытащит.

Руки у Ёрана Пердссона дрожат. Голова бесконтрольно дергается вперед-назад, и он пытается вырулить на середину пола, где сидит Спидо, держа Лониля на коленках. Пердссон набирает воздуху в легкие и бросается к своему единственному сыну.

Ёран Пердссон: СЕЙЧАС МЫ ВМЕСТЕ ПОЙДЕМ ДОМОЙ И ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ СО МНОЙ ДОМА НАВСЕГДА… ВСЕГДАААААА!!!

Каско и Нафуниль реагируют одновременно. Каско подскакивает с дивана, а Нафуниль со стула у обеденного стола. Они кидаются на производителя моющих средств с разных сторон от двери гостиной, но Ёран Пердссон уже своим костлявым старым телом развил такую скорость, что без труда вырывается из рук Фазиля и Каско и движется дальше к центру гостиной. Папа Ёран, не нарочно, но из-за высокой скорости, со звуком ‘бумм’ впиливается коленом в висок Спидо, тот издает вопль. Папа Ёран падает на колени перед сыном, вырубившемся на какое-то время полностью, обхватывает его руками и рыдает.

Ёран Пердссон: Спидо! Дорогой мой, ненаглядный! Я не хотел, прости меня Спидо, прости; как твоя головка? Ну обними же папу, давай… ООО… ФФФУУ! НУ И ВОНЯЕТ ОТ ТЕБЯ, МАЛЬЧИК МОЙ! ТЬФУ ПАКОСТЬ КАКАЯ! Пойдем со мной домой, мы тебя отмоем, будешь опять здоровеньким и красивым и чистым…

Лониль, опрокинутый с колен Спидо, когда на того налетел Ёран Пердссон, успел засечь эпизод коленом-в-висок и воспринимает это как открытое объявление войны. Он замечает, что между резинкой носка и обшлагом брючины у Ёрана Пердссона обнажилась полоска молочно-белой икры. Лониль кидается вперед и вонзает в нее зубы.

Ёран Пердссон: …У нас все будет хорошо, мальчик мойИИИИИИИУУУУУЫЫЫЧЧЧЕРТ… УБЕРИТЕ ДРЯННОГО МАЛЬЧИШКУ… АААААА ГРЯЗНОЕ ЧЕРНОЕ ЖИВОТНОЕЕЕЕ! ААААЙЙЙЙЧЧЧЧЕРРРТУУУУ!!!

Он пытается оторвать Лониля от своей ноги за волосы, но Лониль вцепился изо всех сил. Теперь и Симпель поднялся со стула. Он среагировал, как только Пердссон начал рвать и дергать Лониля за кудряшки. Симпель в два шага преодолевает расстояние до клубка дерущихся и, подставив правую руку под подбородок Ёрану Пердссону, тянет его вверх за шею, пытаясь поставить на ноги. «ГГХААРКХ!» произносит Ёран Пердссон, поднимаясь на колени. Пердссон со своей стороны хорошенько ухватился за Спидо, так что тащить вверх двух взрослых мужиков оказывается не под силу Симпелю. Совершив грубую промашку в расчетах — неверно определенный центр тяжести, неправильная прикидка веса — он поскальзывается ногами в одних носках и валится ничком вперед на Пердссона, Спидо и малыша Лониля. Он грохается прямехонько поперек спины Ёрану Пердссону, так что тот складывается пополам. «УМХХГГХХ» стонет он, когда его голова вдавливается в паркет. Спидо втягивается в этот же клубок и заваливается на бок. Он стукается лбами с Симпелем и снова ненадолго вырубается. Лониль, так и не разжав зубов, все еще висит на ноге Пердссона. После мгновенного замешательства Каско и Нафуниль принимаются тянуть Симпеля вверх, чтобы поставить его на ноги, но, когда Симпель уже наполовину распрямился, Ёран Пердссон в броске изворачивается и хватает его за воротник рубашки. Всем своим весом он снова увлекает Симпеля вниз, так что тот с проклятиями снова шмякается ничком. Нафуниль и Каско разжимают хватку, и Симпель в результате падения по замысловатой траектории оказывается лежащим на паркете щека к щеке с Ёраном Пердссоном.

Ёран Пердссон: ТЫ ЗА ЭТО ПОПЛАТИШЬСЯ, ВОТ ПОГОДИ, ТЫ ПОПЛАТИШЬСЯ! СЛЫШИШЬ? ТЫ И ТВОЙ НЕУПРАВЛЯЕМЫЙ ВЫРОДОК ЕЩЕ ПОПЛАТИТЕСЬ! СВИНЬЯ! ТЫ ЛИШИЛ ЖИЗНИ МОЕГО СЫНА, НО ТЫ НЕ ОТНИМЕШЬ МОЕГО СЫНА У МЕНЯ! СЛЫШИШЬ ТЫЫЫ? (Лониль вертит головой, не разжимая зубов.) ВАЙЯЙЯЙУ! ЭЭЭООО!!.. ОТЦЕПИТЕ ЭТО ЧЕРНОЕ ЧУДОВИЩЕ!! АААУУУ… ПУСТИ!

Симпель: КУСАЙ, ЛОНИЛЬ, КУСАЙ ДЯДЮ! ДАВАЙ, ЛОНИЛЬ! КУСАЙ! ФАС! УМНИЦА!

Нафуниль, здорово разозлившись из-за выпадов Ёрана Пердссона против Лониля, слагает с себя миссию миротворческих сил и пытается дотянуться до горла Пердссона. Для этого ему приходится перевалиться через Симпеля.

Нафуниль (с более заметным акцентом, чем когда-либо): ТОЛКА ДАЙ МИНЭ ЭТА ФАШИСТСКИ СВИНЬЯ!

Каско: Спокойно, Нафуниль… Нафуниль! НАФУНИЛЬ!.. ТЫ ЖЕ ТАК ЗАДУШИШЬ БАТЮ СПИДО… УСПОКОЙСЯ, НАФУНИЛЬ!

Симпель (из-под пуза Фазиля): ЗАТКНИСЬ КАСКО ТАК ЕМУ И НАДО!

Спидо (лежит прижатым к полу): блииииин пппстииите… ннненааада ребяяттаа…

Ёран Пердссон: АРРГГХАГАГХАХХ… ШШПИИИДОООХ… ПОМОГХХИ…!

Спидо: Нафуниль… ёёёб… ннне… ннне нннаа…

Каско ухватывает Нафуниля за пояс брюк над задницей и пытается вытащить кругленького человечка из клубка тел, но руки Нафуниля будто приклеены к горлу Пердссона.

Каско: Отпусти, Нафуниль… ОТПУСТИ НАФУНИЛЬ… ТЫ Ж ЕГО УБЬЕШЬ!

Нафуниль: ДА!.. ДА!.. ХАЧУ УБИИТЬ!

Когда лицо Пердссона приобретает насыщенный красный цвет, с дивана поднимается Типтоп и начинает отдирать пальцы Нафуниля от горла Пердссона.

Нафуниль: АУАООУУУ… ШАЙТАН, ТИПТОПП… АУУУ… ТИ ШТО ВРАГ МИНЭ ИЛИ ШТО? А?

Типтоп: ХРЕН, НАФУНИЛЬ! НЕЛЬЗЯ ЖЕ ТАК, ТЫ ЖЕ ТАК УБЬЕШЬ БАТЮ СПИДО, ПОНИМАЕШЬ ТЫ ИЛИ НЕТ!

Соня косится на папу Ханса и видит, что тот усмехается в бороду; тогда она и сама прыскает, не в силах больше сдерживаться. Ёран Пердссон в пылу битвы обращает к ним налитый кровью глаз.

Ёран Пердссон: АРГХХАХ… ШУМАШЕДШИЕ, БОЛЬНЫЕ ЛЮДИ… БУЛЬ…

У Лониля на губах выступает кровь. Его зубы уже давно прокусили тонюсенькую, как лайковые перчатки, кожу на стариковских икрах Ёрана Пердссона. Типтоп смотрит на мальчишку сверху.

Типтоп (шепчет): Ну, совсем больные…

Симпель: ЗАТКНИСЬ ТИПТОП!

В конце концов Типтопу и Каско удается высвободить отца Спидо из бешеной хватки Нафуниля. Айзенманн поднимает свое идеально натренированное тело с венского стула, не торопясь подходит к клубку, примеривается и вытягивает Ёрана Пердссона из-под Симпеля. Он ставит старика-фабриканта на ноги. Лониль так и висит у того на ноге.

Айзенманн: Симпель! Если ты как-нибудь умудришься отцепить Лониля, я тогда выкину этого старого хрыча вон.

Симпель: ЛОНИЛЬ! ЛОНИЛЬ! ОТПУСТИ!

Он жмет на щеки и челюсти Лониля, пытается разжать их, ослабить хватку, и в конце концов Лониль, очевидно, раздраженный тем, что папа делает ему больно, переключается на руку Симпеля.

Симпель: АУУ! ПАРШИВЫЙ МАЛЬЧИШКА! МОМА-АЙША! СЮДА! ОТТАЩИ ЕГО! АУУУ! ОЙОЙОЙ ЧЧЧЕРРРРТ! ЛООНИИЛЬ!

Айзенманн держит Ёрана Пердссона как в тисках захватом сзади и спокойно уводит его в сторону двери. Пердссон бьется, вопит и умоляет Спидо навсегда уйти с ним вместе домой, но шансов у него никаких.

Айзенманн: Может, кто-нибудь догадается открыть дверь!

Соня подбегает и отворяет дверь Айзенманну и старичку Пердссону. Штанины у него задрались, дорогой пиджак весь измят на спине, рубашка выпросталась из брюк, так что Соне видна кромка трусов старика. Он пытается упираться, но кожаные подошвы его туфель скользят на паркете. Айзенманн спускает его по лестнице до самого низу, извиняясь перед соседями, выглядывающими на лестницу.

Айзенманн (успокоительно): Извините за шум… вот, ворвался к Хансу и Соне на третьем этаже… прошу извинить… Простите за шум… Прошу прощения…

Ёран Пердссон: ОНИ УБИВАЮТ МОЕГО СЫНОЧКА! ОНИ ЕГО ТАМ НАВЕРХУ УБИВАЮТ! ОНИ ЛИШАЮТ ЖИЗНИ МОЕГО СЫНА! ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА! СПАСИТЕ МОЕГО СЫНА! ДА ПОМОГИТЕ ЖЕ МНЕ, СВОЛОЧИ! (Начинает рыдать) УХУ! УХУХУХУУУ!

Айзенманн: ТИХО! Извините за шум… извините… он ворвался в квартиру …к Хансу и Соне… извините…

На улице Айзенманн подпихивает Пердссона в спину, так что тот спотыкается и валится коленями на асфальт, остается сидеть на коленях и рыдает, обхватив голову руками.

Наверху все снова уселись. Спидо, скособочившись, сидит на полу, а Мома-Айша пытается удержать Лониля, выхватившего фломастер и шипящего «ДРАТЬСЯ! ДРАТЬСЯ!». Извиваясь и пытаясь вырваться, он размахивает фломастером в воздухе. Симпель потирает след укуса на руке. Папа Ханс насупился.

Папа Ханс: И кто же тот идиот, что разболтал о месте и времени проведения совещания? Ты, Спидо? ЭЙ! СПИИДОО!

Спидо (растерянно): …Аа?.. Нееаа… ничшшеее… нннегховорил… пппапане…

Папа Ханс: Ты уверен?

Спидо: Нуууу… шшштоб я сссдоххх…

Папа Ханс: Может, кто-нибудь еще хочет нам о чем-нибудь рассказать?

Все качают головой.

Папа Ханс: Что, в этом помещении нет никого, ни единого человека на свете, кто знал об этом чертовом совещании и кто растрепал о нем отцу Спидо?

Опять все трясут головами.

Папа Ханс: Соня? Ты в первую очередь попадаешь под подозрение, ты это понимаешь? Ведь это ты тут вылезала с разговорами о судьбе Спидо.

Соня (принимает разочарованное/несчастное выражение лица): Ханс. Ты же знаешь, что я никогда бы такого не совершила, не предупредив тебя. Я же не хочу развалить нашу компанию, тебе это прекрасно известно. После стольких-то лет.

Папа Ханс: Да, я знаю, но КТО ТОГДА, К ЕБЕНЕ МАТЕРИ! Кто это сделал? А? Это же кто-то из нас.

Соня: Да, должно быть, так.

Симпель: Да… окей, Ханс… да, но чего теперь после драки кулаками махать, и Айзенманн же все разрулил, классно сработал Айзенманн. Можем наплевать и забыть всю заморочку и надеяться, что больше такого не произойдет и что сегодняшний инцидент не будет иметь последствий? А не заниматься спихиванием вины друг на друга?

Папа Ханс: Каким ты вдруг сразу стал до хера толерантным, таким прямо миротворцем, а, Симпель? Ты что ли настучал ему, а? Ну че? Хотел проектик себе смастрячить на этом? СЕМЕЙНАЯ СВАРА, а?

Симпель: Да отвянь, Ханс…

Папа Ханс: А вот не получается отвянуть, когда тут среди нас стукач сидит. (Дальше тоном строгого отца семейства.) Каско!

Каско (вздрагивает): А?.. нее, я понятия не имею, я блин не представляю, кто мог разболтать. Правда. И я, вообще-то, не думаю, что среди нас есть предатель, наверное, все как-то иначе можно объяснить.

Папа Ханс: Конечно, конечно, мы ведь все время от времени что-нибудь неуставное себе позволяем. Так ведь, Типтоп?

Типтоп, уж было поверивший, что совещание так и завершится без единого намека на эпизод на съемках КОКА-ГОЛА КАМПАНИ, опускает глаза.

Типтоп: Ээ, нуу… наверное, так… но я ничего не знаю ни про отца Спидо, ни вообще.

Папа Ханс: Да уж, конечно нет… мы, очевидно, все невинны, вся кодла. И еще, Спидо, мне кажется, ты должен позвонить отцу и сказать, что нам его выступления как-то совсем не в струю. Не особенно-то на пользу ЕБУНТу, я повторяю, не особенно на пользу, чтобы он шлялся здесь взад-вперед во время наших совещаний. Усек, Спидо?

Спидо: …нн… что? …угу, даа…

Папа Ханс: Ладно. Тогда предлагаю совещание считать закрытым.

Настроение у всех подавленное. Лицо папы Ханса выражает глубокую озабоченность. Каско обменивается несколькими словами с ним и с Соней, Соня говорит «мальчик мой» и похлопывает его по щеке. Затем он присоединяется к Типтопу и Мома-Айше, которые направляются в сторону центра. Симпелю с Лонилем по пути с Нафунилем, и они уходят вместе с ним. Спидо так нажрался, что с ним идти не жаждет никто, кроме Лониля, но Лонилю приходится как миленькому отправиться вместе с Симпелем («Лониль, мы уходим, ЛОНИЛЬ! ИДЕМ! Еще увидишься со своим Спидо. Да идем же! Хватит целовать Спидо, Лониль, я больше не намерен ждать», и т. д.). В квартире Соня поправляет ковер и стулья, в беспорядке стоящие по всей гостиной. Папа Ханс ложится отдохнуть. Отметины фломастером на ножках рояля незаметны, поскольку рояль черный. В худшем случае кое-где внизу можно разглядеть, что в некоторых местах лак блестит не так. Менее неприглядных следов вандализма нельзя и желать, если в гостях побывал Лониль.

ЭЙФОРИУМ

(Попозже тем же вечером; с точки зрения Каско)

Я жую жвачку, музыка хорошая, я жую жвачку, ну просто бля до чего хорошая музыка, классная баба, еще одна, и еще, здесь три стоящих бабы, и еще та, с которой танцует Типтоп, она из порно, Типтоп всегда выбирает баб из порно, Мома-Айша просто прелесть, Симпель ни хрена не понимает, какое сокровище ему досталось, ну и брюки у нее, ё-моё, в жизни не видел таких тесных, ну Мома-Айша и сильна трясти попой, по-африкански, я жую, попа Мома-Айши трясется на танцполе, я не в состоянии отвести глаз от ее попы, когда она вот так ею трясет, да другие здесь и не умеют так, она трясет своей попой перед писькой одного из парней на танцполе, ах ты черт, Мома-Айша общается попой, Мома-Айша разговаривает при помощи задницы, ей-богу, если на меня посмотреть, я будто изваян в камне, в зеркало если посмотреть, то я, черт меня дери, будто всегда здесь стоял, от этого взгляда не скроешься, хрен, шмыгаю снег на крышке унитаза, слышу, как в соседней кабинке заправляет трубу Типтоп, мой костюм на вид будто стальной, я танцую позади красивой задницы, задница хочет меня, никакого сомнения, я ухватываюсь за нее, и она подтягивается ко мне, теперь мои бедра управляют движениями незнакомой попы, вперед — назад, из стороны в сторону, при этом мои бедра обращаются к этой попе, рассказывают, какие движения она должна выполнить, и попа слушается, я пью спиртное, Типтоп чего-то много мне говорит, я ужасно люблю Типтопа, я хлопаю его по плечу, он говорит массу забавных вещей, Типтоп чертовски клево выглядит, глаза немного диковатые, ну и черт с ним. Мома-Айша все трясет попой, она вот точь-в-точь негритянка из музыкального видео, точно, такая и есть, черт меня раздери, Мома-Айша просто классная, я выхожу на танцпол и подсовываюсь к ней своим членом, пусть перед ним трясет попой, когда она видит, что это я, она улыбается мне, трется своей попой вверх-вниз по моей ширинке, мы стоим с Типтопом и пьем спиртное, мы подзаряжаемся каждый в своей кабинке, музыка, черт меня раздери, еще лучше чем раньше, я танцую позади новой попы, Типтоп танцует впереди, попа еще лучше на этот раз, я смотрю на попу и жую в ритм с музыкой, но в два раза быстрее, музыка до хрена громкая, я ощущаю ее в ляжках и в паху, попа здорово крепко прижимается к моему члену и трется об него, попа нацелилась на меня, никакого сомнения, владелица попы наклоняется вперед, Типтоп наподдает бедрами в сторону ее лица, он смотрит на меня, я улыбаюсь, Типтоп улыбается, это карибская вечеринка, я разговариваю с кем-то, кого не знаю, как зовут, я стучу своим стаканом по стойке и мне наливают еще, передо мной стоит Мома-Айша, ее сиськи вспотели и я кладу палец в щелку между сиськами, она склоняет голову на грудь и засасывает мой палец в рот, до самого конца, я вытаскиваю его и оттягиваю вырез ее платья, заглядываю в него, у нее пот на животе, она прижимается ко мне и я засовываю язык глубоко в ее рот, она сосет мой язык, я обвиваю ее рукой и залезаю сзади ей между ног, я разговариваю с Типтопом, он кричит что-то о том, что совещание прошло клево, я киваю и улыбаюсь ему, я допиваю свой напиток и жую кусочек льда, мы с Типтопом говорим друг другу забавные вещи, я вижу, что Типтоп тоже жует, я вижу пару шлюх в тесных платьях на танцполе, зубы у Типтопа белые как мел, челюсти так и ходят, Мома-Айша снова подходит к нам и заказывает напиток, она укладывает попу прямо в пах Типтопу, Типтоп водит пальцем вверх-вниз по щели между ее ягодицами, я разговариваю с бабой, у которой большие сиськи, она потеет и хочет меня, никакого сомнения, я разговариваю с мужиком, которого не знаю, он говорит медленнее, чем я и т. д.

Типтоп, Мома-Айша и Каско начинают с Бангладеш Инк., затем идут в ЭКС-ОФФ, и в ЭВЕР и в ЛОКАУТ и ЛУП и ПАНДЕМОНИУМ, пока, наконец, не оказываются дома у одной из самых клевых девах из ЛУП и ее подруги. В квартире две спальни плюс гостиная с диваном. Каско три четверти часа трахает Мома-Айшу на черном кожаном диване в гостиной, без эякуляции. Типтоп то трахает или сосет девах из ЛУП, то они его; в доме держат снег, так что Типтоп завелся почти на всю ночь. А Каско, после того как Мома-Айша приняла два колпачка «буратины», найденного в ванной, и уехала домой, смотрит телевизор. Каско убавляет звук на телевизоре, чтобы слышать Типтопа и обеих хозяек.

Дома Мома-Айша успевает сварить кофе до того, как просыпается Лониль. Семь часов тому назад наступила суббота, поэтому она усаживает его перед телевизором. Она так делает и в те дни, которые оказываются не субботами. Каско и Лониль сидят и смотрят одну и ту же программу в разных частях города, соответственно без звука и со звуком. «Буратино» сработал в такси по пути домой, поэтому она идет в спальню и ложится рядом с Симпелем в двуспальную кровать. Симпель с трудом просыпается.

— Привет, Мома-Айша, милая… как все было..? Симпель краем глаза взглядывает на жену. — Выглядишь что-то расслабленной для целого пакета снега..?

— ГХБ… говорит Мома-Айша.

— А, вот оно что… бормочет Симпель и закрывает глаза. — А где взяли-то..?

— У девшонак, куда паэхали.

— М… Симпель возвращается в страну снов.

— …Ииии… кайф словили… эйфорию..?

Мома-Айша морщит нос и прихлебывает кофе. Под голову она положила несколько подушек и поставила на грудь чашку с кофе.

— Нну даа… Да не… Поймали кайф, мы все, и мнооога танцевааали. Я тракала Каско, а Типтоп тракал девшонак. Но получилас не сафсем так, ну, как бы не сафсем сафсем, ну, понимаешь, так вот как в трансе и ва сне. Нужна думать я в следующий раз кушать другие вещи тоже, не толька снег — ведь смысл-то ф том что как бы отрываешься в таких чууудных чууфствах, да, и ф щаастье, а я-то фсе время знала, где я, фсе время могла показать — вот граница и вот граница, а так быть не должно, Симпель, точна. Никаких границ не должно быть.

— Ммм…

Мома-Айша задремывает, но снова просыпается.

— Симпель, а Симпель? А што с радителское собрание?

— …

— Симпель!

— Ммм… а?.. родительское собрание… а…. я все устроил… Каско с нами пойдет…

— Каскоо..?

— Угуммм…

— А разве не Каско был в том фильме в прошлом году?

— Ну… ну да, ну да, ну да… но… да успокойся ты, Мома-Айша… я беру это на себя… никто Каско не узнает… с бородой деда Мороза и всякими прибамбасами…

— Да ладно, Симпель, солнышка… это твоя забота. Я в дюш.

Мома-Айша стягивает с себя узюсенькие брюки и идет в душ, где стоит необозримое число пустых флаконов от шампуня. В гостиной Лониль пытался пририсовать очки героям мультиков, бегающим по экрану телевизора, столько раз, что экран скоро станет черным целиком. Вчера после рабочего совещания Симпель взял Лониля с собой к Нафунилю, у Нафуниля всегда на готове ингредиенты для карпаччо, и пока Симпель с Нафунилем на кухне нарезали мясо тоненькими ломтиками, Лониль нарисовал черным фломастером очки новорожденному ребенку Нафуниля, и когда Нафуниль это увидел, он так громко смеялся, как Лониль никогда не слышал чтобы кто-нибудь когда-нибудь смеялся, и здесь, в гостиной Симпеля и Мома-Айши, Лониль в своей голове слышит смех Нафуниля и пытается пририсовать очки судорожно бегающим по экрану фигуркам. Он сидит на краешке журнального столика, который он придвинул к секции, где стоит телек. На его маленьких бедрах под шоколадной кожей бугрятся мускулы. Он не слышит, как неравномерно плещется вода, стекая в душе по маме Мома-Айше; он поглощен мыслью о том, как бы нацепить на собачку по кличке Рой фломастерные очки. «СТОЙ, НЕ ШЕВЕЛИСЬ, СТОЙ, НЕ ШЕВЕЛИСЬ», повторяет он про себя. Симпель снова заснул и видит сон, как они с Типтопом стягивают бесконечно длинную тогу с тела древнеримского бога, разрывают ее посередине и заворачиваются каждый в свою половину, так что становятся похожими на кончики огромной ватной палочки. У Мома-Айши в душе кровь пошла носом, но она не замечает. Она вытирается и выходит в гостиную. «ЭХ ТЫ, ЛОНИИИЛЬ…», говорит она, увидев черный экран, хотя она прекрасно знает, что смыть фломастер со стекла проще простого, в том смысле, что маленькую акцию Лониля этим утром не сравнить с тем, как он, например, обошелся с пластиковыми обоями на стенах. Лониль не реагирует на обращение Мома-Айши. Она выплескивает остатки остывшего кофе в раковину и наливает себе еще. Потом она снова бредет к Симпелю, лежащему на спине в позе, в которой должно было бы технически невозможно не храпеть; а он таки не храпит. Она голой ложится к нему под бочок, что не имеет никакого продолжения, поскольку а) он, когда ему наконец удается заснуть, спит как убитый, б) стал импотентом, присутствуя при родах Лониля, и в) по ряду причин принципиально выступает против «половой жизни» как таковой. Мома-Айша выглядит так, словно она выточена из эбенового дерева. Она погружается в сон, и ее кофе (Ява-Мокка) остывает.

Времени не больше половины одиннадцатого, когда в дверь стучится Типтоп. Лониль открывает, и Типтопу приходится кинуться в сторону, чтобы в грудь ему не попал пластиковый стаканчик, который негритенок кидает в него, как только приотворяется дверь. Глаза у Типтопа такие дикие от кокаина, что Лониль взглядывает на него аж дважды, прежде чем бежать назад к фломастерам и экрану телевизора. Типтоп суетливо спрашивает, дома ли Симпель и Мома-Айша, но об ответе он может только мечтать; расхрабрившись от принятого, он решительно проходит через гостиную и стучится в дверь спальни — отвечает ему Мома-Айша — и она не особенно рада видеть в приоткрывшейся двери лицо Типтопа. Она вскакивает с постели и выпихивает Типтопа в гостиную.

— Ти што, дурак, Типтоп… Симпель озвереет, если его разбуждают не Лониль и не я, а другие люди. Ти што тута делать?

Типтоп, все еще в кураже — кое-какие усилия нужно приложить, чтобы напугать взрослого мужика, в крови которого булькает 790 миллиграммов кокаина — оглядывает нагое тело Мома-Айши с головы до ног.

— Уйуйуй, нууубия! Смотри-ка. А у нубийской мамочки нет желания чуть-чуть потанцевать племенные танцы на кухоньке..?

Он шлепает ее пару раз по попе. Лониль фломастером по экрану производит скребущие звуки.

— Не мели чепухи, Тииптоп… чего ты… чего тибе нада… мы спим…

— А вот послууушай, Мома-Айша малышка, душка-мушка, у тех дамочек-то в гнездышке не только снежочек был, ноооо… ещееее… (Типтоп изображает фокусника, роясь в кармане куртки)… ДУРЬ!

— Ойой, говорит Мома-Айша и смотрит на кусочек серебряной фольги в пальцах Типтопа.

— Нут-ка, смотрите-ка, даа… мы теперь вдруг стали и не против, не артачимся так… нет нет… интерееесно… А вот что ты, госпожа Эйфория, на это скажешь? Nuba-woman like this? Yes? Такая вот нубийская женщина? Да? (Стараясь соблазнить, Типтоп улыбается настоенной на снеге улыбкой.)

— …Дааааокей, ладно. Но я шюточку толька буду, сафсем шюточку… вот штобы только поспааать…

— Оооокеееййй… Your choice. Как скажешь. Типтоп ухватывает ее за ягодицу, потряхивает. — В гостиной? На кухне? В сортире?

— На кукне. Мома-Айша идет в ванную и достает карманное зеркальце. На кухне Типтоп выложил распакованный порошок на кухонный стол и вытащил кредитную карточку.

— Только шмыгнем, говорит он.

— Да ладно, ладно, говорит Мома-Айша и дает ему зеркальце.

Типтоп прокладывает четыре линейки и кивает Мома-Айше. Пошевелив своими негритянскими губами, она говорит:

— Мине памееенше…

— Бу сде… Помеееньше нашей Нууубе… и побоольше старому доброму Типтопу… так, посмооотрим. Типтоп аккуратненько сгребает коричневый порошок. Мома-Айша посматривает то на героин, то на его мальчишеский, аккуратно постриженный затылок, склонившийся над требующей большой точности работой. В ожидании она кладет на него черную руку. Она слегка барабанит по нему ногтями, которые от кончиков пальцев выступают по меньшей мере на сантиметр. По коже головы у Типтопа бегут мурашки.

— А подайте мне Г… и подайте мне Е… и подайте мне Р… и подайте мне О…, Типтоп лукаво улыбается, двигая зеркальце ближе к другому кухонному стулу, и Мома-Айша садится голой попой на пластиковую обивку. Типтоп краем глаза наблюдает, как попа меняет форму, прижимаясь к подушке стула. «Черный водяной мяч», думает он, пока Мома-Айша зашмыгивает две коротеньких линейки носом.

— Спасибо, спасибо, говорит Типтоп, давая понять, что ему бы очень хотелось заполучить зеркальце назад. Он оттопыривается остальным. — Хотя я с большим удовольствием с тобой бы посношался, теперь, к сожалению, слишком поздно, говорит он с напускной серьезностью. — Мама не велит, к сожалению.

— Пойду лягу, говорит Мома-Айша.

— Да, иди себе, ложись, милочка, с д-ром Диацетилморфином, а я уж, так и быть, посижу здесь в одиночестве, притворно плачет Типтоп. Как только Мома-Айша исчезает в двери спальни, действие препарата распространяется на его мозжечок. Его энергия потихоньку-помаленьку переключается от состояния светлого и бодрого и сверхэнергичного на какое-то смутно-райское. Он шаркает в гостиную и усаживается примерно там же, где он сидел раньше в этот же день. Лониль размыл слюнями маленькое окошечко на черном экране, он сидит неподвижно и видит десятую часть мультфильма. Размер окошечка прибл. 10x10 см, оно действует гипнотически как на Типтопа, так и на Лониля. Типтоп отключается, но вновь пробуждается, вздрогнув со скоростью замедленной киносъемки. Он встает, делает несколько шагов по полу, выглядывает в одно из окон, за окном бледный свет, он ненадолго останавливается рядом с письменным столом Симпеля и смотрит в окно. Потом опускает глаза на письменный стол Симпеля. С точки зрения Типтопа это выглядит следующим образом (все разворачивается очень медленно):

…странные листки… Симпель чудак… но хороший… хороший… мне нравится Симпель… мне радостно думать о Симпеле… полка с видеофильмами… фильмы… кофе?… нет… диван… так славно сесть… вот черт, как славно… как удобно сидеть… как я невероятно удобно сижу… невозможно сидеть удобнее… хочу всегда так сидеть… никогда раньше так удобно не сидел… Лониль… Лониль, малыш… что за мышцы… Лониль… бычий затылочек… красиво… красиво с темной кожей… прикольно… выглядит таким здоровым… моя рука… моя рука тоже выглядит здоровой… красивые руки… у меня… ммм… ухоженные руки… йессс… рюкзачок Лониля… под столом… красный… синий… школьные учебники… простые задачки… они легкие… легко наклониться… легко поднять рюкзачок… книжка раз… еще книжка… арифметика? … нету?.. не найти арифметику… ну и пусть… не играет никакой роли… листок… приглашение на родительское собрание?… я смеюсь и наполняюсь радостью… хехехе… шикарное приглашение… нука, посмотрим… еще листок… написано от руки… красивый… листочек… а что тут написано… «Я вынуждена покинуть Самую среднюю школу, я вынуждена… покинуть вас… Решение принято… Повлиять… на него… вы не можете… поздно…»

Типтоп засыпает, держа в руках прощальную записку Катрины Фэрёй и не понимая, что он такое нашел.

ЁРАН ПЕРДССОН И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ КСАНАКСОМ

Ёран Пердссон, старый, костлявый, а теперь и несколько избитый отец Спидо, является генеральным директором компании ВШИ ОАО, производящей моющие средства; девиз у компании в настоящее время такой: с нами на связи — жизнь без грязи! Начинал он с самых низов — продавал мыло домохозяйкам — но у него хватило разворотливости, чтобы 1) разработать, вечерами после работы, находившись вверх-вниз по лестницам, чистящую пасту для кухни на основе моющего средства, которым он торговал; революционная добавка скребущих частиц позволила получить концентрированный вариант; 2) запатентовать ее; 3) организовать производство этой чистящей пасты, поначалу у того самого производителя моющих средств, на которого он работал и у которого воровал важнейшие ингредиенты; 4) рекламировать его в ряде женских журналов на деньги, одолженные у своего работодателя, и 5) основать собственное акционерное общество, которое на сегодняшний день пользуется широкой известностью в области производства моющих средств и располагает собственными производственными мощностями в отечестве и за рубежом. Ёран Пердссон восседает на вершине империи чистильщиков, которая даст фору таким средствам, как индезитовский MOON или джибиэловский KLEAROL. Благодаря этому у него образовалось много свободного времени. В принципе он мог бы выйти на пенсию много лет тому назад, но ему не особенно хочется отдавать предприятие в чужие руки. Когда-то Пердссону мечталось, что семейное предприятие дальше будет развивать сын, но этой мечте не суждено было сбыться.

Наркологическое резюме Ёрана Пердссона как две капли воды походит на Симпелево. Приступы страха начали сильно его допекать лет девять тому назад, и из гордости он пытался избегать приема лекарств как можно дольше, но когда число приступов страха/паники достигло пяти или более в день — а отдельные приступы стали продолжаться по часу, а то и дольше — он обратился за помощью к доктору Фрисбергу. Во время приступов Пердссон испытывал затруднения с дыханием, у него появлялось ощущение, что голова вот-вот лопнет, а сердце неконтролируемо срывалось на галоп, и д-р Фрисберг сразу посадил его на 50 мг золофта в день. Надо сказать, так случилось, что друг Пердссона, отставник Службы собственной безопасности полиции, тоже страдал от приступов паники и проч., но из-за начинавшего развиваться Альцгеймера и вследствие приема ксанакса (альпразолама) испытывал сильнейшие припадки ярости. Это привело к тому, что он предложил Пердссону остатки своих запасов ксанакса задешево — Пердссон не долго думал, позволив убедить себя в том, что ксанакс по сравнению с золофтом куда как более мощная штука, — и на настоящее время уровень злоупотребления производителем моющих средств ксанакса достиг 3 мг в день — пока. До этого его сильно разочаровал золофт, которого он под конец съедал по 100 мг в день. Он пытался выполнять три пункта золотого правила эффективного расширенного приема золофта: 1) постоянно наращивай дозу золофта; 2) перейди на прием другого антидепрессанта, с иным механизмом действия, или 3) добавь небольшую дозу тразодона (25 мг в день) к своей привычной на данный момент дозе золофта (последнее сочетание привело к тому, что либидо у него просто зашкаливало, но, поскольку он уже не был ни молодым, ни привлекательным, он не знал, что и делать, чтобы удовлетворить свою восстановившуюся подростковую сексуальность; пришлось, как миленькому, перетерпеть). Но, в общем, раньше с ксанаксом ему дела иметь не приходилось; оказалось, что действует средство выше всяческих похвал, и сейчас он больший раб ксанакса, чем когда-либо был его рабом дружок из Службы безопасности. А надо сказать, друг этот справился с самыми жестокими из своих приступов паники при помощи старого доброго каннабиса, поскольку он имеет постоянный доступ в АФГАНИСТАН, как между собой называют склад хранения конфиската полицейские, и время от времени выносит каннабис оттуда в не поддающихся обнаружению количествах. Это единственное средство, которым он пользуется с тех пор, как отказался от ксанакса, за исключением вечера, который он провел в гостях у Густава Новеля, весьма провинциального, но тем не менее пользующегося спросом архитектора неодеструктивного толка, общего друга Ёрана Пердссона и детского психолога Берлица. Архитектор Новель пригласил их тогда на ужин, за которым присутствовали — в дополнение к троим вышеупомянутым (обязательным) — графический дизайнер Клас Фриц, а также еще один мужчина, декоратор интерьеров, незнакомый никому, кроме самого Новеля. Пердссон был исполнен сил — в этот период он принимал по 100 мг золофта/25 мг тразодона — и ему просто не терпелось дать выход распиравшей его сексуальной энергии, вызванной сочетанием золофта с тразодоном. Старина Пердссон с ума сходил от похоти и распланировал вечер тщательно. Перед тем, как началось застолье, пока Новель показывал какие-то свои эскизы в плане или еще какую-то дрянь такого рода, Пердссон, под предлогом того, что ему нужно в уборную, все в той же пропорции 100 мг/25 мг влил по дозе смеси во все десять бутылок Бувиньи, которые стояли открытыми для проветривания на столике для напитков, и поскольку никто не осмелился заикнуться о том, что у вина какой-то терпкий привкус — все же это было марочное вино — то в ходе ужина, где главным блюдом подавалась зубатка, все десять бутылок были осушены. Вот тут-то все и началось. Первым, когда Новель с уже водянистыми глазами и мокрыми губами подал коньяк, заерзал на кожаном кресле перед камином декоратор. Пердссон следил за приглашенными как ястреб, и когда движения декоратора приобрели недвусмысленный характер, он расстегнул пряжку ремня и со спущенными на лодыжки штанами проковылял к декоратору. Добравшись, он воткнул свой старый, но твердый пенис в рот декоратора, которого — согласно ожиданиям Пердссона — не пришлось дважды просить заглотить его целиком. Через несколько минут детский психиатр Берлиц плотно занялся анальной пенетрацией Новеля, используя соус к зубатке в качестве смазки. Отставной служивый, со своей стороны, улегшись на спину и задрав колени так высоко, как только позволяло его дрянное физическое состояние, отдал Ёрану Пердссону приказ «ДАВАЙ МЕНЯ В ЖОПУ ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ТРАХАТЬ В РОТ ЧЕРТОВОГО ГОМИКА НА КРЕСЛЕ!» И Пердссон не заставил себя просить больше трех раз, сменил жертву и пошел наяривать. Графический дизайнер Клас Фриц стоял все время, так сказать, за боковой и онанировал. Самой удачной комбинацией, которую шести похотливым мужикам со средним возрастом 57 лет удалось составить за те 3½ часа, что они резвились, было сочетание Новеля и декоратора, каждый из которых был непреклонен во мнении о важности половой креативности. В этот вечер креативность нашла выход в форме того, что Новель отбежал к полке с журналами и принес, среди прочего, EXT/INT., VISUAL LINGO и ARCH.MAG, из которых он задумал сложить анальные дильдо, что он и осуществил, свернув журналы в виде конуса, окунув их в оливковое масло холодного отжима и введя их затем в заднепроходное отверстие декоратора. Декоратор реагировал следующим образом: «УЭЭЭОУАХХ!.. УАХХ!.. УАХ!.. ДА!.. УАХ!.. ЭТО ЧТО?.. ВИЖУАЛ ДИНГО УУХХ!??.. ДАА… УАХ… ВКАТИ МНЕ ВИЖУАЛ ЛИНГО В МОЮ ТЕСНУЮ ЗАДНИЦУ!.. ДАА…. УАХ… ХОЧУ ДИЗАЙН В ЖОПУ… ДАА!.. ЕБИ МЕНЯ А.Д. В ЖОПУ!.. ДА… ТРАХНИ МЕНЯ ЭКСТ/ИНТ-ОМ… НУУУ… ДААА… ХОЧУ ЕЖЕГОДНИК ДИЗАЙНА И АРХИТЕКТУРЫ В КИШКУ!.. НУУУ ЖЕ!..» Новель извел, можно сказать, все свое журнальное собрание, прежде чем декоратор, дернувшись, не произвел анально стимулированной эякуляции, растекшейся по тиковому полу.

Пердссоновский дружок из Службы внутренне-собственной безопасности спросил Ёрана позже, что это такое на них нашло тогда, и Ёран Пердссон стыдливо признался, что это он послужил причиной оргии; вот тогда-то отставник и отдарил остатки своих запасов ксанакса производителю моющих средств. После этого Ёран Пердссон совершенно переродился. Человек, годами отравлявший окружающим жизнь своими неврозами и беспричинными сменами настроения, внезапно стал чутким и легким в общении — травма из-за Спидо остается, возможно, тем единственным нарывом, который ксанаксу пока не удалось вскрыть — так что Пердссон считает целесообразным заглатывать 3–4 мг ксанакса ежедневно.

Симпель остановился на 2 мг в день, столько он принимает уже несколько лет. Взрывной темперамент Симпеля в том виде, как он проявляет себя сегодня, это просто семечки по сравнению с тем, по каким волнам его швыряло до того. В период взросления ему раз за разом ставили злосчастный комбинированный диагноз миодистрофия Беккера/синдром Туретта — хотя однозначными результаты анализов назвать было нельзя. Таким образом, в течение целого ряда лет Симпеля пичкали не теми лекарствами, что нужно, пока какой-то американец, подсевший на колеса, не рассказал ему, что ксанакс здорово помогает, независимо от того, чем человек болен. А заодно приемом ксанакса ему удалось свести почти на нет серьезные нарушения сна. И все это за смешную цену — попадания в цепи зависимости. В последние годы пилюли добывал Айзенманн, который пока еще облажался всего два раза — прошляпил сроки поставок; результатом этого явился такой приступ ярости со стороны Симпеля, что даже Лониль как собачонка жался к стенам типовой квартирки. Каждый раз сразу же после обеих допущенных Айзенманном промашек в его дверях возникала Мома-Айша со своим братом Ненезимом, всего через четыре месяца после ее отъезда переехавшим из Занзибара вслед за ней, по указанию папы Дэда — ведь должен же кто-нибудь присматривать за Мома-Айшей в этом большом мире; а что на роль этого кого-нибудь был выбран Ненезим, оказалось весьма кстати; голова Айзенманна вполне поместилась бы внутри одного из его бицепсов. В последний раз, ну то есть когда они второй раз заявились к Айзенманну, Мома-Айша вообще ничего не говорила, она предоставила Ненезиму разразиться потоком слов на каком-то занзибарском наречии, с вкрапленными то там, то сям «ксанаксами». Айзенманн ни хрена не понимал, но кивал и полностью соглашался. С тех пор, как Айзенманн приступил к обязанностям реквизитора, прошло всего пару недель; теперь до него дошло, что ему перепала самая вшивая работенка во всем проклятом концерне ЕБУНТ. Но у него и в мыслях не было из-за этого уйти с работы. Ему совсем не трудно понять вспышки гнева Симпеля из-за ксанакса (хотя ему и кажется, что засылать к нему нубийского брательника Мома-Айши было уж слишком и, может быть, даже не по-товарищески) — ведь и сам Айзенманн — не вполне невинная головушка, кушает антидепрессант буспар. Свой буспар и ксанакс Айзенманн обычно покупает у одного и того же чувака — иными словами, работа реквизитором не особо подогревает желание ограничить прием буспара, если принять во внимание, сколь часто встречаются Айзенманн и Колесник (поставщик). А это два раза в неделю. Самое меньшее. Выбор у Колесника самый экзотический во всей на хрен Скандинавии, и для такого податливого парня, как Айзенманн, стоять и смотреть, как Колесник взвешивает колеса самых разных цветов, не купив и себе заначечку, — это не фунт изюму.

Вчерашний вечер, то есть вечер после рабочего совещания, Ёран Пердссон провел дома в своей квартире. Он тщательно забинтовал след укуса, оставленный Лонилем на его икре. Тут он ощутил какое-то напряжение, и сначала попытался сам помассировать себе мышцы затылка, но вскоре перешел на классическую мастурбацию, единственный способ снять напряжение, а в дополнение к такой удачной идее он в течение 4½ часов смотрел подряд сменяющие один другой порновидеофильмы, а также с аппетитом кушал ксанакс. Сегодня, в субботу 12-го декабря, он спит до трех часов дня.

СНОВА У СИМПЕЛЯ, МОМА-АЙШИ И ЛОНИЛЯ

Мома-Айша еще не заснула. Она лежит в своей двуспальной кровати в настоящем героиново-толерантном настроении и слушает Лониля, который как идиот стучит колпачком фломастера по экрану телевизора. Ей часто приходит в голову мысль, что героин делает тебя более толерантным, чем рождение ребенка. Время от времени она перекатывает голову влево, смотрит на Симпеля и поглаживает его по груди и по лбу. Он лежит совершенно неподвижно. Кажется даже, что он умер. Мома-Айше приходится пристально приглядываться к его грудной клетке, чтобы убедиться, что он на самом деле дышит. Время приближается к двенадцати, и Мома-Айша знает, что скоро он проснется. На тумбочку рядом с кроватью с его стороны, поверх штабелей всяческого подозрительного чтива (там всё, что угодно, от космологии Маврикия до научно-популярных трудов Ландау и Кумера) она поставила пузырек с ксанаксом, рядом положила его курительные принадлежности; ей-то хорошо известно, что после 8–9 часового сна действие ксанакса на его центральную нервную систему ослабло; баланс (или дисбаланс) веществ необходимо восстановить, как только он проснется, хотя бы ради лада в семейной жизни.

Несколькими минутами позже Симпель распахивает глаза и приподнимает верхнюю половину тела, как вампир в гробу. Он уж начинает было ругаться и шипеть, но тут его взгляд, светящийся недостатком химического стимула, падает на пузырек с ксанаксом; он хватает пузырек и, спотыкаясь, бредет через гостиную в ванную. Он заглатывает 1 мг, выливает поставленный Мома-Айшей кофе и ставит свежий. В бестолковом хождении голышом и курении, пересыпаемыми ругательствами, проходит более четверти часа, и тут он замечает Типтопа, который сидя спит на дерматиновом диване в верхней одежде, опустив подбородок на грудь. «Торчок чертов», думает Симпель, идет в спальню и натягивает на себя привычный камуфляж нормального человека. Застегивая штаны, он ухватывает рукой жир на пузе, скромненькая такая жменька, и думает про себя, что в общем и целом совсем не плохо для сороковника суметь набрать так мало лишних килограммов, но, в общем, один черт, думает он, чихать я хотел на то, как я выгляжу, думает он дальше, и гонит от себя все мысли, пока взгляд его не упирается в голую Мома-Айшу; тогда он думает, что ему чихать и на то, как она выглядит, но то, что она выглядит так, как выглядит, тоже не лишнее. Потом он уходит в гостиную.

— Лониль, есть хочешь? Карпаччо?

— Ага.

Симпель приносит чашечку кофе для себя и полностью забывает о еде. Затем он усаживается на диван рядом с Типтопом и курит. Ксанакс начинает проникать в спинной мозг, и он чувствует себя окей. Задевает Типтопа коленом, и секунды через три-четыре Типтоп реагирует на толчок. После долгих неудачных попыток он приоткрывает глаза, еще дольше старательно фокусирует взгляд и, сумев в конце концов навести его с необходимой резкостью на лицо Симпеля, издает нечто среднее между хмыканьем, стоном и улыбкой.

— Приветик, говорит он.

— Что, спишь, значит, сидя, торчок чертов, говорит Симпель.

— Ммм…

— Мог бы уж для приличия уличную обувь снять.

— Ммм… кивает Типтоп.

— Так какого черта ты тут расселся, а?

— Ээээ… яааа…, говорит Типтоп в нос голосом героиниста.

— Не, блин, это я так, прикалываюсь, Типтоп, детка… Я, мать твою, высоко ценю, что ты зашел на мой день рожденья, не все его помнят, это ты, блин, так и знай, ты меня просто удивляешь иногда, Типтоп, блядь, спасибо тебе. Каско, едри его, и не вспомнит небось.

Симпель улыбается Типтопу необычно приветливой улыбкой.

— Ааэээблин… да ничего. Не стоит благодарности… Симпель. Поздравляю, кореш…

— Ах ты сука врун поганый, не пизди сволочь чертова, Типтоп, блядь, никакой у меня сегодня к черту не день рожденья, ты, мать твою, жополиз засраный, Типтоп, ну ты и слизняк. Елки зеленые, Типтоп, я даже и не подозревал, что ты такой сучий лицемер, да уж черт подери…

— Да ну, брось ты. Симпель, ну че ты зудишь, хрен, что у меня, список, что ли… всяких там дней рожденья у народа… юбилеев, всякого фуфла… че уж ты так из-за этого расходился, подумаешь…

— Заткнись, я собирался проверить, какой же ты трус на самом деле, и уж ты не подкачал, всем трусам трус, да, стыдно. Мразь ты.

— А чё я?

— Да ты врешь как сивый мерин… просто так, на ровном месте… трусливый подонок…

— Да ладно… ладно… ладно… ну, ты победил, Симпель… Поздравляю от души. Я трус. Ну и что из того, мать твою?

Типтоп кладет на стол прощальную записку от Катрины Фэрёй; он так и заснул, с запиской в руках. Симпель вскидывается:

— А это что такое? Поздравительная открытка для меня?

— …А хрен его знает… нашел это в рюкзачке твоего черномазенького отпрыска. Типтоп кивает на Лониля, который снова зачирикал чистое оконце на экране. Симпель смотрит на мальчонку, смотрит на экран, начинает вопить: «…Лониль! Офигеееел! Да ты что себе…», но снова смотрит на листок и совершенно забывает о выволочке. Он читает записку про себя, время от времени восклицая что-то.

— … Ни фига!?.. Ну и черт!.. больше вы от меня ничего не дождетесь?!.. Че?.. Во блин!.. Прощайте?.. Катрина Фэрёй?!.. Типтоп… ТИПТОП!.. Откуда у тебя эта бумажка? ЭЙ, ТЫ!?

— А?.. Аа… в рюкзачке Лониля…

— А?.. В рюкзачке Лониля? Нет, этого только не хватало… В школьном рюкзачке?

— А у него их что, много, что ли?

— Да нет, вот черт… Катрина Фэрёй… Помнишь это имя, Типтоп?.. А?.. Я же читал об этом в газете! Это же училка Лониля… Хрен… Та, что пропала… Ты слышал об этом, Типтоп? Что пропала училка Лониля…

— Да отдохни, Симпель. Если бы это была училка Симпеля, тебе бы позвонили… ведь если классный воспитатель внезапно исчезает, то родителей учеников всегда извещают… еб твою, ты что, думаешь, они в этом заведении совсем дебилы, что ли, а, Симпель?

— Да уж порядочные дебилы… но я же трубку не снимаю, усекаешь? Когда звонят из школы и на дисплее высвечивается номер вонючей школы, то я трубку, едри их в качель, не беру, усек? Вечно у них какой-то геморрой насчет Лониля, я об этом не желаю ничего знать, они же, суки, каждый божий день звонят. Вроде бы еще и пары недель не прошло, как она пропала… ну-ка, какое там число у нее… 28-е октября… вот, ровно две недели назад… ДА ЕЕЕЕБ ЖЕ ТВОЮ МАТЬ, ТИПТОП, это же ее на хер прощальная записка. Типтоп! Да что ты сидишь как баран, спокойненько так. Лониль приволок с собой ее прощальную записку! Слышишь ты? СЛЫШИШЬ ТЫ? Это мощно, Типтоп. Вот чего они затеяли такое крутое расследование и всю эту дрянь… они же не нашли ее следов, никаких. А, блин, только этого мне не хватало… Лониль… ЛОНИЛЬ!.. Мне нужно тебя спросить кое о чем, Лониль… ЛОНИЛЬ… ДА СЛЫШИШЬ ТЫ!?!

— Ага…

— Ииэээ, послушай, Лонильчик? старается Симпель говорить сладким голосом. — Лонильчик, помнишь, кто это — Катрина Фэрёй?.. Эй?.. Лониль… ЛОНИЛЬ! ДА ОТВЕЧАЙ ЖЕ!

— А? говорит Лониль.

— Катрина Фэрёй… КАТРИНА Фэрёй! Знаешь, кто это, Лониль, малыш? А? НУ?

— А? говорит Лониль.

— ЛОНИЛЬ! ПОВЕРНИСЬ КО МНЕ! Ну же, Лониль! Повернись ко мне, когда я с тобой разговариваю! НУ ЖЕ, ЛОНИЛЬ!

Лониль не реагирует. Симпель поднимается с дивана и подходит к сыну.

— ЛОНИЛЬ!.. ЛОНИЛЬ!.. НУ-КА, ДАВАЙ, ВЫКЛАДЫВАЙ!

Он ухватывает Лониля под мышки, пытаясь приподнять его, но Лониль, как только Симпель дотрагивается до его ребрышек, дико взвывает и пытается зубами цапнуть за руку ненавистного биологического отца. Симпель вынужден отпрянуть.

— СУУУКААА! Вопит Симпель. — МАНЬЯК СУЧИЙ, А НЕ РЕБЕНОК! ЛОНИЛЬ, МНЕ НУЖНО С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ГОВОРЮ?

— Ага, говорит Лониль.

— Чудненько. Отлично. Отлично. Я тебя сейчас спрошу…

— Ага.

— Чудненько. Окей. Ведь тетенька по имени Катрина Фэрёй была твоей учительницей в школе? Да? Она была твоей классной руководительницей? Была ведь? Катрина Фэрёй была твоей классной руководительницей в школе? А? Была? ТЫ ЧЕ ОГЛОХ ЧТО ЛИ ГАД МЕЛКИЙ ВСЕ НЕ МОГУ БОЛЬШЕ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ! СЕЙЧАС СВИХНУСЬ!

— Агаааааа, говорит Лониль.

— ЧЕГО? ДА? Была, значит, Лониль? Ты на это ответил своим ага? Что Катрина Фэрёй была твоей классной в школе?

— Агаааааа, говорит Лониль.

— Это правда? Отлично, Лониль! Хороший мальчик! Так что она была твоей учительницей?

— Агаааааа.

— Отлично, Лониль! Молоток! Но вот ты посмотри, Лониль. Симпель сует ему записку. — Эй, Лониль! Посмотри, вот тут бумажка, которую дядя Типтоп нашел в твоем рюкзаке… вот она… посмотри на эту бумажку, Лониль… пожалуйста… ЛОНИЛЬ!.. Посмотришь на бумажечку?.. Лонильчик, миленький?.. вот так, да… эта бумажечка, которую дядя Типтоп нашел в твоем рюкзаке… она у тебя откуда? А, Лониль?.. где ты ее подцепил? Лооониииль… Отвечайже… Ответь, Лониль… ОТВЕЧАЙ!.. ОТВЕЧАЙ! ОТВЕЧАЙ! ОТВЕЧАЙ! ЛООНИИЛЬ! ОТВЕЧАЙ, ОТКУДА ТЫ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ ПРИВОЛОК ВОТ ЭТУ САМУЮ ПОГАНУЮ БУМАЖКУ! ОТВЕЧАЙОТВЕЧАЙОТВЕЧАЙ!

— Из учительской.

— ЧТО? Из учительской? Это как? Из школы? Из учительской? А?

— Агааааааа…

— Ага? И ты ее взял, да и все? А? Как это получилось, Лониль? А? Что ты делал в учительской? Эй… Лониль? Как она к тебе попала? А?

Лониль отводит глаза от черного экрана, похоже, что он и вправду старается вспомнить:

— Эээ… Мы с училкой были там…

— Ты зашел вместе с учительницей в учительскую? Тебя она… тебя Катрина Фэрёй привела с собой? Так это было?

— Агааа.

— Потому что..? Почему, Лониль? А? Почему она привела тебя с собой в учительскую? Лониль? Почему?

— Директор хотел поговорить…

— С кем..?

— Со мной…

— Директор хотел с тобой поговорить? Хороший мальчик! С тобой директор хотел поговорить… а потом что? Что случилось? Катрина Фэрёй зашла в кабинет вместе с тобой? А? Зашла?

— Не…

— Она осталась ждать за дверью? А? Так было?

— Ага… не знаю…

— А потом..? Потом что..? Что случилось, Лониль?

— Эээ… ну, я потом вышел… и взял эту бумажку со стола…

— Чего? Бумажка лежала на… на… на… столе в учительской, когда ты вышел, и ты ее взял? Так было? А?

— Агааа…

— Иии никто не видел, что ты взял бумажку? А? Никто не видел, как ты берешь эту бумажку? А?

— Эээхехе… не-а.

— И директор тоже?

— Не-а…

— Ооокееййй… окей… окей… послушай, Типтоп… вот хоть убей, нигде в газетах не писали ничего, блин, что была какая-нибудь прощальная записка… ну-ка посмотрим, что здесь написано… эээ… вот… «но теперь случилось так, что я вынуждена осудить самое себя…» А? Ну что ты скажешь, Типтоп? И они ведь кучу следователей бросили на это дело, вообще всякой хрени… вроде как они разрабатывают версию киднэппинга, или как там его, блин… вот бляаааадь… а эта ее чертова прощальная записка у нас? Что ж нам с ней делать, Типтоп? А? Да ты слушаешь меня или нет..?

— …Да слуууушаю… слууушаю …, говорит Типтоп, выныривая из сладчайшего дремотного героинового сна и погружаясь в него вновь. Человек, находящийся под воздействием героина, воспринимает больше, чем полагают многие. — Конешно… конееешно…

— Так что же делать-то? А? Если нас вдруг застукают с этой чертовой запиской в кармане, то уж хлопот не оберешься. Будут во все совать свой нос… кто же Лонилю-то поверит, а? Ну..?

— Да хрена ли я знаю… хохохо… уж это не я сделал, во всяком случае… хехе…

— Да и не я, блин… хехехе.

Симпель перечитывает записку еще пару раз. Типтоп мееедленно закрывает глаза. Голова его опускается к грудной клетке. Симпель сидит и смотрит на спину Лониля, который снова отвернулся к черному телевизионному экрану.

— Остается только одно — помалкивать о том, что мы эту сраную бумажку нашли, говорит Симпель. Типтоп мееедленно открывает глаза.

— А?.. дадаа… да… помалкивать… согласен… ммм…

СУББОТА, 12 ДЕКАБРЯ, 16.30. В САМОЙ СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ

По причине произошедшего накануне инцидента с нервным срывом у замещающей Катрину Фэрёй учительницы, преподавательский состав созван в субботу на чрезвычайное заседание. Собрание ведет детский психиатр Берлиц, поскольку именно он больше всего времени проводил наедине с Лонилем. Кроме того, он же осуществил дополнительное глубокое обследование мальчика. Специально по этому поводу пригласили производителя моющих средств Ёрана Пердссона. Он должен вынести профессиональное заключение относительно начириканных фломастером на стенах во всех коридорах всей школы, а также в четырех классных комнатах и кабинете 217 (на кафедре Берлица) линий. В коридорах их несколько раз пытались закрасить, но у наполнителя фломастеров, к несчастью для Самой средней школы, есть свойство проступать снова через бесконечное число слоев краски. Пердссон с его многолетним опытом работы в области производства моющих и чистящих средств накопил значительные знания в этой сфере, в том числе и в том, что касается проблемы граффити.

Именно на конференции по региональной политике, где впервые был поставлен вопрос о дорогущей кампании Берлица БЕЙ СВИНЕЙ, Берлиц и Пердссон и познакомились. За месяц или два до начала кампании Берлиц случайно прочитал в газете статью «Урезан бюджет — прекратили мыть», содержавшую высказывания Пердссона. Берлиц в тот же момент понял, что нашел будущего соратника. В статье было напечатано следующее:

РУКОВОДСТВО ЭЛЕКТРОТРАНСПОРТА УДАЛЯЕТ ГРАФФИТИ ТОЛЬКО В ЦЕНТРЕ

Урезан бюджет — прекратили мыть

СТАНЦИИ МЕТРО ПОДВЕРГЛИСЬ НАБЕГАМ ТАГГЕРОВ И БЫЛИ ЗАПАЧКАНЫ КРАСКОЙ ИЗ БАЛЛОНЧИКОВ. ПОСЛЕ ЭТОГО СТАНЦИИ ПОМЫЛИ И ПЕРЕКРАСИЛИ. СРАЗУ ЖЕ ОНИ БЫЛИ ИСПАЧКАНЫ СНОВА. ТАК ПРОДОЛЖАЕТСЯ УЖЕ ТРИ НЕДЕЛИ.

После того, как значительно были урезаны средства, выделяемые Руководством электротранспорта на борьбу с граффити, таггерам предоставилась возможность резвиться на территории метро, не опасаясь, что их художества будут смыты. Граффити большой площади не удаляют. После того, как Руководство электротранспорта внезапно приняло решение не выделять средств на удаление граффити, следят только за состоянием центральных станций. Те же станции, где проживают основные массы, несут ущерб из-за того, что «лицом» системы электротранспорта считаются центральные станции.

Сокращение на 70 %. Драматическое снижение выделяемых средств началось в мае. До этого времени удалением граффити занималось до шести человек, работавших на полную ставку. Все загрязнения удалялись в течение 24 часов. Теперь же на полной ставке отмыванием грязи со стен станций занимается всего два человека.

— По моим прикидкам, мы снизили финансирование работы по противодействию таггерам на 70 % по сравнению с прошлым годом, заявляет Пейд Однаски, руководитель отдела по связям с общественностью службы путей управления электротранспорта. С мая внимание уделяется только станциям, расположенным в центре.

— Мы лишь спорадически удаляем граффити с периферийных станций. Нам приходится отдавать предпочтение центральным станциям, говорит Однаски. По его словам, станции, расположенные на отдалении от центра, неделями рискуют оставаться засвиняченными.

Бригада по уничтожению граффити в отчаянии.

Действующая в составе управления электротранспорта бригада по уничтожению граффити в отчаянии. «Бюджетной резней» называет такое резкое сокращение ведомственная газета управления электротранспорта. В последнем выпуске «Путевых новостей» ответственный за уничтожеение граффити на электротранспорте, Ёран Пердссон, высказывается откровенно:

— Я не знаю, что и подумать. У нас практически отобрали весь наш бюджет.

Можем потерять. Год тому назад Ёран Пердссон с сотрудниками позиционировали себя как передовиков в деле удаления граффити в масштабах всей страны. Чтобы набраться опыта у Бригады по уничтожению граффити управления электротранспорта, приезжали коллеги не только из других городов, но и из-за рубежа.

— Теперь же существует опасность, что с таким трудом наработанный опыт будет утрачен, опасается Пердссон. Вряд ли нам удастся уделять внимание отдаленным, а также небольшим станциям. Все линии выглядят удручающе, мы в нашей бригаде лишены необходимых средств, а хулиганью дан зеленый свет, они могут творить, что хотят.

— Ну что за дела! Что, решено дать полный вперед этому свинству, этому разгулу, этому кошмару! Это невыносимо! шипел Берлиц себе под нос, склонясь над газетой. Он схватил трубку, узнал в справочном номер телефона Пердссона, позвонил по этому номеру, и на другом конце живо откликнулся Пердссон. Завязался разговор, и оба собеседника настолько были согласны друг с другом, что вполне могли поменяться, скажем, каждым вторым словом в своих рассуждениях о политике в отношении граффити. Вскоре Берлиц посвятил Пердссона в свою идею повести, как он выразился, «твердую как гранит кампанию против засвинячивания города», и эту идею Пердссон на другом конце линии принял на ура. Тут же, не откладывая в долгий ящик, они назначили друг друга председателем и спикером, соответственно, и когда настал великий день, Пердссон свою коронную речь держал с блеском; посреди выступления голос у него сорвался, и несколько раз он сбивал костяшки правой руки о трибуну. Детский психиатр Берлиц вскочил, аплодируя — и только он один — в тот самый момент, как Пердссон, у которого даже дыхание перехватило, сложив руки крестом на груди, завершил выступление следующим призывом: «Наш город будет выглядеть достойно, он будет сиять и блистать чистотой, ЧЕГО БЫ ЭТО НИ СТОИЛО!»

С тех пор контакт между Берлицем и Пердссоном не прерывался, и общались они не только по делу — расцвела их дружба, и присутствие Пердссона на таком чрезвычайном мероприятии, как посвященное Лонилю сегодняшнее собрание педагогов Самой средней школы, само собой разумеется. Собранию предстоит обсудить три основные темы:

1) Нервный срыв временного преподавателя. Те из коллег, что вчера, в пятницу, наблюдали ее нервный срыв, присутствуют здесь и сегодня. Берлиц ведет их перекрестный допрос и заставляет их подробно рассказывать, в чем же этот нервный срыв проявился. Его лоб обретает профессиональную нахмуренность, и он тщательнейше перебирает возможные диагнозы. Персонал психиатрического отделения, куда госпитализировали девушку, пока еще не сумел поставить диагноз. Что они сумели, напротив, так это напичкать временную по горло седативами, чтобы она прекратила так жутко рыдать и выть. Преподавательский коллектив школы уже пришел к выводу, что Лониль сыграл здесь центральную роль, поскольку единственным, что ей удавалось выговорить во время припадка, было его имя. Берлиц напрягает мозги: «Надо бы нам тщательнее сформулировать диагноз», говорит он, «потому что если нам удастся определить ее заболевание, то мы уже продвинемся далеко в своей работе, нацеленной на избавление от этого… этого элемента, этой опухоли! В нашем заведении мы не можем держать учеников, которые подвергают опасности жизнь и здоровье преподавательского коллектива!» Он принимает аплодисменты, Пердссон издает на три-четыре хлопка больше, чем остальные. Никто не предлагает навестить временную на больничной койке.

2) Лониль как таггер. Преподаватели отправляются в обход с инспекцией; заканчивается это пламенным выступлением Пердссона о необходимости разделаться с тем, что он называет «хаотизирующей и терроризирующей швалью». Он так распаляется, что рана на ноге начинает свербить и дергать. Он настолько погружается в свою очистительную идеологию, что одному из учителей приходится любезно попросить его представить, наконец, то профессиональное заключение, ради которого его, собственно, и приглашали. Пердссон неохотно закругляет эту часть выступления, чтобы перейти к гипотезам помывочно-технического свойства. Далее дается оценка того, как предотвратить продолжение Лонилем террористических действий, в частности, на обсуждение выносятся следующие предложения: а) оштрафовать родителей, а также потребовать с них возмещения расходов на поддержание чистоты; б) обыскивать Лониля каждое утро и конфисковать все рисовальные принадлежности; в) применять различные формы наказаний, направленных непосредственно на Лониля (не пускать его на перемены, не пускать на физкультуру, не пускать играть два жалких часа в неделю в комнату с подушками, не брать ни на какие экскурсии и т. д.; г) исключить.

Принимаются все пункты, кроме г), с которым решили повременить на случай, если окажется, что а), б) и в) оказали свое профилактическое воздействие.

3) Список литературы по детской психологии, составленный Берлицем. Берлиц выбрал свои самые-самые любимые книги по детской психологии и выписал их списком на листок бумаги. Еще он сочинил проект письма Симпелю и Мома-Айше, в котором все указанные труды им предлагается купить без уплаты налога на продажу, если они их купят через посредство школы. На листке со списком книг перед каждым названием он поместил квадратик, где нужно поставить галочку, а в низу страницы написано: «Да! Пришлите мне отмеченные галочкой издания без уплаты налога на продажу с тем, чтобы я научился справляться с собственным ребенком!» Предложение послать список родителям Лониля принимается без обсуждения. В тот же день список отсылается.

Совсем перед тем, как расходиться, принимается решение предоставить Лонилю, с осуществлением всех указанных мер, испытательный срок до Рождества. Если к тому времени, то есть прибл. за 8 дней, ситуация не улучшится, то с 1-го января включительно он будет исключен из школы, и с той же даты школа снимет с себя ответственность за дальнейшее обучение и воспитание Лониля.

После собрания Берлиц и Пердссон тихими голосами переговариваются в коридоре. Пердссон проглотил в туалете для мальчиков 1 мг ксанакса, разволновавшись при провозглашении своего призыва к чистоте. Действие препарата уже ощущается в организме, и, ведя сдержанную беседу с Берлицем, он не моргая смотрит в прищуренные глаза психиатра. Берлиц, со своей стороны, правый локоть обхватил левой рукой, а правой рукой поглаживает ухоженную бородку. Он кивает в ответ на то, что говорит ему Ёран Пердссон. Сегодня детский психиатр совершил кое-что рискованное; он втихаря надел под костюмные брюки женины панталончики, но знает об этом только он сам. Пердссон говорит, жестикулируя, потом наклоняется и задирает штанину. Берлиц нагибается, рассматривает забинтованную ногу, кивает озабоченно и понимающе. Пердссон продолжает говорить, потом опускает голову и трясет ею, печально так, наконец, хватается за лоб. Берлиц кладет руку ему на плечо и говорит: «Хотя вчера все плохо обернулось, Ёран, но теперь они у нас в руках. Точно тебе говорю, Ёран! В руках! Немного терпения, и они у нас попляшут…»

У СПИДО, 17.00

После вчерашнего рабочего совещания Спидо направился прямиком в Соплю. Там он тусовался до самого закрытия. Потом поехал на такси к себе домой.

Теперь он лежит в постели и смотрит на чудесные, чудесные волосы Перниллы, змеящиеся по подушке. Он смотрит на ее чудесные, чудесные скулы, и на тонкую, тонкую шейку. Лежа на спине, она беззвучно спит. Спидо еще не привык просыпаться рядом с ней. Он лежит так и смотрит на нее уже больше часа.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 14 ДЕКАБРЯ. 10.15

— НУ И ДДДЬЯВОЛЬЩИНА! НУ ДО ХРЕНА ЖЕ РРАЗДРАЖАЕТ! шипит Симпель. Он только что спускался к почтовому ящику и достал письмо, посланное из школы в субботу после чрезвычайного заседания. Листок дрожит в его руке. Вот что он видит:

ВИРДЖИНИЯ М. ЭКСЛАЙН:

ИГРОВАЯ ТЕРАПИЯ В ДЕЙСТВИИ (ДИБС В ПОИСКЕ СЕБЯ)

ПАЛЛЕ БЕНДСЕН:

ШКОЛОФОБИЯ

МАРГАРЕТА БЕРГ БРОДЕН:

МАТЬ И ДИТЯ НА НИЧЕЙНОЙ ЗЕМЛЕ: ВМЕШАТЕЛЬСТВО В ГРУДНИЧКОВОМ ВОЗРАСТЕ

МАРИАНН ЛЕДЕРБАУМ:

ДЕТСКАЯ И ЮНОШЕСКАЯ ПСИХИАТРИЯ: РЕБЕНОК В СЕМЬЕ — СЕМЬЯ В ОБЩЕСТВЕ

ЭРИК ХОМБУРГЕР-НОЙМАЙЕР:

ДЕТСТВО И ОБЩЕСТВО

АНН-МАРИ РИПЛИ:

ИГРОВЫЕ МОМЕНТЫ: ТЕРАПИЯ ДЛЯ ПСИХОТИЧЕСКИХ ДЕТЕЙ

ПЕТЕР ТОМСЕН:

КОГДА МЫСЛЬ ПРИНУЖДАЕТ: ДЕТИ И ЮНОШИ С СИМПТОМАМИ НАВЯЗЧИВЫХ СОСТОЯНИЙ

МАДЛЕН РАМБЕРТ:

ИГРА В КУКЛЫ В ДЕТСКОЙ ПСИХОТЕРАПИИ

МАДЛЕН ШЁЛЬД:

«Я ЛУЧШЕ УМРУ»: О ПОПЫТКАХ САМОУБИЙСТВА СРЕДИ ДЕТЕЙ И МОЛОДЕЖИ

МЭРИ ТЕОФИЛАКИС:

ДОМ, ГДЕ ЛЕЧАТ? О ПСИХИАТРИЧЕСКОМ ЛЕЧЕНИИ ДЕТЕЙ В СТАЦИОНАРЕ

ИНГА ТУРМАН:

С РУКОЙ НА СЕРДЦЕ: ЗАБОТА О МАЛЕНЬКОМ РЕБЕНКЕ, ПЕРЕЖИВАЮЩЕМ КРИЗИС.

ХАРАКТЕР И ОБЩЕСТВО.

БОЛЕЗНЬ, ДУША И ОБЩЕСТВО.

ПРОЧЬ ИЗ ЛАБИРИНТОВ ХАРАКТЕРА. РЕШИТЬ ПРОБЛЕМЫ ВО СНЕ

ХОЛ КРОЙЦ:

ПРОЩАЙ, ОКРУЖЕНИЕ: КОГДА НАШИ ЛЮБИМЫЕ УХОДЯТ В СЕБЯ

ПЕТТЕР АСЛЕСТАД:

ПАЦИЕНТ КАК ТЕКСТ: РОЛЬ РАССКАЗЧИКА ПРИ ВЕДЕНИИ ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ В ПСИХИАТРИИ

ХАРОЛЬД БЛУМБЕРГ:

ОППОЗИЦИЯ — ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ? ПСИХИАТРИЯ НА СЛУЖБЕ ПОЛИТИКИ В РОССИИ

ЮХАН БЕРМЕРБЕРГЕР:

ВЕРНЫЕ ПУТИ И ЛОЖНЫЕ СЛЕДЫ В ПСИХИАТРИИ

ДЭВИД КУПЕР:

ПСИХИАТРИЯ И АНТИПСИХИАТРИЯ

ЧЕРСТИН ЭРИКССОН:

ДВУСМЫСЛЕННАЯ ЗАБОТА. РАЗВИТИЕ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ СЛУЖБЫ

ТОЛЛАК БЕКК:

БЛАГОДАРНАЯ ДУША: ВВЕДЕНИЕ В ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ ТЕРАПИЮ

МИШЕЛЬ ЖОАКЭН:

ДАВЛЕНИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ: РЕАКЦИЯ РЕБЕНКА НА ОКРУЖАЮЩИЙ МИР

«Да! Пришлите мне отмеченные галочкой издания без уплаты налога на продажи с тем, чтобы я научился справляться с собственным ребенком!»

Этот список вместе с письмом Симпель читает в лифте, поднимаясь с первого этажа, но к тому времени, как он подходит к письменному столу, все послание уже изодрано в клочки. Он не ленится даже плюнуть на обрывки бумаги, когда они уже покоятся в мусорной корзине. Упершись обеими руками в стол — склонившись и свесив голову — он посылает Берлицу такие страшные проклятия, какие только в состоянии изобрести. Так он стоит, пока пульс не снижается примерно до 100; он заходит в ванную за ксанаксом и в своем почти непредсказуемом состоянии решает, что пора дать толчок проекту ДУХОВНОСТЬ. Концепт разработан, оборудование закуплено. Симпель сомневается, что у него есть время для переезда на другую квартиру; он подумывает, не отказаться ли на этот раз от бонусового проекта ДОСТАНЬ СОСЕДА, и решает так и поступить; такое решение он обосновывает для себя тем, что ДУХОВНОСТЬЮ следует заняться сегодня, в качестве непосредственного ответа на обращение Берлица. Он тут же начинает подготовку. «Тут речь идет о немедленной расплате» говорит он себе, «нет, не долго им, козлам, придется ждать возврата их отстойной квитанции. Total commitment[3]». Он листает телефонный каталог и на желтых страницах, в рубрике ‘дизайн’, находит строку ТЕКСТИЛЬ 16. Потом он набирает номер и ждет ответа. Он уже начинает думать о том, что у него 2½ года не было эрекции, как на другом конце отвечает кто-то из работников культуры.

— ТЕКСТИЛЬ 16.

— Ээ, добрый день, мне бы хотелось поговорить с Моникой Б. Лексов, если позволите. Она ведь у вас арендует помещение, верно? Симпель постарался говорить приятным, убедительным голосом.

— Да, у нас, секундочку, я только переключу Вас на ее студию.

— Конечно, большое спасибо… Симпель то скребет в паху, то рисует шариковой ручкой крестики на листе бумаги. «Просто чудо, что долбаные дизайнеры, мать их, так рано очутились на месте», думает он. Проходит каких-нибудь 30 секунд, и Моника снимает трубку.

— …Да, Моника у телефона?

— Моника Б. Лексов?

— Да..?

— Дизайнер по текстилю?

— Да..?

— Ага, ну добрый день, меня зовут Вольфганг Парсон. Мне принадлежит галерея ГАЛЕРЕЯ ВОЛЬФГАНГА ПАРСОНА. Да Вы, вероятно, наслышаны?

— Эээ… к сожалению, нет..?

— Нет… да, в общем-то, и неудивительно… у меня там не то чтобы переизбыток дизайнеров, если можно так выразиться… хе-хе-хе…

— …хе-хе… и что же..?

— Да, видите ли, искусство, или, как я предпочитаю говорить, современная эстетическая практика или прикладная критическая теория, как ни назови, не особенно много общего имеют с дизайном текстиля, на мой взгляд… или же наоборот… но поймите меня правильно — живопись ведь тоже… так ведь можно сказать… хе-хе…

— …Эээнну… но… а вы по какому поводу звоните?

— Да вот, попробую получше объяснить… я в своей галерее выставляю главным образом объекты новейших категорий эстетической практики… будь то реляционные эстетики, мягкие модернисты, самплеры… интервенционисты, спонтанные концептуалисты, пост-текстуалисты, локореференциалисты… и так далее, ну вы понимаете… локореспонсивисты, локонеглектики, институциональные критики всяческого рода, социоутилитаристы, псевдо-дискурсивисты, контекстные флактивисты, более традиционные видео-художники, всевозможные художники-аппроприционисты… инсталляторы… ну и так далее… критическая культурная практика как таковая… да вы, конечно, понимаете… вы ведь понимаете, какой тут расклад, так скажем..?

— …да..?

— Впрочем, я тоже не большой мастер по части этих категорий… хе-хе… да, пора, наверное, перейти к делу… у меня к вам, в общем-то, совсем простой вопрос. Дело в том, что я тут просматривал у одного знакомого каталог, в котором помещены изображения некоторых ваших работ… и они меня очень заинтересовали…

— …Да? Серьезно?.. но… в каталоге? Я не пуб…

— Аааххх, никак не вспомню, как он там назывался, но неважно, я для себя Ваше имя отметил… ведь вас так зовут, верно… Моника Б. Лексов?

— Так…

— Да, тогда мой вопрос совсем простой. Я этим вечером буду в городе, и только этим вечером, и вот хотел просто-напросто узнать, не могли бы вы мне показать и другие ваши работы, может быть, вы могли бы сегодня это сделать… или, короче говоря… не мог бы я сегодня посетить вашу студию? Сегодня?

— Да… да… да, разумеется! Но… когда?

— Нну, а когда вам удобнее?

— Эээ — я сейчас по большей части почти весь день провожу в студии, ну и тогда, наверное, вы можете придти, когда вам удобнее, скажите, во сколько?

— Ну тогда давайте в шесть, Моника, вам подходит это время? У меня тут встречи до пяти часов, понимаете ли, так что я раньше шести, пожалуй, не успею. Или подождите-ка… давайте договоримся на половину шестого. Как, годится, Моника?

— Да… Чудесно! А адрес у вас есть?

— Да-да, если это тот же, что указан для ТЕКСТИЛЯ 16, так?

— Да, да. А… моя студия в помещении 309.

— Прекрасно, Моника! Тогда увидимся в половине шестого!

— Да!

— До встречи!

— До встречи!

«ПИЗДА ВОНЮЧАЯ!» шипит Симпель, едва успев положить трубку. Несколько минут он сидит и калякает на своей бумажке, прежде чем ему удается перестроиться. «Это тебе даром не пройдет. Любезность и харизма будут оплачены болью и слезами! Держись, Симпель! Держись! Этим вечером ты будешь вознагражден. Сожми зубы и гладь собаку по шерстке столько, сколько необходимо. Ты будешь вознагражден, Симпель. Ты будешь вознагражден». Потом он встает, одевается и уходит. Он делает большой крюк через центр, площадь Оперы, мимо зданий парламента и выходит на улицу С-, где располагаются студии ЕБУНТ. Чтобы быть в состоянии действовать хоть сколько-то разумно, что ему сейчас придется, хочешь-не хочешь, ему необходимо немного подуспокоиться. Пешие прогулки помогают поднять настроение; потому и такой большой крюк. На площади Оперы он плюет на спину большому ризеншнауцеру незаметно для его хозяина, и вид огромной псины с табачно-коричневым слюнявым плевком на спине немного поднимает ему настроение. Он давно мечтал попасть в яичко какому-нибудь здоровенному псу, но пока ему это не удалось.

В двенадцать часов он появляется в приемной ЕБУНТа. Фрекен Напанэль приветливо здоровается с ним из-за стойки. «Ну вообще, на что она похожа, блин», думает Симпель, как обычно когда с ней здоровается. У фрекен Напанэль за плечами долгая карьера британской порнозвезды, теперь ей уже за 50, но она на все 100 % старается поддерживать порно-внешность старой школы; пышные платиновые волосы, помада немыслимых оттенков розового, ногти того же цвета и т. п. Симпель шагает в кабинку лифта и, поднимаясь, разглядывает себя в висящем там зеркале. В бледном верхнем освещении волосы его выглядят жидковатыми. Он подавляет зевок. Потом ему приходит в голову мысль, что он не продумал костюм галериста для сегодняшнего вечера. Если он заявится в своем уличном наряде, это будет выглядеть недостоверным. «У папы Ханса наверняка можно что-нибудь одолжить», говорит он себе, и действительно, наверху папа Ханс с Эр-Петером обсуждают вопрос, нельзя ли значительный в общем-то интерес порно-зрителей к анальному сексу объяснить его происхождением от основополагающего гомоэротического влечения; когда Симпель спрашивает папу Ханса о костюме, тот увлекает Симпеля в свой кабинет и демонстрирует целую коллекцию костюмов относительно высокого качества.

— Выбери, что тебе подходит. У нас, вроде, телосложение похожее, а? Ты что, сегодня собрался акцию провести, да? говорит папа Ханс.

— Да, говорит Симпель.

Он берет первый попавшийся костюм. Находится для него и пальто. Затем он заглядывает в студию 2, где стоит аквариум, забрать реквизит.

— Привеээт, Сиимпель, говорит Мома-Айша, когда он входит. Слегка вспотевшая и полуобнаженная, она сидит пьет чай вместе с Горацией и Зоолу, и еще с Рики Пересом без единой ниточки на теле и парой фотографов, имен которых Симпель не знает. У них перерыв на съемках ЖИЗНИ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ. На полу вокруг помоста с кроватью, возведенного для этой постановки, лежит пара двойных дилдо диаметром по меньшей мере 7–8 см. Ощущается легкий запах задницы и половых органов. Симпель готов поспорить, что запах задницы обеспечил Перес.

— Привет. Как дела? спрашивает Симпель. — Реквизит не видели?

— Видели. Вона тама лежит, говорит Мома-Айша и показывает в противоположный угол.

— Мы уже скора заканчиваем, Сиимпель, паратройка камшотс, и готово. Эсли ти нимношка подождешь, можим вмести пайти домой и покушать, хочиш?

— Да, но у меня не так уж много времени, говорит Симпель. — Мне нужно подготовиться к сегодняшнему вечеру, я думал устроить акцию.

— Уже сиводня?

— А вот сегодня, бля, эти уроды сами напрашиваются. Ты бы видела, что за письмо мы сегодня получили от Берлица. Тебя бы просто вырвало, ё-моё. Так что сегодня вечером, черт меня подери, их ждет расплата.

— Кагдаа?

— С половины шестого и дальше.

— Ну ми тагда упевааим нимножка покуушать..?

— Да, но ты уж побыстрее тогда. Я тут пока с Хансом посижу.

Фильмы серии ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ режиссируют и продюсируют Мома-Айша с Горацией, они же определяют и расписание съемок. Как только Мома-Айша поднимается и говорит: «Ну, поехали», Рикки Перес по долгу службы начинает дрочить, чтобы снова встал. Флафферы — это миф. Зоолу забирается на кровать с бутылочкой смазки для попы BUTTSLIDE. Симпель скоренько собирает реквизит в пластиковые пакеты и выходит в фойе, где папа Ханс с Эр-Петером возобновили анальную беседу, прерванную ненадолго подбором костюма. Фойе, как, в общем-то, и все помещения ЕБУНТа, выглядит как во вполне солидном заведении. Дорогая мебель, со вкусом подобранный цвет стен, возле мягких диванов и кресел со стеклянным журнальным столиком — большой современный телевизионный центр. Немножко в глубине, направо от двери в кабинет папы Ханса, располагаются холодильник и кухонный уголок. Симпель садится в одно из кожаных кресел напротив папы Ханса и Эр-Петера и просматривает содержимое пакетов. Все на месте. Татуировальные инструменты, источник тока, краситель, вино, медицинские перчатки. Симпель откидывается назад и смотрит на то, как папа Ханс, задумавшись о чем-то и склонившись к пальме юкка, стоящей рядом с кожаным диваном, отламывает от нее лист, в то время как Эр-Петер в своей обычной косноязычной манере пытается донести до него какую-то порно-теоретическую фишку. Он представляет собой самый неопрятный элемент во всем интерьере фойе. Папа Ханс гармонирует с обстановкой; элегантная одежда, убедительная поза на диване. Симпель по сравнению с ним выглядит как спортсмен, только что спустившийся с гор, но чисто по стилю он в общем-то вполне вписывается. Вот с Эр-Петером совсем другое дело.

Папа Ханс спрашивает Симпеля, не хочет ли он пообедать. Потом он идет к себе в кабинет. Симпель поднимает глаза к перечню фильмов серии ЕБУНТ, висящему в рамочке на стене. На черном фоне розовым шрифтом напечатаны следующие названия:

ВЕЧНЫЙ ЗЁВ

КОНЧАЙ, ШЕРИФ

МОЙ ХРЕН МОЯ КРЕПОСТЬ

ЧЕРНАЯ ДЫРА

СПАРТАК НАСПАРТАЧИЛ

ГЛОТКИ

ПТИЧКУ ЖАЛКО У ПЧЕЛКИ

СТЁБ ДА СТЁБ КРУГОМ

РЕКТУМ ВЕРСО

МУДИЛ О-КРОКОДИЛО

ПЕРСИК И ЕЕ ПЕРСИ

ПОРНО ДЛЯ АДОРНО

РУБИДРОВАТ ТАГОР

СПЕРМОТОЗАВР

РОЖДЕНИЕ ВЕНЕРЫ

ХУЙДЗИЛЛА

СУТРАПЬЯН И НЕМАТЮКАЙТИС

ЦЕЛКА И ПЯТЬ ЦЕЛКОВЫХ

ГЁРЛЫ-ГОРЛОДЁРЫ

АННАБЕЛЬ ЗАК ДАЕТ НЕ ТАК

МИНЕТНОЕ ДЕЛО

НАМОКЛОВ ТЕЧЬ

СЕКСИСТЕНЦИАЛИЗМ

СОСАТЕЛЬНЫЙ РЕФЛЕКС

WWW.VSTANEM.RA.COM

ПРЯНИЧНЫЙ ГОМИК

ВЕЩЬ В ТЕБЕ

ПОРНОЦЕННЫЙ ОТДЫХ

МАСТЕР ЗАДЕЛАЕТ ПОЛОВЫЕ ЩЕЛИ

ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ ШЕЛУХА

АНАЛОГОВОЕ И ЦИФРИВОЛЬНОЕ

БУРАХОТИНО

БЕЛОСНЕЖКА И СЕМЬ ГОМИКОВ

ЗА ДВУМЯ ЗА ЯЙЦАМИ

НЕ ПАЛЕЦ И НЕ ПАЛКА

РАСКИНЬ-КА ВАГИНУ ШИРОКО

АНАЛАРАМА

ANALAHAЛ-ЛИЗАТОР

ПОРНОПОЛИС

МЕХХХ И ГРЕХХХ

МУДАКИ-РАЗБОЙНИКИ

ИМУДОН И ЭРЕСПАЛ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ БЕЛЬДЮГИ И ПУТАССУ

ПОРР ФАВОР

АТАМУЛИ ЯДАЛА

СЕКЕЛЯРИЗАЦИЯ ШКОЛЫ

ПОП-ПОРН

СОДОМ И ГЕМОРРОЙ

ШИРОКА У ЕЙ, РОДНАЯ

ЯЙЦЕКЛАДУЩИЕ И ПОРНОКОПЫТНЫЕ

СОФИТКИ ПОД СОФИТАМИ

ТРИ БУЗОТЁРА

МИНЕТАВР

ПУТЬ СВОБОДЕН — МИН(Н)ЕТ

ПИЧУЖКИ/ПОРНИТОЛОГИЯ

ТЕАТР СОРТИРА

БИТТЕ-БРИТТЕ

ПЕРВЫЕ МАЛОЛЕТКИ

ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫЙ БЛУД

ДРУЖБА УРОДОВ

ПИСЦЕЛИТЕЛЬ

ФИНАЛЬНЫЙ АНАЛИЗАЛЬНЫЙ

ДАТЬ ИЛИ НЕ ДАТЬ? ВОТ В ЧЕМ ВОПРОС

МЯГКО СТЕЛЕТ, ЖЕСТКО МЕТЕЛИТ

ИЗ ЖИЗНИ МИКРОЁБОВ

ТРАХНЕМ СТАРИНОЙ

С ПОЛНОЙ ОТДАЧЕЙ

ВСЯ ПОРНОТА ЖИЗНИ

БЕЗОТХОДНОЕ СКОТОЛОЖЕСТВО

СЕРЬЕЗНАЯ ОРГАЗМИЗАЦИЯ

МИСТЕР ЖИВОГЛОТ

НЕ БЛОНДИНКА, А КАРТИНКА

БАБА С ЯЙЦАМИ

ТРАХТАТ О ЛЮБВИ

КОМЕДИЯ СЕКСУАЛЬНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ

КНИГОПИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ПОЛЛЮЦИЯ НРАВОВ

КОМУДИЗМ

ПЫШКА, БЛИН!

ПРОНИЦАТЕЛЬНЫЙ ЧЛЕН

БЮСТЫ ВЫДАЮЩИМСЯ

СТАРИК ПОХАБЫЧ

ОРГАНЫ ВНЕШНИХ СНОШЕНИЙ

СЕКСОРНЫЙ ДАТЧИК

ХОРОШАЯ ВЕЩЬ В СЕБЕ

СОИТИЕ ПО НАИТИЮ

ПАРТИЙНЫЕ ФРИКЦИИ

Плакат этот годовой давности, так что около десятка новейших названий не вошли сюда. Симпель пытается вспомнить, что это были за фильмы. «Так, сняли АНУСКРИПТ», произносит он про себя. «И СИНИЙ ЧУЛОК В КВАРТАЛЕ КРАСНЫХ ФОНАРЕЙ… и… СОЛО НА СЕКСОФОНЕ…. ХОДЯТ ВСЯЧЕСКИЕ ШЛЮХИ… что же еще?.. БРАТЬЯ ПО ОРГАЗМУ, ЭМОЦИАНАЛЬНЫЙ и ШАЛТАЙ БОЛТОМ…» Больше ничего не вспоминается. С минуту он раздумывает, не спросить ли у Эр-Петера, который, естественно, помнит все фильмы назубок, но передумывает. Вот именно сейчас он не в настроении выслушивать самый натужный и клохчущий голос в мире. Голос Эр-Петера до безумия раздражает большинство людей; Симпель не единственный, кто старается избегать разговоров с ним.

Папа Ханс возвращается из кабинета с костюмом, уложенным в специальный мешок, и с перекинутым через руку пальто. Он, очевидно, находится в благосклонном расположении духа, невзирая на некоторую хаотичность субботнего совещания. Симпель думал, что он скорее будет раздосадован.

— Ha-ко, Симпель. Как-нибудь на днях занесешь обратно. А можешь и домой к нам занести, если хочешь.

— Ммм… говорит Симпель.

Из-за стены студии 2 начинают просачиваться звуки. Низкие взрыды и команды Зоолу ни с чем не спутаешь. Голоса Мома-Айши и Горации сливаются в единый поток. Перес почти не слышен. Через равномерные промежутки времени слышится тот-другой шлепок. Девчонки замолкают по очереди в те моменты, когда они исполняют оральный секс на Пересе и друг на дружке. Проходит около часа, прежде чем Мома-Айша проходит в душ. У Симпеля пульс уже опять зачастил. Эр-Петер не долго молчал; почти сразу он затянул разговор о чем-то абсолютно неинтересном. «И что он тут, собственно, делает?» задается Симпель вопросом. «Он же сейчас не занят на съемках, так? Неужели не может усидеть дома с этим своим всех доставшим голосом? Вот наверняка у урода и друзей-то нет, зуб даю. Только и может, что просиживать здесь штаны и допекать папу Ханса. Дебил вонючий. Слава богу, у меня тут кабинета нет. А то бы чокнулся, бля». Папа Ханс незаслуженно терпелив с Эр-Петером. По-видимому, благодаря хорошим отзывам, которые он в последнее время получает от Ритмеестера. «Ну конечно, Ритмеестер-то его тошнотворного голоса не слышит, мать его», думает Симпель. «А то бы он, чтоб мне сдохнуть, мнение поменял». Он глотает 1 мг ксанакса.

Симпеля беспокоит, как-то ему удастся роль воспитанного галериста с серьезными намерениями. Приходится рассчитывать на 2–3-х часовое паясничание, прежде чем он сможет приступить к задуманному. «Елки-моталки, ну и нагрузки», говорит он себе. «Придется попотеть».

Тут появляется Мома-Айша, свеженькая и красивая после душа. Кажется, будто ее спустили прямехонько с готтентотского неба и приодели у РОМЕРО КОННУТО.

— Ничего себе «быстренько» вы обернулись, бурчит Симпель.

— Ооо, проостии Сиимпель. Риики ну таак многаа работал последний дни, у нас били проблеми его видрочить, понимаешь…

— Ммм. Папа Ханс спрашивал, может, нам здесь с ним пообедать, а потом поможем ему просмотреть нескольких соискателей. Ты как думаешь?

— А Лонииль дома?

— Нет, с чего бы это? Он же в школе. Понедельник сегодня.

— А давай пакуушаим дома, Симпеель. Беднинький Лонильчик не должен совсем адин цеелий цеелий день сидеть.

— Да в школе он, говорят тебе! Оглохла, что ли?

— Ну ти что. Но я устаала. Хочу доом идти. Давай, Симпельчик?

— Да ради бога, что за разговор. Ханс! Мы дома пообедаем, лады? Мома-Айша устала, а мне надо поработать. Увидимся.

— Ладно! Счастливо вам!

— До свидания, булькает Эр-Петер.

В последнее время Симпель как-то не успевал следить за тем, как далеко продвинулись съемки фильмов серии ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ. По дороге домой он спрашивает у Мома-Айши, какой фильм они сейчас снимают, о чем он и т. д. Мома-Айша объясняет, что он называется БЕС НАЗВАНИЯ, а рассказывается в нем о концептуальном художнике старой школы, который создал произведение под названием ИСКУССТВО МЕЖДУНАРОДНЫХ СНОШЕНИЙ; соответственно сцены секса изображают то, как он себе представляет половые акты между представителями разных народностей, тоскуя в своем ателье. Сценарий написали Мома-Айша с Горацией, как и сценарии остальных фильмов серии ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ.

— А чего ты раньше не рассказывала об этом фильме? Идея-то чертовски хорошая, говорит Симпель.

— А ти не спрашивал, отвечает Мома-Айша.

— Я вот только думаю… говорит Симпель — обе его руки засунуты в большие карманы его демисезонной куртки, он смотрит под ноги, он смотрит на носки своих мокасин, морщит лоб — почему это Рикки Пересу достаются все самые интересные роли. Ни для кого же на хер не секрет, что он просто дебил.

— Да он толька один свободним бил, говорит Мома-Айша. — К тому же ни ахти какого таланта нужен, чтоби играть концептуальний кудожник, знаишь. А Каско хотел адахнууть перед съемками рождественский фильм.

Известно, что Перес хватается за любую к ебене матери работу, какую бы ни предложили. Никто никогда не слышал, чтобы он от чего-то отказался. Поэтому и резюме у него длиннее, чем у всех других сотрудников ЕБУНТ.

Дома Мома-Айша жарит яичницу с картошкой, а Симпель в это время укладывает в старую адидасовскую сумку татуировальный инструмент, источник питания, краситель, медицинские перчатки и красное вино. Потом он, ругаясь и пиная стены, довольно много времени проводит в поисках пузырька со старым снотворным в таблетках, который, он знает, он упаковывал или во всяком случае видел каждый к черту раз, как они переезжали с квартиры на квартиру. В конце концов он берет себя в руки и спрашивает Мома-Айшу, не попадался ли он ей. Нет, говорит она, хотя ей стоило бы помнить, что он лежит в нижнем ящике ночной тумбочки Симпеля, поверх выгоревшего на солнце номера ОРУЖИЕ&АМУНИЦИЯ.

— Черт бы всех бы подрал к ебене матери, говорит Симпель и спускается к Жидпису Задомбею, управдому, смотрителю, сообщнику, чтобы спросить, нет ли у того снотворного в запасах. Жидпис, как обычно, расселся и не с той стороны читает какую-то арабскую газету.

— Снатворних? Какая вапрос! У мине в мая квартира 001 снатворних таблетки хватит на вся нация! Нет никакой прумблем, Симпель! Нет никакой прумблем! И читоби в ваде растварялис? Никакой прумблем!

Он шаркает в квартиру 001 и возвращается с двумя пузырьками растворимых в воде снотворных пилюль. Симпель видит, что из-под обшлагов брюк у него высовываются пижамные штаны. «Да, тут много кто соседей долбает, понятно», думает он и поднимается на лифте к себе. Он закидывает таблетки в сумку и присаживается к столу на кухне. Мома-Айша стоит к нему спиной, жарит. Симпель оглядывает ее с головы до ног. «Да, ни малейшего изъяна в этой женщине», думает он стопроцентно искренне. Действительно, как ни крути, у Мома-Айши ни малейшего изъяна не сыскать.

Часам к двум, когда они уже заканчивают трапезу, домой возвращается Лониль, без рюкзачка. Симпель и Мома-Айша пытаются поздороваться, Лониль в ответ начинает скакать на диване.

ТЮП ТЮП ТЮП. И неведомо им, что он сегодня усидел полтора литра ЭКСТРИМ ЭНЕРДЖИ. Лониль пукает. Он пукает и скачет. Маленькое его тельце раздулось от углекислоты как шарик. Мома-Айша и Симпель даже не смеются. Мома-Айша закуривает и уж собирается спросить, куда он подевал свой рюкзак, как замечает, что он валяется под тумбочкой для телевизора, точно там, где он лежал по крайней мере со второй половины дня в четверг.

— Сиимпель, говорит она с осуждением.

— Ти должен следи, чтоби Лониль брал с собой рюкзек в школу…

— А разве он не взял рюкзак? Вот гадский потрох! Я же ему напоминаю, Мома-Айша, а ему все пофигу.

— Ти ему в руку должен давай, понимаешь…

— Какого черта, я скоро весь день что ли должен буду просиживать в классе у него как какая-нибудь классная дама, так? А на переменах носиться за ним как чертов охранник. Во, блин, хороша система.

Оставшееся до начала операции ДУХОВНОСТЬ время уходит на то, чтобы слегка пожурить Лониля и рассказать Мома-Айше о прощальной записке Катрины Фэрёй. Мома-Айша соглашается, что об этом лучше помалкивать. Симпель так и таскает записку в кармане с тех пор, как Типтоп ее нашел в субботу.

ДУХОВНОСТЬ

Вполне возможно одновременно быть на взводе и скучать. А скука не обязательно лишает тебя решимости действовать. Хорошим доказательством этого служит состояние Симпеля на данный момент. Он направляется к улице Хинриксгате, где находятся студии ТЕКСТИЛЯ 16; ему безгранично скучно, но в то же время он побаивается. Можно чуть ли не утверждать, что он движим двумя силами: страхом и скукой. Он так жутко скучает и боится, что начинает выстраивать приоритеты. В целях подкрепления собственной мотивации он мысленно перебирает явления, с которыми сражается:

— На первое место, определенно и без всяких сомнений, выходит школьная система с педагогикой и проч., думает он. Самый что ни на есть питомрассадник условностей.

— Второе место достанется прочим образовательным и воспитательным институтам: нуклеарная семья, новостные программы, университеты и т. д.;

— На третьем найдем бюрократию как таковую;

— На четвертом — общественный транспорт;

— На пятом вытрезвители и наркологические клиники;

— На шестом благотворительные кампании по сбору средств;

— На седьмом — культура (в т. ч. архитектура и дизайн);

— На восьмом поддержание чистоты;

— На девятом наемный труд;

— На десятом — представления о позитивных ценностях (уважение/заботливость/солидарность и т. д.).

Прочие же убийственно раздражающие и приевшиеся феномены в большинстве своем так или иначе можно подогнать под эти категории, думает он, не переставая курить. Костюм папы Ханса сидит на нем хорошо, и Симпель сойдет в нем за галериста почти при любых обстоятельствах.

Добравшись до нужного адреса, он останавливается и тяжело вздыхает. Ему до смерти неохота вести себя приветливо. Затем он проглатывает 1 мг ксанакса и входит. На лестничной клетке развешено до неприличия много объявлений о разных культурных мероприятиях. Симпель пытается не смотреть на них. Нужно постараться сохранить лицо, не дать себе завестись сразу же. Но всего только от близости к новостям культурной жизни разного рода у него подскакивает пульс. Все здесь имеет тошнотворно творческий вид; лестничная клетка выглядит, если не сказать ухоженной, зато цветастой. На втором этаже он попадает в коридор, уходящий от площадки налево и направо. На ближайшей двери указан номер 118. Симпель понимает, что до помещения 309 ему необходимо миновать еще два этажа культурно-массового кошмара. Он продолжает подъем, не отрывая взгляда от ступеней, чтобы не видеть заголовков такого рода:

КУРСЫ ИЛИ КУЛЬТУРА?

НЕОПРОВОКАЦИОННЫЙ ДИЗАЙН

ЗАРЯДИСЬ ЭНЕРГИЕЙ!

ШАРОВАЯ МОЛНИЯ. ТРИ СОВРЕМЕННЫХ ХУДОЖНИЦЫ

ЖИВОПИСЬ СОПРОТИВЛЕНИЯ

ИМПУЛЬСЫ И НАХОДКИ

ЧЕТЫРЕ КРЕАТИВНЫХ ХУДОЖНИКА-ЮВЕЛИРА

ИСКУССТВО УМЕРЛО — ДА ЗДРАВСТВУЕТ НОВОЕ СКАНДИНАВСКОЕ ИСКУССТВО

СОТКАТЬ ОТНОШЕНИЕ К ЖИЗНИ

СТЕКЛО&СВЕТ

ШВЕДСКИЙ СУБВЕРТИСМЕНТ

ФАРФОР И СМЫСЛ ЖИЗНИ

ИСКУССТВО&ВОЙНА. ЧТО СТОИТ ЗА НИМИ?

ЧУДЕСА КОВРОВОГО ТКАЧЕСТВА

На третьем этаже культуртрегерские плакаты тянутся вдоль по коридору и влево, и вправо. «Что за черт! Хотят совсем народ доконать, что ли, уроды?» бормочет Симпель себе под нос. И один такой заголовок легко вывел бы Симпеля из себя при иных обстоятельствах. Нелегко ему искать номер на двери, стараясь в то же время не отвести глаз от пола. Он, прищурившись, вглядывается вдаль и пытается рассчитать расстояние от одной двери до другой, затем быстро устремляется вперед, мимолетно поглядывая по сторонам примерно в тех местах, где, как ему кажется, должны находиться двери. Такая техника срабатывает довольно хорошо, если не считать того, что только зайдя далеко по коридору налево, он обнаруживает, что шел не в ту сторону. «НУ СУКИ, БЛЯДЬ!» беззвучно вскрикивает он и, вперив глаза в пол, разворачивается. 309 оказывается в самом конце направо. В коридоре стоит полнейшая тишина. «Совсем эти козлы не работают, что ли?» спрашивает он сам себя. «Да уж, трудно, должно быть, заставить себя делать то, что ты в глубине души ненавидишь», осеняет его. Перед комнатой 309 он долго стоит, тяжело вздыхая. Поправляет пальто, смотрит, все ли на нем в порядке. «Клюнет она на это, точно, клюнет. Никакого сомнения не может быть в том, что ты галерист, Симпель. Посмотри на себя. Посмотри на себя». Он слегка отряхивает костюмные брюки, приглаживает волосы ладонью и стучит в дверь.

— Входите! раздается из-за двери с надеждой.

Симпель не торопясь отворяет дверь, и его встречает зрелище, которое он больше всего и страшился увидеть. Мало того, здесь продолжается культурно-массовый кошмар; плакаты же перемежаются самыми чудовищными ткаными изделиями, какие когда-либо попадали в сферу действия глазных яблок Симпеля; все это с претензией развешено специально к его приходу. В правом дальнем углу стоит ткацкий станок, с наполовину готовым новым монструозным полотном. Слева обосновался чертежно-рисовальный столик, заваленный тюбиками с краской, наборами акварели и эскизами, эскизы громоздятся кучкой вдоль стены. Справа от двери крохотный кухонный уголок со множеством утвари для чаепития. А посередине всего этого — как копна самодеятельного дизайна, косыночек и моднявых побрякушек — восседает Моника Б. Лексов, с открытым навстречу лицом и светящимся надеждой взглядом.

Симпель цепенеет на месте. Он чувствует, как в корчах спутываются его мысли. Языковой центр в мозгу закрывается как устрица. На языке кино картина стоящего в дверях студии Симпеля соответствует резкой смене кадров. «Ну все, хана, если я не найду хоть какой вентиль, выход, просвет, зацепку, увертку, трюк, приемчик — что угодно, только бы это помогло мне распутать извилины», думает он. Моника Б. Лексов смотрит на него. Симпель — на нее. Он открывает рот, да так и остается стоять с разявленным ртом. Его взгляд дико мечется по комнате; он мужественно пытается успокоиться. «Она же к ебене матери даже никакой не дизайнер по текстилю!» думает Симпель. «Это же жалкие любительские поделки, никому они на хер не угрожают. Какого черта я тут делаю? Берлиц! Вспомни о Берлице! Возьми себя в руки, Симпель, ведь это Берлиц получит на орехи, сделай это с мыслью о Берлице. Когда ты так близок к цели, нельзя опускать руки. Думай о Берлице и сделай это! ВПЕРЕД, не пизди!»

— Здрассьте… эээ… что-то не так? спрашивает Моника.

— …

— Простите, вы ко мне?

— Оэ… здрассьте… да-да, все хорошо, дайте мне только секундочку, чтобы… впитать атмосферу… хе-хе…

— А… ну конечно, входите, пожалуйста, посмотрите, что тут есть. Прошу вас.

Симпель ступает в комнату, сложив руки за спиной и так тяжело дыша, что в носу свистит. Он становится посредине студии и притворяется, что изучает образцы текстиля, на самом деле изо всех сил удерживаясь от того, чтобы не сдрейфить. Моника же — в студию которой за то время, что она занимается дизайном текстиля, захаживало не слишком много посетителей — возбуждена и разгорячена как раз в такой степени, в какой это возможно для культурного работника в менопаузе.

— Ах да, мне, должно быть, следует представиться… Вольфганг Парссон… Очень, очень приятно… говорит Симпель.

— Очень приятно… Моника.

— Очень приятно (пауза). Так, значит, вот где вы работаете… и сколько же художников арендуют студии в этом здании, не скажете?

— О, я даже и не знаю. Человек двадцать-тридцать, я думаю…

— Ах, так? Гм… Как ни странно, я здесь раньше не бывал, правда, я в последнее время много времени провожу за границей, но о таком месте мне следовало бы знать… где можно… (Симпель сглатывает и закрывает глаза)… найти такие сильные… работы…

Моника Б. Лексов опускает взгляд и предлагает Симпелю один из венских стульев. Он благодарит, садится, сумку прислоняет к стулу. Чисто внешне Симпель смотрится так, как куратор и должен выглядеть в студии: не на месте, в том смысле, что слишком хорошо одетым — без сомнения, совсем иного достатка — но излучающим уважение и заинтересованность. В какой-то степени Симпель всегда интересовался тем, что он называет лицедейством искусства и культуры. Если выбирать между человеком искусства и буржуазией, то его выбор выпадет на человека искусства как в большей степени раздражающего и отталкивающего, поскольку, как Симпель сформулировал это как-то для папы Ханса: «…эти гребаные художники надувают на хер щеки и и становятся еще более, бля, буржуазными, чем сама буржуазия, и вкладывают в это гораздо больше рвения и жара, чем тот, на который когда-либо готова была буржуазия; и все ради того, чтобы добиться этой вульгарнейшей, до содрогания скучной и ни на хрен не годной творческой достоверности… сссраные ппоганые загребущие сучьи снобы на хер, а не художники…»

Моника Б. Лексов — это два в одном. Для Симпеля это очевидно. Сразу и буржуйка, и творец, иными словами, своим проектом Симпель убьет двух зайцев. Или трех, если считать и Берлица. Он исподволь поглядывает на нее, и видит ее насквозь, через все ее облачение дизайнера-любителя, до самой ее буржуазной душонки, от которой ей никогда не отделаться, как бы она сама себя ни забалтывала и ни обманывала. «Обмотайся хоть в миллион шалей, а все равно я твою благородную жопу учую», думает он. Моника, воспламененная похвалами Симпеля, уже вовсю разливается, давая пояснения — на самый лирический манер, какой ей только удается выжать из себя — относительно замыслов и процесса создания своих монструозных творений, одного за другим. На уши Симпеля накручиваются ужасающие словесные уродцы: интересно, напряжение, восхитительно, захватывает, ищущий, точный, чувствующий, духовный, новаторский, обогащают, вдохновение, выражение, поэтика, проблематичность, требовательность, вибрирующее, живой, увлеченность, самокритичный, живительный, провоцирующий, отягченный, дерзкий, наивный, и т. д. и т. п. Чтобы справиться с временным параличом, охватившим его, Симпелю приходится, оценив ситуацию, прервать ее всепоглощающий словесный поток и решительно приступить прямо к делу.

— Эээ… послушайте, Моника…

— Да..?

— А где вы собираетесь выставляться в ближайшее время?

— Ээ… нну… Обычно я говорю, что у меня еще не завершился процесс созревания… говорит Моника…. вот прямо сейчас у меня таких планов нет… не хочется же мне показывать то, что мне не хочется показывать… если можно так сказать…

— Да, конечно… да… верно …верно…

— Так что вот… пока никаких таких планов… пока что.

— А что, если бы я тебя спросил, не хочешь ли ты выставить 5–10 ковриков… произведений текстильного дизайна у меня… в моей галерее, этим летом? Я тут организую летнюю выставку с…

— …Правда? Этим летом?.. А вы не хотите разве сначала побольше узнать обо мне… о них… ну, о произведениях?

— Но я же вижу, что я вижу, говорит Симпель убедительным тоном. — И вещи, которые я вижу, не изменятся, сколькими словесами это ни осыпай.

— …Серьезно?.. Но это же… невероятно!.. И, и, да, многие из тех… тех… из моих недругов!.. хе хе… ах, я так с ними спорила… как… я-то считаю законченными… на самом-то деле…

— Ну, тогда нечего больше и обсуждать. Ты, наверное, знакома с обычным порядком работы с галереями? Да, можно сказать, со мной не слишком дорого сотрудничать, моя галерея берет 30 % от суммы продаж, а многие ведь берут по 50–60 %. Да, мы в нашем деле чисто налоговая инспекция, хе хе…

— Хе хе хе.

— …И я довольно многое продаю прямо из галереи, у меня заключены договора с другими выставочными центрами, и у нас, и за границей… (Симпель постоянно держит в мыслях плату, которую он снимет за то, что вынужден так скурвиться душою; отольются кошке мышкины слезки!)… да, но это, конечно, решать тебе… я-то принял решение, еще когда стоял вон там в дверях… для меня все уже решено.

— О… Ну что мне сказать… разумеется! Было бы глупо ответить иначе… Вольфганг… Разумеется, я хочу выставить свои работы в твоей галерее!

— Отлично… отлично… Ты об этом не пожалеешь.

— Нет… о! Это все так быстро получилось, я даже не в силах осознать… Спасибо тебе огромное! Это всегда так быстро делается?

— Мне спасибо огромное? (слыша свои слова, Симпель закусывает губу и пытается проглотить кислую отрыжку): — Это не меня надо благодарить… Это… тебе… спасибо…

Моника снова опускает глаза, и Симпель спешит воспользоваться преимуществом.

— А знаешь что, Моника? Мне кажется, нам надо сходить посидеть в БАЛЬЕРИНОС, ты же знаешь, где это? Перекусить, распить бутылочку хорошего винца, отметить нашу удачу. Заодно обсудим детали, я могу дать тебе кое-какие адреса, номера телефонов и всякое такое… договоримся о точных датах… давай?

— БАЛЬЕРИНОС?.. А, БАЛЬЕНТИНОС! Я обожаю это место, но я там так редко бываю, к сожалению!

«Да уж как трудно было догадаться, пиздорванка ты моя предсказуемая!» думает Симпель, улыбаясь и произнося:

— Ну, тогда, значит, мы договорились, куда пойдем, да? Как-то мы с тобой по большей части сходимся во мнениях.

— Я вот только… мне нужно позвонить мужу и сказать, что я попозже приду домой, чтобы он не волновался. Он из-за меня нервничает по пустякам, понимаете?

— Ну конечно, валяй, звони… я не тороплюсь… хе хе хе…

— Хе хе хе… смеется Моника, идя к студийному телефону. С расстояния в три метра Симпелю видно, что она набирает номер, который вторым номером занесен в его список десяти самых ненавистных номеров телефонов, составленный за последние несколько лет. Если сложить все то время, что он просидел перед телефоном с зажатым в руке клочком бумаги, на котором записан этот номер, собираясь его набрать, получатся часы. Но так и не набрал. По той простой причине, что план еще не был готов. Лишь совсем недавно он понял, как нужно подступиться к этому делу. Это Мома-Айша натолкнула его на эту мысль, когда она в той или иной связи говорила о «нипрямом аспекте, которий нужна инагда использует… иии ни фсегда фсегда лезти на пролом… виии должен что-нибудь учиться у нааас, женчин… ви мужииики… а не делать что с бухти барахти неуклюжи и шито белими нитки». И вот тут-то решение задачи предстало перед Симпелем ясно, словно обелиск. Непрямая акция! Он ругал себя за то, что не додумался до этого раньше.

— Привет, это я, говорит Моника в телефон.

— Да… из студии… нет… я сегодня немножко задержусь… ко мне тут пришли… я же объясняю, ко мне пришли…

— ПРИШЛИ!?! слышит Симпель писк (на самом деле крик) на другом конце провода, и нет никакого сомнения в том, кому принадлежит отстойный прононс. «Акция уже начинает окупаться», думает он, «это же к чертям собачьим самое прекрасно организованное наступление на человеческой памяти. Сорри, детский психиатр сучий Берлиц-хуй, но твоя супруга отпрашивается у тебя, чтобы отправиться в царство некроромантики». Симпель так широко улыбается своим мыслям, что ему приходится отвернуться к двери.

— …это очень важно …, жалобно просит Моника у того, кого она когда-то считала мужчиной своей жизни. — Ко мне пришел один… галерист посмотреть… она с улыбкой поворачивается к Симпелю, но тот стоит лицом к двери (улыбаясь).

— …Это может стать… переломным моментом!.. Здесь нечего обсуждать!.. нет… нет, я не могу точно сказать, когда, но я буду позже… да… пока… да, я знаю, что тебе не нравится, когда… но это важно для МЕНЯ… прошу тебя, не надо так… да… пока… да нет же… пока… (клац).

Стоя среди комнаты в своем доставшемся по наследству доме в стиле модерн, держа в руке беспроводной телефон, Берлиц шипит «чччерт» себе под нос; он все еще в жениных панталончиках под костюмными брюками. «Если ей взбрело сегодня ночью шляться, то вот провались оно все, если я тоже не повеселюсь», бормочет он с ожесточением и выуживает парочку черных видеокассет с полки в домашнем кабинете.

Симпель сидит в БАЛЬЕНТИНОС и распинается перед Моникой Б. Лексов о галерейном бизнесе куда как дольше двух часов. Он понял, что весь проект развивается в нужном направлении, и беззастенчиво ложная информация о датах открытия выставок, публикации каталогов, объемах продаж и числе посетителей так и льется из него. Моника кивает, и Симпель, запихивая в себя какую-то дрянь типа песто-паста, видит по ее глазам, что она воистину счастлива. Моника заказала «тапас» (произнесенное на самом тошнотворном квази-испанском, какой Симпель когда-либо слыхивал).

Симпель, воспользовавшись тем, что Моника перевозбуждена, подливает в ее бокал так часто, как только возможно. По большей части будни Моники складываются из того, что она ковыряет ту-другую фигню в своей студии, а потом остаток вечера кукует дома в супружестве с Берлицем, вдвоем, без друзей. А сегодня она со своей офигительно скучной 49-летней душой вырвалась на волю! и Симпель старается изо всех сил, чтобы закружить ее в вальсе. В конце концов он подбирается к тому, что он называет «сухим деловым разговором», расспрашивает ее о том, как она пришла в искусство и проч., и Монику не приходится долго уговаривать, она с готовностью выкладывает самые что ни на есть жидкие экзопсихологические объяснения того, почему она работает так, как она работает, и почему она стала той, кем она является, и т. д., и т. д. Симпель кивает и понимающе улыбается, в то время как думает он только о предстоящем насильственном акте и только дожидается подходящего момента, чтобы сказать: «Моника, у меня с собой в сумке пара бутылочек вина, может, поднимемся к тебе в студию и разопъем их? Мы просто не можем сейчас прервать этот разговор!» И когда он, наконец, встревает с этим вопросом, слово «нет» давно уж исчезло из репертуара Моники. И они поступают именно так. Рука под руку они поднимаются в студию, Моника, прыская, слегка пошатывается в коридоре под дверью студии. Она неловко возится с ключами и прыскает еще более не к месту и призывно. Войдя, она театрально бросается на какую-то похожую на диван бандуру и восклицает:

— А ты? Теперь ты про себя расскажи!

— Да что же тут рассказывать, говорит Симпель, разыгрывая скромность и смущение. — Я всего лишь посредник. Это у тебя есть что рассказать, разные истории, а мне нечего рассказывать.

— Ой, ты мне льстишь, хихикает Моника, строя из себя маленькую девочку — неудачно.

— Проявлять интерес не значит льстить, говорит Симпель.

— …Ты… ты …нет, даже не знаю, что сказать… У тебя на все есть ответ… Я… должна подумать… ну, о том, что же рассказать… Ну ты извини меня… я тут только выскочу в коридор на минутку… туалеты у нас там… понимаешь…

Симпель пользуется моментом и спрашивает:

— Конечно… а еще вот что, Моника? У тебя тут нет открывашки, случайно? Я бы, пока ты ходишь, разлил вино…

Она показывает, где в ящике лежит открывашка и где в шкафчике кухонного уголка стоят бокалы, а потом говорит, что уже вряд ли сможет много выпить, и не ручается за то, что ей может прийти в голову, если она выпьет еще, и семенит в коридор. «Теперь или никогда!» думает Симпель, кидается к своей сумке, выхватывает бутылки с вином, назад к кухонному уголку, рывком выдвигает ящик, хватает открывашку, крутит изо всех сил, открывает одну бутылку, несется к шкафчику, выхватывает два стакана, наполняет их вином, моментально разворачивается, снова к сумке, хвать снотворное, назад к кухонному уголку; две-три пилюли в один из стаканов, тут он слышит «уже вряд ли смогу много выпить» внутренним слухом; вываливает туда четыре-пять-шесть-семь штук, сует снотворное в карман костюма, жидкость в стакане пузырится фонтаном, в коридоре семенит Моника, она возвращается, стакан все пузырится, хрен, блин, пузырится как сволочь, таблетки так и скачут вверх-вниз. Симпель перебегает на другой конец комнаты и ставит оба стакана на ее дебильный столик с акварелями, опирается обеими руками о столешницу и делает вид, что изучает этюды. Моника Б. Лексов танцующей походкой проходит в дверь и видит Симпеля склонившимся над эскизом, и он, прежде чем двинуться к ней навстречу, притворяется застигнутым врасплох:

— Оой… говорит он. — Я не хотел рыться в твоих вещах, просто случайно это увидел… вот это (он кивком указывает на одну из ее акварелей)… и просто не мог не подойти и не посмотреть. Как все точно схвачено на этом эскизе!

Симпелю кажется, что арсенал льстивых уловок, которыми он грубо злоупотреблял весь вечер, начинает уже заметно истощаться, но Моника все еще ведется на все сто процентов. «Во черт, она же на хер каждый раз ловится на крючок», думает он и тайком бросает взгляд на стакан с вином, который все еще пузырится как сволочь. «Вот блядь! Придется еще кучу времени убить». Чтобы потянуть время, он бросается молоть что-то идиотское об Иттене и его красках[4], и не успевает он перевести дух, как Моника Б. Лексов а) в очередной раз клюет на удочку; б) успевает творчески связать достаточно теоретическую симпелеву трактовку с какой-то там теорией чакр и чепухой про цветовые частоты; и в) продолжает всю эту говняную болтовню уже в самостоятельном плавании, лишь в сопровождении редких вербальных подбадриваний со стороны Симпеля, который не перестает следить за стаканами на столике с акварелями. К своему ужасу он видит, что вино в одном из стаканов стало заметно светлее цветом, чем в другом; зато прекратилось пузырение. Симпель взвешивает разные варианты, но приходит к тому, что лучше всего будет забрать чертов стакан оттуда. Он идет туда и берет один стакан, оставляя второй; сейчас было бы совсем не кстати быть застигнутым с поличным. Он вручает стакан Монике, которая мило благодарит. Симпель видит, что она обратила внимание на цвет; он уж не знает, как и вывернуться, но ухитряется напрячь извилины и выдавить из себя следующее:

— Ага, вижу, ты смотришь на стакан… ничего неестественного в таком цвете нет, если ты об этом думаешь. Видишь ли, я только что побывал в Каталонии, вот оттуда-то я и притаранил эти бутылки… это раннее весеннее вино… слышала о таком..? Ну, значит, молодое вино. Поэтому и цвет такой светлый. Когда я бываю в Каталонии, я всегда закупаю — и пожалуйста, никому об этом не говори… хе хе — гораздо больше того, что позволено по квоте. Должен сказать, я сам это вино страшно люблю. Молодой виноград! Такая свежесть! Такая живость! Вино юной поросли, можно сказать. Осанна всему, что растет, что созревает — или давай скажем так, осанна нам с тобой, Моника? Так и скажем!

— Да… неуверенно скрипит Моника. Она из тех, кто, играя на чужом культурном поле, не умеет скрыть неуверенности. Она подносит стакан ко рту в надежде восполнить воображаемый недостаток этно-кулинарных познаний. Но на вкус это просто кошмарная гадость, она кривится лицом и практически ничего не отпивает. Симпель с ужасом смотрит на нее и выдавливает из себя истерический смешок.

— ХАХАХА!.. ты бы себя видела сейчас! ХАХАХА! Ах Моника, ты неподражаема! ХАХАХА! Ой ой ой. Ну что ж, извини, пожалуйста… это я виноват. Понимаешь ли, пить это традиционное раннее вино — это как… хе хе хе… это немножко похоже на то, как есть оливки прямо с дерева… не знаю, пробовала ли ты когда-нибудь… нет? Нет, ну я и не советую. Прости, Моника, тогда это будет на моей ответственности — показать, как старые каталанцы пьют это… это вино очень традиционного, и совершенно особенного сорта. Хе хе хе. (Симпель с притворной смешливостью трясет головой и идет за своим стаканом. Обхватив его рукой, чтобы скрыть цвет, он возвращается.) А вот теперь посмотри-ка, как они поступают в Фиесте… Менхор… Менхорите в Кохофенито… ну-ка, вот… они берут стакан обеими руками, вот так, а потом главное — попадать в такт (Симпель начинает раскачивать бедрами), когда поешь: КО-ХО-ФЕ-НИ-ТО!.. КОХО — КОХО — ФЕ — ФЕ — НИ — И - ТО! ФЕНИТО — ФЕНИТО — ФЕНИТО — ФЕ — НИ — ТО!!! (и выдувает все одним духом.) Вот так! Видела? Так они делают. Ты себе представить не можешь, что творится, когда Феста Менорама разъезжает по тамошним деревням. Ты бы только видела.

Моника что-то бледненькая. Она затихла и не проявляет восторгов, которые должна была в ней разжечь симпелева этно-история. Выглядит она как-то неуверенно, неловко, и Симпель — уже почти в панике от того, что все может пойти насмарку — подходит к ней, стаскивает ее с дивана, кладет руку ей на бедро и, глядя ей в глаза, начинает напевать, раскачивая ее в такт пению: «КОХО — КОХО — ФЕНИ — ФЕНИ — ТОТОТО!!!» Моника смотрит на Симпеля и с неохотой подносит стакан ко рту. Симпель помогает, указательным пальцем придерживая стакан за донышко, он осторожненько подпихивает его так, как считается позволительным заставлять кого-то делать что-либо неприятное, когда речь идет об экзотике, странных обычаях и этнической кухне. И он не успокаивается, пока в крупном дизайнерском рту Моники Б. Лексов не исчезает последняя капля. Она срыгивает и икает.

— Ну что, чувствуешь, что теперь уже совсем не так невкусно?

— Ммм… говорит Моника. Симпель не помнит, сколько времени должно пройти, чтобы подействовало снотворное. Сам он снотворные уже несколько лет не принимал, ксанакс служит ему единственным и верным другом вот уже десятилетие. Кстати, о ксанаксе: Симпель дружески улыбается Монике и говорит, что ему нужно «в одно место». Там он проглатывает 1 мг и писает, он так доволен, что даже насвистывает, что определенно являет собой редчайшее явление. На стене перед ним висит большой плакат, посвященный дизайну текстиля, с текстом ГОЛОСА ИЗ ВАТЫ, но даже и это не в состоянии испортить ему настроение. Все идет так, как задумал Симпель.

Когда он открывает дверь в студию, Моника идет ему навстречу. Она пошатывается и бледна как покойник. Симпель истолковывает эти симптомы с глубоким удовлетворением.

— Мне… кажется… плохо. Я себя… чувствую… нехорошо …, говорит она.

— Ну надо же, Моника. Как обидно. Может, ты перепила, как ты думаешь? Идем, я помогу тебе лечь.

— Я… меня, кажется, вырвет…

— Знаешь, Моника, думаю, тебе стоит перетерпеть. Как правило, состояние только ухудшается, если человека вырвет на той стадии тошноты, которую ты сейчас ощущаешь. Давай-ка на диванчик!

Моника пытается слабо протестовать, но Симпель решительно ведет ее назад к дивану. Подпихнув ее, чтобы легла, он накрывает ее пледиком. Моника пустым взглядом смотрит прямо перед собой. Глаза у нее еще увеличились и стали более водянистыми, чем всегда. Она похожа на выброшенного на берег кита. Битва проиграна. Ей остается только отдаться на милость Симпеля. Он спрашивает было, не поставить ли воды для чая, но тут она приподнимает голову, взглядывает на него и откидывается без сил на диван. Челюсть у нее отвисает, и она тут же начинает храпеть как паровоз. «Ну, берегись», шепчет Симпель ей в ухо.

Дома на Петерсгате Берлицу нет покоя. Добившись перед видеоэкраном трех мощных семяизвержений, он вернулся мыслями к отсутствию Моники. Не то чтобы его сильно волновало, в смысле длительности, дома она или нет. Дело, скорее, в том, что Берлиц и его жена достигли той стадии в супружеской жизни, когда, что бы ни задумал сделать или сказать один, до безумия раздражает второго. То, что Моника отсутствует, проводя время с другим мужчиной — галеристом — (Берлиц, говоря по телефону, чутко уловил энтузиазм в ее голосе), он использует как повод для того, чтобы, когда она вернется домой, обвинять ее и ссориться и вопить. Он заготавливает фразы, которые хорошо звучат в форме выкриков, например: «СТОИТ ТОЛЬКО МИРУ КУЛЬТУРЫ ВИЛЬНУТЬ ХВОСТОМ, И ТЫ УЖЕ ШИРЕ ВАРЕЖКИ И НА ВСЕ ГОТОВА, ТАК?», и «ЧТО Я, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, ДОЛЖЕН ДУМАТЬ, КОГДА ТЫ ПЬЯНАЯ ШЛЯЕШЬСЯ С ПОХОТЛИВЫМИ ГАЛЕРИСТАМИ!?!», и «АХ ТАК, ВОТ И КАТИСЬ К СВОЕМУ ПОХАБНОМУ ГАЛЕРИСТУ И СОСИ У НЕГО ХЕР, ЕСЛИ ОН ТАК ДЛЯ ТЕБЯ МНОГО ЗНАЧИТ!», и т. п. Берлиц смотрит на часы. Скоро одиннадцать. Он раздумывает, не запустить ли В РАЗГАРЕ ЛЕТА еще разок; есть в этом видеофильме одна сцена, которая его здорово зацепила — он уверен, что в сцене у бассейна, с двойными дильдо, девчонки по всамделишному доходят до исступления — но опасается, что Моника в любой момент может вернуться. На его памяти Моника не возвращалась домой позже двенадцати. Придется на этот раз оставить В РАЗГАРЕ ЛЕТА на полке. Потом ему приходит в голову мысль достать рабочие материалы, чтобы когда Моника придет, он казался порядком углубившимся в них и заброшенным. За долгие годы он наработал уйму уловок, направленных на пробуждение мук совести, и не упускает случая использовать их на практике, так что Моника, приходя домой, не может не осознать полной своей никчемности (и наплевательского отношения к мужу). Теперешняя ситуация предоставляет типичный повод для выяснения отношений: одна где-то с незнакомым человеком. Поздно вечером. В будний день. Ему пришлось ужинать в одиночестве. Культурная работа в сопоставлении с пользой. Очевидно, не обошлось без алкоголя. Когда она заявится домой, то наверняка будет веселой и оживленной. И так далее. Берлиц достает несколько папок с бумагами, пару тетрадей, и кладет их раскрытыми на стол в гостиной, организуя рабочий беспорядок. Потом он идет к дивану и усаживается перед телевизором. Он уже раньше это опробовал: когда во входной двери поворачивается ключ, у него имеется по меньшей мере десять секунд на то, чтобы выключить телевизор, обогнуть стол и сесть, ссутулившись и вперив взор в папки и книги и листки с материалами по детской психологии. И из своей ссутуленно-вперенной позитуры он может оторвать глаза от книг и поверх очков посмотреть на нее тщательно отрепетированным удрученным и раздраженным взглядом. И Моника остановится в дверях, чувствуя, как веселость и оживление покидают ее. И намерение Берлица осуществится. Не надо даже будет ничего говорить. Его мерзопакостная харя скажет больше, чем могут сказать тысячи гадких слов.

Но сегодня вечером этому не суждено сбыться.

Айзенманн поддался на уговоры купить прибор ОРЁЛ I. Герреро выкатил перечень аргументов, слушая которые ему оставалось только кивать и соглашаться. (Смотри, ты получаешь: > Гарантия на год > Облегченный вариант из алюминия или нержавейки, изготовленный резкой на станке CNC > Миниатюрный прецезионный офсетный индукционный моторчик > Постоянное подключение к источнику питания > Низкая рама, позволяющая использовать любые существующие типы насадок и все самые распространенные типы игл длиной от 5¾ дюймов или менее > Автоматически смазывающиеся молоточки из металлического сплава > Прямая передача в управлении молоточками (включение-выключение напрямую, игла не застревает > Облегченный силовой провод, без провисания > Настройка кулачков и скорости работы под насадки любой длины — простота в использовании! На ОРЛЕ I и порешили, плюс к нему дополнительное устройство СВОБОДА II — Компактный прецезионный источник энергии. Татуировочной машинки проще и легче не найти, так Айзенманн понял из слов Герреро. Симпель в технике не особо силен. Но это у него должно получиться сравнительно безболезненно. На то, чтобы смонтировать машинку, у него уходит не больше двадцати минут. Руководство по эксплуатации простое и понятное. Единственная настоящая закавыка во время сборки случается, когда один из картриджей с краской лопается из-за того, что Симпель пытался засунуть его не тем концом. В результате этой незадачи вдоль грудины, до самого подбородка, тянется кроваво-красная полоска. Две минуты отъявленной ругани, и все забыто. К счастью, к машинке прилагается несколько картриджей с красной краской.

Симпель перекатил Монику на спину и задрал кверху все бесчисленные слои джемперов и текстилей или чего там еще, во что она была обряжена, добравшись, наконец, до кожи ее дебелого пуза. Сейчас он верхом сидит на ней и, ссутулясь, трудится над красной Д. Он притащил из уборной подтирочной бумаги, на том участке, где он уже сделал татуировку, проступают капельки крови, и время от времени он подтирает смесь крови и красителя, чтобы видеть, что делает. Техника работает безупречно. Будто рисуешь цветными мелками по плохо поддающейся поверхности, думает он. Сначала он наносит контур буквы, потом заполняет его красителем. «Я уж тебе твое духовное нутро спиртиком-то разведу!» подмурлыкивает Симпель себе под нос, а игла ползет себе по жирному животу Моники Б. Лексов. Его голос заглушается резким жужжанием привода. Симпель счастлив. Еще со времен ТРАМ БАМ ничто для Симпеля не может сравниться с делом. «Я дело делаю, я работаю к чертям собачьим, я дееело делаю, да, прольются слезы, радость и энтузиазм как ветром сдует, ты поплатишься за то, что за тобой стоит, Моника», знай себе напевает он. За работой он успокаивается. На какое-то мгновение улетучивается тяга к ксанаксу. Сердце его бьется ровно. Никакой кислой отрыжки. Он нет-нет, да и покурит. Потом трудится дальше. Напевает. Разглядывает сделанное. Работает с усердием. Критически прищуривается. Сделав пять букв, он меняет красный краситель на черный. Высота букв составляет примерно шесть см, толщина — полтора см. Заменяя картридж, он разглядывает то, что написал. Пока еще написано только ДУХОВ. Он собирался набрать слово довольно строгим фонтом Arial, но в результате буквы кажутся значительно более доморощенными. Если же вспомнить, что все делается от руки, то вовсе не так и плохо. Чтобы Моника Б. Лексов перестала храпеть, он повернул ее ряшкой на бок. Мерзкая храпящая сонная харя — единственное, что способно лишить его радости от исполнения данной акции. Моника разевает пасть как-то набекрень, и на вышитую подушку стекает слюна. Симпель старается не смотреть на нее. Зазвонил телефон, звонят долго. Потом небольшая пауза. Потом опять звонок. Звонки то прекращаются, то снова идет трезвон довольно долгое время. Кто это может быть, Симпелю ясно как день. Прежде чем начать рисовать черным, он отирает кровь и красную краску с ее живота. Чтобы завершить надпись НОСТЬ, ему требуется добрых два с половиной часа. За это время супруг, отец двух детей и детский психиатр Берлиц успел так распалиться из-за того, что Моника сильно припозднилась, а трубку никто не снимает, что он напялил пальто и отправился в студию с целью застукать ее за тем, что, он уверен, окажется бурным половым актом. Он не готов сам для себя сформулировать мысль, что он буквально радуется тому, что застигнет жену с потрохами отдавшейся другому мужчине, но что-то в его рьяной агрессивности и бодрой походке подсказывает, что грядущий конфликт в определенном смысле окажется желанным. Когда он добирается до ТЕКСТИЛЯ 16, времени почти три часа ночи. Когда Берлиц сначала начинает дергать ручку двери в надежде ввалиться прямо к занимающейся любовью парочке, затем начинает как сумасшедший колотить по двери студии, Симпелю остается Ь в части НОСТЬ. Симпель копается еще добрых пять секунд после того, как начался стук, потом отключает татуировальную машинку. Ну, умерла так умерла. Глухой бы только не услышал, как жужжит машинка и как потом там возится Симпель. Да и звукоизоляция стен в студийном комплексе хибарного типа оставляет желать. Посидев немножечко спокойно и послушав, как Берлиц барабанит в дверь и рычит (Я ЗНАЮ ЧТО ВЫ ТАМ! Я ВАС СЛЫШАЛ! МОНИКА! ОТВОРЯЙ К ДЬЯВОЛУ! ВЫХОДИ, МОНИКА! ВЫХОДИ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ, ГОВОРЮ Я ТЕБЕ! Я ТАК И ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ТРАХАЕШЬСЯ С ДРУГИМИ МУЖИКАМИ! ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ! ДАВАЙ ВЫХОДИ! и проч.), Симпель не желает слышать больше.

— Вали отсюда, тихо говорит он из-за двери.

В глубине души Берлиц, видимо, не ожидал такого ответа, или вообще какого-либо ответа, подтверждавшего бы его предположения, потому что за дверью становится тихо-тихо. Затем Симпель слышит, как тот сбегает вниз по лестнице. «За кем бы он сейчас ни пошел, это займет полчаса, не меньше», думает Симпель, «в этом районе все равно никто не живет из тех, на кого он мог бы рассчитывать». И действительно. Берлиц едет уже на такси к своему стороннику Ёрану Пердссону, живущему на совсем другом краю города; пройдет как раз полчаса, пока они вернутся, Ёран Пердссон со старой деревянной битой, а Берлиц с велосипедной цепью, которую они второпях сорвали с первого велосипедика Спидо, убранного в полуподвальный закуток дома Пердссона вместе с прочими реликвиями, напоминающими об утраченном детстве сына. Пердссон, еще более на взводе, чем когда бы то ни было, вообще-то готов обрушить свою агрессию на первого подвернувшегося; он еще никоим образом не сумел переварить события рабочего совещания несколькими днями раньше — да и то сказать, вряд ли можно счесть усиленное потребление ксанакса в сочетании с просмотром порнухи на видео хорошим посттравматическим средством.

Этой ночью Пердссона не приходится долго упрашивать. Берлицу даже не требуется его будить, он не спит и — верите или нет — агрессивно мастурбирует; вот почему он, прежде чем открыть, просит Берлица немного подождать. Берлицу же на самом деле глубоко наплевать на то, чем там занимается Пердссон; но Пердссон все равно считает необходимым вылезти со своим враньем; что ему «нужно накинуть что-нибудь на себя»; на самом деле ему нужно скинуть с себя довольно запутанную конструкцию из шнура, в который он в состоянии дикого возбуждения запутался; шнур, или веревка, обмотан вокруг шеи и живота, туго охватывает мошонку и пенис, прячется в щелке между ягодицами и тянется вдоль спины к затылку, ну и так далее. Потом он натягивает на себя свои стариковские шмотки и впускает Берлица. В боевом пылу он забывает спрятать вчерашнюю газету, разложенную на паркете с целью улавливания семени. Берлиц в полсекунды схватывает, что означают газета-на-полу-перед-мерцающей-картинкой-телевизора-а-также-видеомагнитофон-со-светящейся-лампочкой-power, и Пердссонова операция прикрытия разоблачена. Он с тем же успехом мог бы открыть дверь облаченным в свой веревочный фетиш и не разыгрывать комедии с переодеванием. Берлиц вкратце рассказывает Пердссону о сложившейся ситуации, после чего Пердссон без вопросов и возражений достает биту и тянет Берлица за собой в тот самый закуток подвала, чтобы отломать цепь от красного складного велосипедика, на котором Спидо мальчонкой катался без особого удовольствия двадцать с лишним лет назад. Они выходят и сразу садятся в такси, которое Берлиц просил подождать. Шофер такси — определенно пакистанец.

Но, к сожалению для Берлица и Пердссона, когда они добираются до ТЕКСТИЛЯ 16, Симпель уже закончил татуировку — через все брюхо Моники Б. Лексов, с одной стороны талии до другой, вытатуировано ДУХОВНОСТЬ — к тому же у него есть фора в более чем десять минут. Дверь он оставил незапертой, так что Берлиц и Пердссон могут прямиком проследовать в студию Моники. Увидев, как разукрашено дебелое пузо супруги, Берлиц разевает рот и хватается за ухоженную бородку. Пердссон сразу же начинает сыпать ругательствами и вопрошать воздух о том, что же это к черту такое творится, ковыляя взад-вперед по полу. Удостоверившись, что она жива — то есть, что у нее вообще прощупывается пульс — они вызывают скорую.

Ни свет ни заря, в половине шестого утра, Монике Б. Лексов проводят троекратное промывание желудка, и она демонстрирует первые признаки жизни. Берлиц переговорил с главврачом, просветившим его относительно возможности удалить татуировку при помощи лазерной обработки, а также сообщившим ему прикидочную стоимость такого хирургического вмешательства. В шесть являются два следователя, чтобы допросить Берлица в связи с поданным им заявлением в полицию, после чего Ёран Пердссон решает, что его дальнейшее пребывание здесь излишне, и отправляется на такси домой. После того как следователи удаляются, чтобы осмотреть место преступления, Берлиц слышит из палаты интенсивной терапии, куда поместили Монику, схожий с первичным криком рев.

Очевидно, она пришла в себя и узрела свое текстильно-дизайнерское тело.

А на Хинриксгате, где располагаются студии ТЕКСТИЛЬ 16, следователям Крауссу и Фуланю не удается найти ничего, что могло бы бросить тень подозрения на Симпеля. Симпель забрал с собой все свое оборудование: туалетную бумагу, стаканы, бутылку из-под вина, картриджи с краской; где что пролилось, он подтер; в общем и целом, осмотр следователями места преступления к раскрытию этого преступления их ни на шаг не приблизил. Единственно, что они находят интересного, так это подозрительная бита, 1 шт., и подозрительная велосипедная цепь, 1 шт., валяющиеся на полу возле дивана. Они упаковывают вещдоки в пластик и решают прервать расследование до тех пор, пока нельзя будет допросить Лексов. Так проходит ночь с понедельника на вторник.

ВТОРНИК, 15 ДЕКАБРЯ

(Дома у Каско)

Борода у Каско растет мощно. Он не брился чуть больше недели, а растительность уже начинает походить на бороду. Съемки фильма БЬЮТ КУРАНТЫ — ПЬЮТ КУРСАНТЫ назначены на последнюю неделю декабря. Эр-Петер в последнее время путается в датах; по его собственному выражению, он слишком увлекся творчеством, работой мысли, и поэтому съемки сдвинулись под самое Рождество. Что снимать будут в декабре, предполагалось все время. Эр-Петер целую россыпь сцен в фильме спланировал происходящими в толчее предрождественских улиц, но средств на искусственный снег и проч. ЕБУНТу никто на блюдечке с голубой каемочкой не поднесет — им приходится довольствоваться тем, что имеется, то есть снимать рождественские улицы тогда, когда они таковыми и являются. Из актеров, однако, никто не подписывался трахаться перед камерами в сочельник; популярность Эр-Петера у ряда участников съемочной группы упала как никогда, а это тоже достижение; его и раньше-то никогда особенно не любили. Каско в общем-то до фени, где и когда будут проводиться съемки. Он доволен тем, что обородел так, как обородел. Нельзя сказать, что он чрезмерно рад предстоящему завтра празднику елки в Самой сраной средней школе, и в своей бороде он видит единственное спасение от возможности быть узнанным и устыженным.

В гости заглянул Типтоп и уж пять минут пытается успокоить его своими как обычно содранными у Симпеля аргументами в духе это-не-играет-никакой-роли. Он рассказал Каско, что фрекен Фэрёй как сквозь землю провалилась, и что единственно кто может его опознать, это те родители, которые были там и в прошлом году, но какое это имеет значение? Ведь Каско не то чтобы служит образцом для подражания в деле соблюдения приличий в других ситуациях, правда ведь?

Два актера порнокино сидят в гостиной Каско по сторонам стола, который никогда и ни для чего обычно не используется. Да и гостиной-то пользуются, собственно, только в таких ситуациях, как, например, эта, когда Типтоп приходит в гости и они не знают, чем бы заняться. У Типтопа квартира такая же пустая и невыразительная, как у Каско. Никто из них не проявляет особого энтузиазма в отношении этого идиотского проекта под названием личная жизнь, и так и не собрались с силами, чтобы хоть маленько обустроить свои жилища. У них есть свои 100 квадратных метров комнаты ожидания, места для сна, назовите как хотите.

— Кофе? спрашивает Типтоп, что означает — уйти из квартиры. У Каско нет приспособлений для варки кофе.

— Ммда, говорит Каско и поднимается, чтобы накинуть куртку, почти такую же, как у Типтопа. Тут звонит Симпель, и Каско 20 секунд разговаривает с ним. По частоте звука Типтоп определяет, что на другом конце можно уловить энтузиазм, и догадывается, что ему с Каско придется поменять планы. И верно. Каско кладет трубку и сообщает о новом плане — встретиться с Симпелем через четверть часа в ателье Мастер Цветной Фотографии.

Единственное значительное отличие во внешности между Каско и Типтопом состоит в том, что Типтоп чуточку блондинистее, чем Каско. Когда они выходят из двери, можно также отметить, что Типтоп на пару-тройку сантиметров повыше. В остальном же почти все у этих двух мужчин похоже. И снаружи, и внутри. Обоим по 31 году, ни один не претерпел сколь-нибудь существенного личностного или умственного развития с тех пор, как им исполнилось 19.

Симпель стоит, навалившись на прилавок Мастера Цветной Фотографии, и с ходом диалога постепенно распаляется:

— Да час уже прошел, к чертовой матери! Какого рожна вы к ебене матери даете рекламу о проявке за час, если вы за час не проявляете? А? ну че? Почему? Это не проявка за час, если проходит на хер час и десять минут! Мне сказали, что это займет час! А сейчас прошло на хер час и десять минут! И это тогда, хрен меня дери, никакая не проявка за час! Слышите вы? Эй? За какое время вы желали бы, чтобы мы вам сделали проявку за час, вот что вы, козлы вонючие, должны спрашивать! За два часа? За три? За четыре блядь часа? Уж точно вам, волкам позорным, говорю, в последний на хер раз обращаюсь в вашу гребаную лавочку! Хренова шарашка с проявкой за час, где за час не могут проявить, вы все наврали, вот что! Вруны бесстыжие, мать вашу!

Стоящий за стойкой мужик, молодой и явно пробивной фотограф-художник, наслушавшись вдоволь воплей Симпеля, в ответ сухо выдает образчик того, что, как он считает, обеспечивает ему риторический перевес:

— Вам, должно быть, неизвестно, что брань свидетельствует о вербальной неполноценности лиц, не умеющих совладать с напором чувств, говорит он.

— ЧЕ? ЧЕТЫСКАЗАЛПОВТОРИ? ЭЙ! У ТЕБЯ КОЗЛА ПРЕТЕНЗИИ КО МНЕ КАК К КЛИЕНТУ? Я ТЕБЯ ВОЛКА ПОЗОРНОГО ЩАС НАУЧУ ЧТО ТАКОЕ БРАНЬ, БЛЯДЬ, УРОД ХУЕГОЛОВЫЙ! Я ТЕБЕ ЩАС ТАКОЙ НАПОР ЧУВСТВ ВОТКНУ ТАК ГЛУБОКО В ТВОЮ ВОНЮЧУЮ ЖОПУ, ЧТО ТЫ ЕГО ТАМ ПОТОМ НИ ЗА КАКИМ ХЕРОМ НЕ НАЙДЕШЬ, НАЙМИ ТЫ ХОТЬ ПЯТЬСОТ ЮЖНОАФРИКАНСКИХ ЧЕРНОМАЗЫХ ШАХТЕРОВ-ГОВНОМЕСОВ, ЧТОБЫ ПРОЕБАЛИ ТЕБЯ НАСКВОЗЬ! Я ТЕБЕ ЧТОБЫ ТЫ СУКА НЕ ПИЗДЕЛ…

Примерно вот тут-то и входят Типтоп и Каско. Стоя в дверях, они выслушивают концовку вербальной неполноценности Симпеля. Пока он так шпарит, из лаборатории на задах фотоателье выходит женщина и выносит снимки для Симпеля. Она приостанавливается на пути к стойке. Не особенно соблазнительным представляется ей очутиться рядом с Симпелем, когда он так разошелся, но она собирается с духом и кладет конверт перед ним. Симпель прекращает ругаться, словно кто-то повернул кран. Он расплачивается и поворачивается к Каско с Типтопом.

— Ага, а вот и мальчики-ебунчики!

— Привет, говорят Типтоп и Каско чуть ли ни в унисон.

— Ну, ребята, сейчас вы, е-моё, увидите одну пеночку. Блин, как я рад. Симпель помахивает в воздухе конвертом со снимками. Типтоп и Каско идут вслед за Симпелем через дорогу от ателье в кафе АНКЕР КАФЕ, где варят такой мерзкий кофе, что, выпив больше одной чашки, рискуешь заработать серьезные проблемы с желудком. Симпель удобно устраивается у окна за столиком для курящих. Все трое закуривают по сигарете. Такое впечатление, что в АНКЕРе для престарелых посетителей постоянно проводится необъявленное соревнование, кто отвратительнее кашляет. Симпель, оживленно посматривая то на одного, то на другого, открывает конверт и вытаскивает 24 сделанных со вспышкой снимка дебелого пуза Моники Б. Лексов, поперек которого вытатуировано ДУХОВНОСТЬ. Выглядит это на полноценный снаф.

— Ну как вам, а? начинает Симпель. Он широко улыбается. — Это брюхо жены детского психиатра Берлица, того самого сраного психиатра, который всю душу вынул из Лониля в школе. Ну как? Что скажете? А? Она еще ко всему прочему дизайнер текстиля, мать ее за ногу! Каково? Вот уж двух зайцев-то одним ударом, а? Ну как? Что скажете?

Типтоп с Каско кивают и улыбаются.

— А когда же это ты успел? спрашивает Типтоп.

— Сегодня ночью.

— Окей, окей… а это что, татуировка..?

— Да уж, бля, татуировка! Работал с настоящим профессиональным инструментом, ну и вообще. Уж ей, суке, придется попотеть, чтобы это смыть, да.

Хе-хе-хе. К большому удовольствию Каско и Типтопа Симпель рассказывает о вчерашнем вечере. В процессе рассказа он поясняет, что ситуация — я жалуюсь, нет — но ситуация была бы еще прикольнее, если бы жена Берлица правда была профессиональным дизайнером. Текстильный дизайн относительно безобиден, по мнению Симпеля, хотя раздражает безмерно, а вот объектный дизайн, напротив, такая штука, бороться с которой необходимо любыми средствами. Типтоп с Каско вежливо слушают, хотя они эту песню не раз слыхали и раньше. Из-за чего не в лом послушать ее и еще разок, так это потому, что она с каждым разом становится все более на хер заводной.

— …одно дело, демократичный дизайн домашней утвари, хотя и это достаточная дрянь, довольно значительная опасность заключается в том на хер факте, что всем вдруг понадобился этот сраный хороший вкус, и все сразу превратились в каких-то придурочных монстров, демонстрирующих свою сраную идентичность посредством всей этой вторичного дизайна дряни, что они себе накупают, лишь бы это выглядело достаточно непонятно, к ебене матери, вот зуб даю, и весь этот говенный дизайн ни с того ни с сего как бы вдруг превратился в средство воспитания, и эти гребаные дизайнеришки талдычат о морали и любви и человечности, и я уж и не знаю о каком они к хрену дерьме и не талдычат, и это, естественно, тащит за собой еще и худшее, а именно, что все эти сраные хуеголовые, что пыжатся предстать прогрессивными и вякают, что дизайн исчерпал свою функцию, и что он свою роль отыграл, теперь объявили о своем интересе к антиобъектам, каково? А? Е-мое! АНТИОБЪЕКТЫ! У дизайнеров вдруг появилась некая на хуй миссия, вишь ты, для них значение вдруг обрело мировоззрение населения, идит-ка, этим прогрессивным елдодизайнерам вдруг до зарезу понадобилось творить дизайн мировоззрения населения, и любви населения к окружающему миру, слышали такую чушь? Теперь вдруг настало время отбросить все эти воспитывающие объекты, лет так етит на пятьдесят припозднившись, заговорить об идеях и концептуальных задачах, ну, бля, это уж такая морока, что меня аж дрожь пробирает, вот смотри, Каско, я прям дрожу к ебене матери, вот что со мной делается, я к чертовой матери с ужасом предвижу тот день, когда это сраное дизайнерское представление о мире возьмет да и проникнет мне в тело, я этого, блядь, до смерти боюсь, я с собой порешу и со своей семьей в тот самый день, как идеи сраных пидоров-архитекторов и дизайнеров пролезут мне под кожу и просочатся в мою на хер кровеносную систему, так что я начну рушить свою семью дурным вкусом и гребаным дизайном, вот что херово-то, смотри, я весь дрожу, вот это, я тебе скажу, натурально херово, когда декадентские архиформалистические души, и декадентские архипиздяные в зад формалистические идеи дизайнеров и архитекторов начнут просачиваться и распространяться среди населения, лезть к людям в дом, ровно как весь этот сраный дизайн кофеварок и все эти сраные говняные жуткие блюда для фруктов, которые они наляпали, и превратят всех в грязных траханых дизайнероголовых декадентов, и вот это уже слишком, это уже, еб вашу мать, опасно, что всех задолбают погаными формалистскими идеями и погаными формалистскими взглядами, я вижу, как это произойдет, все вдруг станут такими к чертям собачьим сознательными, и все просто раздуются от уверенности в непогрешимости собственного вкуса, только представьте, это же, е-мое, просто ад на земле настанет, когда придет тот день, что все возомнят себя в глубине своих отстойных сердец королями долбаных дизайна или архитектуры, я вижу, как это будет, я это вижу, такой к богу в рай гнусной тенденции до сих пор еще и близко не наблюдалось, чтобы все вдруг — из-за этого долбаного раздутого, долбаного самодовольного дизайна — стали такими до хрена сознательными и самонадеянными и самокритичными и автономными и внимательными и скептичными к потребительству и скептичными к индустрии культуры и скептичными к массовым ценностям и скептичными к инновациям и скептичными к дизайну и такими типа адептами дзена и такими непризнанными и такими домашними бунтарями, но в то же время, в то же самое гребаное время — из-за этого высокомерного поганого спесивого сраного как бы самоучрежденного художественного дизайна — всем нужно быть такими к черту позитивными к потреблению и такими не-снобистскими-снобами и снисходительными к культурной индустрии и снисходительными к потреблению и порнолиберальными и аморальными и выше того и выше сего и выходящими за рамки жанров и неироничными и не-политико-политичными и не-дендистки-дендистскими и не-бобоистскими и так далее, и можно продолжать пока не сдохнешь нанизывать одну на другую все эти гребаные ненормальные позиции, на которые народ толкает вся эта дурацкая созидательная ментальность и взгляды и раздвигающая горизонты ментальности и взглядов сучья дизайнерская линия, которую они по-блядски спиздили с отстойной сраной архитектурной линии, которую те в свою очередь по-блядски стибрили у гребаной вонючей творческой линии, которая исходно как бы должна была отражать и проблематизировать тот духовный мир, внутри которого она как бы варилась, но которая оказывается, в конечном итоге, и со все нарастающей скоростью обращения, на столе гостиной того сраного духовного хуеголового, которого она была предназначена критиковать, потому что душеголовому вдруг вбили вроде как самокритические, склоняющиеся в пользу прогрессивного искусства взгляды по самое «же» в его сраные гребаные мозги посредством этого вонючего поганого дизайна, а эти паскудные дизайнеры еще думают, что сделают доброе дело, если они раскрутят эту с самого начала мертворожденную критику на все триста и шестьдесят блядь градусов, и накачают ею весь мир снова в виде худшего из мыслимых декадентских избыточных нацистских образов мысли, когда-либо виданных миром, эти самые дизайнеры, абсолютно слепые к тому, что за материал они используют, худшим из мыслимых способом накачивают все, что ни попадя, из вышедших в тираж художественных позиций, всему миру назад в его сраную вонючую жопу при помощи отменного спроектированного ОСКАРОМ МИТВОНом клистира…

И так далее, и тому подобное. И он еще раз разъясняет, что Моника Б. Лексов — дизайнер не самого опасного толка, но что он все же весьма удовлетворен тем, что судьба так распорядилась вчера вечером, что ему удалось нанести удар и по детской психиатрии, и по любительскому дизайну, и по буржуазному мещанству в одно и то же время. «Не часто нам представляется возможность решить проблему в комплексе», говорит он на полном серьезе.

Симпель поднимается и идет в туалет. И Каско, и Типтоп знают, что это посещение означает ксанакс, но когда Симпель возвращается назад к столику, взгляд у него еще более дикий. Каско и Типтоп, не в состоянии уловить связь между диким взглядом и рождественским праздником и окончанием четверти, напряженно выжидают.

— Е-мое, Каско, это же все уже завтра! Ты че, блин, забыл? Эй! Ты, блин, забыл, конечно, что завтра елка, если бы я сейчас в сортире не вспомнил об этом и не сказал тебе сейчас…

Говоря, Симпель кривляется и размахивает руками.

— Эээ, дданнет, говорит Каско.

— ТЫ МНЕ, КАСКО, НЕ ВРИ! НЕ ВРИ МНЕ, ГОВОРЮ Я!

Стоящий за стойкой официант оборачивается и смотрит на всех троих.

— Да не, блин, не вру я, мы с Типтопом вот уже сегодня, хрен, разговаривали об этом празднике, правда же, Типтоп?

— Угу…

— Правда же, Типтоп. Правда же, Типтоп. (Передразнивает Симпель.) — Да я про это забыл, ясно? И ты, Каско, еб твою мать, должен был мне напомнить! Только подумай, а если бы я забыл! Хорош бы ты был, если бы ты заявился туда без меня! Мальчик-ебунчик и чума Лониль ручка за ручку!

— Ну ты сбавь обороты-то, а то я с тобой на хер не пойду, бормочет Каско.

— ТЫ! ТЫ! ЧТОБ Я ЭТОГО НЕ СЛЫШАЛ! ТЫ! С ТАКИМИ ВЕЩАМИ НЕ ПИДЕРАСЯТ БЛЯДЬ КАСКО. ЭТО Я ТЕБЕ КОЗЕЛ ГОВОРЮ К ЕДРЕНЕ ФЕНЕ НЕ СМЕШНО! ТЫ НА ХРЕН ОБЯЗАН ПОЙТИ СО МНОЙ!

Официант снова оборачивается. Симпель продолжает верещать и сыпать ругательствами еще добрых пятнадцать секунд, не замечая ни официанта, ни вообще чего другого. После того как вопли прекращаются, а Каско понимает, что единственная возможность утихомирить его — это со всем соглашаться и успокаивать его обещаниями ну конечно же пойти вместе с ним, ну просто побузил малехо, и после того как Симпель еще раз говорит, что все это было совершенно к едрене фене не смешно, они решают двинуть дальше. Симпель, не затихая ни на секунду, талдычит о вероятных сценариях завтрашнего дня, но его догадки совсем далеки от того, что там на самом деле произойдет.

На улице слякоть, но достаточно холодно, чтобы от всех при дыхании поднимался морозный пар. Каско и Типтоп исхитряются перепрыгивать через самые одиозные слякотные кучи. Оба они хотели бы уберечь свою обувь от грязи. Симпель шлепает прямо вперед не глядя. Он рассказывает, каким средством обработал свои коричневые мокасины, но если присмотреться к ним, ничто не предвещает, что они выдержат напор кубометров грязюки, простирающейся вокруг. Если уж совсем честно, то Типтоп не раз бывал свидетелем того, как Симпель проклинал все и вся, вернувшись домой с насквозь промокшими и холодными как лед носками.

Достигнув консенсуса в деле покупки бюрека у Нафуниля, они сворачивают на Хусманнснгатен и проходят мимо ЛЭПТОПа, куда Каско уже грозились три или четыре раза больше не пускать из-за того, что он в сортире принимал снег. Каско существенно менее искусен в деле шмыгания в общественных местах, чем Типтоп и Мома-Айша. В последний раз охранники так серьезно к этому отнеслись и так его затюкали, что ему пришлось позвонить папе Хансу, чтобы папа Ханс заверил хозяина заведения в том, что ему ни в коем случае не стоит расценивать его сына, Каско, как проблему, ни этим вечером, ни в дальнейшем. Каско подумывает, кидая взгляды на насквозь промокшие туфли Симпеля, не попытаться ли ему раздобыть немножко снега к гребаному завтрашнему празднику елки. Двух секунд ему оказывается достаточно, чтобы принять решение, что так, пожалуй, будет всего разумнее. «У Айзенманна обычно бывает заначка», думает он, «наверное, смогу у него немножко прикупить».

Нафуниль встречает их в Аль Мафарсе с распростертыми объятиями и добродушным смехом. Он здоровается с ними и смеется все более и более заливисто, осыпая их градом вопросов о том, помнят ли они «как эта бил на итоговий засидание, када ми все дирались и дирались с сюмашеедшим папой Спиидо?» Каско и Типтоп и Симпель кивают и говорят, что да, помнят. Нафуниль не перестает захлебываться смехом. И когда он разогревает бюреки, и когда достает лимонад, и когда говорит «эта угащение ат нас, мои самие сильние в драках друзья ха-ха-ха!», он все продолжает давиться от смеха. Симпель и Типтоп и Каско вежливо благодарят, но никто из них не в состоянии ответить на турецкий восторг Нафуниля той же монетой. Получив бюреки, они усаживаются за один из двух имеющихся столиков. Нафуниль присоединяется к ним, но вскоре снова подскакивает, чтобы сходить в туалет. Типтоп собирается туда вслед за ним, но это легче сказать, чем сделать. Надо сказать, Типтопу всегда казалось, что дерьмо взрослых мужиков попахивает жареным кофе, но Нафуниль ухитряется на хер какать с такой мощнейшей моккачиновой вонью, какой Типтопу никогда не доводилось испытывать. Чтобы не потерять сознание в сортире, ему приходится вдыхать и выдыхать судорожными рывками, как идиоту. И не особенно приятно, что Нафуниль, когда он выходит из туалета, смотрит на него с радостным ожиданием и говорит: «Агааа, ти вииижил Тииптоп. Хахаха! Я однако ни пашла би в эта тувалет дажи эсли би мине заплатили миллион! Хахаха!» Давясь от смеха, он кивает то Симпелю, то Каско, и говорит: «Первий миравой вайна эта били семички па сравнение с тем чито Типтоп пришлось сичас пирижить в тувалете, ХАХАХА!» «Смешно, Нафуниль», кисло отвечает Типтоп и садится. Он не в состоянии ни есть, ни даже смотреть на чертов бюрек, лежащий перед ним.

Около четырех Каско оказывается у дверей Айзенманна. Айзенманн дома и отпирает, несколько удивившись визиту, у него не так часто бывают гости, во всяком случае, не народ из ЕБУНТ. Он впускает Каско в свой безумный срач, вполне готовый к тому, что речь пойдет о какой-нибудь услуге.

— Да, конечно, есть у меня немножко, не проблема, Каско, отвечает Айзенманн на запрос Каско относительно снега.

— Клево, отлично… я тут собирался завтра пойти с Симпелем на елку к Лонилю, они будут отмечать окончание четверти, вот и не знаю, справлюсь ли я с таким раскладом, не приняв малехо…, говорит Каско.

— Не, я просто ну никак не усеку, какого рожна ты вообще хоть хрена делаешь для этого типа, совершенно задаром. Не, мне этого хоть ты тресни не допереть, говорит Айзенманн. — Он меня один раз вынудил пойти на какое-то там нафиг собеседование однажды, там были, это, я, Лониль, Симпель и учительница Лониля… как там ее к ебене матери зовут… но я уж бля потребовал оплаты. Я такие вещи на хер даром не делаю. Это пусть никто на хер и не мечтает. Ты-то зачем это даром делаешь? Ну никак не усеку.

— Да хрен его знает, так как-то. Мне Симпель нравится. Вот, наверное, и все дела. А тебе-то тоже, наверное, не стоит вечно кукситься, верно, только из-за того, что случилось перед итоговым заседанием?

— Только из-за того, что случилось? Да меня же еб твою чуть не убили! Самоорганизующаяся программа ЕБУНТа это, конечно, распрекрасно, но я свою сраную жизнь за нее отдавать не намерен. Так и зарубите себе на носу. А с другой стороны, я никакой герильи не замышляю, что бы там Симпель себе не воображал. И вообще, это уже не в первый сука раз Симпель меня так обложил, вот каждый к ебене маме раз, как приходится что-нибудь делать для него, я получаю нахлобучку. Вот можешь это зарубить себе на носу. Он меня ну просто жутко обсирает.

Айзенманну 29 лет. Каско часто восхищается его телосложением и кондицией. Он не может понять, как это возможно, выглядеть как Айзенманн, не занимаясь постоянно спортом. Не то чтобы Каско приходилось стыдиться своего собственного тела, но ведь он несколько раз в неделю ходит на фитнес. А Айзенманн только и делает, что курит да закупает продукты и реквизит для нужд концерна. А в остальное время он так и сидит один в своем сраче. Если честно сказать, Каско не совсем понимает, чем он сам занимается, когда не работает. Он озирается в квартире и думает, что Айзенманн, наверное, что-нибудь собирает.

— Слышь, Айзенманн!

— Ну? (Айзенманн возится в спальне, ищет снег для Каско.)

— А для чего все эти прибамбасы?

— Какие прибамбасы?

— Ну вот все эти херовины у тебя в доме.

— Да всякое дерьмо.

— Дерьмо?

— Разное дерьмо. Ну копится всякое дерьмо.

Айзенманн выходит из спальни со сравнительно большим пакетом снега в руке. Он высыпает капельку на край стола в гостиной — это единственный во всей на хрен квартире клочок незагаженного пространства — и начинает измельчать товар и делить на порции. Каско смотрит на него.

— Да здесь же до хера какая куча?

— Ну и не до хера больше, чем у других.

— Я блин так много дерьма дома не держу.

— Не держишь, а вот зато у тебя бля и интересов-то никаких нет. И это понятно. Когда ты счастлив, то тебе дерьма не надо, тебе никакие интересы не нужны, если ты счастлив. А люди, которым приходится беспокоиться единственно о том, когда же им в следующий раз предстоит трахаться, это, по моему определению, счастливые люди. У тебя нет никаких причин копить дерьмо. Тебе, небось, это противно. С какой бы стати ты вдруг стал окружать себя дерьмом, да?

— Да хрен его знает. Не знаю, на фиг мне.

— А, вот именно. И Типтоп также. И Мома-Айша. Мома-Айше кое-какие шмотки для ребенка нужны, но в остальном-то ведь это только симпелево дерьмо валяется по всей их хазе. Журналы, ну и прочая дрянь. А вот возьми Спидо. Ему быть алкашом в кайф. Он просто офигенно счастлив. Точно говорю. И в его квартире даже намека нет на дерьмо.

— Да. Блядь. А мне это и в голову не приходило…

— Конечно. А тебе и не требуется сидеть да мыслить, верно. У тебя нет никаких причин выбрасывать время на то, чтобы придумывать, какое у тебя мнение о том, о сем. В этом твое преимущество.

— Не… Да …, говорит Каско, ему охота убраться поскорее, но Айзенманн продолжает.

— Я первый раз подумал, что вещи — дерьмо, пару лет назад, я в автобусе ехал. И рядом со мной сидели какие-то девахи, они из ИКЕИ ехали с такими здоровенными мешками ИКЕЯ, битком набитыми вещами, которых они накупили там. Совершенно, ну абсолютно нормальные девахи, ничего в них такого необычного, лет так по двадцать-двадцать пять, они болтали о том, чем бы им потом заняться, время как бы уже шло к ужину, да я и слушал-то вполуха, пока одна из них возьми да и скажи, мол, можно пойти туда-то и туда-то и сделать то-то и то-то, после того как они дома оставят все это дерьмо. Вот именно так она и сказала. И я тогда все рассек. Если деваха двадцати пяти лет сидит в автобусе и во всеуслышание готова признаться, что то, что она к ебене матери вот только что себе купила, это дерьмо, то какой же может быть вопрос. Все аккумулируют дерьмо, в большей или меньшей степени. Скапливается куча вещей. Бомжи, которым негде хранить ихнее дерьмо, таскают его повсюду на хер с собой. А наличие квартиры по большей части служит поводом устроить склад всяческого дерьма. И так далее. Вот, собственно, и вся штука. Все притягивают дерьмо. Я притягиваю много дерьма. Так тебе сколько снега дать?

— Ну, вот так… ага, столько, мне будет в самый раз.

— А ты еще кого из наших видел?

— Да, мы только что встречались с Типтопом и Симпелем, Симпель нам показал фотки, которые он сделал во время акции… это, короче, он вчера вечером.

— А, так. Ну вот на тебе, Каско, дарю.

— Да ну, Айзенманн, блин, я заплачу, у меня есть.

— Да ладно, забудь. В следующий раз за нас обоих заплатишь.

— А ты не хотел бы поучаствовать в нашей с Типтопом и Мома-Айшей тусовке, ЭЙФОРИУМ называется, а? Если хочешь, то пожалуйста. Я серьезно, мы с Типтопом уже говорили о том, чтобы тебя позвать. Мы тут на выходных чуток этим занялись. Все было окей.

— Да черт его знает, право. Но я подумаю. Может, я и закачусь с вами за компанию. Позвони.

ПИСЬМО ОТ РИТМЕЕСТЕРА В РУКЕ У ПАПЫ ХАНСА

ВТОРНИК, 15 ДЕКАБРЯ

Суббота, 12-е декабря

Дорогой Ханс Фостер,

я подумываю о кое-какой реорганизации в деле выпуска фильмов проекта ЕБУНТ, или, точнее, мне тут пришли в голову кое-какие мыслишки, которые, наверное, стоит с тобой провентилировать, а ты в свою очередь можешь их провентилировать с Эр-Петером, если они покажутся тебе интересными.

Надо сказать, что толчком ко всему этому послужил шокирующе забавный промах, который Типтоп Дайамонд и твой сын Каско допустили во время съемок КОКА-ГОЛА КАМПАНИ.

Этот промах во первых статьях послужил причиной появления дополнительного параграфа, который вы, я полагаю, изучили на итоговом заседании. Во вторых статьях это натолкнуло меня на мысль устроить нечто вроде порнографической «слэм-сессии», то есть в жанровом отношении получатся своего рода «неудачные съемки», которые иногда используют как фон для титров в гонконгских фильмах и в фильмах о конькобежном и других видах экстремального спорта.

Моя идея состоит в следующем: Перебрав обычной порнографии, зритель нередко остается с ощущением слишком большой дистанции от изображаемого. Если же подобрать компиляцию из неудачных съемок, выскальзывающих пенисов, не открывающихся достаточно анальных отверстий, промахивающихся мимо цели семяизвержений, спонтанно нарушаемых половых наклонностей (см. КОКА-ГОЛА КАМПАНИ), неустойчивых эрекций, халтурного орального исполнения и т. д., можно создать противовес той отстраненности, которую имеет тенденцию порождать художественный вымысел. Такой реализм можно будет по всей вероятности использовать в качестве передышки в промежутках между потреблением серьезной порнографической продукции, так же как получасовой просмотр реального телевидения действует освежающе на зрителя, пересмотревшего художественных фильмов и гладеньких сериалов, имеющих мало общего с действительностью.

В принципе, может показаться, что попытка осуществить такой проект противоречит целям нашей деятельности, но, во-первых, следует упомянуть, что существует сравнительно обширный рынок доморощенных видео низкого качества, и, очевидно, как раз по причине имеющихся в них недостатков и ляпов; а во-вторых, одна из двух основных наблюдающихся ныне в порнографии тенденций указывает в направлении документальных видеосъемок, сделанных при помощи камеры, удерживаемой вручную, и значительного числа импровизационных эпизодов, выполняемых опытными актерами, и т. д. Предлагая компиляции того типа, что я охарактеризовал выше, можно было бы одним махом убить двух зайцев.

Я уже сочинил названия для двух таких видеомарафонов, посвященных, в частности, паре наших лучших исполнителей. Фильмы будут называться так: КАСКО ФИАСКО и ТИПТОП НОНСТОП. Звучит совсем неплохо, как тебе кажется?

Переговори с Эр-Петером, послушай, что он думает. Посмотрев вашу последнюю продукцию, я могу с уверенностью полагать, что и у тебя, и у него достаточно прогрессивные взгляды для того, чтобы запасть на такую идею. Напиши, как только составишь себе мнение о моем предложении.

Ритмеестер

У КАСКО

Не успевает Каско войти к себе домой вечером попозже, как звонит Симпель. Он хочет договориться о том, где и когда им завтра встретиться. Очевидно, Симпель по-прежнему не принимает обещание Каско пойти с ними на рождественский праздник за чистую монету. Они договариваются, что Каско зайдет за Симпелем и Лонилем за час до начала, то есть назавтра, в среду, в 16.00.

— И обещай, блин, что не отколешь какой-нибудь финт, я не потерплю никакой херни, ни от тебя, ни от Лониля, говорит Симпель, как будто уже и так не очевидно, как он нервничает.

— Если ты такой к чертям свинячим нервный, то положи на это и не тащи меня с собой тогда, понял? Я же тебе, бля, 500 раз говорил, что приду, раздосадованно отвечает Каско.

— ДА НЕ ЗАВОДИСЬ ТЫ НА ХУЙ, КАСКО! Пожалуйста, на хуй не заводись! Еб твою мать, Каско, что, трудно просто успокоить меня, сказать, что ты не отколешь никакого финта? А? Не можешь просто мне нормально так и спокойно сказать, что не отколешь какой-нибудь там хуйни?

Каско скоро уж и жалеть начнет Симпеля.

— Да ничего я, Симпель, не отколю, я просто сяду и буду сидеть и тебя поддерживать, никакой хуйни, обещаю.

Каско кладет трубку и переключается на просмотр телевизора. Он смотрит конец КОНКРЕТНОГО КОШМАРА. Чуть позже звонит папа Ханс и спрашивает, не заинтересует ли Каско предложение Ритмеестера составить компиляцию. Он вкратце пересказывает мысль, намеченную в письме Ритмеестера. Каско честно отвечает, что ему один хрен, что папе Хансу и Ритмеестеру и Эр-Петеру лучше знать, что прибыльно и что совместимо с общей линией, проводимой в ЕБУНТ. Потом он спрашивает, а не светит ли ему какая-нибудь денежка за это, на что папа Ханс отвечает рассуждениями в том смысле, что это ведь своего рода отходы от работы концерна. Каско возражает, что осуществление концепта могло бы скомпрометировать его как актера, папа Ханс же парирует это тем, что он ведь, как ни суди, актер, работающий на ЕБУНТ по контракту; согласившись, он не потеряет ничего ни в том, что касается карьерного роста, ни в деньгах. С этим Каско вынужден согласиться, однако, по его выражению, «я же все-таки представлю на суд общественности дополнительную серию стонов и пистонов, и мне представляется, что было бы только справедливо, если бы мне подкинули деньжат на смазку гениталий для производства дополнительных метров видеопленки, благодаря которым концерн инкассирует определенные средства». Папа Ханс проборматывает риторический вопрос о том, что, мол, с чего это он вдруг так застеснялся представать на свет общественности, но быстренько сворачивает на другое и заканчивает своим обычным приятным голосом: «Я просто не в состоянии спорить с тобой о деньгах, мальчик мой, разумеется, ты получишь все, что захочешь».

Проходит совсем немного времени и звонит Типтоп, спрашивает, разговаривал ли он с папой Хансом. Каско подтверждает. Типтопу интересно, что Каско об этом думает. Каско отвечает как на духу: «Да мне один хрен, лишь бы башлей забить на этом». Типтоп говорит, что именно так и он ответил папе Хансу. «Какие с этим могут быть проблемы-то?» говорит Каско. Типтоп полагает, что если кто и заартачится, так это Эр-Петер. С него станет взъерепениться ради сохранения своей самопровозглашенной самостоятельности. На выходные они предварительно сговариваются провернуть трючок в рамках ЭЙФОРИУМа. Каско не забывает походатайствовать о том, чтобы позвать и Айзенманна. У Типтопа никаких возражений не имеется.

Каско успевает минуты три посмотреть телевизор, как звонит Спидо. Что ему надо, понять трудно. Он говорит что-то о том, что зайдет, и о какой-то тайне. Он поминает Айзенманна, но Спидо не улавливает, в какой связи. Каско просит Спидо говорить спокойно и не торопиться. Спидо старается изо всех сил, но у него не получается. Он повторяет «…мм… мммоя… тта… тттааайййннааа…» несколько раз. Каско отчаивается понять хоть что-нибудь. Спидо на другом конце вешает (с грохотом роняет) трубку.

Ближе к одиннадцати Каско начинает подумывать о том, не попробовать ли снежок, раздобытый у Айзенманна, но отказывается от этой мысли. Он смотрит какой-то фильм о каком-то адвокате, который за что-то бьется ради какого-то другого мужика, невинно осужденного за что-то. Время от времени он переключается на ТАНЕЦ ЛИЦОМ К ЛИЦУ Стальяно, который показывают по каналу для взрослых, чтобы посмотреть, нельзя ли там почерпнуть идейку-другую. Он не видит никаких примочек, какими бы он уже полностью не овладел.

ВЫПИСКА ПО БАНКОВСКОМУ СЧЕТУ ФАБРИКАНТА МОЮЩИХ СРЕДСТВ ЁРАНА ПЕРДССОНА ОТ 15 ДЕКАБРЯ

Выписка по счету № 12. Отчетный период 15.11–15.12. Лицевой счет 1607.19.38489

Основание

Дата операции

Расход

Приход

Дата оплаты

Начальный баланс на 14.11

17 244,34

Покупка продуктовый магазин Кноссос

1611

347,28

1711

Покупка 7-Eleven

1611

663,00

1711

Выплата через банкомат

1711

500,00

1911

Покупка Розовый кролик 69

1711

2348,00

Покупка Розовый кролик 69

1811

1034,98

2011

Выплата через банкомат

1911

300,00

2111

Перевод на счет 1829 76 2789

2111

3500,00

2211

Покупка Розовый кролик 69

2311

2239,00

2411

Покупка 7-Eleven

2311

69,00

2411

Заработная плата

2311

98 000,00

2411

Покупка КлубНИЧКА

2311

931,00

2611

Покупка Фиговый листок

2311

406,00

2511

Выплата через банкомат

2411

500,00

2611

Уведомление о платеже

Катрина Фэрёй

2511

60000,00

2611

Покупка Кофейный дом Адриан

2611

65,00

2811

Покупка Вегас Видео

2611

109,00

2911

Покупка Кафе Скандинавия

2711

273,00

3111

Покупка Розовый кролик 69

2711

690,00

3111

Покупка Срампластинки

2811

176,00

0212

Заработная плата

2911

45 000,00

0312

Выплата через банкомат

2911

1000,00

0312

Покупка Мазосадоводство

3011

3671,65

0512

Покупка Полуночник

3011

276,00

0512

Покупка 7-Eleven

3011

189,00

0612

Итоговый баланс

80 957,08

СРЕДА, 16 ДЕКАБРЯ

(Дома у Симпеля, Мома-Айши и Лониля в 15.00, за час и десять минут до начала праздника елки и окончания четверти)

С тех самых пор, как Лониль вернулся из школы, Симпель пытается вразумить его, но напрасно. Через весь этот день он пронес убеждение, что именно сегодня ему в качестве отца удастся завязать беседу с сыном. Но об этом он может просто забыть. Даже и Мома-Айша попросила его прекратить изводить Лониля отеческими поучениями. Но Симпель упорствовал, не теряя духа. На данный момент в ответ на обращения Лониль треснул Симпеля 1. Арифметикой; 2. Пультом дистанционного управления; 3. Рукой; 4. Полуторалитровой пластиковой бутылкой; 5. Пластмассовой трубкой, и 6. Хоккейной клюшкой, соответственно, по ноге, голове, руке, в пах (на что Симпель возопил: «НУ ВСЁ, БЛИН, МОЕ ТЕРПЕНИЕ ЛОПНУЛО, КОНЧИЛАСЬ ТЕБЕ ЛАФА!!!») и два раза по спине. Симпель собирался принять превентивные меры касательно предстоящего вечера, но, вероятно, он с этим припозднился. Сейчас Лониль сидит в углу возле стеллажа с видеофильмами и рисует на полу крестики и черточки. Симпель сидит на дерматиновом диване и поглядывает то на завитушки на затылке Лониля, то на Мома-Айшу, которая сидит в дверях кухни и читает газету. Он включает телевизор и начинает перескакивать с канала на канал. В субботу им не удалось отмыть все следы разгула фломастера, поэтому экран мутноват. Симпель проглядывает 60 каналов менее чем за 30 секунд. Потом выключает телевизор и идет на кухню. Мома-Айша, не отрывая глаз от газеты, отклоняется в сторону, чтобы пропустить его. Симпель роется в холодильнике, но ничего не находит. Он усаживается с другой стороны от двери в кухню и смотрит на Мома-Айшу, ждет отклика, но не дожидается. Мома-Айша занята своей газетой. Она вполне довольна тем, что отец с сыном хоть ненадолго прекратили базарить. Симпель сидит, изучает свои ногти, пластиковую обшивку стола, обожженную прихватку и прочие ничего не значащие вещи, попадающие в его поле зрения. Он слышит, что Лониль перестал рисовать на полу гостиной и включил телевизор. Симпель ковыряет край столешницы. Он тянется через кухонный стол и выуживает сигарету из пачки Мома-Айши. Потом те четыре минуты, на которые хватает сигареты, он сидит и пускает дым на стену. Мома-Айша читает раздражающе медленно и внимательно. Симпеля подмывает склониться над столом и перелистнуть ее газету. «Ну как к ебене матери можно так долго и так к ебене матери внимательно читать одну гребаную страницу в какой-то гребаной газете!» думает Симпель. Есть у Симпеля теория, с которой можно соглашаться или не соглашаться, что каждый божий день в газетах печатают одно и то же, и что поэтому больше пяти минут на газету тратить нельзя, все равно, какую бы газету ни читать. Самому ему хватает минуты две-три, а иногда он тратит и еще меньше времени, но больше трех минут ему ни разу не потребовалось. Уже несколько раз он в ярости накидывался в кафе на пенсионеров. В ЯКОРЕ он четыре раза подскакивал из-за столика так, что брызги дрянного кофе летели во все стороны, и все это чтобы врезать пенсионеру, из-за которого он сидел и копил раздражение; в двух случаях из четырех он порвал газету пенсионеров в мелкие клочки и разбросал их по полу, выкрикивая что-то вроде: «А ВОТ Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ ЗДЕСЬ РАССИЖИВАТЬСЯ СТОЛЬКО НА ХЕР ВРЕМЕНИ НАД ЭТИМ ДЕРЬМОМ!» Он старается гнать от себя мысль, что, когда дело доходит до чтения газет, то Мома-Айша еще хуже самого захудалого пенсионеришки. Не стоит, он ведь не собирается сегодня устраивать больший бенц, чем необходимо.

На кухню притаскивается Лониль. Он разделся до пояса и на своей маленькой грудной клетке нарисовал крестик. «Ну ни хрена себе телосложение», думает Симпель, как он думает практически всякий на хер раз, когда видит Лониля (или Мома-Айшу) без одежды. «Просто не верится, до чего к дьяволу сильны Мома-Айшевы негритянские гены, что они напрочь забили унаследованные от меня, с моей анатомией мешка с картошкой, гормоны роста. Уж это надо блин постараться, чтобы выправить столетия переживаемого белым человеком упадка, а вот ей, бля, это удалось», думает он и машинально тянет руку, чтобы по-отечески похлопать Лониля по плечу, но отдергивает ее из страха перед последствиями. Остается сидеть, смотрит, как мальчонка роется в холодильнике.

— Если хочешь карпаччо, я тебе сделаю, ты же знаешь, Лониль, говорит Симпель.

— Ага, говорит Лониль.

— Что ага? Ага, что ты хочешь поесть, или ага, что ты знаешь, что это я должен тебе готовить его?

Это все. Больше Лониль не произносит ни звука, пока они ближе к вечеру не заявятся в школу. Симпель ругается из-за того, что Каско не пришел, хотя он не имеет понятия, который сейчас час.

— Угомонииис, Симпель. Ти же дажи не знаааишь, скока времени, успокаивает Мома-Айша.

— Я чувствую, что уже четыре. Ну точно уже, черт подери. Ну, блин, если Каско не появится, я его четвертую.

Симпель стреляет еще одну сигаретку у Мома-Айши. Прежде чем закурить, он какое-то время сидит, вертя ее в пальцах. Мома-Айша всё еще читает всё ту же страницу в газете. Симпель подумывает уже, не сдурела ли она совсем. Эта мысль уже не впервые закрадывается ему в голову. В тех случаях, когда он, вспылив, задавал ей вопрос «Ты че, сдурела?», она отвечала, по-женски/по-матерински снисходительно улыбаясь и покачивая головой: «Ти же саам ни панимаааишь, о чем ти гаварииишь, Симпельчик мой». Симпель, со своей стороны, уверен, что сразу видит, кто идиот, а кто нет. «Пусть к чертям собачьим не смеет лишать меня права считать людей дураками, с этой своей сраной готтентотской мудростью», думает он раз за разом. В общем и целом Мома-Айша умело вворачивает аргументы типа мне-известно-нечто-чего-тебе-не-дано-знать-без-моего-жизненного-опыта-и-интуиции — в стиле noble savage[5] — что легко сбивает Симпеля с панталыку. Приводимые Мома-Айшей аргументы нередко того типа, что душат любые зачатки дискуссии на корню; иными словами, в их браке нет места достижению вершин диалогического общения; в остальном же у них все обстоит совсем неплохо; да и нельзя сказать, что умение вести друг с другом задушевные беседы является гарантией сохранения хороших отношений.

Присутствие Лониля на кухне не дает Симпелю покоя. По нему, так сидел бы Лониль постоянно в своем углу да чирикал по полу. Когда Лониль слоняется повсюду, он не в состоянии сосредоточиться ни на чем; невозможно поспорить с тем, что как только Лониль выходит из своего угла и прекращает быть интровертом, все летит кувырком. Симпель пялится в столешницу в ожидании катастрофы, он боится, что вот-вот вспылит. Он бы предпочел попридержать свою взрывчатую энергию для более важных дел, но ему не остается ничего другого, как именно взорваться, когда Лониль хватается за полный литровый пакет молока и расплескивает его по всему содержимому холодильника.

— ДА ЧЧЧЕЕЕЕРТ ТЕБЯ ДЕРИИИИ, ЛООНИИЛЬ! ТЫ ЧТО ЭТО ДЕЛАЕШЬ?!? КАКОГО ЧЧЧЕЕЕЕРРРТА ТЕБЕ ТАМ НАДО БЫЛО!?! ЛОНИЛЬ! ОТВЕЧАЙ МНЕ! КАКОГО РОЖНА ТЕБЕ ТАМ К ЕБЕНЕ МАТЕРИ НЕ ХВАТАЛО?!?

— Сиимпель, эта жи всего нимножка молоко, говорит Мома-Айша упокаивающим тоном.

— ДА НАСРАТЬ МНЕ НА ЭТО, ТОЛЬКО ЗАБЕРИ ОТ МЕНЯ ЭТОГО МАЛЕНЬКОГО ГАДА! НЕМНОЖКО МОЛОКА!?! ДА ЭТО К ЕБЕНЕ ФЕНЕ ЦЕЛЫЙ ЛИТР!!! А НУ, УБЕРИ ЕГО ОТСЮДА, ЧТОБ Я ЭТО ЧЕРТОВО ОТРОДЬЕ НЕ ВИДЕЛ НА КУХНЕ!

Симпель опасается сам оттащить Лониля в его комнату — или, вернее сказать, в закуток, который они называют детской — боится, что тот укусит его за руку или пнет по гениталиям. Мома-Айша без лишних разговоров берет это на себя. По пути в закуток Лониль висит в ее руках плетью. Там он вновь принимается за декорирование пола, в то время как Симпель с неохотой опускается на колени, чтобы подтереть растекающееся из холодильника по полу молоко. Мома-Айша возвращается и снова садится читать газету, все на той же странице. Симпель ругается и причитает, выкручивая тряпку, набухшую молоком, в раковину на кухне. В десять минут пятого в дверь звонит Каско.

— Да уж ты блин вовремя, Каско, а то нуклеарная семья тут у нас чуть в мелкие дребезги не разлетелась, с горечью говорит Симпель в домофон.

Пока Каско поднимается по лестнице, Симпель успевает забросить в себя один миллиграм ксанакса. Каско, со своей стороны, стоя в дверях, так и сияет обеспеченной, благодаря снегу, уверенностью в себе. Он занюхал пару жирных линеек перед выходом из дома, а с собой ему запасов хватит, чтобы продержаться целый вечер. Рождественский праздник больше не пугает его, так скажем. Заботы испарились из его башки с той же скоростью, с какой исчез в носу снег. По мнению Каско, дома у Симпеля, Мома-Айши и Лониля все выглядит просто кошмарно; стоит вспомнить, что родители Каско, невзирая на всю свою толерантность и терпение, воспитывали его в строгих и весьма гигиеничных рамках. Во-первых, похоже, в этой квартире уже сто лет не убирались, что само по себе абсурдно, поскольку они въехали-то в нее всего пару недель тому назад. Во-вторых, все поверхности, покрытые линолеумом или пластиком, исчерканы лонилевыми черточками и крестиками. В-третьих, запашок там стоит тот еще, в каждой семье есть свой особенный семейный запах, пусть так, но без знакомства с этим семейным запашком Каско очень бы хорошо обошелся. В-четвертых, каждый из не слишком многочисленных предметов обстановки, находящихся во владении семьи, размещен в квартире до осатанения небрежно, и расставлены они все вкривь и вкось. В-пятых, не плохо было бы намекнуть, что такая комбинация материалов, как объедки и сигаретные бычки, является в значительной мере деликатным объектом. В-шестых, разлитое по всей кухне, где между сидящими там Мома-Айшей и Симпелем угадывается некая семейная ситуация в развитии, молоко не особо способствует улучшению общего впечатления. Каско здоровается с Мома-Айшей и тщится пристроиться поаккуратнее за кухонный стол, не вляпавшись в молоко, на подтирку остатков которого Симпель, очевидно, решил положить с прибором. Симпель не замечает, что Каско так накачан снегом. Да это, в общем-то, и не важно. Рукопожатием он обменивается с Симпелем, только усевшись за стол. Первое, о чем спрашивает Симпель, это нельзя ли у него стрельнуть сигаретку. Каско извлекает пачку Лаки Страйк и спрашивает, радуется ли Лониль предстоящему празднику елки, на что ему отвечают, что Симпель не имеет ни малейшего к черту понятия о том, понимает ли Лониль вообще, что они идут на праздник; елки зеленые, ведь с этим чертенком вообще невозможно общаться. Каско спрашивает, какие тогда у них основания идти на праздник — они ведь как бы ради Лониля туда собираются?

— Мы туда собираемся ради гребаного принципа, пора бы уж к ебене матери понять, слышит он в ответ.

Каско соображает, что лучше эту тему не поднимать — если он не хочет нарваться на разлив желчи и поток сарказмов, а он этого не хочет, ни сейчас, ни в другое время, — а просто хочет сделать свое дело без ненужных вопросов. Ему ничего не стоит снисходительно смотреть на такие мелочи, когда он принял такую кучу кокаина. Разговор как-то не клеится, пока бразды правления не берет на себя Симпель, а Симпель работает, по всей видимости, над тем, чтобы загладить свою выходку из-за молока; возможно, он совершенно сознательно придерживает язык до тех пор, пока ксанакс не явит своего действия, приглушив всегда наличествующую бурю раздражения и беспокойства, бушующую в нем. После добрых десяти минут производимого Мома-Айшей шуршания газетой (шуршания, вызванного мелкими движениями, не перелистыванием), Симпель прекращает игру в молчанку и спрашивает Каско, упоминал ли папа Ханс новый видеоконцепт; Симпель со своей стороны признается, что ему он показался недурным. Мома-Айша, очевидно, ничего об этом концепте не слышала, потому что она откладывает газету и спрашивает, о чем это они говорят. Каско быстренько рассказывает о том, что происходит, и Мома-Айша спрашивает, почему Симпель ничего ей не рассказал об этом. Симпель оправдывается тем, что, мол, думал, что ей будет неинтересно, но понимает, что это жидкое оправдание.

Примерно в половине пятого Симпель поднимается и говорит, что пора. Каско наблюдает, как он накручивает пару кругов по гостиной, прежде чем собирается с духом и говорит натужно-приятным отеческим голосом: «Ну вот теперь нам пора на елку, Лониль! Иди сюда, мы поможем тебе одеться». Затем ему приходится повторить это еще пять раз, прежде чем Лониль откликается: «He-а». «Пойдем, пойдем», гнет свое Симпель. «He-а», повторяет Лониль. «Еще как пойдем!» снова говорит Симпель, и так они продолжают перекидываться репликами, пока Симпель не повышает голос и Мома-Айша не находит, что придется встрять. Она откладывает в сторону нескончаемую газету и выходит в гостиную, где ей удается поставить Лониля на ноги, а затем и исхитриться и напялить на него уличную одежду. Каско идет за ними и зашнуровывает туфли возле входной двери. Натягивая спортивную куртку, Симпель просит Мома-Айшу проводить их до первого этажа. «Помоги мне выставить его на улицу, если мы хотим, чтобы у нас вообще что-нибудь сегодня получилось», ноет он. Лониль совершает три попытки удрать в комнату Мома-Айши и Симпеля, в последний раз он крепко цепляется за ножку кровати. Мома-Айша старается уговорить его, выманить как-нибудь, а Симпель все это время стоит, сыпля ругательствами, и поглядывает на Каско с беспомощностью во взоре. «Если этот вечер пройдет безболезненно, я, вот чтоб мне треснуть, влезу на стол в гостиной и нарисую на потолке огроменный такой к дьяволу крест», бубнит он. Каско кивает. Он чувствует в этой ситуации непоколебимую уверенность в себе, хотя он знает, что это благодаря мощным химическим соединениям, которых не было бы у него, если бы не Айзенманн со своими запасами. Каско предлагает Симпелю жвачку, но Симпель отказывается; приходится Каско как миленькому жевать свою жвачечку самому, что он и делает неестественно лихорадочно. Симпель пялится на ходящие ходуном мышцы челюстей Каско; Каско не отводит взгляда; все это молча.

По пути к улице президента Харбитца Симпелю, чтобы Лониль не артачился и шел вперед, приходится наорать на него не больше четырех раз. Один раз Лониль наклоняется, чтобы поднять собачью какашку («Блин, нет же, Лониль, это же дерьмо! Брось! Это вонючее дерьмо!»), один раз он исчезает в киоске («Послушай, Лониль, тебе в школе нахрен столько лимонада будет, что ты им блевать захочешь!»), один раз он ложится на землю и изображает мертвого («Кончай, Лониль, у нас на фиг нет времени на такую херовину, ты меня своими дешевыми блин фокусами вокруг пальца к чертовой бабушке не обведешь!»), и один раз он разворачивается и дует назад («ЛОНИЛЬ! А НУ ВЕРНИСЬ СЮДА! ЕСЛИ ТЫ НЕ БУДЕШЬ СЛУШАТЬСЯ, Я СЕЙЧАС КАК ВМАЖУ ДЯДЕ КАСКО!») В этом последнем случае он бегом возвращается обратно в надежде посмотреть, как папа Симпель навтыкает дяде Каско, но увы.

Внешне никаких признаков того, что в троице, спешащей по улице президента Харбитца, есть что-то особенное, не проявляется. Лониль, пока с ним не заговоришь, выглядит здоровым ребенком, Симпель никого не отпугивает ни спортивной курткой, ни мокасинами, а Каско и вообще выглядит как любой хорошо одетый и ухоженный мужчина тридцати лет.

У них в запасе добрых пять минут, чтобы отыскать дом 16, который, конечно же, оказывается самым представительным зданием на всей улице. Не то что какой-нибудь типовой проект с 1700 квартирами для понаехавших издалека, нет, совсем не то. Они звонят, и дверь открывает Ивонн(ючк)а. Увидев ее, Лониль пытается удрать, но Симпель удерживает его за воротник и шипит в ухо, что в доме хранятся необъятные запасы лимонада, так что успокойся и помалкивай. Ивонн(ючк)а здоровается с ними настолько по-взрослому, что в любой иной ситуации Симпеля бы заклинило, но вот именно в этот раз он почитает необходимым пояснить, что они явились на рождественский праздник, будто Ивонн(ючк)е этого самой не докумекать. Единственный, на кого ситуация абсолютно не действует, это Каско. Он первым входит в двери, когда девчушка произносит «Входите и снимите, пожалуйста, обувь в прихожей», и быстрее всех скидывает с себя туфли; и вообще, не успевает еще Симпель стянуть с Лониля куртку, а Каско уже стоит в гостиной и ведет приятную беседу с самой миловидной из присутствующих мамаш. «Ишь ты, шустрик какой на хуй выискался», думает Симпель, пытаясь углядеть, где же стол с лимонадом; это единственное средство борьбы против плохого поведения Лониля, какое приходит ему в голову.

Квартира стильная до умопомрачения. В общем-то, таковы и находящиеся в ней взрослые. Из тройки Симпель/Каско/Лониль пристойнее всех выглядит Каско. Не то чтобы Симпель выглядел совсем уж непристойно, у него нормальная одежда и вообще, не хватает ему только лоска, который в общем-то должен служить визитной карточкой высших классов, но который в наше время демонстрируют и жук, и жаба. Симпель любит кисло заметить при случае, что, мол, народ из кожи вон лезет ради своей гребаной внешности, и сейчас он за это расплачивается. Он склонен забывать, что его стандарты чистоты и порядка неконвертируемы по сравнению со стандартами других людей, и уже раскаивается в том, что не принял душ и не переоделся в чистое перед походом сюда, не то чтобы он был сильно запачкан или еще что, просто разница в степени чистоты в ситуациях, подобных этой, видна как под увеличительным стеклом. Не пришла ему на хрен в голову и мысль, что перед тем, как сюда отправиться, неплохо было бы переодеться, хотя он и готовился морально к окончанию четверти уже много дней.

Симпель ума не может приложить, когда Мома-Айша это успела, но к большой своей радости видит, что она переодела Лониля в чистое. Он выглядит почти так же, как другие ребята, за исключением того, что он наполовину негритенок. У стола с лимонадом ему приходится вырвать у Лониля поллитровую бутылку лимонада, из горла которой тот собрался пить, и прошипеть, что нормальные люди пьют из стаканов, а не из бутылки, как дикари какие-нибудь. После этого Лониль ведет себя более или менее прилично весь остаток вечера. Однако этого нельзя сказать о некоторых других.

ОКОНЧАНИЕ ЧЕТВЕРТИ

Вечер в целом можно разделить на две части:

Разговор Симпеля с отцом Ивонны, то есть время до выходки Каско.

Выходка Каско и время после этого.

Вначале всех приветствует мама Ивонн(ючк)и, хозяйка дома. Детей приглашают в одну из гостиных, где стоит огромное блюдо с сосисками. Взрослые же рассаживаются вокруг большого обеденного стола в другой гостиной. Симпель оказывается рядом с хозяином, отцом Ивонн(ючк)и. Каско исхитрился пристроиться на место возле мамы Султана, той дамочки, с которой он до этого болтал. Ее муж, большой, толстый и не то чтобы добрый на вид араб, сидит с другой стороны. Симпель несколько параноидально озирается в гостиной, выглядывает, не узнает ли кто Каско, но нет, похоже, борода сыграла свою роль. Так себе борода, скорее бороденка, но из-за нее Каско выглядит значительно старше, чем в том фрагменте фильма, что был показан на празднике в прошлом году.

Учитель, замещающий учительницу, замещавшую классную, энергичный и, очевидно, достаточно умный молодой человек, берет слово и произносит несколько обязательных фраз о том, что время ожидания рождества оказалось не слишком радостным, учитывая исчезновение фрёкен Фэрёй и нервный срыв ее заместительницы. Завершает же он свою речь словами о том, что, как ему кажется, это совершенно замечательный класс, что у всех присутствующих совершенно изумительные дети, которыми можно гордиться, и что лично он отдал бы все, все, чтобы все опять наладилось.

«Я не уйду в отпуск летом, пока не получу от каждого из вас письменного подтверждения, что у ваших детей все просто прекрасно!» «Ну долго тогда тебе, козел, придется ждать», думает Симпель и видит, что Каско на другой стороне стола с трудом сдерживает смех. Справа от Симпеля отец Ивонн(ючк)и разражается аплодисментами.

— Вот парень что надо, сразу видно. Отличный парень!

И он кивает Симпелю, как если бы Симпель был полностью с ним согласен. Собравшиеся за столом подключаются к аплодисментам. Учитель садится. Симпель уже понял, что за тип его сосед, и это в общем-то не худший вариант. «В СМИ работает», думает Симпель.

Прямо перед тем, как между работником СМИ и Симпелем завяжется беседа, происходит маленький эпизод, который, вероятно, может пролить свет на тот факт, что Симпель — как ни странно — постепенно обретает контроль над ситуацией: с левой стороны от Симпеля сидит одна из матерей, у нее с собой ребенок поменьше, ему годик или два, он ковыляет по комнате. Внезапно малыш начинает дергать Симпеля за брючину, повторяя «буль… буууль… бууль…» Мать, посмеиваясь, дружелюбно смотрит на Симпеля. Она берет ребенка на руки и что-то ему говорит на детско-материнском языке сюсю. Потом она поворачивается к Симпелю и говорит:

— Хехе… вы понимаете, мы тут сегодня видели такие буры… ну, такие дрели в витрине магазина, и вот теперь ему это кажется самым чудесным на свете, видите ли… буль-буль это бур бур… хехе… он все бегает и всем это говорит, абсолютно всем… буль-буль… буль-буль…

Симпель не реагирует.

— …а знаете, как он о тракторе говорит? Ну так смешно, умереть! Ой, он такой сейчас забавный. А у вас маленькие дети есть..? Трактор — это…

Симпель прерывает ее.

— …извините, не хочу показаться хамом, но вам в голову не приходила мысль, что каждый чертов засранец из тех 20 миллиардов засранцев, что родились за все время существования человечества, говорил р-о-в-н-о то же самое, что и этот мальчуган, и что мне, возможно, до смерти скучно сидеть здесь и выслушивать рассказы о том, что и ваш отпрыск следует по их стопам..?

Дамочка замолкает, а Симпель отворачивается к центру стола. Справа от него, где сидит Ивонн(ючк)ин отец, ощущается беспокойное поерзывание. Симпель полагает, что тот слышал весь разговор. Затем снова раздается покашливание с другой стороны, женщина с младенцем, по-видимому, собралась с мыслями и желает их высказать. Она еще раз кашляет, чтобы Симпель обернулся к ней, и говорит:

— Я в одной книге читала — не помню уж, в какой именно — кое-что, о чем вам, может быть, стоит задуматься… вот что там было написано: «Знаете, что это»… нет, вот… «Что в тебе есть такое, что ты сам никогда не сможешь осознать, но что совершенно незнакомый человек воспримет за три минуты?» Что это такое..?

— Что у тебя винтиков не хватает? предлагает Симпель и слышит, как под боком кто-то ухмыляется; работник СМИ втянулся, он больше не в состоянии сдерживаться. Он кладет ладонь Симпелю на плечо, что Симпель в принципе считает довольно неприятным.

Работник СМИ: А с Вами легко разговаривать, правильно я понял? (низкий, спокойный голос).

Симпель: Ну всему же есть предел… простите, не могли бы вы… (Симпель дает понять, что ладонь с плеча лучше бы убрать.)

Работник СМИ: И чем же занимается такой острый на язык парень, как ты?

Симпель: А можно я сначала угадаю — ты работаешь в СМИ?

Работник СМИ: Верно. Роберт.

Симпель: Симпель.

Мужчины протягивают друг другу руку. До этого они не были представлены друг другу. Рукопожатие у Роберта по-настоящему крепкое. Рука Симпеля влажно-вяловатая.

Симпель: Так это мы о чем говорим? О телевидении? Кино?

Роберт: Телевидение.

Симпель: Вон оно как.

Роберт: А ты отец…

Симпель: Лониля.

Роберт: Ааа, вот что… Лониль… Наш хулиган…

Симпель: Хулиган? Это еще что?

Роберт: Да не обижайтесь, просто говорят, что он любит поозорничать.

Симпель: Да уж, это к черту факт так факт, ни хрена не возразишь… Охуеть можно, пока этого сорванца к ебене матери не приструнишь… иной раз ну нет никаких гребаных сил, чтобы терпеть его… тебя, наверное, не было на елке в прошлом году? Когда Лониль так здорово опростоволосился?

Роберт: Нет, нет… я там не был, мы всей семьей были в отъезде. Но какие-то слухи до меня доходили…

Симпель: Слухи? А вот не надо на хуй верить всему, что болтают! Что еще за слухи? Хрен, у вас что, какой-то сраный центр сплетен есть, где вы обмениваетесь гадостями о родителях других детей, или что? А? Как это блядь появляются все эти гребаные слухи? А?

Роберт: Да не так уж много слухов ходит о твоем сыне. Успокойся, не кипятись. Нельзя же ожидать, что такое, что произошло на елке в прошлом году, пройдет незамеченным и не будет обсуждаться…

Симпель: Так что ты к черту слышал-то?

Роберт: Да вот, если честно, слышал я, что Лониль сумел запустить на видео… как бы это сказать… фильм для взрослых…

Симпель: И что?

Роберт: Да больше ничего. That’s it. И что после небольшой сцены вы покинули помещение.

Симпель: Да… Нет… Да больше ничего и не было… А кто тебе все это рассказал?

Роберт: Нда… и кто же это был?.. А вот сдается мне, это был школьный психиатр… Берлиц.

Симпель: БЕРЛИЦ!?!

На Симпеля оборачиваются, он старается сдержаться.

Симпель: Берлиц?

Роберт: Да, у Ивонны были проблемы с чтением, и мы поинтересовались, не стоит ли найти ей педагога для занятий чтением.

Симпель: Педагога для занятий чтением? А ей что, не столько же лет, сколько Лонилю?

Роберт: Ну да. Им ведь по семь лет, так?

Симпель: Тогда не рановато ли посылать ее к сучьему — простите, сорвалось с языка — к ебеному педагогу… чтоб ее научили читать. Ей же всего 7 лет, чтоб мне ни дна, ни покрышки! Лониль-то уж точно ни пиздюлистого словечка не прочитает, пока ему не исполнится 12, и уж тут он блин не опоздает на 12 лет…

Роберт: …а слишком поторопится?

Симпель: …, да не, бля, не опоздает!

Роберт: Хе-хе-хе… что-то есть в том, что ты говоришь. Да, может и правда не стоит с такого раннего возраста подвергаться стрессам.

Симпель: Да, не стоит так рано подвергаться стрессам. (Пауза) Вот так, значит, врачебной тайной Берлица можно жопу подтирать. Хорошо, учтем.

Роберт: Но это же всех касалось. Выходка-то произошла на глазах у всех… Просто так случайно получилось, что я об этом не услышал раньше.

Симпель: Все равно эта блядюга Берлиц не имеет права использовать свои консультации, чтобы порочить меня и Лониля, я полагаю.

Роберт: Тише, тише…. Да нет, он просто вскользь это упомянул, мы внимания на этом не заостряли… А знаешь что…

Роберт наклоняется поближе и понижает голос.

Роберт: …Может, выйдем на веранду да курнем, а… Ты да я…

Симпель, которому уже давно страшно хочется курить, кивает и встает из-за стола. Роберт сопровождает его на веранду, как если бы он был главой государства. Веранда отделяется от гостиной двумя высокими стеклянными дверями, с нее открывается вид на весь город. Холод собачий, темно хоть глаз выколи, Симпель смотрит назад, на общество за столом, ярко освещенное оранжевым светом. При дыхании он испускает морозный пар в сторону окна и чувствует не страх, но ненависть. Роберт угощает сигареткой и подносит огоньку. Симпель принимает.

Роберт: А вот когда эта штука с фильмом случилась… Лониль покопался в твоем видеохозяйстве, или… как к нему в руки попал этот фильм? А? Я уж, черт подери, не раз об этом задумывался — учитывая, что нет ни одной приличной семьи, где не было бы небольшого арсенала… порнухи — дети-то наши потребляют порно не меньше, чем мы. Дети же лучше нас самих знают, где что в доме лежит, это я тебе точно говорю… но ведь и не все притаскивают с собой папину порнушку на рождественский бал, надо отдать Лонилю должное. Очко Лонилю.

Симпель: Да, это, блин, было вопросом времени. У нас дома немало интересного, в нашей квартирке. Метры стеллажей, е-мое…

Роберт: Ну да? Что, действительно много смотрите? Ты что, один с ним живешь? Да?

Симпель: Нет, с женой, все нормально.

Роберт: А она что говорит о твоей коллекции? Или, может, она ею тоже пользуется?

Симпель: Ну что значит пользуется… она исполнительница… Она к ебене матери сыграла в половине тех фильмов, что у нас есть, так что это не бог весть какая проблема, что дома в гостиной стоит такая небольшая коллекция, подумаешь.

Роберт: Не, ты это серьезно? Твоя жена снимается в порнофильмах? Мать Лониля? А она… чернокожая? А, да конечно же!! Я же с ней встречался! Так она!?! И что она… звезда?

Симпель: Ну в общем-то да.

Роберт: Ну вы даете! В этой компании не стоит на каждом углу об этом трезвонить. Они тебя выгонят взашей.

Симпель: Ну, ты-то меня взашей не гонишь. А это твой дом… каждый выбирает себе публику. Не так уж это нахрен трудно. Не надо быть гребаным Фрейдом, чтобы увидеть, какого ты калибра, я бы первому встречному-поперечному всего этого не выложил…

Роберт: Ну, етит твою! Не каждый день удается побеседовать с супругом порноактрисы! Ну надо же, хорошенькое дельце! Это же вроде как ужас-ужас, а? Вроде как надо ежиться, читая интервью с порнозвездами, или что-то подобное, и они все упоминают своего сожителя или своего друга, и тут думаешь — во повезло, верно… вот я каждый раз думаю: да, вот уж тебе подфартило — всего ведь несколько десятков тысяч мужиков сидят и пялятся на то, как твою даму…

Симпель: Хехе… с двух концов дрючат каждый божий день…

Роберт: Хехе… это, наверное, действительно доставляет удовлетворение…

Симпель: Тут вопрос всего лишь в том, где ты проводишь черту… что касается меня, то производство порно служит всего лишь для обеспечения средствами более важного проекта.

Роберт: Так ты тоже там задействован?

Симпель: Ну да, да… я же и основал всю эту чертову производственную компанию. Я и один мой знакомый. Все началось как все обычно начинается; нам просто до хера осточертело наблюдать пару вещей. Да, две вещи, одно — это что народ, бля, без конца только и делает, что говорит о деньгах и жалуется, все как бы такое дорогое, и мол, приходится без конца вкалывать, и все равно концы с концами не свести. И вот все на хуй без конца заводят все ту же до усеру занудную песню. В любой социальной ситуации, за каждым обеденным столом и так далее. Да заткните варежку-то, подумали мы. Насрать нам на ваши поганые денежные проблемы. Это все доказывает только, какие вы все гребаные неизобретательные неудачники. Верно ведь.

Роберт: Понимаю…

Симпель: А вот второе, что нам до хера осточертело наблюдать, это остальной мир. Как во всем мире функционирует и то, и се, и нормы, и правила, и структуры, и механизмы, и говно, все это на хуй так же предсказуемо, как гребаные разговоры о деньгах — и единственное, что можно сделать, оказавшись в такой ситуации, когда тебе до хера осточертело наблюдать все это дерьмо, которым люди занимаются, и которым мучают и себя, и других, так это оказывать сопротивление. Движение сопротивления. Артачиться. Говорить нет. Вот и осталось только сложить один да один: если хочешь оказать сопротивление, то прежде всего следует покончить с тем из контрольных механизмов, который сильнее всего парализует мир: с наемным трудом. Первая идея, которая пришла нам в голову, заключалась в том, чтобы заставить кого-нибудь работать на нас, но мы в принципе не хотели заманивать других в этот ад наемного труда ради того, чтобы самим в нем не очутиться. Короче, это у нас такой принцип. Пришлось покумекать. И тут я выдал эту блестящую идею — зарабатывать деньги, делая то, что люди хотят делать… а ну-ка… ага… хотят… хотеть, желать, понимаешь, хотеть, жаждать, испытывать влечение, трахаться, ебаться, сосать, долбать, бараться, играть в буек, вафлить, всадить, вставить… ну понял? Я тебе скажу, добывать себе на пропитание, трахаясь, не самая пыльная работенка. Проблема в том, чтобы найти людей, которые могут выдержать такую беспроблемную жизнь. Пойми, не так блин много людей, что могут вынести такую вот чисто на счастье основанную жизнь. Спишь-ешь-трахаешься-спишь-ешь, понимаешь? Нужно разыскать таких, кого правильно воспитывали, а под правильным воспитанием я понимаю такое, когда людям не прожжужали все уши всякой такой фигней о самореализации. Если тебя воспитали правильно, то когда ты счастлив, ты счастлив, и нечего тут больше рассусоливать. Никакой там пустой брехни о том, чтобы сделать шаг дальше, расширить горизонты, взять ответственность и какая там еще есть дурацкая дребедень. Главное что: нам постепенно удалось набрать целый отряд счастливых людей, можешь им позавидовать, и не хочу сказать дурного слова о жене, но нужно все-таки обладать не слишком сложно устроенным мозгом, чтобы суметь выдержать существование целиком и к ебене матери полностью сводимое к собственной к дьяволу половой жизни. Но если сумеешь, то тогда уж ты счастливый человек. Я что хочу сказать: если суметь сколотить шайку-лейку для ебли, и наставить на них камеру, то из этого потекут деньги. Потому что все прочие в глубине души хотят устроиться так же, как и они. Те минутки, что ты проводишь перед порновидео, это такие бля беззаботные минутки, понимаешь. Ты одалживаешь чуточку времени у беззаботных людей. Так? И за это ты с радостью платишь. Вот и все дела. Людям осточертела их жизнь, и они готовы втридорога заплатить, чтобы от нее ускользнуть. То есть план наш был не заработать денег на том, чтобы осчастливить других, ради чего пашет индустрия кино, но заработать денег на том, что мы сами счастливы — и все идет как по писаному.

Роберт: А ты всем этим заправляешь?

Симпель: Я уже говорил, я все это затеял, так что теперь сижу да гребу денежки на свои проекты. Они трахаются, а я осуществляю акции.

Роберт: Что за акции?

Симпель: Я организую движение сопротивления. Тот, с кем я все это начинал, считал, что осуществлять руководство в компании по производству порнофильмов и само по себе является подрывной работой, но, на мой взгляд, это чушь собачья, поскольку порнография в обществе принята так же, как и почти все прочее. Какое уж там сопротивление, исполнять то, что всем интересно. Что твой бизнес при этом несет печать чего-то такого туманно непристойного, так этого, блин, недостаточно, на мой взгляд. Но Ханс стареет, и я снисходительно смотрю на то, что его тянет немного остепениться на старости лет. Ханс — это мой компаньон, ну, тот, с кем мы вышли на эту идею. Это вон его отец.

Симпель кивком показывает на Каско, который под легитимно резким углом склонился к соседке за столом. Симпель вполне сносно себя чувствует, что наблюдается крайне редко. Он понимает, что последнее укрепление вот-вот падет, как-то само собой так получается, это происходит, пока он стоит и говорит. «Я к чертям собачьим в компании с самим Сатаной, и не чувствую даже намека на какие-нибудь опасения. Только бы Лониль продержался до конца вечера, и я тогда к чертовой бабушке спасен». Каско поднимает голову, прищурясь, смотрит в сторону веранды и кивает Симпелю. Потом он встает и, извинившись перед дамами, выходит в туалет. Вскоре он возвращается, втройне оживленный; он подышал снегом с крышки унитаза, на которой Ивонн(ючк)а обычно сидит, когда ей хочется побыть одной и подумать или понапевать.

Роберт: Его отец? И он кивает в сторону Каско, исчезающего в прихожую.

Симпель: Да.

Роберт: А что он здесь делает?

Симпель: Со мной пришел. Мома-Айша не смогла.

Роберт: Какая мамаша?

Симпель: Моя жена. А это Каско. Если ты пообещаешь никому не проболтаться, я тебе могу сказать, что он из нашей обоймы…

Роберт: Порнушник?

Симпель: Именно так.

Роберт: Значит, он принят на работу собственным отцом в качестве порноактера?

Симпель: Именно так.

Роберт: Ну ничего себе, однако…

Симпель: Мало того… (Симпель радостно оглядывает собравшихся. Склоняется к Роберту) …это он спустил по стенке, на прошлом рождественском празднике. Хехе… Каково? Что ты на это скажешь? То есть, можно сказать, это он изверг семя на новогодние елочки. И вот он здесь сидит. Ни одна собака к едрене фене его не узнала!

Роберт: Ну, блин. Это уж, е-мое, ни в какие ворота не лезет. Это что, тоже акция, что ли?

Симпель (передразнивает): Это что, тоже акция, что ли? Да уж можно на хуй и так сказать. Это не планировалось как акция, но раз уж ты говоришь, то это вполне отвечает нашим стандартам, еб твою. Хехе. Он бороденку отпустил, чтобы его никто не узнал. Хехе. Ну просто уссаться можно от смеха. Раз уж ты завел этот разговор…

Роберт: Я заметил, что народ на вас посматривает, когда вы пришли.

Симпель: Да какать я на это хотел. Лишь бы Лонилю было весело, и ладно…

Симпель прижимается щекой к стеклянной двери и заглядывает во вторую гостиную, где накрыто для детей. Лониль сидит один-одинешенек перед горой надкусанных сосисок.

Симпель: Что народ обо мне подумает, мне на это насрать, тут все дело в Лониле. Важно то, что народ подумает обо мне относительно наших отношений с Лонилем. Я не хотел бы, чтобы люди невзлюбили Лониля только из-за того…

Роберт: Послушай, а этот твой приятель… Каско, да?.. он что, счел, что это все вполне удобно? Сидеть здесь и знать, что тебя в любой момент могут разоблачить?

Симпель: Ну да, а что, не похоже? Он даже уж как-то слишком довольным кажется, на мой взгляд. Тут дело такое, уж не принял ли он чего…

Роберт (с неподдельным интересом): Ну а какие вы проводите плановые акции? Может, расскажешь?

Симпель: Ладно, черт с тобой. Короче, раз ты вроде такой нормальный мужик, расскажу…

Роберт: хе-хе.

Симпель: …а знаешь, меня не каждый день вежливо расспрашивают о том, чем это я занимаюсь. Как бы это… надо бы сначала объяснить, что за цели мы себе ставим… разумеется, все, что я делаю, имеет концептуальную основу. Ты ведь небось ненавидишь эдаких эзотериков, все их ненавидят, ничего в этом необычного нет. Ну, сам знаешь… благовония там, батик… люди, всерьез занятые поисками самих себя, проповедники всеобщей любви, учения о чакрах, эзотерики цвета, понял, да? Люди, которые хотят снять наслоения, добраться до чувств, выговориться, прорычать примарным рыком… ну, знаешь? Нащупать истину, уважать друг друга. Понимаешь? Ты как белка крутишься в своих СМИ, тоже их небось ненавидишь. Ты ведь обнаружил, что прекрасно себя чувствуешь в культурной индустрии, и тебе мало симпатичны все эти…

Роберт: …смотря что понимать под ненавистью…

Симпель: Ой да брось ты! Не ври! Конечно, ты не долбишь себе все время, что ненавидишь этих мудаков, но ведь ненавидишь, е-мое! Давай! Признайся. Если как следует подумаешь, почувствуешь, как они тебе противны. Ты не то чтобы так к дьяволу часто с ними встречаешься, но когда тебе попадаются такие экземпляры, то вот зуб даю, тебя от них тошнит. Вот такой я к едрене фене пророк.

Роберт: Ну хорошо, я этих людей не особенно ценю, скажем так.

Симпель: Вот именно, и правильно. И ты не один такой, кого эти эзотерики достали. Хотят, чтобы всем было хорошо, и чтобы никто не изменял своему внутреннему предназначению, и так далее.

Роберт: И что?

Симпель: А вот теперь надо удержать в себе это ощущение отвращения и тошноты к фальши всех этих эзотериков и любящих жизнь и черта в ступе. То ощущение, что подсказывает тебе не верить им ни на грош. И вот ты умножь его в гребаные 50 раз.

Роберт: Хехе… А дальше?

Симпель: И вот представь себе, что тебя так тошнит каждый раз, как тебе начинают талдычить о позитивных понятиях или ценностях…

Роберт: Это каких например ценностях?

Симпель: Ну смотри… переведи эзотерические понятия типа чувственный ландшафт и безусловная любовь к ближнему и позитивная энергия и душевный мир и гармония на язык обще-положительных понятий типа: доверие, достоверность, забота, уход, разум, польза, регулярность… эээ… наглядность, любовь, порядочность, искренность, верность, обязанность, позитивность, уют, приветливость, семья, друзья, походы, вылазки за город, благо, динамика, раскрытие способностей, идентичность, полнота, смысл, значение, ценности, общие ценности, право, умеренность…. эээ… помощь, сострадание, сочувствие, эмпатия, симпатия, обогащение, понимание, доброта, благостность, здравый смысл, правда, сила, гордость, окончательность, приятие, общее дело, общность, счастье, равенство, братство, вежливость, демократия, благополучие и прочее… вот так. Врубаешься?

Роберт: Понимаю, куда ты клонишь.

Симпель: Если справишься с переводом и прибавишь увеличенную в 50 раз эзотерическую тошноту к этому списку понятий, то получишь представление о том, в каком я каждый день пребываю состоянии, вот тебе и мотив моих акций, а также и те вещи, против которых мы боремся.

Роберт: Вы еще и боретесь против чего-то?

Симпель: Да, я же тебе все это только что перечислил. Этот список состоит из тех понятий и взглядов, к сопротивлению которым я прилагаю все силы. Нет ничего на этом свете, от чего бы меня сильнее тошнило, чем общие ценности. Ничто не отвратительно мне больше этого. Чтобы уж быть совсем честным, я сегодня взял с собой Каско, потому что откровенно боялся этого чертова окончания четверти. Сам посуди, нет другого места в мире, где существовала бы большая плотность общих ценностей, чем всякие родительские сходки. Если следовать логике, школьные мероприятия и тому подобное составят девятый круг в поганом ценностном аду. Вот это самое и есть, бля, ценностный ад. А уж что окончание четверти еще и выпадает на Рождество, что ты на это скажешь? А? Уж что может к дьяволу быть хуже по эту сторону смерти. Я бы из принципа предпочел валяться на нарах экспериментария в чертовом Дахау, чем сидеть здесь.

Роберт: И что же ты противопоставляешь всем этим ужасам?

Симпель: Что я делаю? Да много чего. Вот, если хочешь, могу привести кое-какие примерчики…

Роберт: Хочу…

Симпель: Ну, значит так… мои акции финансируются производственной компанией… порнопроизводственной компанией — это ты себе уяснил, надеюсь?

Роберт: Да.

Симпель: Компания со временем стала довольно крупной, у нее теперь имеется пара дочерних компаний, снимающих порно иных категорий, а также штат сотрудников из, ну, я блин уже даже и счет потерял… там довольно много человек — актеры, техники, операторы — мой приятель, Ханс, продюсирует большинство фильмов… а еще у нас есть идеолог. Ритмеестер.

Роберт: А, так идеолог не ты?

Симпель: …Он порноидеолог… Ритмеестер следит за развитием переднего края порнографии, и, прежде чем попасть к распространителям, все снятые фильмы должны пройти его цензуру. Ну и это порно-предприятие обеспечивает средствами целую тучу народа с их проектами. Есть у нас Айзенманн, жутко нудный парень, он у нас реквизитор и работу свою выполняет сравнительно хорошо, если бы он только не был таким жутким склочником. Он достает для сотрудников предприятия необходимое им оборудование, он в принципе исполняет и обязанности кинореквизитора. Потом у нас, как я говорил, есть порноидеолог Ритмеестер, кроме того, что он осуществляет цензуру нашей видеопродукции, он наряду с этим сам осуществляет некий проект в качестве отшельника. Он уже несколько лет не встречался ни с одним человеком, кроме Айзенманна. Я с ним лично ни разу не встречался. Он пишет письма, читает журналы и газеты, смотрит кино и курит сигареты, насколько мне известно… и это все. И он прекрасно осведомлен о том, где что происходит, когда и почему, не встречаясь ни с кем, кроме полудурка Айзенманна. А еще у нас есть Нафуниль, он ведет такой ироничный проект, изображая турка. Он сам турок и просто ради забавы держит турецкую лавчонку, просто чтобы соответствовать представлениям или клише или как хотите назовите. Это такой типа камуфляжный проект. Как бы так определить, ну он своей лавочкой занимается не на полном серьезе. А его магазинчик используется еще как место продажи нашей видеопродукции, из-под прилавка как бы. А еще есть Спидо, он наш принудительный алкоголик. Концерн снабжает его спиртным и пивом, и он, бля, быстрыми темпами превращается в противоположность того, кем его хотел бы видеть его отстойный папаша. На мой вкус, так один из самых наших удачных проектов.

Роберт: Хехе… а ты?

Симпель: Ну, как я уже говорил, я в общем-то организую движение сопротивления. Я заранее планирую акции, даю им обозначение, затем исполняю их. Одной из моих первых акций была ТРАМВАЙ ГУЛЯЙ. Если вкратце рассказать, я сел в трамвай за пару остановок до перекрестка, где зимой стрелка всегда намертво замерзает, устроился в ряду сразу же за водителем, и, когда он выскочил из трамвая с ломиком, чтобы вручную перевести стрелку, я бросился в кабину водителя и дал газу. Я, блин, чуть водителя надвое не переехал, но он увернулся, а я остаток пути дул напрямик без всяких правил и в микрофон орал: НУ ЧТО, ТЕПЕРЬ ПРЯМО ДОМОЙ, СПОКОЙНЕНЬКО ТАК, А? ПРЯМО В ВАШИ СРАНЫЕ ГОСТИНЫЕ. НЕТ УЖ, СЕГОДНЯ И НЕ МЕЧТАЙТЕ, КОЗЛЫ, ЧТО Я ВАС ДОСТАВЛЮ ПРЯМО К ДВЕРИ!

Сидящие за столом оборачиваются на дверь веранды. Видят они в лучшем случае два тлеющих огонька сигарет за темным стеклом. Симпель смотрит на них и слегка приглушает голос.

Симпель: А было это как раз в час пик, когда все эти уроды выглядят наиболее апатичными. А вот тут уж они зашевелились, е-мое! А идея всей этой петрушки заключалась в том, разумеется, что здесь у нас получился угон трамвая, мать твою, я ведь угнал транспортное средство, в котором невозможно скрыться, так ведь; во-первых, я ехал ровно по тому маршруту, которым эти пассажиры обычно ездили, а во-вторых, для полиции не составляло труда уяснить, куда же я направляюсь…

Роберт: Хехе… на кольцо?

Симпель: Ну конечно. Хехе…

Роберт: А наказание?

Симпель: Да ерунда, пару недель условно, да коротенький испытательный срок. Каждая секунда того стоила.

Роберт: А другие акции?

Симпель: Ну-ка, дай подумать… а, вот сразу после ТРАМВАЙ ГУЛЯЙ я устроил ПОСМОТРИ ЧТО Я СДЕЛАЮ С НАЛОГОВОЙ ДЕКЛАРАЦИЕЙ. Это, пожалуй, единственный видеофильм, снятый мной, и видеоформат я избрал из практических соображений. Акция состояла просто-напросто в том, что я перед камерой сру, ну, значит, какаю, на свою заполненную от руки налоговую декларацию. Крупным планом моя жопа, на полу налоговая декларация плюс куча говна. И вот когда срок сдачи подошел, я вместо декларации отправил им эту кассету.

Роберт: И что было дальше?

Симпель: А ничего. По почте прислали чистый бланк и письменно грозили, что… ну, чем-то там грозили… что что-нибудь мне будет за это.

Роберт: Хе хе хе.

Симпель: Потом мы еще проводили НЕ СПИ, я тогда щипал или бил трудящихся, которые спали прилюдно, в автобусе или на остановке, и прежде чем они отреагируют, я им выдавал такую тираду: «ЧТО ХАРЯ БЕССТЫЖАЯ СОВСЕМ ОХУЕЛ? ТЫ БЛЯ НЕ СМЕЙ ТУТ СИДЕТЬ У ВСЕХ НА ВИДУ И ДРЫХНУТЬ КАК КАКОЙ-НИБУДЬ БОМЖ ПОГАНЫЙ, ЧТО ЕЩЕ ЗА ПОВЕДЕНИЕ ТАКОЕ, ЕСЛИ УЖ ТЕБЕ ПРИСПИЧИЛО СПАТЬ, ТАК ДАВАЙ, КОЗЕЛ, ВАЛИ ДОМОЙ!»

Собравшиеся снова начинают оглядываться на Симпеля, Симпель снова убавляет громкость. Роберт из СМИ гогочет, тряся головой.

Роберт: Ну блин ты даешь. Хехе… блин… Ну ты крутую кашу заварил…

Симпель: А и еще, блин, есть порох в пороховницах. Что, интересно стало?

Роберт: Да уж, блин, интересно! Не то слово! Слышь, ты притормози маленько, мне нужно с женой парой словечек перекинуться, надо же следить, чтобы у гостей все было в порядке, сам понимаешь… хехе…

Роберт открывает дверь на веранду и, потирая руки, чтобы согреться, движется к Ивонн(ючк)иной матери. Они обмениваются какими-то словами. Симпель видит, как хозяйка дома бросает на него пару взглядов, и понимает, что Роберт передает ей бразды правления вечеринкой. Симпель где-то даже польщен его искренним интересом. Все же он, черт дери, прилагает определенные усилия, чтобы выслушать Симпеля до конца. В конце концов жена легонько кивает, и Роберт возвращается.

Роберт (слегка запыхавшись; что они там в СМИ за хилятики, морозный парок так и поднимается у него изо рта): Ну вот, дело сделано, я договорился с Элизой, что она все устроит, показ видео и все остальное, так что давай, выкладывай, Симпель.

Он достает для Симпеля новую сигаретку и дает ему прикурить.

Симпель: Так вот… насчет других акций, есть одна такая интровертная, одна из моих любимых, хотя, может, она в пересказе теряет свою увлекательность: называется ПАРЛАМЕНТ В ПОЛУСНЕ. Там я что делал, я принимаю пару-тройку граммов диацетилморфина…

Роберт: Диа — чего?

Симпель: …героин… лошадь, медленный…. скучный, да как угодно, потом в день открытых дверей иду в парламент, сажусь сверху на галлерее — ты знаешь, наверное, как там все устроено, там такая трибуна идет с низу до верху, до потолка, и вот наверху можно сидеть и смотреть вниз на этих клоунов на манеже — и дремлю, пока не будет исчерпана повестка дня и не завершатся дискуссии. Движущей силой проекта является единственно желание ощутить субъективное переживание плавного перехода из состояния сна в бодрствование и назад в здании парламента.

Роберт: Так ты… употребляешь?

Симпель: Да не, что ты, но я часто использую аперы как инструмент, как материал, это ведь не трудно уяснить, правда? Да только тухляки считают, что это так к черту опасно. Героин, в принципе, не опаснее алкоголя… так что если хочешь попробовать…

Роберт: Да я на самом деле… (резко понижает голос, оглядывается на гостиную и наклоняется к Симпелю) …один раз пробовал.

Симпель: Ну тогда ты знаешь, о чем я говорю, да? Так? Вот и представь себе политические дебаты в таком состоянии, задремал/заснул/проснулся. Хехе.

Роберт: Да уж, блин… Хехехе…

Симпель: А вот у нас еще… Да что там, я тебе просто с ходу несколько названий перечислю, ты небось не хуже меня усечешь, что там на хуй имеется в виду… вот у нас что есть:

ПСИХИАТРИЯ КСАНАКСА

ТУРЕТТА В ЛИФТЕ

ВОЗВРАТ НАЛОГА

150 НЕПРИЯТНЫХ ЗВОНКОВ ВЕРНЕРУ ФОН БРАУНУ

ФИЗИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ В МУЖСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ ДЛЯ ОТЦОВ, ПОЗВОЛЯЮЩИХ ДОЧЕРЯМ МОЛОЖЕ 15 ЛЕТ ШЛЯТЬСЯ ПО ГОРОДУ В ПРОСВЕЧИВАЮЩИХ И/ИЛИ ТЕСНЫХ ШТАНАХ ПОСЛЕ 21 ЧАСА

ТРАВЛЯ ПЕНСИОНЕРОВ I, II И III

РАЗГУЛ ДИЗАЙНА I–IV

НЕТ СЛОВ ДЛЯ ЭТОГО КОШМАРА

ПРЕСТУПНОЕ ДЕЙСТВИЕ ПО УБЕЖДЕНИЮ I–X

АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО

ПОБОЛЬШЕ ЕШЬ, ТОЛСТЯК

ПОБОЛЬШЕ ЕШЬ, ТОЛСТУХА

НЕО-ФЛАКТИВИЗМ I + II

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РЕЦЕПТУРНЫЙ АД

…ну что там еще… потом у нас есть КРИТИКА БЕСПОЛЕЗНА, осуществление его представляло собой попросту грубое насилие в отношении одного американского критика, такого всезнайки, потом еще: ВЫЖИВАНИЕ САМОГО ХИППОВОГО; я еще и книгу написал, называется так: ЕСЛИ ЧТО И ПРЕДСКАЗУЕМО НА ЭТОМ СВЕТЕ, ТАК ЭТО ГРЕБАНЫЙ ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ, И ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ БЛЯ ОСПОРИТЬ ЭТО, ПОГАНЫЙ ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ КОЗЕЛ!.. она не опубликована… а вот еще акции… да, мы еще проводим университетские акции: ВЫ, К СОЖАЛЕНИЮ, ОШИБАЕТЕСЬ, ГОСПОДИН МИКРОБИОЛОГ, и ВЫ, К СОЖАЛЕНИЮ, ОШИБАЕТЕСЬ, ГОСПОДИН ФИЛОСОФ, я заставил — физически — соответственно, микробиолога и философа, признать, что их жизненный путь не удался… а потом у нас есть еще:

ХОТИМ ВОЙНЫ

ТАНГО СЛЕПОГО ЧЕЛОВЕКА (БЕЗ ТРОСТИ)

ДОЛБАЙ СОСЕДА

КТО УСЛЫШИТ ПРОСЬБУ СОЦРАБОТНИКА О СОЦИАЛЬНОЙ ПОМОЩИ?

ВЫБИРАЙ ИЗ ДВУХ: 1) БЫТЬ МИЗАНТРОПОМ НОРМАЛЬНО, ИЛИ 2) КРАСНОЕ ЗНАМЯ ВКРУЧЕНО В ОЧКО

ЧТО ЗА МУДАК ПОЛИТИК-ЛЕВАК?

АВТОР ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ УНИЧТОЖАЕТ СОБСТВЕННУЮ НЕОПУБЛИКОВАННУЮ РУКОПИСЬ I–III

ЗА ТРИДЦАТЬ СЕКУНД ПРЕДСТАВЬ МНЕ В ПИСЬМЕННОМ ВИДЕ ТРИ ОБОСНОВАНИЯ, ПОЧЕМУ МНЕ НЕ ВЫДРАТЬ ПИРСИНГ ИЗ ТВОЕЙ БРОВИ I–V

ГАДКИЙ И ЕЩЕ ГАЖЕ

ДЕНЬ СВИНЕЙ

СВЕРХСОЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ ОШМЕТОК В МУКАХ I + II

ИДЕОЛОГИЧЕСКИ УПЕРТЫЙ, НО ПЛАЧУЩИЙ

ДОЛБАЙ НЕВИННЫХ

и ДУХОВНОСТЬ, осуществленный мною несколько дней тому назад.

Роберт: Ну ты даешь… охуеть…

Симпель: Хехе… это только осуществленные проекты, запомни это, нет акции без исполнения…

Роберт: Ну бляяя…

Симпель: У меня проектов много, если тебе интересно, я могу подробно описать все до единого, я тут такой журнал учета веду… для потомков. Но я подумывал уже наплевать на журнал, так складывается, что моей репутации вполне достаточно, сказал бы я… хехе…

Роберт: Но тебя же можно считать классическим преступником… как это ты отделываешься такими незначительными наказаниями? Ты хоть сидел когда-нибудь?

Симпель: Ты же в СМИ работаешь, должен знать, что рецидивисты не имеют никаких проблем со стороны органов исполнения наказаний, мы ведь как бы не в Саудовской Аравии живем, ты сам подумай, вот всякие там барыги, например, у них в полицию вроде как сезонный билет, и что им от этого делается; то есть я что хочу сказать, то, что у них есть на меня, так это в принципе всякая ерунда, я ведь как бы никого не убил…

Роберт: …пока…

Симпель: Хе хе хе…

Роберт: Хе хе… значит, ни разу не сидел?

Симпель: Нет, но есть у меня к чертям собачьим такая мечта, мне представляется, что тюряга — одно из самых вдохновляющих мест, что может предложить наше общество. Просто и вообразить себе невозможно, какие прекрасные возможности для сосредоточения открываются за последней к едрене фене запертой дверью, то есть я думаю, время для себя самого — этого даже и самым убогим неудачникам даже не дано… больше.

Роберт: Но ведь многие из твоих акций тянут на тюремное заключение? Разве не так?

Симпель: Но мне же не по всем им предъявляют обвинение. Меня берут только в тех ситуациях, когда я сам хочу, чтобы меня взяли. Я тогда оставляю следы, или, скорее, визитную карточку, которая ведет прямо ко мне.

Роберт: Но если у тебя такое романтическое представление об отсидке в тюрьме, почему же ты тогда не подставишься, почему не позволишь назначить себе такое наказание, чтобы посидеть?

Симпель: Еб твою, ты че, ни хрена не усек, что ли, идиот сучий. Я тут стою и распинаюсь перед тобой, думаю, во центровой мужик, а ты, оказывается, такая же ЖОПА, как и все остальные собравшиеся!

Собравшиеся в очередной раз оборачиваются к Симпелю и Роберту. Симпель берет себя в руки и понижает голос.

Симпель: Ну сосчитай, попробуй, один плюс один, если твои массовые мозги справятся с такой задачей. Если меня посадят за серьезное преступление, на ком это скажется? Ну, кумекай…

Роберт: На Лониле?

Симпель: Совсем охуел! Да какать на Лониля! Да и он какать хотел, сижу я или нет. Прежде чем варежку-то разевать, головкой-то к едрене фене пошевели! Если мои дела всерьез начнут расследовать, так ведь они выйдут и на весь наш концерн, а я к блядям не желаю оказаться ответственным за это, вырвать несколько дюжин людей из самой на хуй отменной жизненной ситуации! Это бля даже и ты бы к дьяволу мог бы допереть! Да, я много скандалю с народом в самом концерне, НУ И ЧТО, но я уж не настолько ставлю собственные проекты выше чужих. Но вы-то в своей сраной медийной отрасли по-другому небось привыкли думать. А? Я бля всю дорогу так о вас и думал, поганые одноклеточные бляди диктаторы.

Роберт (примирительным голосом работника СМИ): Ну что ты, Симпель, я и не думал ничего критиковать… мне просто интересно стало… не могла ли ситуация вылиться в тюремное заключение, раз уж ты все равно так к этому близок… не могла..?

Симпель: Да пусть тебе к дьяволу будет интересно аж до того, что жопой кровь пойдет. Ты себе хоть немного покумекай, что и у других есть какие-то интересы, а не только у тебя. Но тебе, бля, может, слишком сложно до этого допереть?

Роберт: Ээ… да нет… Я ведь устроил здесь этот праздник… это в общем-то ради общего дела… ничего эгоистичного… в том, чтобы организовать такое празднование…

Симпель: ННУУУ-КА ПППРЕКРАТИ, пока я тебе не вмазал. Ну-ка давай, начинай следить за тем, что ты несешь, посмей только еще хоть раз в жопу использовать этот сраный рождественский праздник как оправдание, я тут тебе бля такое устрою, долго не забудешь к чертям свинячим. Если это все выродится в рассусоленные распиздяйские рассуждения о том, как ты меня нахрен неправильно понял, так давай к чертовой матери этот блядский разговор прекратим, здесь и сейчас. А всё уже и так к чертям собачьим свелось ко всяким рассусоленным растабарам, так что, я думаю, нам с тобой лучше поскорее разбежаться, и чем раньше, тем лучше. Козел телевизионный.

Симпель рывком отворяет дверь с веранды и, вздрагивая от холода, уходит в уборную. Каско взглядывает на него и сжимает зубы — пошедшая красными пятнами шея Симпеля означает не что иное, как то, что он перевозбудился; есть у него такое свойство, покрываться красными пятнами от злости, какой бы собачий холод ни стоял. Каско сосет губу и надеется, что у Симпеля ксанакс с собой. Симпель садится на крышку унитаза, вылизанную Каско дочиста от снега, и достает флакончик с ксанаксом. Вытряхивает полтора миллиграмма, чем выходит за пределы средней дневной нормы, но ведь и вечерок этот тоже исключительный. Так он сидит пару минут и дышит, опустив голову между колен — для посещения чужого туалета довольно долго — потом возвращается в гостиную. Он проходит мимо Роберта к Лонилю. Лониль все еще сидит один, вокруг него еще больше надкушенных сосисок. Симпель собирается было по-отечески положить ладонь ему на голову, но после недолгих раздумий решает этого не делать. Он спрашивает Лониля, все ли хорошо, зная, что нет, и зная, что ответа не получит, и таки не получает его, что по большому счету означает, что все вовсе не так уж к дьяволу хорошо. Симпель оборачивается к столу для взрослых и видит, что народ уже собирается расходиться, большинство, если не считать Каско и мамы Султана, как раз встают из-за стола. А те, не сводя друг с друга глаз, ведут крайне захватывающую беседу — о дерьме каком-нибудь, полагает Симпель. Временный учитель, замещающий временную учительницу, вещает о том, что не следует практиковать педагогику из учебников по отношению к «живым крошкам», что, очевидно, производит большое впечатление на полуобразованную аудиторию из дамочек в возрасте от 35 до 45 лет, толпящихся вокруг него; мужчины держатся от него подальше, они в среднем лет на 10 старше и здорово толще него. Мужская психология вещь несложная. Мама Ивонн(ючк)и летает, правя бал; видимо, малышне покажут мультики, а взрослые получат кофе/коньяк. Роберт, похоже, не совсем понимает, чем себя занять. Симпель рассуждает следующим образом: если у мужика вообще есть хватка, то он снова подойдет. Раз уж он один раз вступил в контакт, не так уж на хрен трудно сделать это еще раз. И действительно. Хотя и далеко не сразу, но Роберт возвращается. Сначала он собирает и относит на кухню груду тарелок, помогает жене сварить кофе и расставляет бокалы для коньяка на большом подносе. Днем раньше у Роберта с женой состоялась длительная дискуссия о том, подавать ли коньяк, или нет. В конце концов ему удалось ее убедить при помощи аргумента, заключавшегося примерно в следующем: «Уж если нам — нам — не позволительно налить бокальчик на таком формальном сборище, то можно решительно признать, что в мире воцарилось зло. Мы пользуемся таким уважением среди родителей одноклассников Ивонны, что они сумеют оценить чуть богемное и бесшабашное поведение с нашей стороны. Во всяком случае, у них найдется, что обсудить дома в постели». Он ставит бокалы и пару бутылок на стол, недалеко от Каско, который по-прежнему сидит с матерью Султана, наливает себе бокальчик и завязывает легкую беседу с отцом Султана и отцом Фредрика, которые не то чтобы сильно заинтересовались друг другом, но, с другой стороны, им больше нечем заняться, как вести натужные разговоры друг с другом. Отец Султана уже давно более чем внимательно отслеживает телодвижения своей очаровательной супруги. Теперь же, во-первых, Роберт перекрывает Хассану (отцу Султана) обзор, во-вторых он, Роберт, достаточно харизматичен, чтобы хоть на минуточку выудить каплю интереса из глубин арабских представлений о чести. Роберт, завладев вниманием собеседников, подробно излагает какую-то захватывающую историю из жизни средств массовой информации, и оба, отец Султана и отец Фредрика, смеются так громко и безудержно, как это принято у самоуверенных мужиков в формальных ситуациях. По истечении десяти минут и нескольких миллилитров коньяка Роберт идет за добавкой, определяет местонахождение Симпеля и двигает к нему. Все это время Симпель — точно как Лониль (что и понятно) — простоял в одиночестве. Посреди гостиной. Роберт приступает прямо к делу:

Роберт: Блин, Симпель… Мне как бы не хотелось, чтобы наш разговор окончился таким образом … ты уж извини, что я так коряво выразился… но, хрен, ведь даже один мой искренний интерес к твоему проекту ведь должен же чего-нибудь стоить, не мог же я абсолютно неверно тебя понять, думаю, нет, Симпель, уж если в этой компании есть хоть один человек, с пониманием относящийся к тому, чем ты занимаешься, так это я, это я тебе точно говорю…

Симпель: Да я-то тоже надеялся, что это так, но ты как-то не особую широту взглядов продемонстрировал … уж ты мне на хуй поверь. То есть я что имею в виду, будучи журналистом, ты наверняка любое дело можешь повернуть как говенное, но я не желаю, чтобы ты обращался со мной или моими коллегами как с какими-то говняными посредственностями, и это ты на хер заруби себе на носу…

Роберт: Да не стал бы я, в конце концов, так вот таскаться по пятам говняных посредственностей, как я таскаюсь у тебя по пятам — в своем собственном доме. Во всяком случае, в свободное от работы время… хе хе хе (неуверенно смеется)… а я сейчас не при исполнении…

Симпель: Хе хе (что можно истолковать как примирительный смешок).

Роберт: …хотя, пожалуй, мне бы и хотелось быть при исполнении…

Симпель: Это как понимать?

Роберт (решается рискнуть): Мне кажется, ваш проект настолько любопытен, что мне бы очень хотелось создать из него повод. Из вашего проекта, значит…

Симпель: Какой такой повод?

Роберт: Ну… это… информационный повод… такой… сюжет…

В этот же момент подходит жена Роберта и зовет его за собой. Она говорит, что это серьезно, и Симпель по цвету ее лица видит, что она не придуривается. Она мертвенно бледна, и двигается она определенно более неуклюже и дергано, чем до того. Роберт пытается было вытянуть из нее, в чем дело, но она категорически отказывается. Он идет с ней. Симпелю страшно любопытно. Он никак не в состоянии уяснить, что такого ужасного могло случиться, если он сам в этом не задействован. Лониль один-одинешенек сидит все в той же комнате, он и мухи не обидел. «Если кто обвинит Лониля в плохом поведении сегодня, то уж я ему на хер выскажу все, что я о нем думаю», клянется Симпель. Он видит, как Роберт с женой выходят в прихожую и поднимаются по лестнице, ведущей на второй и третий этажи. Совсем скоро Роберт возвращается. Он быстро проходит прямо к Симпелю, берет его под локоток и с напряжением говорит:

— Симпель, пойдем со мной.

Симпель, ругнувшись, спрашивает, что еще к ебене матери такое. «Я же бля ничего не делал», говорит он, как если бы его задержала полиция. Проходя к прихожей, он видит, что место Каско пустует. «Хрен, что, Каско опять? Так?» говорит он. Роберт, не отвечая, тянет Симпеля за собой по лестнице. Ступени покрывает ковровая дорожка; поднимаются они беззвучно. В конце коридора на втором этаже одна из дверей приоткрыта. Роберт прикладывает указательный палец к губам, затем указывает на открытую дверь. Симпеля он подталкивает перед собой. Симпель, примолкнув, тихонько идет вперед, по пятам за ним следует Роберт. Подойдя к приоткрытой двери, Симпель осторожно наклоняется вперед, придержав дыхание. И вот что он видит: маму Султана, животом улегшуюся на какой-то рабочий столик, с задранной выше талии арабской юбкой, и Каско, который стоит на коленях, всем лицом погрузившись ей в попу, и дрочит. Оба обращены лицом вполоборота прочь от двери. Симпель поворачивается к работнику СМИ Роберту, который резво просунул свою голову в отверстие двери мимо него. Роберт поднимает миниатюрный компактный фотоаппарат и кивает с выражением смешанного с ужасом энтузиазма. Он подносит фотоаппарат к своему слегка вспотевшему лицу и наводит объектив. В момент, когда срабатывает вспышка, дверь с грохотом распахивается, Симпель получает удар коленом по затылку и пулей влетает в комнату. Это папа Султана Хассан почуял неладное и прет как носорог. Ворвавшись в комнату, он вбирает в себя всю картину и с воплем «БЛЯЯЯЯДУУУУН!» бросается на Каско. Ошеломленный Каско пытается уклониться и встать на ноги, натягивая в то же время штаны. Его наполовину опустившийся прибор, когда Хассан кидается к нему, чтобы врезать как следует, шлепается об ляжки. Первый удар мимо. В комнате мелькает вспышка Роберта. Симпель, придя в себя, кричит: «А НУ, ВСТАВАЙ, КАСКО!» и хватает Хассана за лацканы пиджака. Швы на пиджаке разъяренного араба трещат и рвутся, у Каско есть какая-то секунда, чтобы проскакать на другую сторону комнаты. Хассан поливает Симпеля руганью по-арабски и чувствительно бьет его по костяшкам пальцев. Мигает вспышка. «АААЙЙЙБЛЛЛЯЯЯЯДЬ ПАЛЬЦЫ МОИ», вопит Симпель. Каско, подтянув брюки повыше, устремляется к двери, а Хассан с воплем «КАКОЙ ПОЗОР!» поворачивается к жене и дает ей такой подзатыльник, что она врезается мордой об стол. Каско это видит, ему это явно кажется выходящим за все рамки, потому что он совершает скачок и, уцепив Хассана за шею согнутой в локте рукой, тянет его назад. Хассан, взмахнув руками, валится на спину. Вновь мелькает вспышка. На полу Симпель прижимает телом одну руку араба, Каско держит вторую и орет: «ВЫМЕТАЙСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ!» матери Султана. Она, пошатываясь, пробирается мимо троих мужиков к Роберту. Мелькание вспышки. Хасан, метаясь головой из стороны в сторону, все изрыгает арабские проклятия. Чтобы удержать плотного араба на полу, Каско и Симпелю приходится налегать на него изо всех сил. «НУ-КА ПРЕКРАТИ, СЛЫШИШЬ? ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО! СЛЫШИШЬ ТЫ?» орет ему Симпель. «Я ВАС ВСЕХ УБИИИТЬ! ЯЯ ВАС ВСЕЕЕХ УБИИИИТЬ! УБИИИИТЬ ВСЕЕЕХ!» причитает Хассан. Каско видит, что Роберт запирает комнату, чтобы не пустить на место преступления толпой поднимающихся по лестнице родителей с детьми. Всем было слышно, когда 130-килограммовый Хассан бухнулся об пол на втором этаже. Симпель зовет Роберта, тот возвращается, и Симпель говорит ему, чтобы он с кем-нибудь еще из родителей придержал Хассана, пока они с Каско и Лонилем не уберутся. Роберт действует эффективно, несмотря на то, что Хассан обзывает их всех нацистами и угрожает убить. На выручку приходят отцы Коре, Ларса и Фредрика. Они сменяют Каско и Симпеля, отец Ларса садится ему на ноги. Симпелю с Каско с трудом удается протиснуться в дверь, потому что на нее наваливаются почти все присутствующие, так им хочется в комнату, посмотреть. «Да пропустите же, вуайеристы паршивые!», орет Симпель, и в ответ получает от одной из дамочек «…вы с вашим ребенком весь класс развратили!». Каско так до сих пор и держит брюки руками. В гостиной внизу сидит Лониль, надкусывая очередную сосиску. «Лониль! Мы уходим! Праздник кончился! Пошли!» вопит Симпель. Как ни странно, Лониль слушается, очевидно, он понял, что если остаться здесь, будет худо. «Дядя Каско поможет тебе обуться!» «Ты так думаешь?» самоуверенно отвечает Каско. «Затыкай, Каско, тебе еще предстоит держать ответ за сегодняшнее, помоги-ка Лонилю, или я тебе так врежу!» шипит Симпель. Каско застегивает брюки, нагибается и зашнуровывает Лонилю ботиночки. Спустившийся на первый этаж Роберт высовывает голову в прихожую и, подмигивая Симпелю, шепчет: «Поговорим потом!» «Ммм», говорит Симпель.

Выйдя на улицу, они довольно далеко продвигаются в полном молчании. Лониль в кои-то веки держит Симпеля за руку, Каско идет с другого боку от Лониля. Как-то он вдруг рассупонился, Каско, снег начинает рассасываться, и он думает главным образом о том, как бы опять стимульнуться. Он подумывает о том, не зайти ли ненадолго к Симпелю; у него же можно будет немного пошмыгать, нету сил сразу же тащиться домой. Он пытается определить, насколько зол Симпель. Когда временами им в спину дует едва заметный ветерок, он замечает, что от его лица несет вагинальным секретом. Мать Султана как бы надушила ему бороду. Под ногами всех троих похрупывает подмерзшая слякоть.

— Да уж, Каско, ты, едри тебя в качель, настоящий друг, что познается в беде, внезапно говорит Симпель.

— Да?.. или… как это? По голосу Симпеля Каско слышит, что он не так уж и зол.

— А вот так, я тебя на рождественский праздник не совсем уж для того звал, чтобы ты затрахал всех присутствующих мамаш? Я вроде не выражал пожелания, чтобы ты этим там занялся, или не так? Так, так, паря. До чего же ты, блин, бываешь дурковатым. Ладно, радуйся, козел, повезло тебе, что мы так классно погутарили с хозяином, с мужиком, которому дом принадлежит, если бы не это, ну я к дьяволу даже не знаю, что бы я с тобой сделал. Дебил вонючий. Какого черта на тебя нашло, а? Ты че, снегом накумарился по самую маковку, что ли?

— А где снег? говорит Лониль.

— Ну, я ведь тоже волновался, ты же понимаешь, Симпель, я у Айзенманна разжился снегом, так, чуть-чуть, чтобы снять напряжение. Но честно, это только чтобы не сдрейфить пойти с тобой… ведь мне же тоже неловко было, когда в прошлом году так получилось…

— Да, ты уж проделал феноменальный труд, чтобы исправить впечатление, которое у них создалось от тебя… отлично сработано, Каско… ты просто семи пядей, должен я сказать. Трудно представить, какие такие ответные меры может насочинять этот чертов черножопый, блин, ты не мог по крайней мере выбрать бабу отстойного белого слабака? А? Нет, тебе было как бы просто необходимо лизать жопу жены арабского мафиози? Да? Еб твою мать, да с тобой на хрен опасно, ну просто на хуй опасно, вот так. На две минуты спустишь с тебя глаза, а ты уже и при деле. Ты, может, еще и снегу ей подсунул, так?

— А где снег? говорит Лониль.

— Ага… хехе… ну подсыпал ей щепоточку… прилично даже подсыпал, да… но и у нее к едрене фене нос не целка, так и запиши, она так трубу заправляла, будто у нас действительно Рождество…

— Ах вот как… ну вот, видишь, еще одно к дьяволу приятное предзнаменование. Супруга святейшего Арбааджи нельзя сказать, чтобы славилась как известная нюхачка снега, но ты кажется так это истолковал?

— Ну я как бы не особенно об этом думал, видишь ли…

— Нет… и это не такая к дьяволу большая неожиданность. Ты же уже даже и хуем своим не думаешь больше. Думал бы хуем, так ты, например, закрыл бы дверь в свое любовное гнездышко, хотя бы для того только, чтобы завершить случку, ан нет, тебе, видите ли, чтобы хватило времени и концентрации, чтобы трахаться как пожелаете, необходимо дверь распахнуть настежь, ну ты просто бесподобен, Каско, это уже каким надо быть виртуозом, исхитриться оказаться глупее собственного хуя, Каско, надеюсь, ты это осознаешь… во блин… дверь нараспашку, о чем ты только думал? А? Мне-то на это более или менее насрать, чтоб ты знал. Что касается нашего статуса в этом классе, так мы тут решительно занимаем самые нижние места. И наплевать, но все равно, ведь надо же было постараться еще испортить ситуацию, но ладно, наплевать, единственное, что, вероятно, и могло бы переплюнуть твою маленькую камерную постановочку, так это если бы мы замочили всю компашку, но если отвлечься от этого, то ты сделал худшее из того, что могло быть сделано в той обстановке, просто непостижимую гадость ты совершил, Каско, но и на это с высокой башни наплевать, я просто пытаюсь до тебя донести, насколько на хуй глупо было пытаться оградить тебя от себя самого, если ты способен отчебучить такую глупость в такой к блядям ситуации, я даже и подумать боюсь, на что ты способен, когда встанешь не с той ноги. Ты что ли слишком уж на хуй привык к вниманию публики, когда трахаешься, так, может быть? Не встает у тебя, что ли, если публики собралось меньше десятка? А? Хехе. Так, значит? А? Вот уж к богу в рай так оно и есть, похоже. Если перепихиваться, так уж пусть двери нараспашку… и двери обязательно нараспашку… ну как такое может втемяшиться. Хехе… ну же ты бля и дураком выглядел, когда сидел там и себя барал и… хехе… ты че, серьезно думаешь, что всем так уж до усеру интересно на каждом гребаном рождественском празднике смотреть, как ты полируешь свой болт? Хехе… Ты уж себя показал во всей красе на двух рождественских праздниках два года подряд, раскрыв полностью свой талант порнозвезды, вот это по мне так к ебене матери безусловный успех, молоток, Каско, 100 % попадание, два из двух возможных, ебля без перерыва. Для ЕБУНТа хорошо, конечно, что ты свой единственный талант принимаешь настолько всерьез. Надо же, даже и в свободное время репетируешь. Неплохо. Ну просто еб твою мать. Хехе. Ты на хрен такой дурак, что у меня даже настроение поднимается. Елки зеленые, я-то каким местом думал? Каким я местом думал, когда приглашал тебя, тебя, из всех тухляков в этом гребаном отстойном мире я ухитрился пригласить с собой на праздник рождества и окончания четверти к своему сыну тебя, да, умно, нечего сказать. Я иногда начинаю подозревать, что я сам дальше своего хезника не вижу, Каско, и вот один из поводов так думать как раз сегодня представился… чтоб мне треснуть, я, должно быть, на хуй уставился глубоко точно в собственную сраку, если сподобился позвать с собой тебя на этот хренов праздник рождества и окончания четверти, на который я и вообще-то побаивался идти, ты это знай бля, я поджал хвост как сучка, и тебе на хрен следовало скумекать малехо и остановить меня, когда я тебя с собой тянул, да уж, хорош ты друг, Каско, выручил в беде…

— Не, ты уж на хрен кончай это базарить… Я ж тебе сто к блядям раз говорил, что не надо меня брать с собой… говорит Каско.

— ЗАААТКНИИИСЬ! Ты-то уж помалкивай в варежку теперь, раскорячился, язык глубоко так воткнул в задницу мамаши Султана, и башка полнехонька снега…

— А где снег? говорит Лониль.

— …Да, снега… так что ты, козел, даже и позабудь вылезать со своими жалкими отстойными возражениями, Каско. Положи на них с прибором. Положи на них, это я тебе говорю… Забей… Еб, уж я сейчас почти было пришел в хорошее настроение, постарайся думать в следующий раз, когда тебе приспичит встрять с идиотским неподобающим возражением, Каско, у меня из-за тебя опять настроение испортилось.

— Ну даа, даа… говорит Каско пришибленно. — А можно, я к вам ненадолго поднимусь? Не знаю даже, неохота вот так сразу домой переться…

— Пожалуйста, если это тебе кажется таким заманчивым…

— Да не, просто неохота сразу домой тащиться, вот и все, а еще у меня немножко снега осталось, может, Мома-Айше захочется чуть-чуть?

— Да я-то откуда на хер знаю, спрашивай у нее…

Наша троица плетется к Жидписовой точке, как местные окрестили этот типовой дом. Был там некий вдохновленный Гропиусом градостроитель, как бы с широким видением перспективы, который счел, что некоторые кварталы в пригородах так до невозможности умно спроектированы, что сливки общества вот-вот вцепятся друг другу в глотки, чтобы им только позволили жить в типовых домах; результатом его так и не совершившей переворота в архитектуре мысли и является типовой дом, где живет Симпель с семьей, самого гнусного типа дом, на сооружение которого в одном из самых престижных районов города вышеупомянутый градостроитель жизнь положил, в слепой вере в свои представления о будущем симбиозе типового строительства и сливок общества. Поэтому, и только поэтому, Лониль ходит в свою школу, которая в принципе является школой для детей верхнего среднего и высшего классов. Дом этот — просто стыдоба, как ни посмотри; живущие в округе не любят тех, кто живет в нем, живущие в нем не любят живущих в округе, живущим в округе не нравится дом как таковой, живущим в доме тоже не нравится их дом как таковой, и уж, если на то пошло, живущие в доме и сами себе не нравятся; в общем и целом, те, кто вынужден жить в этом типовом доме, это либо отбросы общества, с кем общаться невозможно, и которые предпочли бы жить в каком-нибудь гомогенном микрорайоне на отшибе, если бы могли выбирать, либо это иммигранты среднего класса, которых никто и не пытается ни ассимилировать, ни интегрировать ни во что. Может статься, Симпель единственный, кто в определенной степени доволен, что живет в этом доме, но главным образом это из-за Жидписа и той помощи, которую он оказывает Симпелю в осуществлении его собственных проектов.

Когда они заходят в квартиру, Мома-Айша выказывает живейший интерес к тому, как прошел праздник. Она спрашивает Лониля, но не получает ответа. Прежде чем ей удается вытянуть что-либо из Симпеля и Каско, проходит немало времени. Первым раскалывается Каско, он изо всех сил старается представить эту историю посмешнее, но, пока он рассказывает, Мома-Айша только сидит и качает головой. Симпель, уже постаравшийся забыть всю эту историю, в глубине квартиры совершает отважные попытки уложить Лониля в постель. С чисткой зубов, надеванием пижамы, чтением сказочки на ночь ничего не выходит, но зато Каско еще и историю свою до конца не рассказал, а Лониль уже лежит в постельке — то есть, в своем углу, куда Симпель натащил и набросал всяких мягких шмоток — и уже одно это совсем неплохо. Каско завершает свой рассказ так, как, ему кажется, он должен бы иметь успех у Мома-Айши, но Мома-Айше, очевидно, не кажется таким уж забавным, что ему нужно пойти в ванную и смыть с бороды «слабый аромат арабской задницы». Однако она предпочитает промолчать и кивком соглашается на предложенный Каско снег, который он тут же и выкладывает в несколько неожиданной тишине, последовавшей за его рассказом. Симпель напрочь отказывается; смесь ксанакса и снега не кажется ему самой удачной комбинацией на свете — он остается посидеть в тишине и покурить сигареты Мома-Айши. Каско раскочегаривает телевизор, а Мома-Айша торопится на кухню жарить замбезики; это такие оладьи на молоке, которые наверняка пользуются успехом в какой-нибудь африканской стране. Остаток вечера проходит без каких-либо происшествий, они смотрят телек и едят замбезики; Мома-Айша и Каско едят без аппетита, но быстро, а Симпель ест их медленно.

ЧЕТВЕРГ, 17 ДЕКАБРЯ, 11.00

То есть на следующий день после праздника елки и окончания четверти, и за неделю до сочельника. Моника Б. Лексов уже два дня лежит в палате интенсивной терапии. Эпизод с татуировкой оказал на ее психику сильнейшее воздействие. Она гораздо больше обычного плачет, Берлиц с переменным успехом пытается соответствовать изменениям в ее настроении, более того, супруги в общем-то стараются совместно справиться с ситуацией, хотя Моника из тех, кто любит страдать, а Берлиц нельзя сказать, чтобы был преисполнен искренней симпатией к супруге.

Берлиц только что спускался в больничный киоск, где долго маялся в нестерпимо длинной и тоскливой очереди, чтобы купить свежих газет. Любой подтвердит, что больные люди — в данном случае, стоящие в очереди — фактор, не особо способствующий улучшению настроения. То, что Берлиц чувствует себя очень ухоженным после долгих и приятных минут, проведенных утром в ванне — что включало в себя и глубокую чистку кожи, и подравнивание бородки, маску для лица, бритье отдельных участков тела (он прикинул, что после такого травмирующего эпизода Моника утратит свое и не особенно-то навязчивое сексуальное влечение, и потому отважился рискнуть и полностью выбрил область заднепроходного отверстия и промежности) — то, что он чувствует себя ухоженным, не способствует восприятию стояния в очереди как приятного времяпрепровождения, чем более свежим он себя ощущает, тем более жалкими и болезными выглядят пациенты. Он все же покупает свежие газеты и шоколаду для Моники; по правде говоря, он покупает четыре разные газеты, поскольку исходит из того, что сидеть рядом с травмированной шоком супругой до позднего вечера будет смертельно скучно.

За внимательнейшим чтением газет проходит примерно час, и тут с ложа Моники раздается крик. Первое, что приходит в голову Берлицу, это что дело в какой-нибудь постстрессовой фигне, и он уже про себя ругается, но Моника продолжает вопить:

— …я уверена!.. да послушай же меня! Это он! Я совершенно уверена! Я узнала его по волосам, и вообще! Это насильник! Оооооо! Уууууу! Да послушай же! Это он…

Берлиц не сразу понимает, что она и в самом деле пытается донести до него какую-то мысль. Она трясет газетой, не прекращая вещать своим страдальчески скривившимся ртом. Берлиц поднимается и склоняется над койкой, чтобы заглянуть в ее газету.

— Что ты имеешь в виду, Моника…

— Это он… Никакого сомнения… Я его узнала… Оо, помогите… от него и другие люди пострадали…

Берлиц просит ее успокоиться и убрать руку, но она не прекращает вопить и ругаться, пока он самым строгим образом не требует от нее дать ему наконец посмотреть чертову газету, а если нет, то он никоим образом не сможет ей ни в чем помочь. На одной из последних страниц газеты, где обычно размещают наименее интересные сообщения, напечатаны следующие заголовок и текст:

СЕКСУАЛЬНАЯ ВАКХАНАЛИЯ НА ОКОНЧАНИИ ЧЕТВЕРТИ В ШКОЛЕ

Неожиданным оказался конец четверти для 2А класса Самой средней школы. Явившийся без приглашения гость использовал праздник елки в качестве вечера знакомств — и клюнула на него мать-иммигрантка.

Текст: Пол Хельге Рейтан

В этом году на празднике по случаю окончания четверти и рождества знакомый одного из родителей воспользовался моментом, чтобы заняться собой любимым. Праздник, задумывавшийся как последнее совместное мероприятие класса в уходящем году, быстро выродился в сексуальную вакханалию.

Оральный секс

Собравшиеся за рождественским столом родители с детьми веселились, не ожидая подвоха. Никто не подозревал, что незванный гость явился, чтобы закадрить какую-нибудь бабенку. Хватило всего нескольких минут, пока супруг матери-иммигрантки отвлекся на что-то — и вот оно, злоумышленник уже на втором этаже с намеченной жертвой. Когда хозяин дома, тележурналист Роберт Еглейм обнаружил «голубков», мужчина уже вовсю практиковал с матерью двух детей оральный секс.

Организаторы акций

— Я как раз углубился в крайне занятный разговор с другом этого мужчины, отцом одного из учеников класса, когда моя жена поставила меня в известность о том, что кабинет превращен в любовное гнездышко, усмехается Еглейм. Вооружившись компактным фотоаппаратом, он поспешил наверх, а там и в самом деле подготовка к рождеству развернулась во всей красе.

Отец ученика и его друг, по словам Еглейма, оба являются участниками группы, организующей акции протеста. Подробностей Еглейм не хочет раскрывать. Он утверждает, что не хотел бы создавать людям неприятностей.

Отец ребенка только что рассказал мне о своей деятельности в составе чрезвычайно необычного предприятия, основным направлением в работе которого является подготовка и осуществление различных акций. Не исключено, что и инцидент с сексом тоже является звеном в цепи таких акций, говорит Еглейм, утверждая также, что мы наверняка еще не раз услышим об устроителях этой акции.

Потасовка

Когда супруг матери-иммигрантки, тоже по происхождению иммигрант, пронюхал о том, что происходит на втором этаже, едва не завязалась потасовка. Чтобы злоумышленник со своим другом и сын последнего, ученик этого класса, смогли покинуть помещение, избежав физической расправы, пришлось призвать добровольцев из числа присутствовавших на празднике родителей, которые и удерживали пострадавшего.

— Мы со своей стороны не собираемся подавать в полицию заявление о случившемся. Заводить ли полиции дело или нет, должны решить пострадавший и его супруга. Насколько я мог судить, в данном случае ни о насильственных действиях, ни о принуждении речь не шла, улыбается Еглейм.

Ненаказуемо

Следователь полиции Маркус Орвик считает, что занятие сексом за закрытыми дверями, даже и во время праздника елки, не является наказуемым деянием.

Какие бы выкрутасы народ ни устраивал у себя дома или в гостях, нас это не касается. Мы не собираемся расследовать это происшествие, пока к нам не поступит заявления об этом, заявил Энг.

Ни от госпожи иммигрантки, ни от ее супруга вчера вечером комментариев получить не удалось.

Рядом со статьей напечатаны два снимка. На одном из них Симпель, снятый со спины, как раз выпускает из рук лацканы пиджака Хассана. Лицо Хассану замазали. Его рука, только что нанесшая чувствительный удар по костяшкам пальцев Симпеля, отведена влево. На заднем плане угадывается Каско со спущенными до колен штанами, его лицо тоже расфокусировано. С самого краю на фото попала и попа матери Султана. На другой фотографии Каско только что уложил Хассана на спину после того, как Хассан врезал своей жене; видно ее половину, как она лежит на рабочем столе Роберта. По фотографии можно разглядеть, что Каско еще не застегнул брюки как следует, редакция замазаила как изображение его лица, так и маленький кусочек в паху; под растровой сеткой, закрывающей пах, совершенно очевидно просматривается цвет кожи, что означает, что когда он повалил Хассана на пол, болт его вовсе не был заправлен в штаны. Под картинками напечатан следующий текст: Потасовка: Когда супруг на рождественском празднике обнаружил свою жену в горячих объятиях незнакомого мужчины, завязалась потасовка. Автором снимков назван Роберт Еглейм.

— ЕБ ТВОЮ МАТЬ, НЕ ТЫ ОДНА ЗНАЕШЬ, КТО ЭТО! вопит Берлиц.

— Это что значит? Ты знаешь, кто это? спрашивает Моника.

— ДА УЖ ЕБ ТВОЮ МАТЬ, Я ЗНАЮ, КТО ЭТО! вопит Берлиц.

— Правда знаешь? Правда знаешь? повторяет Моника и разражается слезами, потому что перед ее глазами встают картины того ужасного вечера. В принципе Симпель имеет вполне обыкновенную внешность, но Моника Б. Лексов сразу узнала его по затылку и прическе, которые достаточно четко видны на первом снимке. Да и Берлиц, естественно, не сомневается. Он прекрасно знает, что за мальчишка учится во 2-м А классе и кто отец этого мальчишки. Теперь супругам Берлиц, чтобы устроить Симпелю веселую жизнь, остается только сложить дважды два.

У СИМПЕЛЯ

Каско вот только сейчас просыпается на диване у Симпеля и Мома-Айши, и это само по себе чудо, если принять во внимание тарарам, устроенный Лонилем перед уходом в школу (и который он всегда устраивает, перед тем как уйти в школу). Рождественские каникулы еще не начались, хотя в Самой средней школе нет ни единой живой души, кому не хотелось бы, чтобы уже начались; неподъемный и вынужденный совместный труд, называемый школьной системой, нужно выдержать еще пару дней.

В кратком изложении первая половина дня разворачивается следующим образом: Симпель, сидя за рабочим столом (невозможно понять, работает он или нет), понуждает Каско пойти купить яиц, бекон и газеты, как только тот проснулся, что он и делает, после чего они долго корчатся от смеха, читая ту самую заметку; можно было подумать, что хотя бы Симпель должен распалиться из-за этой заметки, но этого не происходит, ни разу еще он не встречал в средствах массовой информации упоминания о своих деяниях, и он преисполняется по сию пору неизведанного чувства удовлетворения, которое и заставляет его смеяться. То, что они с Каско, вполне можно сказать, в соавторстве, сумели нарушить нормальный ход событий таким хаотическим образом, что это заработало им полразворота в популярной газете, наполняет его такой радостью, что он смеется и над будто специально срежиссированными клоунскими фотографиями.

А вторая половина дня разворачивается примерно так: Каско уходит домой, а папа Ханс, тоже прочитавший газетную заметку и вполне уяснивший содержание фото, звонит Симпелю с озабоченностью в голосе и спрашивает, не было ли несколько неосторожным позволить напечатать свои фотографии в бульварной прессе. Симпель успокаивает его тем, что а) фотографии расфокусированы, б) ничего криминального совершено не было, и г) в любом случае внимание привлечено только к нему самому, а также д) что он, Симпель, ни при каких обстоятельствах, и какое бы пристальное внимание ни было на него обращено, не выдаст сведений о ЕБУНТе и не сознается в своей связи с этим проектом, что бы ни произошло. «Да ведь у нас в этой гребаной Скандинавии на допросах вроде ни электрошоком, ни раскаленными ножами не пользуются», говорит он, и добавляет, что он в предобеденное время как раз обдумывал возможность запустить через СМИ информацию и о других своих проектах. «Есть у меня кое-что, с чем я хотел бы выйти к общественности — да ты на хер знаешь это не хуже меня, Ханс — и я теперь нащупал канал выхода в эту сраную гребаную прессу», говорит он. Ему удается успокоить папу Ханса, но тот в течение разговора несколько раз напоминает, что не стоило бы подставляться под удар, когда ты на хер работаешь в каком-нибудь шаге от сравнительно хрупкой и уязвимой конструкции. Симпель раз за разом отвечает, что в его собственных к едрене фене интересах, чтобы ЕБУНТ продолжил существование, и что рисковать этим проектом было бы столь же глупо, как не заботиться о собственном ребенке.

После того как Симпель вешает трубку, проходит около 7 минут, и тут в дверь начинают колотить — это довольно многочисленный наряд полиции, явившийся задержать его за распространение наркотических веществ и нанесение тяжких телесных повреждений. Двоим из полицейских хватает не более двух минут, чтобы найти пластиковый пакет с татуировальными инструментами, который у Симпеля хватило ума оставить в течение нескольких дней нераспакованным более или менее посреди гостиной. Недопустимо большое количество ксанакса в ванной комнате их, напротив, нимало не волнует.

Всего только несколько минут пролетает между тем, как супруги Берлиц узнают от следователя полиции Краусса о задержании преступника, и тем, как Берлиц сам бросается к телефону и звонит отцу алкаша Спидо, производителю моющих средств Ёрану Пердссону. Они обмениваются несколькими словами, и Берлиц среди прочего шипит: «Теперь мы играем на своем поле, Ёран, теперь остается только начать выкачивать информацию об этой мерзкой банде негодяев. Это великий день; нам даровали то, чего недоставало, чтобы весы качнулись в нашу сторону. Похоже, новый год выведет нас на светлый путь». Моника уже много раз задавала Берлицу вопрос, откуда это он так хорошо знаком со злодеем, но Берлиц выдал только ту информацию, что это отец «самого неуправляемого мальчишки в Самой средней школе».

Этим днем супруги Берлиц получили еще одно радостное известие, а именно, что Монике назначен прием у лазерного хирурга. Хирург особо подчеркнул, что лазерная хирургия в первую очередь состоит в том, чтобы заменить надписи чернилами шрамовой тканью; о трансплантации кожи не может быть и речи, поскольку те части тела, кожа с которых могла бы быть использована как донорская, серьезно затронуты целлюлитом. Моника сказала, что она готова согласиться на любую операцию, пусть даже символическую, хотя бы даже и лишь с целью использовать ее в качестве «антитравматического массажа» (слово, почерпнутое ею у Берлица). В сумме эти радостные известия побуждают Берлица расщедриться на поцелуй жене в щечку, как бы мало привлекательной для поцелуев она ни выглядела, лежа на больничной койке; сухо целуя ее, он задерживает дыхание и изображает некое подобие улыбки. Моника улыбается в ответ, хотя стоит упомянуть, что она не особенно любит, когда только что подровненная бородка супруга царапает ей лицо. Коротко остриженная бородка и вообще-то настоящая безвкусица; такая растительность идет самое большее горстке людей, которые хорошо выглядят в любом антураже, и при каком угодно раскладе это неподобающая вещь для тех, кому перевалило за 35 — иными словами, Берлиц опоздал уже на добрых 15 лет; нет однако ни одного шанса в целом свете, чтобы он согласился расстаться со своей гнусной бородкой; во-первых, потому, что милейший Берлиц может похвастаться нулем самооценки, а во-вторых, потому что идентичная бородка украшает лицо берлицева бесспорного образца для подражания, американского мастера глубинной психологии Нормана Шульца. Мелочи не в счет: супружеская чета Берлиц/Моника Б. Лексов достигла сегодня пополудни высшей на данный период времени точки, если исходить из китчевого афоризма «Не было счастья, да несчастье помогло».

Лониль возвращается из школы раньше, чем Мома-Айше удается освободиться с работы. Закрыв изнутри дверь квартиры, он не замечает, что Симпеля нет. Идет прямиком к дерматиновому дивану и приступает к выполнению скачков.

Мома-Айша, которая в момент задержания Симпеля являла собой центральный элемент в двойной пенетрации, возвращается домой примерно через час после Лониля. Она спрашивает у скачущего сына, где папа, но ответа не получает. Проходит не больше получаса в курении сигарет и чтении газет (в том числе и заметки о супруге, сыне и коллеге, Мома-Айша читает и качает головой), как звонят из полиции и информируют ее о том, что Симпель на три недели помещен в изолятор временного содержания. Переписка ему не запрещена, и его можно навещать, так что Мома-Айша записывается на свидание на следующий день.

ПЯТНИЦА, 18 ДЕКАБРЯ, 8.30

Вчера вечером Мома-Айша поговорила с Лонилем о том, что папу забрали в полицию. Лониль не особо отреагировал. Не отреагировал он и тогда, когда Мома-Айша сказала ему, что он не пойдет сегодня в школу, потому что им надо съездить навестить папу Симпеля. Нуль отклика, что позитивного, что негативного. Насрать ему с высокой башни на школу, и насрать ему с высокой башни на Симпеля. И насрать ему с высокой башни на то, что до рождества остается меньше недели. И есть еще одна вещь, на которую он насрать хотел бы с высокой башни, и это что папе Симпелю придется сидеть в кутузке аж до самого сочельника. Своим крохотным детским мозгом Лониль хорошо помнит, как Симпель расходился в тот раз, когда Лониль опрокинул взъерошенную елку, которую Симпель по требованию Мома-Айши (Нууу жи Сииимпель, здеееляй эта для малишки Лониля) приволок домой. Ель обрушилась на журнальный столик и повалила стопку журналов, после чего Симпель в жуткой ярости выдумал новую предрождественскую забаву: МАНДЕЛА В КАШЕ, которой строго обязательно развлекаться после ужина, перед раздачей подарков; вкратце игра состояла в том, что того, кто найдет в традиционной рисовой каше целый миндальный орешек, побьют, а потом отправят на весь рождественский вечер в чуланчик для хранения швабр и ведер; кашу Симпель собирался варить сам и сам ошпаривать миндаль, обретая тем самым полный контроль над результатом игры. (Позже, за ужином, Симпель постепенно подуспокоился, при помощи двух миллиграммов ксанакса; остаток вечера прошел более-менее нормально; Симпель даже исполнил роль деда Мороза, напялив красную лыжную шапочку и налепив на лицо в качестве седой бороды пару-тройку гигиенических прокладок Мома-Айши: с тощеньким мешком за спиной он без особого энтузиазма прокричал: «А ну-ка, есть здесь несчастные детки?», на что Лониль завопил «ДАААААА!».)

Сегодняшний день Лониль начал не с того, чтобы открыть окошечко под номером 18 в рождественском календаре, поскольку рождественского календаря у него нет. Первое, что он слышит, проснувшись, это как Мома-Айша звонит в офис ЕБУНТа сказать, что вынуждена отменить сегодняшнюю съемку. Причины она не называет, говорит только, что не может приехать. Лониль не слышит, как фрекен Напанэль говорит, что это некрасиво со стороны Мома-Айши; что Мома-Айше следовало бы знать, как Перес психует перед съемками и какая это неприятная обязанность, сообщить ему, что сегодня трахаться не придется. После этого Лониля вытаскивают из его угла, он кричит, что не хочет есть, на что Мома-Айша реагирует равнодушно и дает ему поллитра воды, вот и весь его завтрак. Потом они едут на метро в центр, Лониль использует это как возможность рисовать крестики и черточки вокруг других граффити на сиденье в вагоне, в то время как Мома-Айша смотрит на стены туннеля. В полицейском участке их провожают в комнату для свиданий, где они встречают Симпеля; он в отличном расположении духа, даже чуть ли не весел. Если не обращать внимания на царящий здесь порядок, комната для свиданий во многих отношениях напоминает их квартиру. Дешевая дрянная мебель из торгового центра, стандартно-скандинавские нарядные гардины, тошнотворно желтый цвет стен. Симпель рассказывает Мома-Айше, что задержан он за операцию ДУХОВНОСТЬ, что его, должно быть, узнали по фотографиям во вчерашней газете, и что волноваться не надо, что на первый допрос ему идти завтра, после того как даст показания Моника Б. Лексов, жена Берлица, и что он собирается признать себя виновным в проведении этой акции, но больше ни в чем. Он упоминает также, что на этот раз его приговорят к тюремному заключению, но, как Мома-Айше известно, он же всегда мечтал о тех покое и возможности сосредоточиться, которые обеспечивает тюрьма. («Даа, ти всигда завиииидавал Риитмеестер и евонной изаляции», думает Мома-Айша.) Он рассказывает, что сегодняшнюю ночь провел в совершенно пустой одиночке, но что ему повезло, уже сегодня днем его переведут в нормальную камеру в Окружной тюрьме. Теперь у него будет возможность сосредоточиться, а ей надо только хорошенько заняться Лонилем, рождество они наверняка смогут отметить у папы Ханса и Сони, Лониль ведь будет хорошо себя вести, правда, Лониль? (нуль реакции), и придется им там всем вместе заниматься делами концерна, пока его с ними нет, ничего страшного, верно? Ведь через несколько месяцев, проведенных в камере за работой мысли, он вернется с еще более классными проектами и акциями, уж в этом она может быть уверена, может быть, это как раз та небольшая пауза, которая ему так необходима, и т. д. (Он еще не уяснил, что не обязательно работать только во время предварительного заключения.) Мома-Айша пытается намекнуть, что, возможно, Лонилю будет трудно оставаться в Самой средней школе после всех этих событий, но Симпель отвечает, что он давно уже подозревал, что паршивое школьное руководство собирается выкинуть Лониля из школы, и что пусть пока до Рождества ходит туда, речь идет всего о нескольких днях, после нового года мы найдем для него новую школу, тоже еще проблема, должно же государство нести ответственность за своих граждан, именно в таких ситуациях мы и обращаемся за помощью к государству, и т. д.

В метро по пути домой Мома-Айша спрашивает Лониля, не грустно ли ему от того, что папа Симпель сидит в тюрьме, и Лониль отвечает, что нет, не грустно.

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ, 14.00

Берлиц покидает центральную больницу и Монику, чтобы повидаться с отцом Спидо, производителем моющих средств Ёраном Пердссоном. Они встречаются в кофейном доме АДРИАН, чтобы выработать стратегию сотрудничества со следователем Крауссом, который с того вечера, как произошел инцидент с татуировкой, ведет дело Лексов. Они договариваются сообщить Крауссу номер мобильного телефона своего информанта, которого они для конспирации называют «Пернилла», во всяком случае, когда находятся на публике. «Передать Крауссу номер мобильника „Перниллы“ — это, черт подери, в деле о грязном концерне, разрушившем наши жизни, все равно что ударить судейским молоточком по столу», говорит Берлиц. Пердссон кивает, улыбается и видит свет в конце туннеля в том, что касается его усилий, направленных на возвращение сына. Возвращение к чему, неясно. Детский психиатр Берлиц просил Пердссона взять с собой экземпляр вчерашней газеты, чтобы совместно изучить напечатанные там фотографии, но Пердссон сегодня утром по ошибке подстелил именно эту газету, когда занимался мастурбацией, а по пути сюда не сумел разжиться другим экземпляром; газетные киоски уже возвратили нераспроданные экземпляры назад поставщику. Перссон вынужден сказать, что он просто-напросто забыл газету, что — лишний раз — заставляет Берлица задуматься о том, не начинает ли старина Пердссон впадать в маразм.

Завершают они свои посиделки, позвонив следователю Крауссу с берлицева мобильника НОКИА и сообщив ему номер «Перниллы». Берлиц считает необходимым вновь отправиться к своей травмированной супруге, которая лежит в центральной больнице и своими выразительными губами показывает, как ей себя жалко; ему не особенно-то охота, но, как уже было сказано, он считает это необходимым, как вообще брак вынуждает людей делать несчетное число разных вещей, которые им совсем не хочется делать. По пути туда он думает о слове, которое вытатуировали Монике на животе, и про себя признает, хотя он и не осознает всей совокупности обстоятельств, что немного он встречал людей, которые бы использовали слова духовность, духовно, духовный столь же часто, сколь его жена. «И какого черта она это делает?» думает он.

Производителю моющих средств Пердссону, со своей стороны, не к кому спешить домой, поскольку его третья жена умерла. Некого ему и пригласить к себе домой, отчасти потому, что его сын — спившийся алкоголик, с которым невозможно общаться, отчасти же потому, что единственный человек, которого он может считать настоящим другом, это Берлиц. Но Пердссон все же едет домой.

Вернувшись в больницу, Берлиц говорит Монике, которая, к его вящему раздражению, спит себе, когда он к ней поднимается — Берлиц спрашивает себя, сколько же раз ей собственно требуется выспаться, никогда, никогда, никогда к чертовой матери она не может до конца выспаться — он говорит ей, что они с Пердссоном решили передать следователю Крауссу жизненно важную информацию — то есть информацию столь животрепещущую, что она позволит изобличить и Симпеля (как, рассказал он ей, зовут преступника), так и весь его грязный круг общения. Они завалят всю эту шоблу, это как пить дать. Моника слабо улыбается и говорит «спасибо тебе, дорогой». Затем она начинает пересказывать Берлицу, как она делает каждый раз, когда он отсутствует в больнице дольше четверти часа, свою последнюю беседу с главврачом отделения Янссоном, рослым светловолосым мужчиной лет под сорок, которого, по ее мнению (как уверен Берлиц), отличает высокая духовность. Каждый божий раз она заводит все ту же осточертевшую ему песню о том, как успокаивающе действуют беседы с ним и как он подробно рассказал о процедурах, из которых состоит лечение лазером, что, естественно, очень беспокоит Монику, и как он сидел на краешке койки и держал ее руку в своей, стараясь ее успокоить. «Я даже не знаю, что бы я делала, если бы его здесь не было», говорит она, «удивительно хорошо ему удается возвращать меня к нормальной жизни из того ада, который я в последние дни пережила». «Отлично», отвечает Берлиц, закусывая конфетами, которые принесла Монике ее немощная старушка-мать. И переводит разговор на то, что интересует его, а именно на то, как погубить Симпеля. Он несколько раз повторяет, что она должна настроиться перед завтрашним днем, когда снимать с нее показания придет следователь Краусс, ей не нужно рассказывать ему ничего, кроме того что произошло, ей не нужно волноваться из-за прочих обстоятельств, нужно только подробно описать вечер, когда свершилось преступление, всё, от телефонного разговора до ужина, до собственно отравления, с остальным он просит ее позволить разобраться ему самому, то есть Берлицу. «Если ты покажешь ему вершину айсберга, то я уж завершу дело, захватив следователя Краусса с собой на глубину, чтобы он убедился, что за чудовище там затаилось», говорит Берлиц, глядя ей прямо в глаза. Моника вполне искренне кивает, и ее дрожащий рот так сильно раздражает Берлица, что он сидит и теребит обручальное кольцо. Всю первую половину дня Моника лежала и готовилась к даче показаний, и она, так же как и Берлиц, горит нетерпением, во всяком случае в отношении того, чтобы вывести Симпеля из игры; никогда она не чувствовала себя такой обманутой, такой использованной и выброшенной, до такой степени душевно и эмоционально изнасилованной, как когда Симпель осуществил с ней свою операцию ДУХОВНОСТЬ; по всем основным параметрам мнения ее и Берлица в этом деле совпадают, просто так получилось, что супруги Берлиц уже давно изучили весь репертуар выражений лица и жестов друг друга. Они физически не в состоянии видеть, как на что-либо реагирует другой. Можно предположить, что большинство браков со стажем выживают за счет мелких, только им присущих жестов, функционирующих в качестве своего рода контактной поверхности между двумя людьми; проблема Берлица и Моники Б. Лексов заключается в том, что нет у них такой контактной поверхности.

Берлиц остается сидеть у нее до шести часов, потом он отправляется домой под тем предлогом, что ему нужно поработать; что он в действительности делает, вернувшись домой, это выуживает ГЛУБОКОЕ ЛЕТО из своей тайной картотеки видеофильмов, а затем добрых полтора часа занимается онанизмом перед телеэкраном. Большой новостью в мастурбационной рутине Берлица в этот вечер оказываются, само собой, гладко выбритые гениталии, с которыми он постоянно возится, лежа там. По этому поводу он даже раскупоривает бутылочку хорошего вина, что можно истолковать и как празднование им того, что он стопроцентно уверен, что Моника не заявится домой и не прервет сеанс. ГЛУБОКОЕ ЛЕТО отражается в бутылке Бордо, подходящий по форме бокал стоит рядом с ним на полу, и Берлиц на какой-то краткий миг счастлив. Чистое наслаждение.

СУББОТА, 19 ДЕКАБРЯ

Надо отметить, что Симпелю доводилось по нескольку ночей провести в одиночной камере и раньше, но никогда до этого ему не предоставляли камеры в тюрьме. А теперь она у него есть. Это ему очень кстати. Он стоит в камере и улыбается. Он так же, как и большинство людей, счастлив оттого, что у него нет выбора. Если его спросить, он охарактеризует это помещение как идеальную концентрационную камеру, а тюрьму — как идеальный концентрационный лагерь — в положительном смысле. Как место, где можно сконцентрироваться на чем-то. В камере есть койка, письменный столик, размещенный под окном, и маленький одежный шкафчик. Еще вчера во второй половине дня, то есть в пятницу, он попросил у охранника бумаги и ручку, что и получил, и, охваченный вдохновением, он не спал до трех ночи, записывая на листочках предложения и складывая затем листки стопочкой рядом со стопкой чистой бумаги. Симпель уже представляет себе, сколько ему удастся сделать, пока он томится в застенке. Главное не то, какой ему дадут срок в наказание, а сколько он сумеет сочинить, пока отсиживает этот срок. Написал он на своих листочках, в частности, следующее:

КОНТРОЛЬ ЗА СРЕДСТВАМИ УНИЧТОЖЕНИЯ

ВИЛЛА У МОТОВИЛА

ЛИЧНАЯ СТОЛИЧНАЯ

ЭВОЛЮЦИЯ ТЕОРИИ

НАДЗОР/ПОЗОР — АПТЕКА/ДИСКОТЕКА

КРАСНЫЕ ФОНАРИ ДО ЗАРИ

ПРОКЛЯНИ ЭТО

ТРУП ОБЪЕЛСЯ КРУП

ТЕБЯ НЕ РАЗВЛЕКАЮТ?

ТРАМВАЙНАЯ ТРАВМА

КОРАБЛЬ ДУРАКОВ

ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ ПРОСПЕКТ

МОЯ ЧЕСТЬ МОЯ КРЕПОСТЬ

По-английски он стал писать потому, возможно, что с наступлением ночи в крохотной камере почувствовал себя вправе выступать на международной арене. В течение этой ночи он несколько раз повторял известную ему цитату из Шекспира: «I could be bounded in a nutshell and still count myself a king of infinite space»[6], и т. д., что, впрочем, следует охарактеризовать как ничем не прикрытую сентиментальность. Он на самом деле так давно мечтал попасть в такую ситуацию, что первую ночь ему было не справиться с обуревавшими его чувствами. Промежутки времени между периодами интенсивного творчества он использовал, чтобы разглядеть себя в маленьком стальном зеркальце камеры. Вот как здорово раскрепощает то, что зеркало такое маленькое, подумал он. Как уже говорилось, Симпель не какой-нибудь урод, но, чтобы его тело выглядело хоть как-то прилично, когда он стоит в полный рост перед зеркалом, он, как и большинство мужчин в возрасте около сороковника, вынужден принимать самые дикие позитуры. Здесь же ему видно себя только от ключицы и выше, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы далее развить теорию, уже у него имевшуюся, что от тяжелого мыслительного труда он становится интереснее. Иными словами, первая трудовая ночь состояла в: работе мысли (которая состояла в сочинении вышеперечисленных названий) и разглядывании себя в зеркале (что состояло в изучении того, действительно ли его глаза приобрели затуманенный взор благодаря работе мысли), работе мысли, разглядывании себя в зеркале, работе мысли, разглядывании себя в зеркале и т. д.; в общем и целом, первая проведенная Симпелем в тюрьме ночь представляла собой камерную версию исполнения автофеллации, чем и является любой «автономный» труд. Только в три часа ночи до него дошло, что он на самом деле занимается автофеллацией худшего сорта. Скотский ритуал самоопыления. Он тот час же прекратил работу и накрутил пару кругов по камере (не глядя на себя в зеркало), после чего лег на койку, и ему было тошно из-за того, что он сам себя застукал за исполнением того, что он мысленно охарактеризовал «мерзким свинским ритуалом, которого на хер недостойна даже гребаная Моника Б. Лексов».

Симпель просыпается в 07.00 от легкого стука в дверь. Затем он слышит звякание ключей, и дверь открывается. «Доброе утро, уже 07.00», слышит он. Надзирателю не требуется много времени, чтобы выяснить, есть ли кто живой в камере. Не успевает надзиратель закрыть дверь, как Симпель подлетает к нему и тут же начинает излагать требование, чтобы из его камеры убрали зеркало. Надзиратель заверяет его, что это будет сделано, после того как Симпель неоднократно обещает этим зеркалом жутко себя изранить, если этого сделано не будет. Симпель вывел следующее на двух листках бумаги: ЗЕРКАЛО ИЗ КАМЕРЫ 301 ДОЛЖНО БЫТЬ УБРАНО ДО 12.00 В СУББОТУ 19-ГО ДЕКАБРЯ, ИНАЧЕ Я ОБЕЩАЮ ИМ СЕБЯ ПОВРЕДИТЬ. Один экземпляр он отдает надзирателю, заверив его в том, что если зеркало не будет убрано, ему придется держать ответ. «Эта записка существует не только в твоей руке, сечешь? Не вздумай ее выкинуть», говорит он, не сводя глаз с лица надзирателя. «Теперь ты предупрежден, и тебе же на хуй лучше будет, если ты выполнишь мою просьбу!» Второй листок Симпель засунул в самый низ стопки с исписанными листками, чтобы иметь доказательство под рукой. В 8.00 ему в камеру подают завтрак, чем он весьма недоволен. Симпель готовился уже сегодня постараться завязать новые знакомства. Откуда к чертовой матери ему было знать, что в изоляторе предварительного заключения заключенные едят прямо в камерах?

Пока Симпеля после обеда выгуливают во дворике, зеркало исчезает. То же происходит и с копией записки. «Ага, они вот так, значит», думает он, вернувшись в камеру, пролистав всю проделанную вчера работу и выяснив, что его листок с угрозой насчет зеркала удален. «Ну ладно, я их еще на хер научу понимать, что они тут к блядям не с каким-то обыкновенным тупым гребаным уголовником имеют дело!»

Часов около 14.00 в камеру за ним приходят двое надзирателей и препровождают его в комнату для свиданий. Там уже ждут двое полицейских. Полицейские ведут его по подземному тоннелю в полицейское управление. В помещении для допросов сидят следователь Краусс плюс стажер (которого Краусс ради такого случая заставил выполнять функции референта) и ждут его. Ранее этим днем Краусс уже снял показания с Моники Б. Лексов, причем она так и лежала на больничной койке. Она рассказала ему только то, что ему уже и так было ясно. По правде говоря, Краусса уже достал заунывный тон, который она сохраняла абсолютно к черту на всем протяжении беседы. «А черт, ну и нудная же баба», думал он, пока Моника (трясущимися губами) старалась дать ему как можно более подробные показания. «Кончай бодягу», думал Краусс, «вся детективная интрига состоит в том, что ее надули, накачали наркотой, и что очнулась она с татуировкой на жирном брюхе. Вот и все. Подумаешь. Все это знают. Все знают, что это сделал Симпель. Всем известно, что жертва — Моника». Но надо писать рапорт, вот в чем загвоздка, и Краусс полностью отдает себе отчет в том, что для того, чтобы добраться до сладенького — чем на этот раз служит допрос Симпеля — приходится и такие сопли жевать.

Из некоторых высказываний Краусса можно сделать вывод, что идя работать в полицию, он руководствовался отнюдь не филантропическими соображениями. Своему сокурснику по школе полиции Джеффу Нильсену он все уши прожужжал — особенно когда он и юный Краусс вместе уходили в загул — тем, что «вся эта уголовная шобла еще взвоет под моей железной рукой, как я выл и выл и выл под железной рукой своего бати! Ты слышишь?! Они будут выть и сопли размазывать и просить пощады!» На Нильсена, мотивы которого при выборе места обучения исходно были поблагороднее, оказала глубокое воздействие ненависть Краусса к преступному миру; в настоящий момент он отстранен от должности за то, что заставил задержанного североафриканца сосать свою большую черную палку.

За годы работы в полиции следователь Краусс приобрел несколько необычный фетиш — или извращение, если желаете, — и это далеко не единственное извращение у Краусса, если уж на то пошло. Так вот: фетиш заключается, если воспользоваться словами самого Краусса, в следующем (рявкнуто в ухо помощнику полицейского Петерсену за рождественским столом в позапрошлом году, чтобы переорать ЛАЙФ ИЗ ЛАЙФ Лайбаха (каверверсия)):

«А знаешь, от чего я тащусь, вот ей-богу, на самом деле, здорово тащусь? А? А вот я тебе расскажу, и я на хер уверен, что я не один такой. Слышь ты? А? Ты же на допросах сидел уже, да? Эй? И знаешь, как это бывает, когда подозреваемый ублюдок входит и тупой башкой думает, что мы ни хрена о нем не знаем? Да? Это я тут говорю об ублюдке, который раньше судимостей не имел. Он-то думает, что владеет ситуацией, но на самом-то деле, бля, ты о нем знаешь всё ВСЁ! ВСЁ! о нем, понял? Сечешь? Ты хорошо подготовился, переговорил с целой бандой шептунов, побывал у этого урода дома, и он ни фига об этом не знает, а ты знаешь столько о грязной жизни этого хуева уголовника, что он себе этого и представить не может… так знаешь, от чего я тащусь? А? Я ну просто до усеру тащусь, когда могу как можно дольше все растянуть, прежде чем показать ему, что у меня в головушке вся его жалкая жизнь, все его поганое уголовное резюме. Вот от чего… слышь, ты?.. Я подыскиваю такой намек, тщательнейше все взвесив, чтобы перед ним как бы нечаянно „проговориться“, что я знаю всё. Усек? Понимаешь, о чем я? Я такой экстракт извлекаю из его жизненного пути, такой знак, такой повторяющийся мотив… как хочешь это на хер назови… и я превращаю это в намек. Я называю его намек-хуек. Сечешь? Я перевожу разговор на это самое, что там у него есть, ну ясно тебе? Это что угодно может быть. И медленно, но верно я направляю дебила к его собственной гибели. Я просто провожаю его на край пропасти, и когда он там очутится, я взрываю у него под носом свой намек-хуек, и он летит вниз. Усекаешь? Я свой намек-хуек всегда держу перед глазами, записываю на листке бумаги, и не просто так, а в закодированном виде, чтобы подвести урода к краю пропасти. И самое клевое в этом — видеть, как взрослый мужик вдруг понимает, что падает. Хэхэ! Вот это на хрен и есть сладенькое! Смекаешь? Вот что сладенькое-то! Ты себе идешь долго-долго в тот еще на хуй обход, и эта сволочь уголовная следует за тобой и думает, что это все базар о погоде и дождике, пока ты не сунешь ему под нос свой намек-хуек. Тогда только и остается, что сесть поудобнее, расслабиться и наслаждаться вытянувшейся харей дебила, который своим крохотным гребаным мозжечком сейчас рассекает, что мол „все, конец, вот рушится вся эта на хрен гребаная развалюха, которая носит название моей жизни и которую я считал просторным роскошным дворцом, все разваливается, вот именно сейчас это происходит“ и т. д. Ты понимаешь? Следишь за мыслью? И вот когда научишься как следователь наслаждаться таким крахом, вот тогда …хехе… тогда можешь начинать отслеживать разные стадии такого шокового восприятия. Просто не поверишь, насколько туго до них доходит… да ты слушаешь? С момента, когда сука понимает, что падает, до превращения этого понимания в фактический экзистенциальный паралич и до того момента, как он задумывается о последствиях, может пройти и 15, и блин 20 секунд. Ну просто цирк, бля! Меня просто каждый раз потрясает, что требуется так много времени, чтобы уложить в своей голове тот факт, что твоя жизнь идет под откос. Сечешь? Я вот считаю, что придумал способ выяснить, насколько люди хорошо воспитаны. Если тебе нужно много времени, чтобы допереть, что твоя жизнь идет под откос, то это признак приличного воспитания. И наоборот. Понимаешь? Сечешь? Если же тебе не нужно много времени, чтобы понять и оценить последствия того, что твоя жизнь разрушена, то это признак поганого воспитания. Или это может быть признаком ума, но в помещении для допросов такого вроде бы не случается, если ты понимаешь, что я имею в виду? Гыыы…»

На листочке, который лежит перед Крауссом, написано намек-хуек, написано это, естественно, в закодированном виде, и код Краусс изобрел сам. Симпеля усадили с другой стороны стола. Следователь Краусс поднимает взгляд и к своей вящей радости видит, что у подозреваемого несколько самодовольный вид. «Чем выше заберешься, тем больнее падать», думает он и трет один из темных кругов под глазами. «Ты сука ни хрена не знаешь о „Пернилле“, это я блин по твоей поганой роже вижу».

Некоторое время они тратят, чтобы покончить с формальностями. Имя, семейное положение и т. д. И вот начинается допрос. Симпель давно уже для себя решил, что сознается в проекте «ДУХОВНОСТЬ» без лишних разговоров, и с готовностью признает подробности того вечера. Он рассказывает, как звонил Монике Б. Лексов в мастерскую, как обманом внушил ей, что он галерист, и как напичкал ее снотворным. При ответе на вопрос, где он взял татуировальные инструменты, он ссылается на квитанцию, которая лежит в пакете вместе ними. Когда Краусс спрашивает, откуда у него снотворное, Симпель вначале теряется, но потом вспоминает, что когда-то много лет тому назад ему был выписан рецепт на снотворное. Он врет, что воспользовался старыми таблетками, которые у него сохранились с тех пор, когда они были нужны ему самому. Краусс спрашивает, известно ли ему, что старые таблетки, в том числе и старое снотворное, могут быть опасны, у них же может быть просрочена дата. Симпель отвечает, что да, знает это прекрасно. Краусс продолжает спрашивать, не думал ли Симпель, что употребление спиртного и выполнение татуировки плохо сочетаются, и Симпель искренне отвечает, что нет, он об этом не подумал. Краусс не может отказать себе в том, чтобы не пораспространяться на тему о том, как алкоголь разжижает кровь, что может привести к весьма значительному кровотечению, если татуировка достаточно обширна. Ради порядка он сообщает Симпелю размеры татуировки на животе Моники Б. Лексов, 6 × 55 см, и Симпель изумлен тем, что она оказалась такой большой. «Ни за что бы не догадался, что она больше, чем 5 × 45», говорит он. Краусс в ответ повторяет, что такая большая татуировка может повлечь за собой интенсивное кровотечение, если выполнение ее сопровождается приемом алкоголя; он не упоминает, что основой его знаний служит черная пантера, которая раскинулась под светло-голубой форменной рубашкой от лопатки до лопатки. Не требуется иметь особо развитую фантазию, чтобы догадаться, что 23 года назад молодой курсант полиции валялся в Маниле пьяный в стельку и истекал кровью как резаный поросенок. Симпель кивает и подтверждает, что Моника жутко кровоточила, и что это затрудняло ему работу. Затем Краусс начинает выспрашивать о мотиве, и Симпель отвечает, что просто ему так захотелось, что его давно уже раздражает жаргон культработников, и что он мечтал о небольшой акции отмщения. Краусс указывает на прежние случаи задержания Симпеля, и Симпель отвечает, что часто сидит дома и сам в себе разжигает желание «дать физический отпор тому, что больше всего раздражает в обыденной жизни, это такая своего рода прикладная мизантропическая теория». Краусс кивает и понимает, что Симпель открыл ему возможность предъявить намек-хуек; его уже начала жутко раздражать (придавая ощущение счастливого возбуждения) кажущаяся самоуверенность Симпеля; он как бы невзначай спрашивает Симпеля, что тот понимает под желанием; можно ли то, что он чувствует перед тем, как пойти на совершение своих злодеяний, сравнить с сексуальным желанием?

— Ну, в каком то смысле да. Можно, наверное, и так сказать, говорит Симпель. Я импотент, и даю более мощный, ээ… как бы это выразиться… выход своим желаниям, осуществляя свои «злодеяния», как вы выразились, чем живя половой жизнью.

— Пусть так. Тогда, вероятно, можно сказать, что ты позволил определенному типу преступного поведения взять верх над твоими сексуальными потребностями?

— Я как бы не подменял одно другим, но можно сказать, что та сфера, в которой я даю выход накапливающейся энергии, это больше не половая сфера, нет. Если хотите, я бы сказал, что половое влечение — это довольно-таки дебильное влечение, и чтобы его сдерживать, не требуется такого уж особого самоконтроля.

— Нет, не требуется? Так ты просто-напросто используешь… половую энергию для выполнения того, что закон характеризует как уголовно-наказуемые деяния?

— Да называйте на хуй как хотите… и если есть что-то, в чем я уверен на все сто, так это что все ебари, или все, кто хочет быть ебарями, слишком много сил тратят если и не на то, чтобы целый день трахаться, так на то, чтобы переживать из-за того, что и сегодня тоже не попали в свой сексуальный рай. А если им удается потрахаться — ебарям, то есть — так они обязательно после ебли затеют что-нибудь такое тошнотворное и жизненное, например, начнут с жаром играть на своем саксофоне так, что и на улице будет слышно… или еще какую херню устроят. Вот народ как бы хочет сдохнуть, но показать, что у них с еблей все путем. И вот приходится, будучи не-ебарем, по улице идти и слушать звуки игры на саксофоне, струящиеся из окон, где живут ебари, да и всякое вообще бывает. А получается так, что многие из тех на улице, кому кажется классным, что повсюду звучит этот сраный саксофон, так они тоже ебари. Им кажется, что здорово, что на улице везде течет такая неторопливая жизнь. Им кажется, что вот до чего же классно таскаться и целый день слушать этот гребаный саксофон. А вот те, кто не трахался, может, успокаиваются от этой расслабленной уличной житухи, забывают, что им не удается потрахаться, а вот мы, кто вообще не трахаемся, нам приходится смириться с тем, что мы живем в этом отстойном мире, созданном ебарями, либо недовольными тем, что им не удалось трахнуться, либо довольными тем, что трахнулись, и что одна, что другая стороны вопроса одинаково на хер тошнотворные и отвратные, на мой взгляд, и если тебе не удалось трахнуться, то ты это компенсируешь сердечностью и дружелюбием, но при этом ты чуточку уязвлен и чуточку страдаешь, такой заброшенный филантроп, или ты становишься мерзким, злобным и недовольным и агрессивным, потому что тебе до смерти приспичило потрахаться. А если тебе, напротив, довелось потрахаться, то ты либо становишься сердечным и спокойным и человеколюбивым, или же становишься жадным и невыносимо унылым, потому что получилось недостаточно хорошо, или потому что было так хорошо, что хочешь еще, и я лично считаю, что стоит на хер воздерживаться от ебли, чтобы не попасться в одну или несколько из этих поганых ловушек.

— Так что, ты просто-таки отказался от этого?

— Ну да, блин. Народ просто сдурел, если они думают, что каждый раз, как им приспичит, обязательно надо совокупляться или дрочить. У меня просто в голове не вмещается, что народу охота тратить столько времени и денег на всю эту половую херню, когда есть так много других занятий.

— Вряд ли тебе для развития твоих идей достанется много спонсорских средств от порноиндустрии, думаю я… говорит Краусс, и, откинувшись на спинку стула, наслаждается зрелищем того, как до сорокалетнего Симпеля доходит, что его будущее уже лежит на дне сортира, и что мужик с другой стороны стола — Краусс — вот-вот спустит его в канализацию.

Симпель не в состоянии отвести глаз от следователя. «Спонсорских средств от порноиндустрии? Спонсорских средств от порноиндустрии?» думает он. Краусс тоже не сводит с него глаз, и взгляд его говорит: «У меня и еще кое-что есть в загашнике». Уголки рта Симпеля опускаются. Взгляд затуманивается и обращается внутрь, к мозгу, который вот именно сейчас не особенно помогает. Трение, возникающее в беспомощном мозгу, просящем самого себя о помощи, производит почти без исключений такое выражение лица: «Ну вот, все идет прахом». Краусс наблюдает за циклом шок — осознание у Симпеля. Он удовлетворенно поднимает брови. Выражение лица Симпеля постепенно меняется. Краусс выиграл, и Симпель знает, что тот выиграл. Симпель проиграл, и Краусс знает, что тот проиграл. Нельзя утверждать, что в узеньких джинсах у следователя стоит, но к этому, блин, дело близко. Остаток допроса представляет собой одну затянувшуюся судорогу со стороны Симпеля. Кончен бал. Начинает он так:

— Это вы какие такие спонсорские средства имеете в виду?

Краусс напыживается:

— Что я имею в виду? Я так расслышал? Что я имею в виду? Это ты мне растолкуй, говнюк! Я тебе говорю, ты мне растолкуй! Думаешь, я идиот, что ли? А? Ты что, думаешь, я тут буду свое время тратить на придурка, которому случилось нанести телесные повреждения придурошному текстильному дизайнеру? Я тебе вот что скажу, у меня, дружок, к дьяволу в запасе для тебя столько сюрпризов от деда мороза, что мы с тобой будем в этой комнатенке сидеть еще дооолго после нового года, если ты к чертовой матери не прекратишь корчить горбатого сию же секунду!!!

«Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, блядь…», думает Симпель. «Еб твою мать, еб твою еб твою еб твою мать твою мать твою мать твою еб твою еб твою еб твою мать твою мать твою мать твою ебебебеб…» Он смотрит в стол, на бумагу Краусса, на которой написано ЩТЙЬТ, он смотрит на его ручку, на стакан с водой, на ногу референта, на край стола, то на одну, то на другую туфлю референта, опять на ручку, на бумагу, на край стакана с водой, который со стороны Симпеля сливается в одно целое с краем стола, на воду в стакане с водой, на свои руки, на свою ляжку, снова на край стола, на узор древесины стола, на стальной наконечник ножки стола, на бумагу, на ЩТЙЬТ, на живот Краусса, который под голубой форменной рубашкой вздымается рывками. Краусс почти выкрикивает одно соответствующее действительности обвинение за другим. Симпель чувствует, как у него горит шея, это означает, что он наверняка покрылся красными пятнами. Изо рта Краусса вылетают одно утверждение за другим; о ЕБУНТе, о ЖИЗНИ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ БЛЯДЕЙ, о Мома-Айше, о Спидо, масса информации о Спидо, о Нафуниле и АльМафар, о Эр-Петере и Каско и Типтопе. Он уже начинает вопить о сексуальном психопате Ритмеестере и рецидивисте Айзенманне. Он долго рассуждает о главе извращенцев Хансе Фостере, «которого еще называют — меня просто ТОШНИТ — папа Ханс», и о его сообщнице и супруге, Соне. Затем следует тирада о Лониле и службе охраны детства, об инвалидизирующих условиях существования ребенка и о пренебрежении родительскими обязанностями. Какой-то недолгий миг — перед тем, как референт тихонечко напоминает Крауссу, что ему не надо бы забывать, что он следователь — не обвинитель — Симпель думает следующее: «Роберт Еглейм! Роберт Еглейм! Единственный выход! Роберт! Роберт Еглейм! СМИ! СМИ! Единственный выход!»

Когда Краусс, наконец, завершает свою тираду — несмотря на декабрь, под мышками у Краусса расплылись заметные круги от пота — Симпель говорит ему, что не может ничего сообщить по существу ни одного единственного из предъявленных Крауссом обвинений, за приятнейшим исключением операции ДУХОВНОСТЬ, в отсутствие адвоката. Симпель серьезно кивает и выражается наиболее приличным образом, на какой способен. Краусс, фыркнув, отвечает, что Симпель сидит в такой жопе, что нанимать адвоката, чтобы тот сидел рядом с ним, пока его и дальше унижают, будет равнозначным тому, чтобы просто спустить бабло в унитаз. Симпель стоит на своем. Краусс повторяет аргумент о спуске бабла в унитаз. Симпель говорит, что так они далеко не продвинутся. Краусс отвечает, что как раз это пусть Симпеля не беспокоит, поскольку он, после того как Краусс раскрутил «все его грязное прошлое», уже больше вообще не продвинется никогда и никуда — «ни при каких обстоятельствах!»

Симпель умеет перестраиваться. По-своему. Надо отдать ему должное. Намек-хуек свое дело сделал — ладно — он оцепенел от страха или неожиданности или чего там еще, картины лежащего в руинах ЕБУНТа предстали пред его мысленным взором, и он отреагировал машинально, представив себе последствия для себя и семьи и окружения и т. д. Но все же он сумел уже на хрен к блядям составить себе некое целостное понимание ситуации. Он всегда считал, что нет такой сложной ситуации, которую нельзя было бы повернуть себе на пользу. Мысль о Роберте Еглейме сработала в качестве глотка свежего воздуха.

Следователь Краусс тратит дополнительное время, чтобы поизгаляться и покуражиться над Симпелем — он с раздражением видит, что подозреваемый в каком-то смысле овладел ситуацией (гонка, заявленная фетишем, захлебывается) — потом вызывает пару надзирателей. Те провожают Симпеля назад, в комнату для свиданий. Из комнаты для свиданий его забирают те же надзиратели, что сопровождали сюда. По пути он говорит одному из надзирателей, что ему нужно позвонить. Надзиратель обещает организовать звонок позже этим же вечером, но в то же время обращает внимание Симпеля на то, что на телефонные разговоры отводится в общей сложности двадцать минут два раза в неделю.

В 15.30 в камере наступает время не особо вкусного обеда. Картошка съедается, а вот тушеная капуста остается в миске. Бруснику Симпель тоже не особо жалует. Он так напряженно думает, что ест медленно. На повестке дня две вещи: 1) чертова сволочь шептун, кто бы это ни был; 2) что Симпелю необходимо задействовать работника СМИ Роберта Еглейма. Счастливый оттого, что его задержали, Симпель так развеселился за пятницу, что о ксанаксе со вчерашнего дня вспоминал разве что 4–5 раз. Теперь же, после допроса, который усложнил ситуацию на хер для всего круга общения Симпеля, он чувствует, что не отказался бы от миллиграмма или двух. Чтобы воспользоваться двусторонней связью с помещением для надзирателей, он жмет на кнопку звонка. На просьбу принести ему что-нибудь успокоительное ему отвечают, что посмотрят, что записал ему в карточку врач. А там много чего интересного записано; в любом случае, чтобы заполучить ксанакс, он может рассчитывать только на Колесника — через Айзенманна. Он уже страдает, думая о том, что придется ему довольствоваться какой-нибудь дерьмовой слабенькой скандинавской пилюлей.

Позвонить Симпелю разрешают только в 20.00. Его отводят в комнату с телефоном, он звонит папе Хансу. По всей видимости, нет предела разнообразию мелких дебильных рисунков, которые заключенные в состоянии изобразить на каком-нибудь квадратном метре стены вокруг телефона. Папа Ханс хватает трубку на середине второго гудка, он более чем интересуется тем, как развивается ситуация. Симпель не торопясь рассказывает о том, как все плохо обернулось на допросе, папа Ханс непрестанно матерится на другом конце. Потом Симпель спрашивает папу Ханса, как он думает, прослушивается телефон или нет.

— Да откуда я знаю, Симпель, блядь. Но в любом случае, о таких вещах не заикаются в эту сраную телефонную трубку!

— Я-то не думаю, что его на хуй прослушивают. Я на хуй думаю, у них на это нет права. Так я на хер думаю. Иначе они обязаны были бы предупредить. А мне здесь никто не говорил, что вся служба исполнения наказаний будет сидеть и слушать мои разговоры. Нет… нет… не может этого быть, не может быть… но неважно… у нас кто-то крысятничает, Ханс, и пусть кто-нибудь из вас займется к едрене фене и выяснит, кто это, раз уж я загремел в каталажку. Это точно кто-то из наших. Судя по тому, что он слил, точно наш. Больше никто не может знать столько о концерне. Точно говорю, блядь, кто-то из нас. Иначе быть не может. Я тут думаю-думаю и никак к чертовой бабушке не допру, кто же это может быть. И готовься к тому, что тебя в ближайшие дни мусора навестят, Ханс. И другим всем позвони и скажи, чтобы тоже держали ухо востро. Мне отсюда не дают на хер звонить сколько хочу, так что давай ты этим займись. Все, вешаю трубку. Пока… пока…

— Пока… (щелк)

Симпель готов поклясться, что это один из самых мирных разговоров, что он когда-либо вел с папой Хансом. В невероятно растрепанном телефонном каталоге, лежащем на столике под телефоном, он находит номер Роберта Еглейма. Невозможно сказать, свидетелем скольких тысяч нервных звонков домой маме был этот каталог. В принципе Симпеля всегда раздражает, когда пальцы нервничающих людей живут своей собственной жизнью. Не раз ему доводилось взвывать: «А СЕЙЧАС ТЫ СВОЛОЧЬ СВОИ СРАНЫЕ ПАЛЬЧИКИ ПОПРИДЕРЖИ А НЕ ТО ВСЮ ПЯТЕРНЮ ПЕРЕЛОМАЮ!», обращаясь к людям, которые нервничали в неподобающей обстановке.

Трубку снимает маленькая Ивонн(ючк)а. Симпель не представляется, спрашивает только, дома ли папа. Ивонн(ючк)а отвечает «Минуточку» так не по годам по-взрослому, что Симпель чуть было не бросает трубку, но ему удается сдержать порыв. Подходит Роберт:

— Роберт слушает…

— Это Симпель.

— Симпель! О черт! Ты откуда?!?

— Я в тюрьме.

— Что? КАК? Кончай стебаться! Эй?

— А в газетах, что, ничего не было?

— Не было? Чего? Да о чем?

— Что меня задержали?

— Да за что же?

— За нанесение телесных повреждений. Это та самая история с татуировкой, про которую я тебе рассказывал.

— Че? Да хрен его знает. Хрен знает. О телесных повреждениях столько всяких заметок. Я не знаю, Симпель. Но как? А? Когда это случилось-то?

— А ты как думаешь? Ты же на хрен в СМИ работаешь все-таки, так вроде. Ты же на хрен в газете размазал огроменные мои снимки, бля. Чего ты на хрен ожидал?

— Нет, ты придуриваешься, Симпель? А? Я еще и виноват в этом? Ведь и тебя, и твоего кореша…

— Каско…

— …Каско, вас же расфокусировали.

— Ну, как видишь, не очень-то на хуй помогло.

— Ах ты, блин, ну и трагедия. Черт. Ну до чего неприятно, я ведь как бы и виноват. Когда это произошло?

— А вот послушай, Роберт, придурок! В тот же день, когда фотки появились в газете. И вообще кончай причитать. Я на тебя не в обиде, и вообще. Чему быть, тому не миновать, если можно так по-дурацки сказать. Расслабься ты. Я тебе не поэтому звоню. Я тут хотел попросить тебя об одной услуге. Ну че, готов мне услугу оказать, чтобы исправить то, что ты напахал? А?

— Да конечно же, Симпель, блин!

— Ну и ладушки, или иначе сказать — сволочь бы ты была паскудная, если бы не согласился. Ну слушай, дело в том, что кто-то накрысятничал на весь наш на хуй концерн и, похоже, всю нашу шарашку завалил. Если и не всех заметут в кутузку, то уж всяких там штрафов и условных сроков и прочей дряни не оберешься. Я не думаю, что мои ребята достаточно шустрые, чтобы быстренько сняться и свалить из студий и складов и всего такого прочего, и уж во всяком случае, чтобы успеть навести порядок в финансах, пока туда не явился — не запылился сраноговняный следователь Краусс — в общем, я так думаю, конец пришел нашему ЕБУНТу. Точно тебе говорю.

— Ах ты черт… Мне стыдно…

— Да расслабься, говорю я… Я тебя вот о чем хочу попросить… Я пока в камере сидел, подумал, что концерн ЕБУНТ нигде не зафиксировал историю своего становления. Понимаешь? Ну, как бы никто из нас не подумал о том, чтобы предложить на суд общественности нашу деятельность, как мы ее себе представляем. У нас для этого были на хер серьезные основания, прежде всего то, что наш бизнес в общем-то скорее подпольный, но он при этом в каком-то смысле всегда ведется с оглядкой на общественность. Ну, так ведь? И вот я теперь подумал, что… теперь настало на хуй время рассказать людям о том, чем мы занимаемся. Теперь, когда вся конструкция рушится. Есть только один к едрене фене способ для концерна выжить, и состоит он в том, чтобы привлечь внимание народа… ну, значит, я не хочу, чтобы все вложенное мною в это дело пошло… я ведь контактировал только с жертвами своих акций, да еще с полицией… в общем, не хочу, чтобы все это без следа испарилось… понимаешь? Я осознал необходимость привлечения более широкой публики… ясно тебе? Чтобы весь проект, вся блин моя и папы Ханса… Ханса Фостера идея была погребена вместе с нами. Я не хочу, чтобы пропала моя и Ханса идея… потому что это на хер прекрасная идея… и потому я хочу тебя спросить…

— Могу ли я найти кого-нибудь, чтобы записать все это?

— Нет нет нет… Ты че, думаешь, я спятил? Ты дурак, что ли? Я не желаю бля чтобы обо мне рассуждал эдакий отстойный вдумчивый гребаный писака, из тех, что каждую бля неделю кладут тебе на стол тонкие наблюдения о политике и современности и культуре. Забудь об этом! Я ТЕБЕ СКАЗАЛ, ЗАБУДЬ! Я с лицемерами не работаю. Блин, Роберт… ты разве не на телевидении работаешь? А? Ты же там все распинался о том, что ты работаешь на телевидении? На празднике елки?

— Ну мало ли о чем я распинался…

— Нет, ты послушай меня. Я хочу попасть на телевизионное шоу. Вот я чего хочу. Я хочу, чтобы ты устроил мне возможность попасть на какое-нибудь шоу с массой зрителей, и еще чтобы ты сказал этим козлам, что заправляют телевизионными шоу, что они должны предоставить мне полную свободу. Тебе же вроде понравился мой проект, так? Что от тебя требуется, это убедить тех, кто занимается телешоу, что они один-единственный раз должны насрать на всякое там уважение к публике и прочую херню. Они от этого только выиграют. Следишь за мыслью..?

— Мммдаа…

— Следишь, говорю я!

— Да, слежу, слежу, но дело вот какое, Симпель, я вот прямо сейчас не могу тебе обещать, что устрою тебе участие в телевизионном шоу, ну просто не могу так сразу обещать, здесь и сейчас, но все, что от меня зависит, я сделаю, это я тебе обещаю, я понимаю, чего ты хочешь добиться, я тебя прекрасно понимаю, и я даже лично заинтересован в том, чтобы в твой проект было вовлечено как можно больше людей, мне кажется, это страшно важно. Я много на какие кнопки могу нажать. Ты это знай, блин. Я многое могу сделать. И вообще, я твой должник, я, хрен, обязан расстараться. Но, Симпель… все-таки не рассчитывай, что вот ты уже завтра вечером будешь вещать с экранов телевизоров в каждой квартире, так сказать.

— Я что, совсем дебил, что ли… но ты на хуй зуб давай, что сделаешь все, что возможно. Это бля самое меньшее, на что я могу рассчитывать.

— Я совершенно с тобой согласен, Симпель. Я даже думаю… если сделать выжимку из твоей карьеры, то это и на первую полосу тянет, бля. Твой жизненный путь — это просто сенсация, Симпель. Но в нашем деле просто ни в чем к едрене фене нельзя быть стопроцентно уверенным. Так что сигару не доставай, пока не получишь приглашения. Лады?

— Лады или не лады. Я здесь в этом Алькатрасе не то чтобы могу неограниченно влиять на все происходящее. Беру что дают.

— Хе хе хе… хорошо сказано, Симпель… я с тобой свяжусь… Да, а где ты сидишь-то?

— В окружной.

Симпеля отводят назад, в камеру. По пути он спрашивает надзирателя, у которого, судя по всему, глубоко зашел процесс алкоголизации — «да, надо совсем мозжечка не иметь, чтобы не догадаться, с чего бы у него такие щечки», думает Симпель — можно ли ему поработать за компьютером с принтером. Надзиратель кивает, мол, да, можно, но на сегодняшний день комнаты для работы уже закрыты. Симпель делает попытку завязать небольшую свару на тему того, кому на хуй какое может быть дело до того, когда он работает или не работает, тем более что ему на хер не надо даже утром подниматься, но у него недостает запала развить свою аргументацию. Просто он думал поймать Роберта на слове и действительно записать свое резюме, чего он — дожив до своих сорока лет — никогда раньше не делал. И для этого нужен комп, думает он про себя, чтобы это выглядело хоть как-то пристойно. Придется дожидаться утра, а вечер потратить на сочинение еще всяких хлестких названьиц.

Когда он наконец усаживается за письменный стол в камере, дело как-то не ладится. Названия не то чтобы слетают с языка. Он думает о Ритмеестере, как там у него дела. Если папа Ханс хоть немного соображает, то пошлет к нему Айзенманна как можно скорее, а не будет писать идиотское письмо или делать еще что-нибудь дебильное. Все-таки в собрании Ритмеестера журнальчики и видеокассеты не совсем тривиальные. Это одно. А другое, не известно еще, как он сумеет совладать с собой в ситуации общения с людьми, или, вернее, с мусорами, после стольких лет в изоляции. Да уж, бля, поди знай. Может и худо обернуться. Симпель пишет ПОДТЯЖКА/ЛИЦО СО ШРАМОМ на листке и кладет его в стопку вместе с другими исписанными листками. Его уже начал раздражать желтый цвет стен. Обычно на такие мелочи, как цвет стен, Симпель срать хотел, но этот цвет — это просто нечто. Этот желтый уж действительно мерзкий и тошнотворный. Он не понимает, как это он позволяет себе поддаваться воздействию этого цвета. Все теории о влиянии цветов — отстойные теории. И все же Симпеля этот цвет просто доводит. И доводит его именно то, что его доводит нечто столь идиотское, как цвет. У Симпеля всегда одной из базовых теорий была та, что чувствительные к цвету люди — несерьезные, лживые говнюки. Поэтому его нервирует собственное раздражение по поводу цвета стен. «Не желаю блин здесь сидеть, если я от этого буду распускать нюни и превращусь в тухляка», думает он. Он берет новый листок и пишет на нем: Я НЕНАВИЖУ ТОТ ФАКТ, ЧТО ВСЁ, ЛЮБАЯ ГРЕБАНАЯ ВЕЩЬ, ЛЮБАЯ АКЦИЯ, ЛЮБОЙ ПРОТЕСТ И ЛЮБАЯ НЕПРИСТОЙНОСТЬ — ВСЁ РАНО ИЛИ ПОЗДНО ОБОРАЧИВАЕТСЯ ДИЗАЙНОМ.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 20 ДЕКАБРЯ, 17.00

(С точки зрения Айзенманна)

Сижу в телефонной будке, устал как собака. Я голый. Писька свесилась через краешек венского стула. Я облокачиваюсь локтями о колени, голова болтается. Трубку держу плечом. Папа Ханс говорит до черта много. Вроде я на хер никогда не слышал, чтобы он столько говорил за один раз. Мое дело сейчас — повторять: «Ммм… ммм… угумм… ммм…», то глядя на письку, то закрыв глаза. Я всегда нахожу себе какое-нибудь занятие, так что развал ЕБУНТа меня не особо колышет. Я думаю о том, что надо бы сказать, что нет ни одного на хуй реестра, ни одного контракта, ни единого списка участников, ни единой платежной ведомости, ничегошеньки, что связывало бы части концерна в единое незаконное целое. Что такие штуки, как, к примеру, договор со Спидо о принудительной алкоголизации с тем же успехом может быть, бля, и стихотворением. Что единственной настоящей юридической проблемой может оказаться финансовый мухлеж папы Ханса; откуда к нему на счет поступает так до хуя много капусты, и куда она девается, как бы. Но я не собираюсь этого говорить, во-первых, потому что я так жутко устал, и во-вторых, потому что это только даст ему почву для дальнейших разглагольствований. Я только говорю да, да на то, чтобы всех предупредить; мне нужно предупредить тех, с кем трудно связаться, то есть это, говоря без околичностей, Спидо и Ритмеестер. Папа Ханс все мелет и мелет, как мы потеряем помещения и производственное оборудование и актеров и рынок, и т. д. Я было порываюсь проорать в трубку, что все останется в распрекраснейшем виде, если он только приведет в порядок свою бухгалтерию, что ему нужно расслабиться и задуматься о том, что у нас, еб твою мать, нет в собственности ни единого незаконного объекта, что ни единой на хуй суммы не переведено ни на один на хуй счет, открытый на имя хоть одного из задействованных мудаков, что правонарушения допускались только Симпелем, который к ебене матери и так уже сидит, что да, снимать порнофильмы закон запрещает, но что невозможно доказать, что тем оборудованием, что у нас есть, мы снимали порнофильмы, если только не влезть в гребаный монтажный комп Эр-Петера или в его архивы, или если не найти отчетов Ритмеестера, в которых указаны участники съемочной группы, или… вот как раз сейчас папа Ханс рассказывает мне, что у них не только есть адрес производственных помещений, но что у них есть адреса Эр-Петера, Рикки Переса (идиота), Ритмеестера, папы Ханса, плюс еще мой, среди прочих. Я кладу с прибором на то, чтобы проорать в трубку то, что я только что перечислил. Я просто продолжаю повторять «Ммм… ммм…» и заверяю папу Ханса, что сбегаю предупрежу народ, что я мигом.

Я снова укладываюсь в постель и засыпаю как убитый. Мне снится, что папа Ханс стоит над Рикки Пересом, стоящим на коленях в постели в студии 1. Папа Ханс показывает на приподнявшийся член Переса и орет: «УГОЛ НАКЛОНА НЕ УГОЛ ПОКЛОНА! УГОЛ НАКЛОНА НЕ УГОЛ ПОКЛОНА!» Перес пытается отвечать: «Я знаю, я знаю…», но папа Ханс орет и орет. Затем мне снится, что я вместе с Каско и Типтопом нахожусь в магазине грампластинок. Типтоп стоит у полки с классической музыкой и вдруг заливается смехом. Он подходит к Каско и показывает ему обложку компакт-диска. Я подхожу к ним и читаю, что напечатано на приклеенном к обложке листке: ВНИМАНИЮ РОДИТЕЛЕЙ. МУЗЫКА НА ЭТОМ ДИСКЕ НИЖАЙШЕГО КАЧЕСТВА, И ДЕТЕЙ, КОТОРЫЕ ЕЩЕ НЕ ОПУСТИЛИСЬ В СФЕРУ НИЖАЙШЕГО, НЕ СЛЕДУЕТ ПОДВЕРГАТЬ ЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЮ. Мы с Каско тоже начинаем смеяться. Я просыпаюсь оттого, что лежу и смеюсь во сне. Так часто случается, но, как правило, я не помню своих снов. Надо также отметить, что в состоянии бодрствования я никогда не смеюсь. Времени уже 11.00.

Чтобы не слишком ошарашить Ритмеестера — он весьма чувствителен к воздействиям извне — я собираюсь подверстать предупреждение о том, что нам на хвост сели мусора, к доставке продуктов. Я был у него больше недели тому назад, и список того, что требуется купить, мне прислали. Выглядит он так:

На неделе с 21 по 28 декабря купить:

6 батонов с маком

10 литров обезжиренного молока

350 г холодца в нарезке

сигара Черная Мария 1 штука

Мальборо с фильтром 2 упаковки

Причиной наличия в списке холодца и сигары является, очевидно, рождество. Вот уж решил покутить. Я лежу поверх одеяла. Холодно, но утренний стояк, отсутствовавший, пока я разговаривал с папой Хансом в семь утра, заявил о себе. Я лежу на спине и рассматриваю себя. Болт торчит вертикально вверх. Мне почему-то приходит в голову написанное каким-то сексологом в какой-то книге: «Это и важно, и нужно — совершить экспедицию в анус пальцем или двумя; вполне удобно делать это, лежа в ванне, желательно использовать некоторое количество масла для смазки». Экспедицию, каково? Я встаю и запихиваю свой стоячий болт в джинсы. Потом я иду за покупками. У меня на хазе такие на хер залежи всякого дерьма и такой бардак, что мой дом больше похож на склад, чем на квартиру, и я не жажду проводить здесь больше времени, чем необходимо. На улице холод собачий, вся слякоть смерзлась в лед, но пригляднее она от этого не стала, слякоть в смысле. Она серо-коричневая, мерзкая и скользкая, как сволочь. Я иду в центр. В центре как в аду. Темно, грязно, толпы людей, все будто оглашенные мечутся повсюду с диким гамом, деревья выглядят просто отстойно без листвы и без снега на ветках, на некоторых криво, как бык поссал, развешаны жалкие рождественские гирлянды, везде чем-нибудь воняет, слякоть под колесами и ногами оттаивает и превращается из слякоти в жидкую грязь, единственная разница между центром и адом — это, пожалуй, что в аду жарко, а в центре холод собачий. Я захожу в продовольственный магазин, расположенный ближе всего к квартире Ритмеестера, и покупаю ему, что он просил. Я хочу есть и выуживаю с полки с шоколадками СНИКЕРС для себя самого. Я съедаю его, пока стою в очереди и жду, пока обслужат пенсионерку, ну такую копливую, что хочется как следует треснуть ее по затылку. Когда старая дура наконец закругляется, я уже напрочь забыл о СНИКЕРСЕ и о том, что за него надо было заплатить. Это, бля, пенсионерка виновата. Она на хер так же раздражает, как старичье в трамваях. Когда трамвай трогается с места, а они еще не успели усесться, они так суетятся. Дергаются и толкутся на месте и шарят руками, испуганно озираясь и неуклюже пытаясь опуститься на свободное сиденье. И ровно то же, когда они собираются выходить. Это просто песня, когда они начинают шарить вокруг себя ногами, собираясь выходить, ну просто на хуй бесподобное зрелище. Я иногда сижу и раздражаюсь много тягучих минут кряду, наблюдая, как какой-нибудь старый маразматик начинает мандражировать еще задолго до своей остановки. А вот уж когда наконец трамвай останавливается на его остановке, вот это просто пенка, когда старый пердун изо всех силенок старается прошустрить, но шустрым-то быть ему никак не удается, и глаза у него становятся дикими, он помирает со страху, боится, что водитель закроет двери и вагон двинется, а она или он еще корячатся, выползая из вагона. Я никогда не предлагал и никогда не предложу ни одному тухлому пенсионеришке свое место в трамвае, да вообще нигде. Вот клянусь. Симпель идиот. Ему, бля, не повредит немножечко посидеть, но одного у него не отнять — это с каким искренним воодушевлением он долбает, например, старичье. Это я на хер высоко ценю.

В ритмеестеровом подъезде я прохожу мимо бабенки, с которой я с удовольствием бы перепихнулся не по-миссионерски. Мы взглядываем друг на друга, проходя мимо. И все, забыто. Мешки с молоком врезаются в пальцы. Я ругаюсь. Блин, просто чудо, что можно так вспотеть и распариться, когда на дворе такая холодрыга. Когда я стучусь, Ритмеестер кричит войдите. Он сидит в своем вольтеровском кресле и улыбается. Выглядит он ну донельзя хреново. Мне хочется прямо в дверях развернуться и уйти. Даже не знаю, где еще на хрен найдешь человека с такой нездоровой внешностью. Как обычно, в квартире чисто и прибрано. Паркет сверкает. Журналы и книги сложены аккуратнейшими стопками. Ни одной на хер кофейной чашки на столе. Пыль вытерта. Воздух чистый и т. д. Бывают же такие чистюли и аккуратисты, что у них даже мусор кажется чистым. Это особенно верно по отношению к некоторым особам женского пола. Я у некоторых таких бывал и каждый раз поражался, заглянув в мусорный бак. Пластиковые обертки и скомканная бумага и яичная скорлупа выглядят так, будто их вымыли перед тем, как выкинуть. Те же особы могут, очевидно, совершать в сортире какое угодно дело без каких-либо последствий. Когда они выходят их туалета, от них исходит легкий аромат розовых лепестков. Похоже, так же оно и у Ритмеестера, вот только его внешность — это уж действительно большаая ложка дегтя в бочке меда. Он не делает никаких поползновений встать, пока не замечает мешков, которыми я увешан. Тогда он вскакивает и идет мне навстречу. По традиции я все их составляю на пол, он пытается поднять сразу все вместе, но ему это не удается, тогда он принимается носить их на кухню по два за раз и расставлять в шкафчике под рабочей поверхностью стола. Покончив с этим делом, он начинает говорить. Есть у него такое правило монолога. Он распинается о второй мировой войне, о том, что, собственно, не так уж дофига много канадцев и американцев и англичан погибло в день высадки в Нормандии, если сравнивать с первой мировой войной, с тем, каковы бывали потери в крупнейших сражениях, и что в день высадки союзников наибольший ущерб нанесли не пулеметы немцев, но восьмимиллиметровые пушки, и что РЯДОВОЙ РАЙАН, последний фильм, который он видел в кино перед тем как уйти в изоляцию, слишком уж смягчает картину событий. Я его не слушаю, потому что думаю о том, как бы мне встрять так, чтобы его сразу не переклинило. Через пару минут я достаю чек и ручку, которой пишу «Ты от папы Ханса ничего не слыхал? Это важно!» на чеке. Протягиваю чек ему. Ритмеестер, прежде чем прочитать это, пять секунд, не меньше, стоит в недоумении. Затем он с подозрением смотрит на меня и отвечает «Ннеет?» Я открываю рот, чтобы начать рассказывать, но меня встречает «ННЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТТТТТТТХХXX!!!!» Ритместер поднимает обе руки и закрывает глаза ладонями. Да, в этой его поганой дыре и рта-то нельзя открыть. Он отходит к письменному столу и достает небольшую стопку листочков бумаги. Потом он указывает мне на диван и жестами дает понять, что я должен все написать там. Я так громко вздыхаю, что он вытаращивает глаза и говорит: «Ну-ка поаккуратнее, а то вылетишь отсюда!» Псих ненормальный, на мой взгляд. Невротик долбаный. Я какую-то секунду тешу себя мыслью сочинить историю, не имеющую ничего общего с действительностью, просто ради того, чтобы Ритмеестер вместе со всем своим концерном ЕБУНТ провалился к чертовой матери, но успокаиваю себя тем, что все и так провалится к чертовой матери, один черт. Вот что я пишу на его листке:

Симпеля орестовали и ктото на всех нас накрысятьничал. Палицыя знаит о тебе и мне и аба всех нас ваще. Они наверна за тобой скора придут. Преми меры придастарожнасьти.

Ритмеестер читает. «Блин, у тебя дизлексия, что-ли?» Он стоит передо мной, сложив руки крест-накрест на груди. Я пишу НЕТ снизу на листке, думая о том, что табличку Прием: трудовые споры в центре занятости я всегда прочитываю как Помрем: трупами скоро. «Ах вот как, нет?» говорит он, ухмыляясь. Затем он идет в свой кухонный уголок, открывает ящик и достает целую кипу пластиковых мешков. Все они из того супермаркета, откуда я только что явился. Он направляется к стеллажу с видеокассетами и рассовывает по пакетам порнофильмы с двух полок. Затем он начинает заполнять остальные мешки журналами из трех определенных стопок. Через некоторое время он смотрит на меня и говорит:

— Ну что, давай, начинай таскать. Ты ведь за один присест все это не унесешь, Айзенманн?

Я стою и тупо пялюсь на него пару секунд, пока он не продолжает:

— Ну, шевелись. Уноси все это. Выброси куда-нибудь. Что, никак не можешь понять? У меня все рассортировано по категориям, по датам и по степени законности. Вот я тебе даю незаконные вещи. От них надо избавиться. И ты должен это для меня сделать. Ну давай, приступай. Дизлектик несчастный.

Я киваю и слегка задумываюсь о том, куда же мне все это девать, но мне неохота больше слушать, как меня обзывают, и я поднимаю пять-шесть мешков с видео и с журналами и выхожу в дверь. Ритмеестер за моей спиной продолжает опустошать полки. Я спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу. Ритмеестер живет точнехонько посреди города. Нет центрее того центра, где он живет. Я стою в подворотне и оглядываю улицу, смотрю налево и направо. В двух кварталах отсюда припаркован грузовик, кузов которого прикрыт брезентом. Я подхожу к нему и проверяю, не сидит ли там кто-нибудь. Потом я отстегиваю парочку резиновых стропов и приподнимаю брезент. В кузове валяются инструменты для дорожных работ, но в остальном места там много. Повсюду кишит народ, которому до меня так же мало дела, как мне до них. Я скидываю мешки в кузов грузовика. Один из мешков переворачивается и из него выскальзывает серия журнальчиков под названием ПОД-И-ПЕРЕРОСТОК. На обложке верхнего из них изображен член, засунутый в жопку чрезвычайно довольной малолетки. Член весь в дерьме. «Счастливого Рождества дорожной службе от Ритмеестера», думаю я и возвращаюсь к нему.

Ритмеестер уже наполнил порнухой еще по меньшей мере десять новых мешков. Я захожу и пытаюсь сгрести сразу всю кучу, но ни фига. Выйдя на улицу, я вижу, что грузовичок дорожной службы уехал. На другой стороне ведется ремонт фасада, там стоит мусорный контейнер, я скидываю мешки в него. Последнюю порцию нелегальных материалов я вываливаю в мусорный бак, стоящий позади Центрального Театра. Чтобы упихать туда все, приходится снять с бака крышку. Я делаю последнюю ходку к Ритмеестеру, чтобы с ним проститься. Он уже опять расселся в вольтеровском кресле и сложил руки у рта. Его гнусные глазки такие как бы пронизывающие и остренькие. Лично меня ужасно раздражает, что он себя считает таким на хер всезнайкой. Он рукой подзывает меня к дивану. Я повинуюсь.

— Ты должен проследить, чтобы папа Ханс избавился от всей корреспонденции, всех контрактов, всех отчетов и прочих таких вещей, говорит он. Я киваю.

— Он рассказал мне, что в документах, касающихся ЕБУНТа, у него полный порядок, и я тут полагаюсь на его слово. Вот что ему вообще-то следует сделать, так это уничтожить все материалы, зафиксированные на бумаге. Вряд ли он сумеет разобраться со своими финансами до того, как к нему постучатся представители властей, но уж это ему придется разгребать самому. Главное, чтобы они не получили доказательств контактов между нами. Пусть уж лучше Ханс смирится с передачей финансов ЕБУНТа в другие руки, пока он сражается с налоговыми властями. Вот, собственно, и все, ничего страшного.

А ни баисься што суда заявицца народ и тибя увидют? пишу я на своем листке и показываю ему.

— Ты никогда о безударных гласных не слышал? Хехехехе! Нет, Айзенманн, ты пойми одно, я просто потяну кое за какие ниточки, парочку тонюсеньких таких ниточек. Вот и все, что требуется, чтобы удерживать народ на расстоянии. Не беспокойся обо мне. Что мы расстались с… как бы это выразиться… самыми взрослыми из моих материалов, так это просто мера предосторожности. Все может обернуться очень плохо. Этого не случится, но это может случиться. Передай привет папе Хансу и скажи, что теперь все зависит от него. Что если все пойдет кувырком, то виноват будет он. Именно он должен проявить деликатность при разруливании ситуации.

Я опять выхожу на улицу и звоню папе Хансу из монетного телефона-автомата, воняющего мочой, рассказываю ему, что сказал Ритмеестер. Папа Ханс слушает, не перебивая. Я рассказываю еще, как я помог ему избавиться от самой злостной порнухи. Папа Ханс отвечает, что Ритмеестер совершенно прав во всем, кроме того, что полиция уже побывала в студиях и конфисковала целую кучу несмонтированных материалов. И тогда уж к едрене фене сложновато будет всю эту лабуду объяснить на хер, считает он. Я мямлю, что значит конец тогда, так, всей шараге, полный абзац, но папа Ханс на другом конце орет, что ничему не конец, пока мы не найдем ГРЕБАНОГО КОБЕЛЯ-СТУКАЧА!

Проходит совсем немного времени, и мы — или, вернее, я — находим кобеля-стукача. Или правильнее сказать, сучку-стукачку. Я выхожу из воняющего мочой телефона-автомата и шагаю к Спидо. Это неблизкий путь. Я не еду на метро совершенно сознательно. На меня метро нагоняет такую блин тоску. Там ты вынужден наблюдать целый срез народу, погруженного в собственные мысли. И это, еб твою мать, одно из самых отстойных зрелищ на свете. Спидо дома и открывает дверь, так что у меня сразу же закрадывается подозрение. Во-первых, он не так уж и пьян. Во-вторых, в его двухкомнатной квартирке довольно прибранно. В-третьих, он не особенно жаждет меня впустить (а обычно его хлебом не корми, только дай кого-нибудь к себе зазвать), и в-четвертых, когда он наконец впускает меня в квартиру, я первым делом вижу там бабенку. Она выходит из ванной и вздрагивает, увидев меня. Спидо краснеет и представляет нас друг другу. Дамочка, представившаяся Перниллой, обладает всеми признаками приличной женщины. Движения, взгляд, одежда, манеры, голос и т. д. Но ни хрена она не приличная женщина. А что еще важнее, так это что я уверен, что я ее уже видел. Я только никак не могу вспомнить, где. Я скрываю свои подозрения за эдакой дешевой развеселостью и спрашиваю их, давно ли у них шуры-муры. Спидо говорит, что всего две-три недели. Пернилла кивает и улыбается. Я прошу ее нас извинить и вытаскиваю Спидо в коридор. Сначала я спрашиваю его, она ли у него была в тот день, когда я слышал какие-то звуки изнутри. Спидо смотрит в пол и признается. Он бормочет, что хотел ее сохранить для себя. «Ты же знаешь, что участники ЕБУНТа обязаны сообщать о серьезных отношениях, в которые они вступают с посторонними, если эти отношения продолжаются более 12 часов?» говорю я. Спидо кивает и повторяет снова, что хотел ее сохранить для себя. «Да какую это на хер играет роль, Спидо. Что это меняет», продолжаю я, и дополняю это информацией о том, что его дамочка окажется первой в списке подозреваемых в доносительстве, сейчас, когда весь на хер концерн летит в тартарары. Спидо искренне поражен и расспрашивает меня о подробностях, многократно заверяя, что «моя Перниллочка» никогда никогда никогда не стала бы делать что-то за его спиной. Фразу «моя Перниллочка» я пропускаю мимо ушей и говорю ему, что он сию секунду должен отчитаться во всех своих мелких и крупных тайнах. И что если он не хочет испортить отношения с папой Хансом, то должен пить значительно больше. Спидо несколько набычившись стоит наверху на лестнице, а я спускаюсь и ухожу. Не попрощавшись с Перниллой. Меня страшно мучает, что я никак не могу вспомнить, откуда я ее знаю.

Квартира Спидо находится в паре кварталов от района проституток, крошечного райончика проституток, который есть у нас в этом дерьмовом и холодном как сволочь городе. Я на пару секунд отвлекаюсь от мыслей о Пернилле, задумавшись над тем, откуда собственно на хер взялся прикид проституток. Что это, собственно говоря, за стиль? Проститутки стоят на всех углах и дрожат в своем интернациональном одеянии. Когда Пернилла вновь возвращается в мои мысли, все встает на места. Собеседование с учителями! Родительское собрание! Это же, блядь, учительница Лониля! Вот кто это. Не знаю, как ее зовут, но я блин ни на минуточку не сомневаюсь. Я, Симпель и Лониль и она сидели в одном говняном кабинете в Самой средней школе и беседовали о поведении или о будущем или еще о чем-то Лониля. Или, точнее, она вещала, а я, Симпель и Лониль сидели и смотрели в стол. Или нет, Лониль сидел на полу, да, точно, он на полу. А за столом сидели я и Симпель. Я за все время собеседования даже не пикнул. Симпель заставил меня пойти туда с ними, пришлось там с ними сидеть, а я заставил его заплатить мне за это. Но мне на хер не за то платили, чтобы я что-нибудь вякал, вот я и не вякал.

Ну я дурак, что не допер, какая связь между училкой Лониля и нами. Только уже дозвонившись до папы Ханса, я усекаю, в чем тут дело. Когда я рассказываю, что Спидо встречается с училкой Лониля, он меня сначала четыре-пять раз переспрашивает, не прикалываюсь ли я. Затем он начинает вопить и костерить меня за то, что я ее не отвалтузил как следует на месте, или не приволок с собой, чтобы ей отплатил/ее отделал сполна кто-нибудь другой из участников ЕБУНТа. Мне приходится несколько раз задать вопрос о том, какая связь между ней и всем остальным, пока наконец я не получаю ответ.

— Че, не усекаешь? Неужели не допер? Ты же наш курьер вроде как? Еб твою мать, это же в газетах было напечатано. Это было в газетах, Айзенманн, ты что, не читаешь блядь газет? орет Ханс.

— Да что там было в газетах-то? говорю я.

— Что училка Лониля пропала! Что, неужели не слыхал? Это же несколько раз даже писали, что она пропала. Бесследно. Дело завели, стали расследовать, ну все такое. Ее же три на хуй недели не было! Как сквозь землю провалилась. А так заведено, что если не найдено прощальной записки, то, значит, в этом деле нет ничего криминального. Последнюю неделю газетные публикации распухают с каждым на хер днем. И ты же, конечно, понимаешь, что произошло..?

— Что это она настучала? тихонько спрашиваю я. Всегда неприятно, если тебя гоняют как сучку и распекают за что-то, чего ты не знаешь.

— Ну поздравляю, Айзенманн! 10 тебе гребаных баллов! (Вот сейчас папа Ханс говорит голосом Симпеля.) Она втерлась в наши ряды, ты сечешь? Она же коллега Берлица, который работает в школе Лониля, а он в свою очередь друг Ёрана Пердссона… папаши Спидо. Она на хуй втерлась в наши ряды через этого придурка Спидо, который полдесятилетия не трахался. Ты сечешь? Он бы, еб твою мать, с радостью отдался бы гребаному Аттиле, если бы ему посулили близость и человеческое тепло. Ну что бля за идиот. А ты на хуй не многим лучше, взял да и выпустил сучью рыбку из сетей! Ах, еб твою мать! Нет тебе прощения, Айзенманн, ты должен должен должен был знать о ней! Всегда нужно держать ухо востро в клубке своих сраных друзей! Да сколько же раз нужно это повторять? В любой момент все и вся за тобой на хер следят, и твой единственный шанс — следить за всеми в ответ! То, что случилось с училкой Лониля, это же все было на первых полосах все последние недели! В МОЕЙ ГОЛОВЕ НУ ПРОСТО НЕ УКЛАДЫВАЕТСЯ, КАК ТЫ СУМЕЛ ПРОХЛОПАТЬ ВСЮ ЭТУ ИСТОРИЮ?

— Но мне же никто этого не рассказывал. Вы же могли бы по крайней мере упомянуть эту историю на рабочем совещании… разве не для этого вообще проводят рабочие совещания..? Да я и вспомнил-то, кто она такая, только когда уже был на улице, обиженно говорю я.

— ЗАТКНИ ПАСТЬ, АЙЗЕНМАНН! Не вздумай бля перекладывать ответственность за это ни на меня, ни на кого другого…

— Слушай, я всего десять минут как ушел из квартиры Спидо. Ну давай я схожу и приведу ее…

— Ты что это, серьезно? Думаешь, она такая же дура, как ты? Да? Она-то начеку! Допер? Ее уж и след простыл! Забудь, прости. Она манатки смотала, едва ты свою тупую башку убрал за дверь. Она небось в гребаной Замби…

Я вешаю трубку и возвращаюсь к Спидо. Когда я стучу, Спидо открывает, и когда я спрашиваю о Пернилле, что мол за дела, он говорит, что она ушла. Я ему говорю, что мне кажется, я с ней раньше встречался, и что хотел ее кое о чем расспросить. Спидо говорит, что она ушла сразу же после меня, просто «прогуляться», ему это показалось немножко странным, учитывая, что она, можно сказать, не выходила за дверь с тех самых пор, как они познакомились. Я, выругавшись, снова выхожу на улицу. В этом сраном концерне на хуй ничего не заработаешь, кроме головомойки. Так что и хрен с ним, что он летит в тартарары.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 21 ДЕКАБРЯ

Первое, что вчера сделал папа Ханс, переговорив с Айзенманном, — позвонил в Окружную тюрьму, чтобы записаться на свидание. Там ему сказали, что видеться с заключенными можно только по будним дням. Потому посещение пришлось на сегодня.

Жизнь за решеткой явно развивается не совсем так, как планировал Симпель. Он входит в помещение для свиданий и лицо у него совершенно пустое от скуки.

— Ну как дела? спрашивает папа Ханс и берет Симпеля за руку.

— Да хрен его разберет. Начинаю скучать. Я и не думал, что уже так скоро начну скучать.

— А здесь почти как у вас в квартире.

Папа Ханс кивает в пространство, разглядывая стены. Не особо веселенькое помещение, но папе Хансу сдается, что бывает и хуже. При всем при том. Симпель смотрит на папу Ханса и думает, что тот неплохо выглядит для своих 61. У папы Ханса есть морщины, но кожа толстая, того типа, что всегда выглядит здоровой. И волосы на голове у него сохранились. Руки мощные. А, да не все равно, думает Симпель и подавляет зевок. В комнате нет ни охранников, ни надзирателей, так что папа Ханс продолжает разговор с Симпелем, который смотрит ему в лицо с другой стороны стола.

— Айзен вчера сделал одно открытие…

— Что такое? Симпель оживляется. Папа Ханс видит, как он оживился. Роба заключенного выглядит не так, как представлялось папе Хансу.

— Я его отправил предупредить народ о том, что происходит, и вот догадайся, кого он встретил в квартире у Спидо?

Симпель ложится лбом на стол. Он перекатывает голову со стороны на сторону и шумно выпускает воздух через сжатые губы. Папа Ханс слышит, как он бормочет «блядьблядь блядьблядьблядьблядь…» про себя. То еще зрелище, когда мужик сорока лет так себя ведет. Папа Ханс ждет некоторое время, чтобы продолжить рассказ, но быстро теряет терпение.

— Ну, что это еще такое, Симпель? Если тебе не интересно, так я это наше к ебене матери свидание могу в любой момент прервать. Неинтересно тебе, или как?

— Да уж и не знаю, на хуй мне знать, как ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ ПРИДУРОК СПИДО обосрался… еб твою мать. Просто страшно услышать… ну давай, Ханс, выкладывай. Вряд ли уж будет много хуже, чем сейчас уже… выкладывай… давай… Симпель поднимает голову. Затуманенным взором он смотрит на папу Ханса.

— Айзенманн отправился к Спидо, чтобы рассказать ему, что и как, и там была баба, которую он узнал, но он не мог вспомнить, кто она такая, пока не вышел опять на улицу. И тогда он вспомнил, что он однажды ходил с тобой на родительское собрание…

— Еб твою мать (долгая пауза). Еб твою мать (долгая пауза). Не может быть. Еб твою мать. Какие мы идиоты.

Симпель вновь плюхается головой на стол. Папа Ханс смотрит на его макушку. Она постепенно краснеет под светлыми волосами. Уроды, которые заправляют в этой шарашке, еще не сподобились выдать ему успокоительного. Симпель уже очень заметно ощущает, что кое-чего ему не хватает. Он уж на хер и не помнит, когда ему в последний раз приходилось четыре дня подряд обходиться без ксанакса. Состояние постоянной агрессии сказывается в том, что работа в камере продвигается все медленнее и медленнее. Конечно, агрессия — это движущая сила его проекта, но без коротких мгновений покоя он не в состоянии направить агрессию в нужное русло. Сегодня ночью он записал на листке: ОТ БАНАЛЬЩИНЫ УСТАЕШЬ, но это было единственным, что он написал.

— В определенном смысле причиной всего этого явился твой проект, начинает папа Ханс.

— НУ УЖ НЕТ, БУДЕМ! Мы всей шарашкой ходили по острию ножа, Ханс, нефиг сидеть здесь и делать из меня козла отпущения…

— Ну ладно, говорит папа Ханс и больше обвинений не выдвигает.

— Я тут даже использовал проведенное в заключении время, чтобы раскумекать, как нам надо… или как я спасу остатки…

— Ну и?

— Ну, знаешь, тот мужик, что сделал фотки, напечатанные в газете, он отец одной девочки из Лонилева класса, так вот он работает над тем, чтобы меня пригласили на какое-нибудь телевизионное шоу. И мне там предоставят полную свободу… Я об этом сам попросил. Я подумал, что если уж все у нас пошло прахом, и если вам удастся удалить почти полностью следы и признаки существования ЕБУНТа, то тогда для всех, кто участвовал в нем, будет выгодно…

— …все это сделать достоянием общественности?

— Да. Следишь за мыслью? Симпель старается демонстрировать бодрость, но у него не получается.

— Слежу — не слежу… Я так думаю… если ты меня понял таким образом, что я занимался ЕБУНТом, чтобы в один прекрасный день обо всем проекте поведать миру, то, по-видимому, степень взаимопонимания между нами была недостаточно высока…

— НУ ТОГДА СЛУШАЙ НА ХУЙ ВОТ ЧТО, ХОРОШЕЕ ВЗАИМОПОНИМАНИЕ, СЛЫШЬ ТЫ?!? ХОРОШЕЕ ВЗАИМОПОНИМАНИЕ НИКОГДА НИКОГДА НИКОГДА НЕ БЫЛО МОЕЙ КОРОНКОЙ! УЖ ЕСЛИ Я В ЭТОМ МИРЕ ЧТО НЕНАВИЖУ ВСЕМИ ФИБРАМИ ДУШИ, ТАК ЭТО ХОРОШЕЕ ВЗАИМОПОНИМАНИЕ!

Симпель бьет кулаком по столу для свиданий, но берет себя в руки, пока не вмешалась охрана. Папа Ханс качает головой.

— Да ты чего так завелся-то, Симпель, я же ни словечком не заикнулся о том, что хочу твои проекты остановить, я ни разу еще ни один из твоих проектов не прекращал, какими бы дрянными они ни были. Я же не могу заткнуть тебе рот, чтобы ты не вещал о своем видении событий каждому встречному-поперечному. Давай, валяй, выходи на публику, если считаешь, что это поможет. Но имена и прочие такие вещи упоминать, конечно, нельзя, это и так понятно…

— Да я вроде не совсем идиот, Ханс… Вот завел волынку на хуй…

Минут пять оба мужика в возрасте 61 года и 40 лет обсуждают вопрос, не осуществить ли им акт отмщения грязной стукачке. Переговорив по телефону с Айзенманном, папа Ханс существенно успокоился, он высказывает мысль, что, может, не стоит подливать масла в огонь, но Симпель решительно настаивает на том, чтобы «отплатить двуличной гадине по заслугам». Они договариваются поручить это Каско и Типтопу. Участие Каско и Типтопа в организационной стороне деятельности ЕБУНТа не особенно заметно, так что все должно пройти хорошо. Иногда нужно и на риск пойти, чтобы донести до человечества свой мессидж, считает Симпель.

В тот же день, но попозже милейшего Симпеля навещает Роберт Еглейм. Он оживленно повествует о том, что ему удалось воткнуть Симпеля в НОВОГОДНЮЮ ДИСКУССИЮ ровнехонько через неделю. Будут снимать портрет-интервью, и Роберт обращает внимание Симпеля на то, что ведущий программы Петер Нильсен на всю страну известен субъективностью своей журналистики. Симпель говорит, что мало смотрит телевизор, но что он знает, что Нильсен направляет ход дискуссий, да, и продолжает: «посмотрим, где будет его критическая журналистика, когда его под жалобные вопли закатают в асфальт катком аморальности», показывая пальцем на себя и улыбаясь. Благодарности за свои усилия Роберт Еглейм не дождался, но видит, что Симпель результатом их доволен. Прежде чем отправиться домой, ужинать с Ивонн(ючк)ой и женой, он подробно рассказывает о том, какие меры принимаются в тюрьмах, когда заключенным нужно на какое-то время покинуть камеру. Он рассказывает, что сначала возобладало мнение, что телевизионная съемочная группа должна снимать в комнате для свиданий, но что после того, как руководству тюрьмы преподнесли легкую смесь разговоров в пользу бедных со штампами о свободе мнений, те согласились отпустить Симпеля в студию НОВОГОДНЕЙ ДИСКУССИИ. Разумеется, под охраной. Узнав, что интервью будет проводится в присутствии зрителей, Симпель улыбается.

КАК ПРОХОДИТ ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ

(Неделя перед телевизионным интервью)

Симпель:

Симпелю удалось записать на листке одно предложение — или, вернее: одно название — за всю неделю. Название такое: В СТУДИЮ! Все остальное время он готовится к интервью. Мысленно. В сочельник к нему приходят Мома-Айша и Лониль и вручают рождественский подарок, прощальное письмо Катрины Фэрёй, которое Симпель просил отыскать в ящике прикроватной тумбочки, а также письмо от руководства Самой средней школы об исключении Лониля. «Персонал школы не усматривает каких-либо изменений в поведении Лониля со времени нашего последнего обращения к родителям с предложением совместно решить проблему. Тем самым Самая средняя школа снимает с себя дальнейшую ответственность за образование и воспитание этого ученика, начиная с 31.12 сего года». Симпель сыплет ругательствами, злобно бранится и говорит, пусть они себе на носу зарубят, он бы и так не позволил своему сыну ни дня лишнего ходить в их сраную говенную школу. Когда Симпель, постаравшийся придать голосу слащавость, спрашивает Лониля, в какую школу он хотел бы ходить вместо этой, тот пожимает плечами. 26-го надзиратель приносит Симпелю успокоительное. Таблетки не из сильных, но все равно это лучше, чем ничего. Следователь Краусс еще два раза вызывает Симпеля на допросы. Тот не признает ничего относительно ЕБУНТа и все относительно проекта ДУХОВНОСТЬ.

Папа Ханс и Соня:

Папа Ханс одалживает Айзенманну свой автомобиль, чтобы тот сделал три возки и выкинул на свалку деловые бумаги, протоколы собраний и т. п. Он связывается с аудитором, номер которого достает через Нафуниля — что означает готовность аудитора браться за любую сомнительную халтуру — но тот позже перезванивает и сообщает, что доступ к налоговым счетам Ханса закрыт. Следователь Краусс и его говнюки подшустрили, бля. Соня то сидит в сортире с расстройством желудка, то готовит еду, то старается успокоить папу Ханса. В дополнение она еще заглатывает кучу седативов. Надо сказать, что папа Ханс всю эту катавасию воспринимает с олимпийским спокойствием. Он попивает ДжинТоник и пытается извлечь из ситуации возможную выгоду. На этот раз на рождество у них вдоволь времени на просмотр телевизионных программ. Соня тщетно пытается уговорить папу Ханса переключить на канал «Культура». Они поговаривают о том, чтобы отказаться от поездки в Европу.

Мома-Айша и Лониль:

Мома-Айша и Лониль встречают рождество у папы Ханса и Сони, которые не то чтобы в лепешку расшиблись, чтобы создать рождественскую атмосферу. Соня, в перерывах между посещениями сортира, извлекает откуда-то парочку игрушечных гномиков, сделанных Каско, когда он был маленьким. Стоит упомянуть, что Каско особенно неспособен ко всем творческим дисциплинам; гномики больше похожи на маленьких красненьких амфибий, чем на гномиков, и тоже не способствуют созданию той самой атмосферы. На следующее утро папа Ханс берет Лониля с собой на расположенную недалеко от города возвышенность, с которой открывается вид на фьорд и на застройку. Холод собачий. Когда папа Ханс показывает на четырехмачтовый парусник, стоящий в порту, и спрашивает Лониля, видит ли он его, тот, вместо того, чтобы сказать да, рыгает как мужик, выпустив облако замерзшего пара. Папа Ханс как-то в молодости завербовался на этот парусник на год и ходил на нем в Панаму. Он пытается донести до Лониля разные морские байки, но Лонилю все это до лампочки. Он видел попугая, вытатуированного на руке у папы Ханса, в свое время это произвело на него большое впечатление, но сколько же раз можно травить одни и те же байки. Тем более детям. Лониль много раз пытался черным фломастером нарисовать попугая у себя на руке, но получались у него каждый раз крупные каракули. Да, Лониль не юный Пикассо. Теперь опыт с попугаем для него пройденный этап, и если уж папа Ханс хочет заинтересовать его, то ему необходимо напрячь фантазию. Дома Мома-Айша и Соня делятся друг с другом опасениями, а кроме этого — готовят еду. Сегодня будет жаркое. Мома-Айша рассказывает Соне, как Симпель доволен своей отсидкой. Соня докладывает Мома-Айше, что когда папа Ханс в последний раз был у него, что-то он по-другому запел. Мома-Айша говорит, что так не думает. «Сиимпель всигдаа всигдаа ииискает уединеение», говорит она. Однако когда они с Лонилем позже в тот же день появляются в Окружной тюрьме, она очень скоро видит, что Соня была права: у Симпеля от скуки глаза совершенно пустые. Все оставшееся от рождественских каникул время Мома-Айша тратит на то, чтобы пристроить Лониля в другую школу, задача не из самых простых; во-первых, мало кто с радостью согласится принять в класс проблемного ребенка, во-вторых, каникулы же. Все съемки, естественно, отменены, и у нее есть время немного задуматься о семейной жизни как таковой.

Нафуниль Артана:

Накануне сочельника Нафуниль звонит Айзенманну и спрашивает, не может ли тот зайти и помочь ему избавиться от некоторого запаса порнофильмов, которыми он торгует из-под полы («однако, парнуху нада бистренька бистренька вон из маего магазина»). Айзенманн соглашается. Если уж Айзенманн к кому и чувствует симпатию во всем этом долбаном концерне, так это к Нафунилю. Айзенманн отправляется в АльМафар и прежде, чем приступить к работе, ему приходится закусить измирской кюфтой вместе с Нафунилем, его женой Эльсси и новорожденной малышкой Мунан. Нафуниль, Эльсси и Мунан мусульмане (причем Мунан этого не знает), так что и там не наблюдается рождественской атмосферы. «А игдеээ ти зааавтра накушаисся свиньи как свинья, Айзенман-джан?» говорит Нафуниль Айзенманну и смеется. Ээльси тоже смеется. Айзенманну представляется сложным зайтись от смеха именно над этой шуткой, он вместо этого улыбается и рассказывает, что терпеть не может Рождество, и завтра весь вечер проторчит дома один-одинешенек. Аль-Мафар — «ресторан» Нафуниля — последние годы управлялся более-менее как-то сам собой. Убрав порнуху, Нафуниль может вздохнуть спокойно и, может статься, единственный из всех в ЕБУНТе в нормальном режиме продолжить работу над своим проектом. Финансовый мухлеж папы Ханса его не затрагивает. Так что Нафуниль с Эльсси тоже много смотрят телек. 27-го декабря они посещают мечеть, расположенную в еще более трущобистом районе города, чем тот, где они живут.

Айзенманн:

Как Айзенманн и грозился, рождество он проводит один-одинешенек. Он валяется на постели и смотрит телевизор, ему приходится подсуетиться, чтобы избежать просмотра рождественских передач. Когда 25-го декабря время приближается к 02.00, он думает о том, что вот сейчас он отдал бы полное собрание фильмов Кубрика за 15 минут порнухи. Он, как и остальные члены банды, избавился от своих запасов, но он в общем-то единственный, кто уже скучает без них.

Ритмеестер:

Ритмеестер, разумеется, тоже проводит Рождество в одиночестве. Единственным его вкладом в празднование Рождества стало письмо, которое отправил своей старушке-матери в дом престарелых в ближнем пригороде. Мать ответила на его письмо. Из ее письма явствует, что она а) ни фигусеньки не поняла из того, что ей писал Ритмеестер, б) не знает, что сейчас Рождество, и в) думает, что Ритмеестеру 24 года, что совершенно не так; ему 43. Как бы то ни было, письмо от матери приходит 22-го декабря, и Ритмеестер ждет сочельника, чтобы открыть его. В остальном все у него в квартирке как обычно. Вот только сам сочельник составляет исключение в определенном смысле: он выкуривает 60 Мальборо вместо обычных сорока.

Спидо:

Спидо после исчезновения своей дорогой «Перниллы» ушел в крутой запой. И 23-е декабря, и сочельник, и все время до нового года слились в густой алкогольный туман. Очнувшись 29-го декабря, он видит, что «Пернилла» сидит в его комнате. Она плачет и совсем не столь любезна, как бывало; причину этого мы скоро узнаем.

Берлиц, Моника Б. Лексов и Ёран Пердссон:

Берлиц, Моника Б. Лексов и Ёран Пердссон отмечают рождество вместе. Они пытаются разыскать Катрину Фэрёй, но безуспешно. Ее мобильный отключен, и она и словом не обмолвилась, где находится. Что и понятно, решают все трое. Монику выписали из больницы, она уже прошла первый сеанс лечения лазером; пока что татуировка выглядит как кусок жареного бекона, разложенного в форме ДУХОВНОСТИ. Она страшно мучается от психических последствий травмы и прогрызла ими Берлицу плешь. Пердссон, после великого разоблачения так и не сумевший отыскать сына, использует время, которое он проводит не вместе с Берлицем и Моникой, на то, чтобы накачиваться седативами (ксанакс) и заниматься онанизмом. Вот и рождественские каникулы проходят так.

Каско и Типтоп:

Каско и Типтоп серьезно отнеслись к заданию поймать стукача, и потому очень много общались со Спидо, чтобы найти его «подругу». Они только что не живут у него. Что касается способа отмщения, папа Ханс просил их проявить фантазию. Самое изобретательное, что они сумели родить, это схватить ее и изнасиловать. С момента, когда им дали это задание, они бывают у Спидо каждый божий день. С ходом рождественских каникул Спидо упивается все сильнее. Раз за разом он заплетающимся языком рассказывает, что она забыла у него золотую цепочку и что она обязательно как-нибудь зайдет за ней. Он ничего не знает о сливе информации и ему кажется даже приятным, что Типтоп и Каско сидят там вместе с ним и ждут «Перниллу». По непонятной причине эта парочка порноисполнителей полагает, что она попадется им в лапы и они осуществят месть до наступления нового года. Поэтому они мало того, что заказали, но и оплатили билеты на самолет до Виргинских островов на 30-е декабря.

В 04.00 ночи 28-го декабря — Спидо уже давно долакался до положения риз и видит сны — дверь приоткрывается. Каско и Типтоп спят, сидя на стульях в гостиной. Катрина Фэрёй открывает дверь в квартиру запасными ключами, которые Спидо, ослепленный влюбленностью, отдал ей уже на второй день их так называемых отношений. Дело у нее одно — действительно-таки забрать свою золотую цепочку, и Фэрёй исходила из того, что если Спидо сейчас и дома, то наверняка спит. Все верно, все верно, но откуда ж ей было знать, что в гостиной спят двое будущих уголовников-насильников? Она стоит посреди гостиной, и тут Типтоп, всегда спящий чутко, внезапно просыпается и кидается на нее. Оба валятся на пол с грохотом, который в свою очередь будит Спидо. Типтоп с трудом зажимает Фэрёй рот, а Каско стягивает с нее брюки и трусики и заталкивает в нее свой порночлен. Эти двое не сидели по разные стороны баб аж со съемок КОКА-ГОЛА КАМПАНИ. Фэрёй, откинувшись на колени Типтопу, лежит на спине. Он обхватил ее шею рукой, ладонью зажимает ей рот. Каско стоит на коленях с другой стороны и наддает, стараясь при этом говорить жестко и угрожающе. «Вот так мы поступаем с погаными стукачами!» и т. п. Примерно через три минуты они меняются местами, чтобы поделить вину поровну. Типтоп занимает позицию наддачи и угроз: «Ты только вздумай блядь донести об этом кому-нибудь, попробуй только, и всей вашей поганой лавочке конец. Будешь держать язык за зубами — все будет хорошо. Ни мусорам, никакому Берлицу, никакому Пердссону. Усекла? Усекла, ты!?!» Фэрёй плачет, всхлипывая. Сеанс заканчивается тем, что Типтоп и Каско взглядывают друг другу в глаза. Пару секунд они сидят и смотрят друг на друга, не отводя взгляда. Типтоп прекращает наддавать. Каско не мигает. Собственно говоря, они очень похожи, эти двое. Каждому 31 год. Рот у Каско приоткрывается. Они все смотрят друг на друга. Цвет глаз у Типтопа чуть светлее, чем у Каско. У Каско более густые брови. Типтоп видит, что у Каско на ключицах и на лбу выступили капельки пота. Его тяжелые веки не шевелятся. Оба мужчины гладко выбриты. У Каско бледные губы. Типтоп извлекает член и застегивает брюки. Фэрёй без сил лежит на руках у Каско. Слезы и сопли.

Они взгромождают ее на ноги, отводят в комнату к Спидо и запирают дверь снаружи. Затем оба отправляются каждый к себе домой и собирают вещи. Весь следующий день он проводят вне дома, собираясь в поездку. В ночь на 30-е декабря они вселяются в мотель, расположенный в каком-то закоулке. В 8.30 утра отправляется самолет на Виргинские острова.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 28 ДЕКАБРЯ: ТЕЛЕВИЗИОННОЕ ИНТЕРВЬЮ

Гример, настоящая дурнушка, припудривает Симпелю нос и лоб. Симпель разглядывает ее морщинистые губы. Позади него в гримерной стоят два полицейских. Он не то чтобы нервничает, но вполне можно сказать, что волнуется. То ли сказывается отлучение от ксанакса, то ли боязнь оплошать, кто его знает. Перед тем как отправиться сюда, он заглотил недельную дозу седативов. Его зеркальное отражение заключено в рамку из лампочек. Тени на лице теряют четкость, и ему кажется, что выглядит он вполне ничего. «Так значит, чтобы не сдрейфить на сцене из-за того, что ты рожей не вышел, надо просто напихать в гримерную прожекторов под завязку и выжечь подчистую все узнаваемые черты… так что собственный образ, остающийся в памяти напоследок… как бы… сойдёт?» говорит Симпель гримерше. Он-то хотел пошутить, но она явно воспринимает это иначе. Рука об руку с ведущим программы Петером Нильсеном появляется Роберт Еглейм, встречавший тюремный транспорт с Симпелем и двумя полицейскими перед зданием телецентра с широкой примирительной улыбкой на лице. Нильсен выглядит сосредоточенным и здоровается с Симпелем озабоченно. «Вижу, ты скорчил мину, подобающую для критической журналистики», говорит Симпель, и еще одна острота пропадает зря. Роберт пытается загладить неловкость и громко смеется, единственный в помещении. Петер Нильсен смотрит на Роберта, пока тот не замолкает. Затем Симпелю сообщают, что этим вечером участники дискуссии обсуждают три сюжета, и что он будет выступать последним, то есть у него будет в распоряжении около четверти часа. «Я буду тебе задавать вопросы, а уж как ты сумеешь ими распорядиться, дело твое», говорит Нильсен. «Народ по всей стране широкой хорошо убаюкан тихими радостями рождества, так что хорошо бы ты им подкинул чего-нибудь остренького. И еще одно: на телеэкране все выглядит мельче, чем в действительности; так что мой совет: жми вовсю!» С последним, пожалуй, можно и поспорить, но в свете многажды повторенных Петером Нильсеном заявлений, в которых он открыл коллегам свою цель — стать «Джерри Спрингером критической журналистики», это высказывание можно понять. Не раз он швырял поллитровую кружку о стену журналистского паба ХОТЛАЙН, рыча «Да все вы изойдете к едрене фене слезами в день, когда вся эта дебильная страна будет валяться на коленях и не надышится на мое субъективное дискутирование! Слышите вы!?! И уж пожалуйста, так и быть, сядьте-ка в один прекрасный день с вашими дурацкими внуками на коленях и отыщите в энциклопедии на своем дешевом сидюке статью, посвященную мне как изобретателю понятия критическое ток-шоу. Вы просто рыдать будете! Слышите, что вам говорят!?!» И так далее. Нет никакого сомнения в том, что Петер Нильсен — человек с амбициями и что он всегда был таковым. Он поворачивается к Симпелю спиной и выходит. Роберт показывает Симпелю, что тот должен идти следом за ним. Полицейские следуют за Симпелем, который следует за Робертом Еглеймом, который следует за Петером Нильсеном сквозь полкилометра гребаных коридоров, и они попадают в студию. До начала трансляции десять минут, и режиссер-постановщик говорит Роберту, что Симпель должен занять место на стуле за фанерной перегородкой, которая служит своего рода кулисами. Далее он рассказывает, что по сигналу Симпель должен выйти и устроиться с другой стороны круглого стола. Роберт повторяет все это Симпелю, хотя Симпель усвоил все с первого раза. Симпель выходит из студии и садится за перегородкой. Роберт идет вместе с ним, кладет руку ему на плечо и говорит: «Во повеселимся, Симпель! Я весь предвкушение!» Симпель отряхивает себя в том месте, куда приложил руку Роберт. Зрителей, которых набралось в студии человек 150, просят занять свои места и вести себя тихо. Камеры выкатываются на место, и постановщик в очередной раз выводит Петера Нильсена в эфир. Зрители по команде аплодируют, и Нильсен знакомит публику с участниками сегодняшней дискуссии. Симпеля представляют так: «уголовный элемент или мученик свободы?»

Первой выступает дама, которую несколько двусмысленно охарактеризовали как «раздавленную болью» после того, как ее неправильно пролечили в центральной больнице. Теперь она обратилась к зарубежным специалистам — за свой счет — и на дуэли встретится с врачом, который назначил ей неправильное лечение. «Раздавленная болью» появляется в студии на некоем подобии инвалидного кресла, которое, собственно говоря, является инвалидной кроватью. Десять минут тратятся на ее причитания, затем входит главврач Рауш и получает, как говорится, по первое число. Зрители восторженно приветствуют раздавленную болью и освистывают главврача Рауша. Симпель пристально смотрит на Роберта. Придвигается поближе к нему и спрашивает, не притащил ли тот сегодня в студию кого-нибудь из его врагов «у меня блядь за спиной?» Роберт заверяет, что нет.

Вторым оказывается финансист, который рассказывает о том, как он сам и другие финансисты злоупотребляют героином. Публика ооохает, когда он рассказывает, что последние 11 лет страдает наркозависимостью. Петер Нильсен выпаливает критические вопросы. Не преувеличены ли вредные последствия употребления героина? Не следует ли подумать о его легализации, поскольку, очевидно, настоящей проблемой является контрабанда, а не злоупотребление. Разве «отморозки», болтающиеся у вокзала и в парках, ведут себя так не потому, что мешают героин с рогипнолом, спиртное с беляшкой? Разве не правда, что только по расширению зрачков можно выявить, находится ли кто-то, ну, например присутствующий здесь финансист, под воздействием героина, или нет? Вот сейчас он под кайфом или нет? Публика снова ооохает, когда тот отвечает да на этот вопрос. Ну и т. п.

И вот настает черед Симпеля, постановщик американским жестом указывает на него. Симпель поднимается со своего стула и выходит к Петеру Нильсену. Публика аплодирует и ликует. Он становится на указанное место за круглым столом, где до этого, соответственно, лежала раздавленная болью и стоял финансист, и ждет, что сделает Нильсен. Петер Нильсен представляет его с его проектом вполне корректно. Из-за яркого света Симпель почти ничего не видит.

Петер Нильсен: Симпель… ты называешь себя Симпелем. Ты сейчас сидишь в следственном изоляторе предварительного заключения по подозрению в совершении насильственного преступления. Это так?

Симпель: Да, так…

Петер Нильсен: Но то, что ты совершил, ты называешь не преступлением, а иначе. Ты называешь это акцией, или вмешательством. Не мог бы ты объяснить, в чем состояло это вмешательство?

Симпель: Ну… Значит, так… Меня просто достала диктатура духовности всех этих работников культуры, то, что все проявления культуры хоть убей должны быть духовными; называть явления духовными равносильно созданию сентиментальной картины мира, ханжеской картины. При том, что страна скоро потонет во всех этих работниках культуры, пора бы уже, казалось мне, противопоставить что-либо духовному поколению… моему поколению… пока оно не испортило все… Если как следует подумать, то уж более духовными и не стать… собственно говоря.

Петер Нильсен: И что же ты сделал, чтобы высказать свое мнение по этому вопросу?

Симпель: Я… короче, я внушил одному текстильному дизайнеру мысль, что я галерист… а потом… я ее накачал снотворным и вытатуировал слово ДУХОВНОСТЬ у нее на животе жирными буквами.

Публика ооохает и смеется.

Петер Нильсен: Иными словами, ты навечно запечатлел критику на ее коже?

Симпель: …так и есть…

Петер Нильсен: Ммм… Боюсь показаться неполиткорректным, но могу сказать, что понимаю суть твоей акции. Не так уж много найдется людей, кто в восторге от того, как работники культуры лезут во все щели, или что скажете, народ?

Публика: НЕЕЕЕЕЕЕТ!

Петер Нильсен: О-го-го… Ты у нас пользуешься широкой поддержкой, Симпель… Но это ведь не единственная проведенная тобой акция?

Симпель: Ну нет, я, это самое, провожу такие акции уже несколько лет…

Петер Нильсен: А как финансируются твои проекты?

Симпель: …У меня есть еще… компания по производству порнофильмов, она обеспечивает мне экономическую возможность полностью сконцентрироваться на моем деле…

Петер Нильсен: …И эту компанию ты сам основал?

Симпель: Да… основали ее я и один мой знакомый, именно для того, чтобы благодаря ей обрести экономическую свободу — это было предпосылкой для того, чтобы мы могли выявить проблемы… или задуматься о том, что нас окружает.

Петер Нильсен: Иными словами, критика общественного устройства с финансовой поддержкой от порноиндустрии?

Симпель: Вот именно…

Петер Нильсен: Ну и как это вам, уважаемые зрители, нравится?

Зрители: ДАААА!

Петер Нильсен: А вот ведь у вас, наверное, были проблемы из-за действующего у нас в стране законодательства в отношении порнографии?

Симпель: Если уж быть до конца честным, я на него более или менее какать хотел. Я все равно свое дело делаю. Но, конечно, совершенно ясно, что властные структуры не должны бы указывать людям, что им можно потреблять…

Петер Нильсен: А что скажут зрители — это так?

Зрители: ДАААА!

Петер Нильсен: А другие проекты — они в чем состояли?

Симпель: Ну в общем плане они вращались вокруг понятия мизантропии… или человеконенавистничества. Я отталкиваюсь от тех вещей, которые не дают мне покоя, а это, если честно сказать, по большей части всё… ну и делаю с этим что-нибудь. Моя мизантропия состоит в общем неверии в то, что предпринимают и создают люди. Если уж совсем просто выразиться, я в глубине души не верю в то, что деятельность человека ведет нас вперед. Весь предшествующий опыт показывает, что это не так. Акции, как правило, направлены против тех вещей и взглядов и поведенческих типов, которые слишком глубоко вторгаются в мой мир. Если задуматься, то нет такой ситуации в мире людей, которая не была бы завязана на какой-нибудь подлости, нечестности или ханжестве. Самые благородные из намерений идиотичны, от них просто разит. Потому мои акции охватывают широкий спектр действий, от акций против пассажиров трамваев до акций против помощи странам третьего мира, педагогов, интеллигенции, барыг, налоговых инспекций, семейной жизни, культуры, СМИ, деловой активности, да против чего я только их не проводил.

Петер Нильсен: Ну что ж, не ты один, должно быть, злился и отчаивался из-за таких… как мы их назовем? Институтов?

Симпель: Да на здоровье…

Петер Нильсен: Симпель… Если я назову тебя освободителем, человеком, который претворяет желания и чаяния людей в практические действия, борется с тем, что их раздражает… совпадет это с твоим представлением о себе самом?

Симпель: …Ну как сказать… я не считаю себя самого посредником или чего-то вроде этого… то, что я делаю, я делаю потому, что меня от людей тошнит… люди меня раздражают… все, что делают люди, меня раздражает… меня тошнит от какой угодно внешности, взглядов и стилей жизни… так что в этом смысле я не могу сказать, что я борюсь за чье-то дело… что я осуществляю чьи-то там мечты или желания, или как ты там сказал… То, что я делаю, я делаю для себя самого. Это я один против всего. Я говорю нет… в том числе и людям, не имеющим отношения к тем институтам, которые я только что назвал.

Петер Нильсен: Но ведь все противники чего-либо имеют то или иное представление о прекрасном на другом конце тоннеля? Об альтернативе?

Симпель: Нет.

Петер Нильсен: Нет?

Симпель: …Я не верю в людей, не понимаешь, что ли? Я не верю, что человечество ждет что-то хорошее. Ну неужели, блин, так трудно понять? Я не думаю, что все стало бы намного лучше, если бы вместо такого говнюка, как ты, до руля дорвался бы и формировал бы мнение народа такой говнюк, как я… у всех идеи отстойные и мертворожденные и жизнь отстойная и мертворожденная все равно…

Петер Нильсен: У всех, да?

Симпель: СЛУШЬ, КОНЧАЙ ВАНЬКУ ВАЛЯТЬ, А? НУ ЖЕ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ! ВСЕ В ГЛУБИНЕ ДУШИ ТУХЛЯКИ! ПОШЕВЕЛИ МОЗГАМИ-ТО!

Петер Нильсен: То есть ты хочешь сказать, что всё в любом случае провалится в тартарары?

Симпель: ДА ТЫ СЛУШАЕШЬ ЧТО Я ГОВОРЮ ИЛИ НЕТ, В КОНЦЕ КОНЦОВ… МЫ УЖЕ В АДУ! НИЧТО НИКОГДА НЕ БУДЕТ ЛУЧШЕ ЧЕМ СЕЙЧАС В ЭТОЙ СРАНОЙ СКАНДИНАВИИ, И ЭТО ЗНАЧИТ ЗНАЕШЬ ЧТО? А? НИЛЬСЕН? ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? ЭТО ЗНАЧИТ ЧТО ЛЮДИ БУДУТ ТАКИМИ ЖЕ НА ХУЙ ТУХЛЯКАМИ И ИМ БУДЕТ ТАК ЖЕ НА ХУЙ ХРЕНОВО КАК БЫ НА ХРЕН ХОРОШО ИМ НИ СТАЛО. МЫ УЖЕ В АДУ! И МЫ НАВСЕГДА ОСТАНЕМСЯ В АДУ!

Зрители: ДАААА!

Симпель: ЗАТКНИТЕСЬ!

Зрители: АААХ!

Симпель: ДА ЗАТКНИТЕСЬ НА ХУЙ!

Петер Нильсен: Ну что скажете, публика?

Зрители: ДАААА!

Петер Нильсен: Да ты бы, Симпель, целое воинство смог сколотить из этих людей…

Симпель: Да уймись… Ни за что, хоть ты мне хуй на голове теши!

Зрители: АААХ!

Петер Нильсен: Что ты скажешь о такой поддержке?

Симпель: …

Петер Нильсен: Послушай публику! Ты, очевидно, не одинок в этом мире..?

Симпель: …

Петер Нильсен: …Ты принят, Симпель? Зрители тебя полюбили! Так как тебе такое приятие? Каково быть принятым народом? Что, если твой проект принимается?

Симпель: …Приятие это дьявольщина…

Петер Нильсен: Дьявольщина?

Симпель: …быть принятым, это все равно что… вечное проклятие. Если тебя приняли, ты проиграл. Ты мертв.

Петер Нильсен: Публика?

Публика: ДАААА!

Примечания

1

Сорванец-негритенок Billie «Buckwheat» Thomas, герой американских фильмов.

2

Любишь смотреть на то, как твой член входит в мой зад и выходит из него? Любишь на это смотреть?

3

С полной отдачей.

4

Йоханнес Иттен (1880–1967) — швейцарский художник и теоретик живописи.

5

Благородный дикарь (фр.)

6

«Я мог бы заключиться в ореховую скорлупу и считать себя королем необъятного пространства» (Гамлет, пер. Кронеберга).

Content

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ ПРОЕКТА ЕБУНТ (За две недели до рабочего совещания)

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ (За день до рабочего совещания)

ПЯТНИЦА, 11 ДЕКАБРЯ (День, когда должно состояться рабочее совещание. С точки зрения Айзенманна)

СРЕДА, 9 ДЕКАБРЯ (За два дня до рабочего совещания)

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ, 19.30, ПЕРЕД ДВОРЦОМ КИНО (За день до рабочего совещания)

ПРОЩАЛЬНАЯ ЗАПИСКА КАТРИНЫ ФЭРЁЙ

ЧЕТВЕРГ, 10 ДЕКАБРЯ, 19.30 (Вернемся во дворец кино)

ПЯТНИЦА, 11 ДЕКАБРЯ, 12.00 (День проведения рабочего совещания)

ТЕМ ЖЕ ДНЕМ, 12.45 (С точки зрения Айзенманна)

У КАСКО НЕЗАДОЛГО ДО РАБОЧЕГО СОВЕЩАНИЯ

У СИМПЕЛЯ ЧУТЬ РАНЬШЕ В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

РЕТРОСПЕКЦИЯ: СИМПЕЛЬ, МОМА-АЙША И ЛОНИЛЬ УТРОМ ТОГО ЖЕ ДНЯ У СЕБЯ ДОМА

НАЗАД К СИМПЕЛЮ

НАФУНИЛЬ

СПИДО

РАБОЧЕЕ СОВЕЩАНИЕ

ЭЙФОРИУМ (Попозже тем же вечером; с точки зрения Каско)

ЁРАН ПЕРДССОН И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ КСАНАКСОМ

СНОВА У СИМПЕЛЯ, МОМА-АЙШИ И ЛОНИЛЯ

СУББОТА, 12 ДЕКАБРЯ, 16.30. В САМОЙ СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ

У СПИДО, 17.00

ПОНЕДЕЛЬНИК, 14 ДЕКАБРЯ. 10.15

ДУХОВНОСТЬ

ВТОРНИК, 15 ДЕКАБРЯ (Дома у Каско)

ПИСЬМО ОТ РИТМЕЕСТЕРА В РУКЕ У ПАПЫ ХАНСА ВТОРНИК, 15 ДЕКАБРЯ

У КАСКО

ВЫПИСКА ПО БАНКОВСКОМУ СЧЕТУ ФАБРИКАНТА МОЮЩИХ СРЕДСТВ ЁРАНА ПЕРДССОНА ОТ 15 ДЕКАБРЯ

СРЕДА, 16 ДЕКАБРЯ (Дома у Симпеля, Мома-Айши и Лониля в 15.00, за час и десять минут до начала праздника елки и окончания четверти)

ОКОНЧАНИЕ ЧЕТВЕРТИ

ЧЕТВЕРГ, 17 ДЕКАБРЯ, 11.00

У СИМПЕЛЯ

ПЯТНИЦА, 18 ДЕКАБРЯ, 8.30

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ, 14.00

СУББОТА, 19 ДЕКАБРЯ

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 20 ДЕКАБРЯ, 17.00 (С точки зрения Айзенманна)

ПОНЕДЕЛЬНИК, 21 ДЕКАБРЯ

КАК ПРОХОДИТ ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ (Неделя перед телевизионным интервью)

ПОНЕДЕЛЬНИК, 28 ДЕКАБРЯ: ТЕЛЕВИЗИОННОЕ ИНТЕРВЬЮ

Примечания