Лойко Сергей Леонидович

ШОК И ТРЕПЕТ. ВОЙНА В ИРАКЕ

Издательство выражает искреннюю признательность редакции «Новой газеты» за помощь в подготовке и выпуске книги.

18 апреля 2002 года

Полубог, отец народа и друг всех детей улыбается в усы, не очень естественно отклоняется, чтобы не забрызгать кровью свой парадный мундир, и легко, словно всю жизнь только этим и занимался, перерезает горло ягненку, которого на всякий случай придерживает краснолицый, глыбообразный офицер охраны в чине бригадира. Генералы и министры подобострастно аплодируют и счастливо смеются.

Саддам подставляет волосатую ладонь с толстыми, короткими пальцами под бьющую темным фонтанчиком кровь, распрямляет свой могучий стан, под звуки национального гимна подходит к парадной двери нового президентского дворца «Эль-Салам» (что по-арабски значит «мир») и, приложив липкую от свежей крови ладонь к блестящей медной панели, одним толчком распахивает дверь в новый дворец, в новый мир, оставляя в истории Ирака еще один кровавый след…

Этот ритуальный кровавый знак на двери по-арабски значит «эрджаа», что переводится на русский как «я еще вернусь».

ЧАСТЬ I.

ПРЕЛЮДИЯ К ВОЙНЕ

Из дневника

23 декабря 2002 года

Я приземляюсь в аэропорту Багдада. Первая надпись, которая бросается в глаза — это «Down USA», на полу в длинном, полутемном коридоре, ведущем в залы аэропорта со взлетного поля.

Сразу же в аэропорту возникает ощущение, будто зрение резко испортилось. Краски все как-то потускнели и поблекли. Словно на глаза надвинули полупрозрачную маску или очки.

Помню, испытал такое же сильное ощущение, только с обратным знаком, когда еще студентом впервые попал за границу, в 1978 году, и сразу в Англию, в Лондон. Тогда, от буйства красок и цветов, мне показалось, будто глаза как-то сами прочистились от пыли и копоти непролазного брежневского совка.

Даже Афганистан и наши бывшие республики и то как-то поколористей, что ли. Нет, это не нищета и не убогость. Это просто почти пальпируемое ощущение полной безнадеги и отрешенности.

Самый долгий в мире паспортный контроль. Перед этим какой-то персонаж всучивает тебе в руки уведомление, что в течение 15 дней ты должен сдать кровь на анализ СПИДа, если ты, конечно, не ребенок и не женщина старше 50 лет.

На таможне можно просидеть всю командировку, если не знать значения слова «Бакшиш» — подарок, взятка. Бакшиш надо дать человекам пяти в военной форме, каждый из которых что-нибудь у тебя проверяет. Один — багаж, другой — деньги, третий — компьютер, четвертый — спутниковый телефон, пятый просто, застенчиво улыбаясь, подводит тебя ко всем этим шакалам. Надо приготовить заранее мелкие доллары, чтобы не разориться на бакшишах. Максимальная ставка взятки в аэропорте — 10 долларов.

На 30 долларов и столько же минут беднее я наконец вышел на такую же блеклую, как внутренности аэропорта, улицу.

Меня встречает в аэропорту мой друг, фотокорреспондент Юрий Козырев. С Юрой очень интересно работать вместе. Мне с ним ужасно везет. В Таджикистане, на Памире, наша машина сорвалась в пропасть. В Афганистане, в Паншере, местные моджахеды нас поставили к стенке. И т. д. Но каждый раз мы оставались целы и невредимы. Я думаю, что это благодаря Юре. Он урожденный везунчик. Но с другой стороны, может быть, наоборот, благодаря Юре все эти катаклизмы обрушивались на мою голову. Похоже, что мы оба остаемся здесь на новую войну, и у меня будет шанс еще раз проверить обе эти теории.

Три часа дня. Все офисы, как и протокольный отдел в Министерстве информации, закрываются в два часа, так что аккредитовываться могу начать только завтра.

Поехали в ресторан на кошмарной машине, такой старой и разбитой, что даже трудно понять, что это за марка. Юрин переводчик Гассан, похожий на голливудских офицеров КГБ, которые на экране пытают Рэмбо и других настоящих парней, немногословен. Если говорит, то только про деньги. Худой как жердь, глаза бегают. Сигареты курит одну за другой. Но он прибрал к рукам весь бизнес по выкачиванию денег из русских журналистов.

Идея простая. Все журналисты аккредитовываются при пресс-центре в Министерстве информации, где официально платят по меньшей мере 250 долларов в день за право пользования своим собственным спутниковым телефоном и за услуги пресс-центра. Пресс-центр, правда, выделяет журналисту переводчика, или, как их называют журналисты, майндера (от англ. minder), главная задача которого — следить за тобой и в ежедневных письменных докладах описывать каждый твой шаг своему начальству. Услуги майндера официально бесплатны. Но все платят им около 50 долларов в день, чтобы те хоть как-то старались помогать в работе.

Гассан гордится тем, что он уговорил своего родственника или близкого знакомого, что в Ираке почти одно и то же, который занимает один из важных постов в Протокольном отделе Мининфо, аккредитовывать русских журналистов бесплатно, как представителей дружественной страны.

Независимо от того, на сколько дней тебе выдали визу в посольстве Ирака в Москве (моя действительна три месяца), каждые десять дней ты должен продлевать ее. Для этого Гассану нужно платить взятку от 250 до 500 долларов за каждые десять дней. Он делится со своим человеком в Протокольном отделе. При этом Гассан сам находит для тебя водителя с машиной и переводчика (обязательно из министерства). Их ставка — 50 долларов в день. Хотя деньги вручаются Гассану, который, по слухам, платит гроши водителям и переводчикам. Схема работает безотказно. Гассан уже купил себе новый дом, а Юра уже торчит здесь 40 дней. А вообще с малыми перерывами с сентября. А война все никак не начнется.

Мы едем в лучший ресторан в городе на улице Арасат, где подают огромное количество закусок, которые даже на вид несъедобны, и курицу, которую, видимо, дня два назад уничтожили горящим напалмом.

Спиртное в ресторанах не подают, даже за деньги. Запиваем все это фирменным багдадским чаем, который подают в маленьких прозрачных стеклянных стаканчиках с золотыми каемочками. Чай состоит наполовину из крутой, кипящей заварки и наполовину из сахара. Юра расплачивается пачкой местных денег непонятного бледного цвета. В пачке около ста бумажек (именно около, а не сто) достоинством 250 динаров каждая с обязательным портретом моложавого Саддама. В обменных пунктах деньги не считают, а взвешивают на весах. Это самая крупная банкнота, которая является по существу единственным ходовым платежным документом. В Багдаде в лавках не говорят: «Дайте мне две тысячи динаров», а говорят: «Дайте мне восемь бумажек». Банкноты меньшего достоинства, а тем более монеты, практически вышли из употребления за ненадобностью. Их можно приобрести только в сувенирных лавках в гостиницах.

До войны с Ираном (1980–1988 гг.) иракский динар был равен трем (!) долларам и тридцати центам США. Теперь за один доллар дают 2300 динаров. Деньги здесь носят не в кошельках, а в черных пластиковых пакетах. Их не считают, а взвешивают на весах.

Почти все русские журналисты (это три телевизионные группы, Юра и теперь я) живут в маленькой уютной гостинице «Flowers Land» в районе Джадрия, в южной части центра города. Как говорит Гассан, это фешенебельный район. На мой взгляд, такой же фешенебельный, как Ташкент 70-х годов, серый, невзрачный и безликий.

У меня уютный, трехкомнатный номер. За 70 долларов в сутки. Есть даже горячая вода, международная телефонная связь и доступ к интернету. Официально ты не можешь бесконтрольно пользоваться электронной почтой. То есть ты можешь выйти в yandex или в yahoo, но доступ к электронной почте для тебя будет закрыт. Ты мог бы использовать свой спутниковый телефон. Но он опечатан, и официально ты должен хранить его в Министерстве информации и пользоваться им только там, да еще и платить за это. Но за отдельную взятку Гассану ты можешь распечатать его и держать в номере. Сотовой связи в Ираке нет.

В Ираке восемь различных спецслужб, которые часто соперничают друг с другом, но дело свое делают и все в стране держат под контролем. Но на такие мелочи они пока закрывают глаза.

В нашей гостинице, в интернет-центре, работает молодой парень, который должен посылать нашу электронную почту через официально разрешенные каналы, т. е. с проверкой ТАМ, ГДЕ НАДО. Однако за небольшой гонорар и человеческое отношение этот чудо-компьютерщик находит новые сайты, где имеется свободный доступ к почте, и создает для нас новые, неподконтрольные адреса.

Для нас с Юрой это очень важно — мы оба тайно работаем на ведущие западные издания. Если нас раскусят, то в лучшем случае выдворят из страны. А в худшем? Не хочется об этом думать в первый день.

Кстати, мой новый адрес оканчивается на burntmail.com, что значит сгоревшая почта. Как-то очень символично, правда? В Ираке приходится забыть о родных и привычных адресах hotmail.com и yandex.ru

До полуночи обсуждаем с Юрой тактику под его идеи и мой виски. В результате Юра принимает виски, а я идеи. Главная идея, с которой я полностью согласен, это дождаться войны и не оказаться вышвырнутым из страны раньше времени за какую-нибудь ошибку или слишком острый материал. Официально мы оба работаем на «Новую газету», и гэбэшники из Министерства информации в любой момент могут это проверить.

Поэтому работать придется очень внимательно и серьезно. Если они обнаружат наши материалы в западной прессе, мы скажем, что это перепечатка из «Новой газеты». Итак, виски выпит. План сверстан. «Новая газета» — единственная газета в России, которая имеет своего человека в Багдаде. Даже двух.

24 декабря

До Министерства информации на машине минут двадцать. Улицы забиты машинами такой степени убитости, что кажется, что все мы едем на свалку.

Это объясняется двумя причинами — во-первых, страшной бедностью абсолютного большинства населения, которое, если имеет работу, то работает в госсекторе со средней зарплатой, не превышающей 5 долларов. Во-вторых, из-за международных санкций долгое время с начала 90-х Ирак не мог ввозить новые автомобили.

Еда правда очень дешевая (для журналистов, особенно западных), а бензин стоит 1 доллар сто литров, но это не спасает общего положения. До войны с Ираном иракский динар был одной из самых дорогих валют на Ближнем Востоке. Зарплаты в динарах практически не изменились, но в долларовом эквиваленте обесценились ужасающе. Отсюда — обнищание абсолютного большинства населения, которое перебивается с хлеба на воду и выживает только благодаря скудным правительственным пайкам.

Министерство информации выглядит как типичное восточнототалитарное министерство правды. Угрюмое прямоугольное здание серого цвета в 10 этажей. Протокольный отдел на 8-м этаже, где на девять постоянно курящих сотрудников приходится один телефон, спаренный с отделом пропаганды партийной литературы и также с другим отделом, название которого остается тайной.

Меня представляют всем сотрудникам. Через десять минут потных рукопожатий и вручения блоков сигарет и бутылок виски начальнику отдела, двум его заместителям и старшему переводчику я заполняю два экземпляра анкеты с тремястами пунктами, а также пишу подробный план того, что я хочу сделать и с кем встретиться за время моего пребывания в стране.

По совету Юры я вношу в список желаемых интервью всех мыслимых руководителей, включая самого Саддама (никто не припомнит, когда он кому-то дал интервью последний раз). В плане среди тем моих возможных публикаций я обозначаю, например, такую тему, как значение женщины и семьи в строительстве светлого иракского будущего.

Все это толстый переводчик по имени Рамез переводит письменно, от руки. Затем это куда-то относится, где перепечатывается, затем несется на подпись самому главному начальнику, великому и ужасному Удэю Эль-Таю, начальнику Пресс-центра и Протокольного отдела. Когда он подпишет, я получу переводчика и смогу работать. Это может случиться не раньше завтрашнего дня.

Что я могу делать сейчас, это встречаться и разговаривать с иностранцами. Их в Багдаде полно. Это всевозможные борцы за мир, дипломаты и инспекторы ООН.

Инспекции ООН — главная тема. Каждый день инспекторы осматривают несколько объектов в столице и провинциях. Журналисты и гэбэшники носятся за ними по пятам. Но то, что они нашли или не нашли, остается тайной за семью печатями. Хуссейну ничего не остается, как, испытывая ежедневные унижения, сотрудничать с инспекторами. Только так можно оттянуть войну.

Директор гостиницы г-н Хайдер в этой связи рассказал старую арабскую сказку про то, как один бедный человек вызвался научить человеческому языку любимого верблюда одного арабского царя. Тот души не чаял в своем верблюде и готов был выложить любые деньги тому, кто обучит верблюда говорить. Так вот, тот самый бедняк сказал, что сможет это сделать, но ему потребуется год для обучения животного. Когда друзья спросили его, зачем он согласился на эту невыполнимую работу, хитрый бедняк сказал, что год — это очень долгий срок. За это время или царь, или верблюд могут умереть, а он тем временем поживет на всем готовом в царском дворце. Хайдер хитро подмигнул и сказал, что эта сказка очень популярна сейчас в стране, лидер которой согласился позволить инспекторам ООН искать у него под кроватью атомную бомбу.

Я отправляюсь в центр города в парочку маленьких гостиниц, где живут борцы за мир, а также в гостиницу, где живут инспектора ООН. Надо начинать работать. В городе сто инспекторов. Не может быть, чтобы хотя бы один из них не хотел дать интервью, анонимное наконец. Надо работать, пока верблюд не сдох.

Посетил рождественскую службу в христианской церкви в центре города. Там собрались американские борцы за мир. Очень разнообразная публика от хиппи до милых добрых стариков и старушек.

Выяснил несколько имен возможных разговорчивых инспекторов.

25 декабря

Получил, наконец, аккредитацию и переводчика с редким именем Мохаммед, который знает девять слов по-немецки и шесть по-английски. Полиглот. Будем работать с тем материалом, который есть.

Во-первых, я хочу встретиться с известным мне политическим аналитиком из Багдадского университета. Могу ли я ему позвонить?

— Нет. Пишите заявление. Мы сами позвоним его начальству и согласуем время и место.

И так во всем. Ты сам ни о чем ни с кем не должен договариваться. Пиши в заявлениях, что ты хочешь. Твои заявления будут долго и мучительно переводиться от руки на арабский. Затем перепечатываться и потом согласовываться в различных кабинетах, затерянных в жерле министерства.

Говорят, в Туркменистане труднее работать. Верится с трудом.

Снимать в городе почти ничего нельзя. На каждом углу портреты и статуи Саддама, но все они расположены рядом или напротив государственных, военных и партийных учреждений, а также многочисленных объектов госбезопасности. Нельзя снимать и фотографировать заводы, фабрики, электростанции и мосты.

Одна российская телегруппа делала стэнд-ап на мосту. После этого за ними целый квартал гнались сотрудники безопасности на нескольких джипах, но наши спрятались в миссии ООН, откуда их вызволяли сотрудники посольства. Пленку пришлось отдать. Группу выслали. Отношение к русским журналистам похужело.

В одном месте в центре города, возле могилы неизвестного солдата, похожей на летающее блюдце размером с хоккейную площадку, на расстоянии метров 500 друг от друга установлены две пары гигантских бетонных рук Саддама со скрещенными саблями. Во время парадов под ними походят солдаты и проезжают танки. И даже при желании мог бы пролететь какой-нибудь местный Чкалов.

Фотографировать можно только одну пару рук и только в одну сторону. Почему, никто не может объяснить. В Ираке вообще мало что объясняют. Нельзя и все. Нигде нельзя фотографировать ни военных, ни полицейских. Единственное исключение — парады.

Я пытался на улице Абу Нуас сфотографировать какую-то полуразвалившуюся скульптурную группу играющих детей. Откуда ни возьмись подлетел здоровенный мужик в черной кожаной куртке, как из под земли вырос. Выхватил фотоаппарат, привычным движением руки вытащил и засветил пленку. Вернул фотоаппарат моему окаменевшему от ужаса майндеру, который целый вечер приходил в себя и благодарил небо, что мы не оказались в тюрьме.

У американских борцов за мир и у других журналистов набрал кучу номеров домашних телефонов различных представителей местной интеллигенции и нескольких аналитиков. Это единственный способ с кем-то встретиться. Люди из министерства еще никогда не организовали никому никакого интервью. Ждать бессмысленно.

Юра уехал. Не мог больше оставаться. Приедет через месяц. Я остался в гостинице один, если не считать телевизионную группу, которая целый день квасит в номере, потому что снимать все равно ничего не дают, а что могли, уже сняли.

Первый раз за три дня почистил ботинки. Мне об этом напомнил переводчик. Жестами объяснил. В Багдаде мусор практически не убирают. Зато на каждом углу чистильщики ботинок. Почти бесплатно. Ты можешь быть очень бедным и жить в какой-нибудь лачуге в старом городе, где помои выливают на улицу, но ботинки у тебя, даже если у них нет подметок, должны быть всегда начищены до блеска. Иногда на улице возникает ощущение, что мужчины все время чистят друг другу ботинки. И город блестит, отражаясь в черном зеркале ботинок. А мусор будут убирать, когда отменят санкции. Не очень понятно, причем здесь санкции, ну ладно.

26 декабря

На улице Эль-Рашид зашел в кафе писателей. Почти обычное кафе, но за маленькими столиками настоящие писатели. А на стене портрет настоящего президента с чашкой кофе в руке.

Абдул Халак, известный иракский прозаик с усами, как у президента, говорит об инспекциях ООН: «Все эти инспекции и возня вокруг них напоминают скучное индийское кино. Хочется встать и уйти из зала. Но проблема в том, что мы не можем этого сделать и должны досмотреть кино до конца. А конец вполне предсказуем: американцы будут бомбить нас независимо от того, найдут инспектора оружие массового уничтожения или нет. Что действительно волнует американцев, это наша нефть и помощь Израилю».

Покинув писателей, устремляюсь по той же улице к дому удивительной женщины Амаль Ходери, 64-летней аристократки, дочери одного из первых сенаторов Ирака. Она хозяйка самого красивого дома в Багдаде, называющегося Бейт аль Ираки — Иракский дом. Это художественный салон, где проходят выставки живописи, народного творчества, музыкальные вечера, где у ее камина собирается цвет интеллигенции Багдада.

Амаль: «Когда американцы узнают нас лучше, они увидят, что мы не едим человечину. Нельзя просто так игнорировать тысячи лет нашей цивилизации. Но я боюсь, что американцы, по крайней мере те из них, что будут отдавать приказ о бомбежках, понятия не имеют о нашей истории и культуре, об их мировом значении. Им просто наплевать».

Дом Амаль был частично разрушен в 1991 году, когда бомбили находящийся неподалеку мост. Амаль истратила все свое состояние на восстановление дома. Она показывает мне дом с высокими сводчатыми потолками и сотнями предметов искусства.

«Мой дом — это моя жизнь, — говорит Амаль на прекрасном английском (образование в лучших английских университетах). — Они однажды уже хотели отнять ее, разбомбив мой дом. Теперь они опять хотят сделать это. Только люди, которые понятия не имеют об истории цивилизации, могут бомбить такой город, как Багдад. Они словно пришельцы с другой планеты».

Наконец-то я нашел того инспектора, которого искал. Я отпустил своего водителя, угрюмого парня по имени Али, который рассказывает Гассану о всех моих перемещениях. Отпустил переводчика. Взял такси. Доехал до армянской церкви. Зашел внутрь. Через пять минут вышел. Поймал другое такси. Доехал до нужной гостиницы. Поднялся пешком на нужный этаж, чтобы портье не мог проследить, на каком этаже я остановился. Итак, пять часов интервью и бутылка калужской «Ржаной» и мир скоро узнает, что нашли и что не нашли инспектора в Ираке.

Глава 1.

ИНСПЕКЦИИ

Инспектора ООН проносятся мимо толпы журналистов в своих белых ооновских джипах и исчезают в утреннем сером тумане, словно призраки — без имени, без национальности, без знаков различия; скрытые, как свидетели обвинения в гангстерском боевике, за тонированными стеклами машин и темных очков. Журналисты быстро отстают, но их место в погоне занимают мощные джипы так называемых правительственных майндеров, или присматривающих, а попросту — местных гэбэшников. Они легко догоняют разбегающиеся по пустыне караванчики инспекторов, и уже через полчаса становится ясно, где именно сегодня будут искать следы ядерного производства, запасы отравляющих газов, споры сибирской язвы.

Это продолжающееся более пяти недель ралли наперегонки с войной укачало, кажется, не только инспекторов, майндеров и журналистов, но и всю мировую общественность.

Сейчас уже с каждым днем становится все более ясно, что США все-таки дадут инспекторам ООН довести дело до конца, а именно — представить первый доклад Совету Безопасности ООН 28 января. Что будет в этом документе, никому из посторонних пока что не должно быть известно, как неизвестны и имена, фамилии и звания самих инспекторов. Но при этом инспектора не перестают быть обыкновенными людьми, которых эта гонка с войной, этот обет молчания, ранние подъемы, изнуряющие перегоны и неумолимое приближение судного дня довели до чувства глубокого разочарования в смысле своей миссии, и они готовы наконец сказать, что «НА СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ У НАС НИ ХРЕНА НЕТ!».

В откровенном и долгом интервью инспектор, который по понятным причинам просил не называть его имени, рассказал о том, как все их усилия опередить иракцев и застать их врасплох ни к чему не приводят.

Инспектор: «Они в этот раз здорово подготовились. Зря времени не теряли. Если четыре года назад они еле поспевали за нами на своих старых драндулетах и лысой резине, то теперь у них и машины лучше — новые «лэндкрузеры», в то время как мы — на четырех-пятилетних «ниссанах патрол». Да и средства связи у них самые современные. Так что вся наша игра в шпионов никого здесь не удивляет».

Инспектора живут в разных гостиницах, встают рано, часов в шесть-семь, едут на инструктаж в отель «Эль-Канал», где располагается багдадская штаб-квартира ЮНМОВИК (Комиссия ООН по мониторингу и инспекциям в Ираке). Там за несколько минут до выезда на объекты старший инспектор в тишине пишет на доске название предприятия, которое предстоит обследовать конкретной группе, и гонки с преследованием начинаются.

Инспектор: «Если нашей целью было поймать их за штаны, то у нас ничего не получилось и не получится. Мы приезжаем на объекты, двери уже услужливо открыты, и комитет по встрече готов ответить на все вопросы. Был, правда, один момент, когда на одном заводе в пятницу — у них это выходной — сторож не мог найти ключи, но в результате все нашлось и скандала не получилось. Мы не нашли ничего. Все как было четыре года назад, так и осталось. Только, может, что передвинули туда-сюда. Да пыли и грязи стало побольше. Все на месте. Ты можешь подозревать их сколько угодно, ты можешь сходить с ума, думая, что они смеются у тебя за спиной, но ты вряд ли сможешь найти черную кошку в темной комнате, особенно когда там ее нет».

И все же кое-что инспектора все-таки обнаружили, а именно: два нарушения резолюции ООН. В одном случае иракцы переплавили, как они утверждают, часть из партии алюминиевых труб, которые они в конце 80-х купили в Италии якобы для производства ракет класса «воздух — земля». Но что-то у них не заладилось, и проект заморозили. А тут война, санкции, инспектора…

Короче, трубы включили в «Приложение 3» как продукт двойного назначения. То есть считалось, что эти трубы можно было использовать в центрифугах на ядерном производстве, хотя этого достоверно никто не смог доказать.

После поспешного отъезда инспекторов в 1998 году, пережив недолгие американские бомбежки, иракцы решили сделать из труб алюминиевый порошок, чтобы использовать в корпусах ракет «земля — воздух». Зачем, мол, пропадать такому дорогому материалу. А ООН не спросили и не поставили в известность, что является нарушением.

Второе нарушение посерьезнее. За последние годы иракцы решили купить новую партию алюминиевых труб с другими спецификациями. Уж больно хотелось им вооружить свои вертолеты новыми ракетами собственного производства. Так ЦРУ и поймало их на попытке произвести закупки через подставные фирмы.

Серьезные, конечно, нарушения, но все-таки недостаточные, чтобы начинать войну.

Инспектор: «Ну, предположим, хотят они использовать эти трубы в атомном производстве, но из одних же труб ничего не сделаешь. Где все остальное? Ну не могли они спрятать целый гигантский проект так, чтобы никто не мог найти. Посмотри, какая у них плоская, открытая любой воздушной разведке страна. Да, есть у них горы на севере, но там курды воюют, да и инфраструктуры подходящей для такого проекта в горах нет».

Сейчас в Ираке работают 110 инспекторов и человек 70 вспомогательного состава. 100 человек ищут следы химического и бактериологического оружия. Десять человек ищут доказательства существования секретной ядерной программы.

Работа тяжелейшая. Иногда отдельные команды проводят до семи проверок в день. А вечером надо еще и подробный отчет писать.

Инспектор: «Если американцы хотят, чтобы мы чего-нибудь нашли, они должны поделиться с нами своими разведывательными данными, о которых они все время говорят. Но они ничего не дают нам. Мы же не полицейские. Мы не можем искать то, о чем не знаем. Мы — инспектора. Мы проверяем наличие того, что в свое время задекларировали иракцы. Пока все на месте. Нового же ничего нет. Мы даже во дворец ходили. Сколько было разговоров об этих дворцах! Ну прошли его насквозь, как школьники в музее, даже в спальню заглянули. И что? Да ничего. Конечно, если Саддам такой сумасшедший, что закопал у себя под кроватью химические снаряды, тогда мы никогда их не найдем».

Накануне Нового года в «Лос-Анджелес таймс» промелькнула информация со ссылкой на источник в администрации Буша, что якобы ЦРУ начало делиться сведениями с инспекторами.

Инспектор: «Не знаю, с кем они чем поделились. Мы как работали, так и работаем. Нам ведь не разрешают ничего говорить. Глупость какая-то. Как только мы уезжаем с объекта, иракцы пускают туда толпу журналистов и им подробно объясняют, куда мы заглядывали, какие вопросы задавали. Продолжая упорно молчать, мы создаем иллюзию, будто мы чего-то нашли, что-то такое узнали. Но я заявляю ответственно: если бы сегодня мы писали доклад, то мы бы написали в нем ноль, зеро».

Иракская ядерная программа, начатая в начале 80-х, поражает воображение. Закупались тысячи тонн оборудования. Для производства соленоидов — а на одном объекте их было 55 штук — гигантских катушек диаметром 4 метра — нужны были гигантские станки, которые стоили полмиллиона долларов штука. На одно только производство этих соленоидов пошли сотни тысяч тонн сверхчистой меди. Они даже свои урановые рудники разрабатывали на северо-западе страны.

Для создания оружейного урана иракцы пошли по пути электронно-магнитного разделения изотопов (EMIS). По масштабам их программу можно было сравнить с индийской или южноафриканской. В одной ядерной программе Ирака были задействованы около 70 больших объектов, разбросанных по всей стране, и сотни маленьких предприятий. Иракцы купили у немцев технологию центрифуг, они покупали металл в Бельгии, Швеции, Японии, станки в Швейцарии, различное оборудование в Германии, Италии, Франции, даже в США покупали отдельные станки. Весь мир помогал Ираку создавать атомную бомбу. Весь мир теперь безуспешно ищет ее следы.

Инспектор: «Нет, производства больше не существует. Большая часть оборудования разрушена, большая часть высокоточных станков сдвинута с места, и на них можно поставить крест. После 1998 года они перетащили кое-что с места на место перед очередными американскими бомбежками, но это не имеет значения. Чем бы ни закончились наши инспекции, уже сейчас можно заключить, что материальной базы для создания системы ядерного оружия у них больше не существует. Спрятать такие объемы в этой стране просто невозможно».

Примерно в таком же положении те, кто ищет химическое и бактериологическое оружие. Химикам проще — речь идет предположительно о сотнях тонн спрятанного где-то оружия. Проще в том смысле, что, скорее всего, ничего найти будет невозможно.

В Ираке за последние 12 лет вообще спрятать в больших объемах невозможно ничего — американские спутники не сводят глаз со всей территории страны. Что же касается биологического оружия, то споры сибирской язвы спрятать можно. Но это все равно что похоронить их. Срок хранения этого продукта весьма и весьма ограничен.

Урановые шахты давно завалены и забетонированы. Похоже, что, даже если не будет войны и санкции снимут, создать настоящую атомную бомбу Ираку не удастся никогда. Инфраструктура разрушена. Обслуживание отсутствует. Средств доставки не существует. Однако сомнения остаются и терзают инспекторов.

Инспектор: «Я все равно никогда до конца не смогу им поверить. Дело в том, что мы не отрубили головы. Я говорю о серьезном научном потенциале страны. Сейчас иракцы предоставили нам списки 500 человек уровня от руководителей проекта до руководителей групп. Если добавить к ним инженеров и квалифицированных рабочих, то это будет около 1500 человек. То есть если Саддам захочет создать примитивное ядерное устройство, чтобы вооружить им каких-нибудь террористов, то для этого достаточно будет купить или украсть килограммов двадцать оружейного плутония — и иракские спецы легко сделают такой заряд в обыкновенной, зачуханной мастерской. Искать же чемодан с 20 килограммами урана или плутония нашими силами бессмысленно. Для этого нам нужна точная информация, если она есть».

Сейчас в Багдаде и во всем мире много говорится о возможности проведения интервью или, проще говоря, допросов ученых из Ирака за границей. В Багдаде такой допрос в нормальных условиях вряд ли возможен. Уже несколько ученых было опрошено. Результата никакого. В декларации ООН правила проведения таких интервью не прописаны жестко, поэтому на всех подобных допросах присутствуют представители Директората национального мониторинга Ирака, а по существу — их спецслужбисты. Попробуйте в таких условиях сказать лишнее слово.

Инспектор: «Я присутствовал на таких интервью. Это зрелище не для слабонервных. Никогда не забуду напряженных лиц этих солидных мужиков с крупными каплями пота на лбу. Бессмысленно думать, что кто-то из них отважится вызваться поехать для интервью за границу. Ему сразу отвернут голову, ему и всей его семье. А семьи у них здесь большие. Целые кланы. Вот весь клан и похоронят. То есть ждать чего-то от этих интервью не приходится.

Некоторым моим коллегам нравится выполнять роль шила в заднице у Саддама. Мне, честно говоря, за двенадцать лет все это порядком надоело. Надоело бесконечное американское давление. Многие инспектора уже сошлись во мнении, что ни хрена у них нет, а если что-то и есть, то мы этого никогда не найдем».

Инспекции продолжаются, но инспектора не обольщаются относительно реакции США на их выводы. Реакция может проявиться в любой день. План свертывания работ и эвакуации уже готов. Эвакуироваться инспектора будут на своих машинах в сторону Иордании и Сирии.

Инспектор: «Мне давно ясно, что надо делать. Нужно снимать санкции, но оставлять систему мониторинга. Убирать Саддама как лидера тоже не очень продуктивно. На его место придет один из его сыновей, а это может быть хуже для всех. А так весь научный потенциал у них на месте. Могут начинать все сначала. Только, похоже, своей бомбы Саддам уже не дождется».

Инспектора не прекращают проверок. Доклад готовится. Американцы перебрасывают войска. В Багдаде все спокойно. Ночью холодно. Днем жарко. Гонки с войной продолжаются.

Из дневника

31 декабря

Дети маршируют по улице Абу Нуас. Они движутся к Миссии ООН с транспарантами «Саддам, мы любим тебя!» и «Саддам — значит мир!» Они как завороженные, все время кричат дурными неживыми голосами просаддамовские лозунги-кричалки. Например: «Своими душами и кровью мы защитим Саддама Хуссейна».

Дети от 4 до 12 лет. Их привезли в автобусах. Около 3000 детей. Одеты нарядно. С цветами, флажками, портретами Саддама и транспарантами. Училки в серых и черных платках бегают вокруг них, поправляют одежду и плакаты. Выстраивают их в правильные ряды и колонны. Выкрикивают первыми ключевые слова кричалок.

Ахмад Али, 12 лет: «Никто не сказал мне идти. Я сам пришел. Я хочу защитить свою страну от Америки. Мы устроим им интифаду, как в Палестине. Ну ладно, я пошел кричать». И пошел. И заорал что было сил: «Долой США!»

Одна девочка несет портрет своей матери в черной рамке. Учительница жестами подзывает журналиста, показывает на траурный портрет:

«Поговорите с ней. Она говорит по-английски».

Девочка со слезами на глазах начинает повторять на ломаном английском за учительницей: «Моя — мама — умерла — от — рака — из-за — санкций».

Через полчаса дошли до штаб-квартиры ООН, которую охраняют иракские полицейские, вооруженные автоматами. Мера, видимо, рассчитанная производить впечатление, будто ООН ощетинилась автоматами против детей.

Дети еще немножко покричали, выпустили двух голубей, которые сели полицейским на каски, и учителя начали загонять их в обратно автобусы.

Маленький толстый мальчик Абдурахман Саад грустно сидит в стороне в кресле-каталке. Заметно оживляется, когда к нему обращается журналист, и говорит на хорошем английском: «Я болен. Я не могу выздороветь из-за санкций».

Подходит его печальный отец Саад Фалк, бывший чиновник министерства нефти и говорит: «Его лечили кубинские врачи. Но они уехали из-за санкций».

Санкции, санкции, санкции. Надо разобраться с ними. Что-то здесь не так.

Впервые в жизни провожу Новый год один. Даже водка в глотку не лезет. А война не начинается. По последним сведениям, начнется в феврале.

Глава 2.

САНКЦИИ

Однажды Абдель Касим, бывший инженер на промышленном предприятии, а теперь мастер по ремонту телевизоров и радиотехники, заметил, что любимица семьи, их веселая и жизнерадостная канарейка, вдруг загрустила и перестала петь. Они поставили клетку на солнечный подоконник, стали давать канарейке еще больше еды, но она упорно молчала. Жена Касима Лина сказала: «Наверное, это из-за санкций». Она хихикнула и посмотрела на мужа и четверых детей. Шутка не удалась. Никто не засмеялся.

Санкции — это сегодня наиболее часто употребляемое в Ираке слово. О санкциях говорят все — от министров в высоких кабинетах до чистильщиков обуви на рынке. Санкциями объясняется все — от отсутствия лекарств до нечистот, затопивших некоторые улицы.

После 12 лет санкций ООН в сочетании с более чем двадцатью годами войн и лишений при полной неспособности или нежелании правительства вкладывать даже минимальные средства в социальный сектор, экономика и инфраструктура Ирака находятся в тяжелейшем положении, а здравоохранение и образование просто пребывают в состоянии клинической смерти.

Около 70 % населения полностью зависят от продпайков, ежемесячно распределяемых правительством за чисто символическую плату в рамках программы «Нефть в обмен на продовольствие», принятой ООН в 1996 году. Не будь этих пайков, большинство иракцев уже умерли бы с голоду.

Талеб Эль-Шейбани, хозяин небольшой аптеки на углу улицы Месаджар в центре Багдада, проработал фармацевтом 25 из своих 52 лет. Большая лысоватая голова и старинные очки в роговой оправе, постоянно сползающие на нос, делают его похожим на старого филина. Эль-Шейбани считает, что хуже санкций может быть только война.

«Мы уже достигли низшей точки падения, если сравнить с тем, что мы имели в 1980 году (время начала восьмилетней войны с Ираном, развязанной Саддамом Хусейном, который единолично правит в Ираке с 1979 года. — С. Л.), — говорит Эль-Шейбани. — О, то были чудесные времена. Моя аптека ломилась от всевозможных лекарств. Если вдруг чего-то не оказывалось, это был стыд и позор для меня, и уж на следующий день я это обязательно доставал».

Лекарства в те времена, как, впрочем, и сейчас, приобретались через Генеральную лекарственную компанию, что-то вроде фармацевтического министерства, и единственный вопрос, который тогда задавали в компании, был: «Что вам угодно?»

«Теперь они не задают никаких вопросов, — говорит Эль-Шейбани. — Нет смысла. Ответ почти всегда один и тот же: у нас этого нет».

Эль-Шейбани утверждает, что за последние 12 лет практически потерял связь с тем, что происходит в мире фармацевтики. Он говорит, что появились целые поколения лекарств, особенно антибиотиков и препаратов для лечения рака, о которых он не имеет даже представления.

Американские эксперты утверждают, что если иракские солдаты примут, например, большую дозу такого антибиотика, как ципрофлоксацин, то это сможет предохранить их от сибирской язвы, если Саддам решится в какой-то момент применить биологическое оружие. В то время как атропин, к примеру, который в обычных условиях применяется как сильнодействующее сердечное средство, может быть использован иракской армией для защиты своей живой силы от воздействия нервно-паралитических газов, возможные запасы которых сейчас и разыскивают инспектора ООН.

Активированный уголь, по утверждению экспертов, также является продуктом двойного назначения и может применяться в технологиях производства химического и ядерного оружия.

В любом случае в аптеке Эль-Шейбани нет ни того, ни другого, ни третьего. Больше половины полок заполнены всякими дешевыми шампунями, кремами для бритья, мылом и пластмассовыми зубными щетками всех цветов и оттенков. Эль-Шейбани говорит, что не видел атропин уже много лет. Как нет у него в продаже и активированного угля, который очень бы пригодился в Ираке, в условиях отсутствия нормально очищенной водопроводной воды и огромной распространенности желудочно-кишечных инфекций, особенно среди детей.

Пока мы беседуем, в аптеку один за другим заходят три покупателя, и все уходят ни с чем. Один из них, Хелал Амран, говорит, что это уже третья аптека сегодня, в которой он пытался купить стугерон для своей 71-летней матери, страдающей от бессонницы и головокружения.

На другом конце города в раковом отделении Центральной детской больницы «Эль-Мансур» на высокой железной койке сидит худенький, как скелетик, мальчик, с большой головой, круглым опухшим лицом, с черными полукружиями под глазами, упершись тонкими палочками рук в такие же тонкие и прозрачные костяшки коленей. Кажется, он вот-вот переломится, как перочинный ножик.

Два дня назад мама на последние деньги привезла двенадцатилетнего Али Турки в Багдад из Кута, что в 120 километрах к югу от столицы. Она надеется, что здесь найдутся лекарства, которых нет у местных врачей, шесть месяцев назад обнаруживших у Али лейкемию.

Но и здесь его матери, Бедрии Виап, пришлось услышать от врачей те же неутешительные слова. Лечение лейкемии, как и других раковых заболеваний, требует строгого выполнения протокола.

«Я заплатила все деньги, которые мы накопили за месяц — 15 000 динаров (6 долларов), — чтобы привести его сюда, — плачет Бедрия. — Но и здесь врачи говорят, что нужен (она читает по складам по бумажке) цитозар, а у них его нет. Что мне теперь делать? Ехать домой или ждать здесь, пока Али не…»

У аптекаря Эль-Шейбани никогда не было цитозара, да, если бы и был, кто бы мог его купить — 120 долларов ампула — в стране, где доктор, который пытается лечить Али, сам получает жалованье, эквивалентное 12 долларам в месяц.

По подсчетам ЮНИСЕФ, Детского фонда ООН, за последние двенадцать лет в Ираке от вполне излечимых в нормальных странах болезней в условиях хронического недоедания, однообразной диеты, загрязнения окружающей среды и отсутствия во многих районах пригодной для питья воды умерли около 500 000 детей в возрасте до 15 лет. Иракские власти называют цифру, втрое превышающую статистику ООН.

Но боль, страдание и запустение не совсем типичная картина для большей части Багдада, да и страны в целом. Люди живут. Некоторые даже ходят на работу. В магазинах продается огромное количество товаров, в основном плохого качества и китайского производства. Фруктовые ларьки завалены апельсинами, бананами и яблоками. Все лопают мороженое. Рестораны и кафе полны народа. Обед на четверых, если вы заказали все меню, стоит 9 долларов. Ужин на двоих, в принципе, почти ничего не стоит. Для любого иностранца, но только не для обычного иракца, который забыл, когда последний раз был в ресторане.

У Ахмада Мохаммеда, владельца маленькой автомастерской, работы всегда по горло. Просто нет отбоя от клиентов, которые в абсолютном большинстве ездят на таких машинах, которые в России моментально оказались бы на свалке, не представляя никакого интереса даже для охотников за запчастями.

«Санкции — это ужасно, — говорит Мохаммед, довольно улыбаясь и совершенно бесполезно вытирая черные от смазки и машинного масла руки о такого же цвета фартук, в котором, похоже, родился не только он, но прожил всю жизнь и его дедушка. — Но в нашем деле именно санкции показали, кто настоящий мастер своего дела, а кто просто так, запчасти привинчивает — и все. Я могу все починить без запчастей. Ну, почти все».

Есть и другая, несоизмеримо более важная область жизни иракцев, которая в условиях жестких санкций переживает настоящий бум. В километре от мастерской Мохаммеда, в центральном и очень престижном районе Эль-Мансур, на огромной площади, огороженной проволочными заграждениями, возводится что-то такое удивительное, огромное и необозримое, что-то просто-таки вавилонского масштаба.

Работа кипит. Рабочие, как муравьи, ползают по крыше одного из минаретов строящейся мечети Эль-Рахман. Эль-Рахман — центральная часть амбициозной президентской программы, принятой еще в середине 90-х, в самый разгар санкций, и называемой «99 Имен Бога», согласно которой в Ираке предполагается построить 99 мечетей по именам Аллаха, самой крупной из которых будет Эль-Рахман: около 80 метров в высоту и 150 метров в диаметре.

Предполагается, что эта мечеть будет самой большой не только в Ираке, но и во всем арабском мире. По размерам и вложениям она значительно превзойдет построенную три года назад на западной окраине Багдада гигантскую мечеть Матерь Всех Битв, на строительство которой, по некоторым сведениям, было затрачено около 7 миллионов долларов и где пораженный посетитель не только может лицезреть минареты, выполненные в форме ствола крупнокалиберного пулемета и ракеты «Скад», но и уникальную копию Корана, написанную кровью самого президента Саддама Хусейна, который, как официально утверждается, в течение трех лет сдал больше двадцати литров своей крови для этой священной миссии.

Около двадцати мечетей в Багдаде и по всей стране уже построены и строятся в рамках этой величественной программы.

«Все должны ясно понимать: здоровье и благосостояние людей не являются приоритетом режима, — говорит один европейский дипломат, базирующийся в Багдаде, который по понятным причинам просил не называть его имени. — Режим в основном сосредоточен на своем собственном выживании. Массовое строительство мечетей в стране, которая обвиняет международные санкции в том, что большинство иракских детей болеют и умирают на почве хронического недоедания, мягко говоря, противоречит подобным заявлениям. Ясно, что для того, чтобы заручиться более явной поддержкой исламского мира, доселе подчеркнуто светский режим Саддама пытается после долгих лет атеистического воздержания вновь влиться в арабский мир, используя как плацдарм религиозный фактор. К тому же усиление религиозных позиций в стране позволит лучше промывать мозги обнищавшему населению».

В теплый пятничный полдень более 700 мужчин снимают обувь и полностью заполняют внутреннее пространство небольшой шиитской мечети Азуйя в центральном районе Багдада Карада. Еще двенадцать лет назад на подобную службу пришли бы от силы четверть сегодняшнего числа молящихся.

«Во времена тягот, войн и санкций люди поворачиваются к религии, — говорит высокий, седой, слепой и очень старый Шейх Фадель, имам мечети Азуйя. — Они знают, что Аллах позаботится о них и защитит их от несправедливости и войны».

Политический аналитик профессор политнаук Багдадского университета Вамид Надми уверяет, что никогда раньше не видел, чтобы так много людей посещали мечети:

«Ирак долгое время был одной из самых продвинутых и светских стран на Ближнем Востоке. Видимо, Аллах стал для многих единственной альтернативой…»

Надми утверждает, что режим санкций не только подтолкнул народ к религии, но и практически размыл весь средний класс иракского общества, обратив его в нищету и спровоцировав массовое бегство из страны.

«Страшной проблемой является то, что наши инженеры, доктора, ученые и педагоги, абсолютное большинство которых работают в государственном секторе, не могут содержать свои семьи на бюджет в 10 долларов в месяц. Многие из них обосновались в соседних Йемене, Иордании, Сирии, где они рады найти работу за 400 долларов в месяц».

В 1978 году 54 % населения Ирака были гордыми представителями среднего класса. Практически все бюджетники — учителя, врачи, инженеры — были средним классом. Средняя зарплата школьного учителя равнялась около 600 динаров в месяц. По тогдашнему курсу это было около 2000 долларов США. Сейчас этот учитель в среднем получает 1000 динаров, но это всего лишь 4 доллара. Что называется: почувствуйте разницу. Система образования и здравоохранения была одной из лучших, если не самой лучшей на Ближнем Востоке. В арабском мире было престижно посылать детей учиться в университеты и институты Багдада. В багдадские клиники приезжали со всего Ближнего Востока, чтобы сделать самые сложные операции.

Город по-настоящему сверкал. Не просто начищенными ботинками, а чистотой и многообразием красок. При том запасе валюты и золота, что имел Ирак в конце семидесятых, правительство без труда могло бы построить виллу для каждой семьи и подарить ей хорошую машину. Но Саддам предпочел войну. Своим неудержимым желанием превратить страну в региональную военную супердержаву Саддам в конце концов довел страну до ручки.

Девятилетняя война с Ираном потребовала колоссальных затрат. Саддам занимал миллиарды у своих соседей, включая Кувейт. И вместо того чтобы отдавать долги, начал новую войну. Тут вмешалось мировое сообщество во главе с США. Последовало военное поражение и тяжелое бремя экономических санкций, что довело страну до разорения. А теперь Саддам и его апологеты, в том числе в России, винят во всем санкции.

Восьмилетний мальчишка подрабатывает тем, что чистит ботинки. Он не умеет ни писать, ни читать и не ходит в школу. Но он знает слово «санкции» и этим все объясняет.

Электричество выключается в Багдаде на два часа в день. Виноваты санкции. Таможенники в Багдадском аэропорту, кажется, не знают ни одного слова даже на своем родном языке, кроме слова «бакшиш» (подарок, взятка). И тут не обошлось без влияния санкций.

«Самое худшее, что сделали санкции с большинством иракцев, — они убили достоинство и гордость нашего народа, который испокон века хранил верность старинным традициям чести кочевников пустынь, — считает аналитик Надми. — Теперь для того, чтобы выжить, люди берут взятки. Коррупция процветает, что было совершенно нехарактерно для нас в 80-е годы».

Фатин Нанна 49 лет. Ей пришлось стать домохозяйкой восемь лет назад, когда она потеряла престижную работу в нефтяной компании из-за режима санкций, как она говорит. Теперь она преимущественно сидит дома.

У Фатин две дочери, 15 и 17 лет, и сын, студент. Муж работает в банке, где получает около 100 долларов в месяц. Для большинства иракцев это бешеные деньги. Но ведь семья Фатин привыкла в прошлом жить на широкую ногу и ни в чем себе не отказывать. Недавно Фатин имела очень серьезный разговор с детьми о жизни и санкциях.

«Мы сошлись в том, что должны забыть о временах счастливого детства, когда детям разрешалось все — дорогие игрушки, фрукты, пирожные, красивая одежда, — говорит Фатин. — Мы договорились жить экономно и скромно, так как санкции могут продлиться еще долго. Пусть санкции. Лишь бы не было войны».

Вот оно, до боли знакомое: лишь бы не было войны.

Все-таки, при всех отличиях, Ирак напоминает сегодня Советский Союз накануне его распада. А до него мы тоже целыми поколениями жили в режиме санкций, пусть и не всегда объявленных, и кляли на чем свет стоит американский империализм.

Но санкции вкупе с другими глубокими причинами сделали свое дело. Коммунистический режим в СССР проржавел «до основанья, а затем» умер. По крайней мере, нам так до последнего времени казалось. В Ираке же пока умирают в основном дети. А с Саддамом и его правительством все в порядке. Может, все-таки подход не тот. Восток все-таки…

Подход не тот. С этим соглашается поэтесса и художница Видад Эль-Орфали, чья элегантная и уютная галерея выходит окнами на грандиозную стройку мечети Эль-Рахман. Эль-Орфали, которая в свои 73 года живет на то, что получает за один доллар, — ежемесячный правительственный паек, состоящий из муки, риса, растительного масла, стирального порошка и мыла, вполне довольна диктатурой Саддама, винит во всем американцев и считает, что мечети надо продолжать строить даже в эти трудные годы.

«Кому-то может показаться, что сейчас не самое подходящее время для подобного строительства, — говорит Эль-Орфали на прекрасном английском. — Но подумайте о перспективе. Как долго можно прокормить народ на деньги, сэкономленные от строительства этой мечети? Ну от силы год. А эта мечеть будет стоять века — как Тадж-Махал».

В четверг посреди улицы Месаджар прямо из колодца городской канализации забил фонтан нефти. Местные жители были потрясены случившимся чудом не меньше полицейских, различных официальных лиц и даже чиновников из министерства нефти, прибывших на место удивительно самооткрывшегося месторождения. Когда владелец аптеки Талеб Эль-Шейбани вышел на улицу на шум толпы, то оказался в нефти по щиколотку.

«Вот видите, мы живем на нефти, — почти кричит Эль-Шейбани. — Но мы не можем пить нефть, мы не можем кормить ею наших детей и лечить нефтью их болезни. Мы даже не можем нормально продавать ее».

Тем временем радиомастер Абдель Касим отнес свою канарейку на прием к ветеринару, который с умным видом сказал Касиму, что канарейка больна, но у него нет нужного лекарства из-за санкций. Тогда Касим отнес канарейку на птичий рынок и показал старику, который всю жизнь разводит и продает птиц. Старик внимательно покрутил птичку, понюхал у нее под хвостом и изрек: «Вы ее перекормили. Вот она и не поет. Наложите на нее санкции. Не кормите хотя бы день».

Так и сделали. В пятницу канарейка весело защебетала. В этот раз вся семья Касима смеялась от души.

Из дневника

2 января 2003 года

Ура! Толстого и ленивого Мохаммеда мне заменили на Самера. Самер очень хороший переводчик. Всегда ходит в костюме и галстуке. А доклады в КГБ о моей деятельности пишет днем во время обеда в моем присутствии. Говорит по-английски через пень колоду, но очень быстро и уверенно, так что создается впечатление, что переводит.

Пока почти все, у кого я брал интервью в Ираке, говорили по-английски лучше, чем мои переводчики.

Вице-премьер Тарик Азиз встретился в гостинице «Эль-Мансур» с группой европейских активистов в защиту мира. Вот что он сказал: «Американцы на самом деле не боятся вымышленной иракской угрозы. Все, что им надо, — это вторгнуться в Ирак, оккупировать его и пустить наши ресурсы на службу американскому империализму».

В Багдаде уже больше тысячи разнообразных борцов за мир. Их число растет как на дрожжах. Для них нет проблемы получить визу. Американским и другим западным журналистам дают визы с большим скрипом. Миротворцы иногда живут в Багдаде месяцами. Редкому журналисту удается продержаться здесь больше 20 дней.

В Багдаде находится представительная делегация Национального Совета церквей США. Они также встречались с Азизом, посещали больницы и школы. Генеральный секретарь Совета Боб Эдгар: «Я оптимист с широко открытыми глазами. Я надеюсь, что войны не будет, но знаки, которые мы видим сегодня в мире и слышим в риторике правительств, указывают на то, что как США, так и Ирак, все больше склоняются к войне».

Тарик Азиз сегодня публично пригласил коммунистов вернуться в Ирак. Коммунистическая партия была уничтожена Саддамом одной из первых, а ее лидеры вынуждены были спасаться от репрессий в эмиграции. (Даже удивительно, что Саддам построил такую абсолютно коммунистическую диктатуру без коммунистов. Странно даже, идешь по городу — все такое коммунистическое вокруг, а коммунистов нет.)

«Наша страна находится в авангарде борьбы с американским империализмом, — сказал Тарик Азиз на пресс-конференции. — Коммунистам пора вернуться домой и присоединиться к борьбе. Мы понимаем, что люди могут делать ошибки. Даже коммунисты».

Надеюсь, коммунисты не сделают роковую ошибку и не вернутся. Им придется все равно выбирать между Саддамом и американцами.

5 января

Удивительно, но в Багдаде совсем нет ощущения, что страна готовится к войне. На улицах нет военных. Или почти нет. Никакой военной техники. Полицейские иногда вооружены автоматами. Еще автоматчиков можно увидеть у входов в многочисленные дворцы Хусейна, у некоторых правительственных зданий и у посольств. Никаких пулеметов, орудий и тем более танков не видно нигде.

У российского посольства, например, стоит солдат, вооруженный автоматом. Но он даже документов не спрашивает. Наверное, видно, что я русский.

Еще одна интересная деталь. Во время войны с Ираном (1980–1988) в иракской армии, при полной мобилизации было более миллиона человек. В 1991 году иракская армия насчитывала, по разным оценкам, от 800 до 900 тысяч солдат. Сейчас до 350 тысяч. Страна на пороге войны. И в то же время молодым людям официально разрешено за деньги не служить в армии или служить неполные сроки. Не полные три года, а год или шесть месяцев. Платить нужно от 700 до 1500 долларов. Конечно, это колоссальные суммы для страны, где средняя зарплата не превышает 6 долларов в месяц. Естественно, все суммы в динарах. Эта мера была введена два года назад и нигде не афишируется.

Программист нашей гостиницы, бойкий и очень полезный молодой человек Мохаммед вчера заплатил в своем районном военкомате 1200 долларов и официально откосил от армии. Если, конечно, не объявят общую мобилизацию. Я видел, как он вез целый мешок (черный полиэтиленовый мешок для мусора) динаров.

Кстати, хорошая идея. Надо по возвращении при случае предложить Путину или на худой конец Иванову (министру обороны) ввести у нас такую же систему. Сразу же появятся деньги на военную реформу. Две трети призывников наверняка заплатят, если не больше. У нас можно и побольше суммы запрашивать. Одним махом и коррупции в военкоматах конец. Классная идея. Циничная, конечно, но не более, чем выборы губернатора или президента.

6 января

Сегодня День Иракской Армии, созданной в 1921 году. Саддам Хусейн обратился к народу по телевидению. Он был одет в гражданский костюм. Текст читал устало и монотонно. В этот день даже не было большого военного парада. Своим внешним видом и отсутствием громкого бряцания сабель Саддам как бы давал понять всему миру, что «мы мирные люди и наш бронепоезд инспектора не смогут найти, как ни стараются».

Однако посреди речи Саддам неожиданно напал на инспекторов и публично обвинил их в шпионаже.

«Инспектора обращаются к служащим (инспектируемых объектов) с вопросами, в которых кроется тайный смысл, — сказала Саддам. — Они уделяют внимание военным базам, объектам разрешенного военного производства и другим подобным вещам. Это почти полностью является разведывательной деятельностью».

Саддам назвал всех своих врагов «друзьями и мерзкими помощниками Сатаны, обитателями ночи и тьмы».

Саддам, как водится, завершил свою речь витиеватыми заклинаниями, смысл которых сводился к тому, что враг будет разбит и победа будет за Ираком.

Странно. Ведь Саддам не клинический идиот, раз ему удалось больше 30 лет быть у власти в такой непростой стране как Ирак (Формально Саддам у власти 24 года, а по существу больше тридцати, так как, будучи вторым человеком в государстве, он на самом деле был первым.) Но ведь он явно нарывается. Он явно теперь хочет войны. Или он, правда, сошел с ума, или у него есть какая-то секретная договоренность с американцами. Очень трудно понять логику его действий.

8 января

Сегодня количество борцов за мир достигло критической массы, и один из них, 73-летний активист из Канады, погиб в автокатастрофе, когда его машина перевернулась на шоссе недалеко от Басры, в 600 километрах к югу от Багдада.

Я должен уехать, иначе через десять дней мне не продлят визу и потом я могу опоздать на войну, которая, по моим расчетам, начнется в конце февраля.

Скачал сегодня пару своих статей из «Лос-Анджелес тайме» отредактировал, вырезал все либеральные и антисаддамовские намеки. Впечатал, что это перевод из «Новой газеты» и отнес в Министерство. Сказали, что очень понравилось, особенно про инспекторов, которые ничего не нашли.

Но ведь они действительно ничего не нашли. Саддам от этого еще более побронзовел.

До свидания, Ирак! До свидания, Министерство Правды!

Словно побывал в прошлом…

Глава 3.

АМЕРИКАНЦЫ В БАГДАДЕ

Американцы уже в Багдаде. Без артподготовки. Без умных бомб. Без единого выстрела. Новая тактика: любовь и сострадание.

Дома, в Америке, многие называют их предателями, в лучшем случае — наивными простаками. Правительство грозится содрать с них штрафы с четырьмя нулями за нарушение законов США. И они не возражают, платят этот штраф, только в эквиваленте иракского динара по довоенному курсу, то есть столько, сколько, по их мнению, действительно стоил бы этот штраф, если бы не было войны.

Кто эти чудаки, которые пытаются своими простыми словами о непротивлении злу насилием остановить неумолимо надвигающуюся войну в Персидском заливе?

Обыкновенные граждане стран антитеррористической коалиции. Их сейчас двадцать семь. Большинство — американцы, есть двое канадцев, новозеландец, ирландка и австралиец. Они живут в трех скромных отелях в центре города (хотя сейчас в Ираке все более чем скромное: жизнь, дома, машины, зарплаты, если они есть; но самое скромное — это цена на бензин: доллар за сто литров!).

Живут в стороне от суеты новой иракской забавы — гибрида пряток, поддавков и салочек одновременно. В роли водящих — журналисты, которые с охотничьим азартом пытаются хоть как-то угадать, кто, куда и с какой целью поедут инспектора ООН. Почуяв добычу, журналисты бросаются в погоню, пытаясь вписаться в этот сумасшедший ритм, разбивая машины вдребезги и пугая прохожих. Многочисленные спецслужбы Ирака не очень уже понимают, что для них важнее: успеть перепрятать то, что уже перепрятывали вчера, или все-таки продолжать неусыпно следовать за всеми журналистами одновременно?

В этих яростных буднях никто не замечает тихих американцев. Никто не слышит их голоса в глуши.

Кэти Келли — невысокая, худенькая, все время весело и немного застенчиво улыбается.

Типичная американка среднего возраста и класса из Чикаго, она уже в семнадцатый раз с 1996 года привозит сюда группы активистов созданного при ее непосредственном участии в Чикаго в 1996 году и располагающегося там же, в ее трехкомнатной квартире, движения «Голоса в глуши».

«Наша цель очень ясная, — тихо и просто говорит Кэти. — Не искать виноватых, а быть совсем рядом с теми, кто страдает больше всех, с самыми несчастными из всех несчастных людей в этой стране».

Что ж, это нетрудно. Таких несчастных в Ираке сейчас хоть пруд пруди. Нет, они не сидят на углах улиц, не ходят толпами за журналистами, прося милостыню, как в Афганистане. Но почти двенадцатилетние санкции и более чем двадцатилетние войны (с Ираном, курдами и коалицией во главе с США) сделали свое дело.

Кэти старается не искать виноватых, но у нее это не очень хорошо получается.

«Да, действительно мир должен узнать правду, какой бы она ни была. Правду о том, действительно ли здесь прячут страшное оружие. Но мир должен узнать и другую правду — о том, почему США, зная о химическом оружии, применявшемся Ираком еще в 80-е годы против Ирана и Курдистана, ничего тогда не делали, чтобы прекратить этот кошмар, а, наоборот, подталкивали Ирак к войне с Ираном».

Достается и ООН. «Что использует ООН, — продолжает Кэти, — чтобы заставить строптивого лидера выполнять резолюции? На протяжении двенадцати лет один и тот же прием — бесконечное наказание, со временем превратившееся в приношение в жертву сотен тысяч невинных детей. Дети в этой стране умирают от недоедания, от дизентерии, от поноса. Смерть от поноса. Что может быть страшнее?

С 1991 года я побывала под десятками бомбежек в Ираке. Но каждый раз делаю над собой усилие и остаюсь с ними под бомбами. Мне страшно. Но я не могу сказать, что я из другой страны, что у меня есть паспорт, и я уезжаю. Нельзя быть вегетарианцем между обедом и ужином, как нельзя быть пацифистом только между войнами. Я остаюсь».

44-летняя медсестра из города Нью-Порт, штат Массачусетс, Кристина Ольсен громким, хорошо поставленным голосом поет свою собственную песню, аккомпанируя себе на гитаре, у входа в печально известное бомбоубежище Эль-Амария на западной окраине Багдада, которое стало братской могилой 408 мирных жителей 13 февраля 1991 года, когда американская крылатая ракета пробила железобетонную крышу убежища и заживо сожгла всех, кто прятался внутри от американских самолетов и ракет. В основном это были женщины и дети. Убежище с тех пор решили не восстанавливать и превратили в музей памяти и скорби.

Старшая сестра Кристины Лори Нейра погибла 11 сентября 2001 года под руинами Мирового торгового центра в Нью-Йорке, и Кристина приехала сюда в составе небольшой группы родственников тех, что погибли в нью-йоркской трагедии. Они члены организации «Мирное завтра для всех».

«Один мир. Одно сердце, — поет Кристина. — И все же нам кажется, что между нами так много преград».

Несколько десятков местных жителей пришли к убежищу, с любопытством разглядывают Кристину и ее друзей и внимательно слушают песню, не понимая ни слова по-английски. В этой группе молчаливых слушателей выделяется высокий, плотный мужчина средних лет, с аккуратной черной бородой, в белой длинной рубахе и красной куфие (мужской национальный платок) на голове. В глазах у него стоят слезы.

52-летний водитель такси Иосиф Вайс Аббас потерял жену, мать и четырех детей, которые сгорели в бомбоубежище Эль-Амария в ту страшную ночь. Иосиф признается, что не понимает ни слова из того, что поет Кристина, но говорит, что понимает ее чувства и разделяет их.

«Я очень тронут тем, что эта женщина приехала сюда издалека, чтобы выразить нам свои соболезнования, — говорит Иосиф. — Я знаю, что она тоже потеряла близкого человека, и это хорошо, что мы сейчас вместе, в тот момент, когда бомбы из ее страны могут опять упасть на нашу деревню».

Иосиф говорит, что думал, что благодаря двухметровым железобетонным стенам и потолку бомбоубежище было самым безопасным местом в деревне во время налетов авиации союзников 12 лет назад. Его жена, мать, три дочери и два сына были так напуганы звуками воздушной сирены и дальних разрывов бомб, что каждую ночь он отвозил их в бомбоубежище. Сам он и двое старших сыновей оставались дома.

«После взрыва мы побежали туда, — вспоминает Иосиф. — Из крыши убежища поднимался огонь и дым. Тяжелые стальные двери заклинило, и мы не сразу смогли их открыть. Когда открыли, почти все были уже мертвы. Сгорели заживо до углей. Мой младший сын — один из немногих, кто выжил, но все его тело было сильно обожжено».

«Понимание — вот ключ, который нужен. Поэтому мы здесь, — говорит Кристина. — Я слушаю этих людей, и мне кажется, в моей душе рождается это понимание, которым я хочу поделиться с другими американцами, когда вернусь домой. Существует гораздо больше вещей, которые объединяют нас, чем тех, которые разделяют».

Поток американских и европейских борцов за мир, которые в эти дни приезжают в Ирак, растет лавинообразно. Иракские власти делают все возможное, чтобы эти энтузиасты не имели проблем с визами, проживанием и транспортировкой. Государственные автобусы всегда наготове, чтобы отвезти активистов на митинг или очередную антивоенную акцию.

Вот из новенького синего автобуса южнокорейского производства вылезает человек сорок молодых борцов за мир из стран центральной Европы. Только что в гостинице «Эль-Мансур» они встречались с вице-премьером Тариком Азизом, а сейчас выразят свой протест перед штаб-квартирой инспекторов ООН, расположенной в гостинице «Эль-Канат» в центре Багдада.

Быстро разворачиваются антивоенные транспаранты. Воздух сотрясают страстные антиамериканские призывы. Особенно усердствует худенький смуглый молодой человек с коротко стриженными черными волосами. Наоравшись вдоволь, он с удовольствием отвечает на вопросы журналиста.

Вахар Кимьйонгур, член Революционного Народно-освободительного фронта Турции, организации, запрещенной в самой Турции и находящейся в черном списке террористических организаций, составленном администрацией США. Вахар охотно рассказывает, как боевики его организации совершили вооруженные нападения на военные базы США в Турции и убили двух и ранили несколько американских военнослужащих.

«Это было в газетах. Одного из убитых американцев звали Юджин Мозелл, — сияя от гордости и улыбаясь во весь рот, говорит Вахар. — Да, да. Мозелл. Через “з” и с двумя “л”. Правильно».

Трудно поверить, что можно так весело и непринужденно рассказывать журналисту о человеке, которого убил. Вахар говорит, что власти Турции разыскивают его через Интерпол. Но он, ни от кого не прячась, живет в Бельгии, где и получил визу в консульстве Ирака. На всю процедуру у него ушло полчаса. Вахар говорит, что должен идти, так как у него сегодня еще очень напряженная программа борьбы за мир.

Прощаясь, турецкий миротворец говорит: «Если Америка начнет свою агрессию против Ирака, мы не останемся в стороне. Мы откроем свой второй фронт у нее в тылу. Они заплатят дорогую цену за свою агрессию».

Миротворцев в Багдаде больше, чем журналистов. Некоторые маленькие гостиницы, в которых они месяцами живут, начинают порой напоминать притоны хиппи. Обросшие молодые люди в каких-то цветастых хитонах, сидящие и лежащие на полу в холле. Гитары. Запах травки.

Миротворцы уже появляются в сообщениях о несчастных случаях. В южном Ираке в дорожной аварии гибнет 73-летний канадец Джордж Веббер, член организации «Команда христианских миротворцев». Двое его американских коллег получают легкие ранения.

Синтия Банас, активистка из Чикаго, говорит о Веббере: «Всю свою жизнь он боролся за мир и погиб в этой борьбе».

Чарльз Литике из Сан-Франциско — герой вьетнамской войны. В 1968 году во время боя в Южном Вьетнаме под обстрелом перенес на своей спине к спасательному вертолету двадцать раненых однополчан, за что был награжден медалью Чести Конгресса, одной из главных наград американской армии. Но, разочаровавшись в политике США в странах третьего мира, герой возвращает свою медаль и становится активистом антивоенного движения. В свои 72 года высокий, с прямой спиной, поджарый и подтянутый Литике обладает достаточным металлом в голосе, чтобы разбудить роту морских пехотинцев после недельных учений. И только профессорские очки немного смягчают типичный портрет вечного американского бунтаря.

«Что это за лабуду нам пытаются впарить про интересы нашей национальной безопасности? Как найдем где-нибудь в мире что-нибудь, что можно хорошо продать, так сразу вспоминаем про национальные интересы. Что-то больше не слышно ничего про наши национальные интересы применительно к Африке. Или больше ничего найти там не можем? А здесь под ногами десять процентов всех мировых запасов нефти. Я не поклонник Саддама и я не приехал сюда его защищать. Но торчу здесь уже больше месяца, а ни от кого ни одного дурного слова про него не слышал. Ну любят они его, эти иракцы, ну и шут с ними, пусть живут с ним. Почему, по какому праву мы должны навязывать им свою демократию? Почему мы должны менять за них их правителей? Демократия не может быть навязана извне. Она должна сама прорасти здесь».

Чарльз аккуратно укладывает в бельевую корзину рождественские свечи, которые он, видно, сам сделал из каких-то подручных материалов (в Ираке много чего нет, а вот этих самых подручных материалов — завались. То ли из-за войны, то ли просто не убирают). Поднимает корзину и вдруг, словно вспомнив что-то, говорит как бы самому себе: «А вообще-то я приехал сюда из-за детей. После того случая во Вьетнаме я долго считал себя героем. А что я, собственно, там делал? Да людей убивал, людей, которые — другие, которые не хотят жить, как мы. Мне часто мерещится такое: грохот, огонь, дым и детский плач. Может, я и убил тех детей. А теперь вот просыпаюсь и возвращаюсь к себе…

Здесь недалеко приют для беспризорных детей-инвалидов. Многие из них даже головы поднять не могут. Я и решил: как начнут бомбить, я пойду к ним и спасу их. Как тогда во Вьетнаме спасал своих друзей, буду спасать здесь своих детей…»

Чарли укладывает корзину со свечками в багажник машины, и мы едем в церковь Святого Рафаэля.

Юсун Джамиль, тринадцатилетний мальчишка, привлечен к воротам церкви вместе с другими пацанами с окрестных дворов звуками необычной музыки и пения. Они столпились гурьбой и, не отрываясь, смотрят на американцев, которых они видят в Багдаде впервые в жизни. Им никто не сказал, но они инстинктивно понимают, что эти странные тети и дяди, стоящие в линию с горящими свечками в руках и поющие во дворе церкви странные песни, и есть те самые ужасные американцы, о которых говорят только плохое везде и всегда.

Юсун отделяется от толпы. Подходит ближе к поющим, поворачивается к друзьям и шепотом кричит, как умеют только дети во всех странах: «Я буду стоять здесь, с ними, все время, и бомба не упадет мне на голову!».

Его друзья просто укатываются со смеху и бегут прочь, в темноту. И Юсун, не оборачиваясь, убегает за ними вслед.

P.S. Из электронной почты, приходящей в США в адрес организации «Голоса в глуши»: «Я готов с вами согласиться и даже поддержать вашу позицию, но только после того, как мы разбомбим Саддама в пыль и клочья или загоним его навсегда в каменный век. Джеймс М.»

Из дневника

3 марта

Хорошо знакомый аэропорт им. Саддама в Багдаде. Называется международным. Раз в неделю рейс из Москвы. Раз в неделю из Парижа. Еще несколько рейсов из арабских стран, ООНовские рейсы. И все.

Как хорошо, что в этот раз мне не нужно брать уведомление-квиток о необходимости сдать кровь на спид. Я уже сдал ее в свой прошлый приезд в январе и получил справку, которая действительна три месяца. Надеюсь до пятого апреля все кончится, т. е. сдохнет или верблюд, или царь и мне не придется вновь сдавать кровь. Помню, как одна американская журналистка сказала, что в первый раз была рада тому, что ей уже 54 года. Женщины могут не сдавать после 50 лет. Поскольку никто из сдающих никакого результата не получил, я думаю, что все это просто хитрая выдумка, чтобы сшибить немножко денег. Анализ стоит 25 долларов. После этого анализа руку неделю не мог поднять. Зато Саддам потихонечку копит на новый дворец, где под кроватью можно будет спрятать баночку с маринованными спорами сибирской язвы.

Итак, пока я рефлексирую насчет борьбы со спидом в Ираке, происходит бесконечное прохождение паспортного контроля. Усатый паспортист механически водит головой слева направо минут двадцать. Потом вдруг спрашивает: русский? Наконец бьет раза четыре печатью с такой силой, что, кажется, у него сейчас отвалятся усы, а у аэропорта поедет крыша. Но все обошлось. Крыша не поехала, а поехали мы с Юрой в не поддающейся идентификации груде металлолома, мимо каких-то, по меткому выражению моего любимого автора Василия Аксенова, развалин новостроек по направлению к гостинице «Флауерз Лэнд», где все знакомые и почти родные. Особенно для Юры, который с небольшими перерывами провел здесь уже полгода.

Хорошая новость. Маффиозо Гассан, который контролировал всех российских корреспондентов, разоблачен и уволен из Министерства информации за коррупцию в рамках операции «Чистые руки». Вместо него коррупцией назначен руководить другой человек — Рамез, еще более неприятный тип. Благодаря российской прессе Гассан купил дом и две машины. Все это он сейчас продает и пытается выехать с семьей в Сирию. Крысы бегут с корабля. Плохой знак. Гассан был не самой тупой крысой. Гассану удалось избежать серьезной кары только потому, что он был родственником человека со связями в «правильном клане».

Новости сообщает мой новый переводчик — Мундер, который по-русски говорит, как Арнольд Шварцнеггер в роли русского копа. Но при этом он застенчивый и грустный. И знаток Пушкина в придачу. Процитировал: «Белеет парус одинокий в тумане…» На этом цитата из Пушкина резко оборвалась, и мы доехали до родной гостиницы. Объятия со всем обслуживающим персоналом. Удары по спине. Чай, т. е. обжигающий губы сахар с примесью заварки. Мы дома. Телефон работает. Электричество с перебоями. Доступ в Интернет тоже.

Американцы бомбят коммуникационные центры на юге, в районе Басры. Багдад заявляет о шести убитых гражданских лицах и 15 раненных. До войны 600 километров. Похоже, мы приехали вовремя.

Из американских источников. В 2001 году авиация союзников нанесла 32 удара по территории Ирака. В 2002 году — 60. В этом году за два месяца уже 27.

Саддам продолжает ворчать и огрызаться время от времени, но в целом сотрудничает с инспекторами ООН. Сегодня уничтожено еще 6 ракет Эль-Самуд, а вообще уже 16 из 120. Эль-Самуд — это последние маломощные, тактические ракеты класс «земля-земля», еще остающиеся в арсенале Саддама. УНМОВИК, комиссия ООН по военным инспекциям в Ираке, утверждает что эти ракеты могут пролетать дальше разрешенного радиуса в 23 мили (около 150 км). Наверное, могут при попутном ветре. Если их будут уничтожать с такой скоростью, то через три недели все ракеты Эль-Самуд кончатся и можно будет с большой долей безопасности вводить танки.

Помощник президента, генерал Амир Саади, сказал сегодня на пресс-конференции в Багдаде, что Ирак в 1991 году уничтожил 400 бомб с биологическим оружием, из них 157 с сибирской язвой, а также полторы тонны газа VX.

На что пресс-секретарь Белого Дома Ари Флейшер сразу же заявил: «Саддам Хусейн сам создал для себя ситуацию, подобную уловке 22 (американское литературное клише, означающее безвыходную ситуацию, созданную комбинацией тупости и бюрократического идиотизма. — С. Л.). Он утверждал, что у него не было этого оружия. Затем он уничтожает то, чего у него никогда не было. Если он соврал, что у него не было этого оружия, как можно верить ему, когда он говорит, что уничтожил его. Откуда мы знаем, что он не врет? Что у него не спрятаны тонны (этого оружия — С. Л.) в песках».

Нет, Саддаму уже не выбраться. Войны не миновать. Пора примерять каску и костюм химической защиты. Каска удобная. А в костюмчике этом умрешь от обезвоживания через полчаса. Неужели придется все это надевать? И что потом? Ползти на кладбище?

4 марта

Поездка в Эль-Фау. Маленький порт на самом юге Ирака, 700 км от Багдада. Час на самолете до Басры, час на машине до Эль-Фау.

До Басры долетаю со своим переводчиком-майндером. В Басре получаю еще одного майндера. В Эль-Фау меня сопровождают уже трое. В их присутствии беру интервью у рыбаков.

И все равно что-то становится ясно. Ясно, что Саддам загнал свою страну за последние 20 лет в такую задницу, что даже если и есть один городок, где не боятся войны с Америкой, то там боятся другой войны. Войны с Ираном. Эль-Фау — единственный город в Ираке, который около двух лет был оккупирован иранской армией и в ходе боев полностью разрушен. Только в боях за Фау с обеих сторон погибло около 100 тысяч солдат.

Для справки. В 1972-м, когда Ирак заявил о национализации нефти, президент США Никсон вступает в заговор с шахом Ирана с целью вооружить иракских курдов. США помещают Ирак в список стран, поддерживающих терроризм. В 1975-м шах Ирана и вице-президент Ирака Саддам достигают договоренности, по которой Ирак отдает Ирану контроль над проливом Шат Эль-Араб. Помощь курдам немедленно прекращается. В 1979-м в Иране происходит фундаменталистская революция. Шах свергнут. Советник Белого Дома по безопасности Бжезинский публично вдохновляет Ирак напасть на Иран и вернуть себе контроль над проливом. В 1980 году начинается восьмилетняя война. В 1982 году США вычеркивают Ирак из списка стран, поддерживающих терроризм.

На юге Ирака все напоминает о той страшной войне. В Басре, административной столице юга Ирака, по всему городу установлено больше сотни статуй иракских военных, указывающих перстами в сторону Ирана, что должно означать, что враг хитер, опасен и не дремлет.

Особенно поражает гигантская, больше десяти метров в высоту, отдаленно напоминающая восточный вариант подвига Георгия Победоносца, скульптурная группа, расположенная на пыльном и оживленном перекрестке недалеко от Басры и изображающая огромную извивающуюся акулу, которую оседлал рубящий ей голову иракский солдат в полном боевом обмундировании, включая каску, со знаменем в одной руке и с абсолютно эклектичным мечом в другой.

Мне, выросшему в бывшем Советском Союзе и резонно полагавшему, что вижу перед собой не что иное, как хоть и замысловатый, но все же явный конец акулы капитализма, популярно объяснили, что злобная и умирающая акула символизирует коварство и жестокость Ирана.

На полпути между Басрой и Кувейтом находится так называемая дорога смерти, вдоль которой в песках застыли многочисленные скелеты иракских танков советского производства, уничтоженных американской авиацией, артиллерией и ракетами во время операции «Буря в пустыне» в 1991 году. В толстенной броне наших танков можно увидеть небольшие отверстия, будто что-то прожгло их насквозь.

Майндеры объясняют, что это и есть действие того самого обедненного урана, который американцы использовали в своих снарядах и который, по утверждению всех политиков и всех врачей в Ираке, является причиной роста раковых заболеваний у населения, преимущественно у детей.

Я честно отработал эту тему в первую поездку. Собрал тонны материала, говорил с больными, их родственниками, десятками врачей, специалистов и экспертов, не только иракских, но и иностранных. Никакой прямой связи между действием depleted uranium и ростом раковых заболеваний я не обнаружил, кроме тонн пропагандистских мифов.

Причину надо, видимо, искать в очень плохом и однообразном питании абсолютного большинства детей, в отсутствии нормальной медицинской помощи и медикаментов, в ужасающей экологической обстановке на всей территории страны.

В Басре, впрочем как и в Багдаде и в других городах, почти не работают очистные сооружения. В Басре нечистоты и мусор вываливаются прямо на улицы и никогда не убираются. Красивейший в прошлом канал с арочными мостиками в центре города превращен в зловонную помойку и сточную канаву.

Короче, я не смог найти доказательств того, что depleted uranium убивает иракских детей. Этих доказательств или нет, или я плохой репортер.

А напишу я про рыбаков, которые живут, как в пещерном веке, и каждый день готовятся к войне не с Америкой, а с Ираном.

США, Иран, курды, шииты, коммунисты — многовато врагов для одной страны, тем более, что если не брать во внимание США и Иран, остальные враги режима, как говорится, враги внутренние и потенциально представляют значительно больше половины населения.

Глава 4.

РЫБАКИ

Во время молитвы Ямаан Аюб, как правило, просит Аллаха о двух вещах: чтобы окончательно не сломался старинный мотор его рыбачьего баркаса и чтобы не было новой войны…

Войны с Ираном…

Недостатка в недругах и врагах у Багдада явно не наблюдается. И пока весь Ирак живет в ожидании теперь почти уже неотвратимого американского вторжения, 58-летнего Ямаана, как и большинство жителей маленького рыбацкого городка Эль-Фау на юге Ирака, больше волнует то, что соседний Иран непременно воспользуется этим и двинет свои войска через реку Шатт-Эль-Араб, образованную слиянием легендарных Тигра и Евфрата и разделяющую две исламские державы, потерявшие, только по официальным данным, около 1 000 000 убитыми с обеих сторон во время войны 1980–1988 годов.

В ходе той затяжной, бессмысленной и разрушительной войны город Эль-Фау в течение двух лет удерживался иранской армией и был обращен в руины. С тех пор его жители, которые, вернувшись на пепелище, отстроили свой город заново, с тревогой вглядываются в даль залива, где в паре километров развевается красно-бело-зеленое знамя Ирана.

Память о той войне укоренилась глубоко. Даже традиционные мозаичные панно и различные монументы, посвященные войне с Ираном, встречаются на местных дорогах так же часто, как статуи и портреты Саддама Хусейна.

Ямаан Аюб застал по возвращении в разрушенный и сожженный Эль-Фау в апреле 1988 года страшную картину: «Они уничтожили все дома, школы, больницы».

Теперь Ямаан боится, что история повторится: «Если американцы нападут на Ирак, они сюда не сунутся. Может быть, сбросят пару бомб, и все. Они полезут на север. И больших неприятностей нам нужно ждать не от американцев, а от Ирана».

Ямаан не одинок в своей уверенности. Другие рыбаки, привезшие свой недельный улов на рынок Эль-Фау, также опасаются возможной агрессии со стороны своего восточного соседа. «В этот раз мы им город не отдадим», — уверяет Дауд Салман. Другие рыбаки тоже вступают в разговор и привычно начинают бить себя в грудь и кричать, что будут сражаться до самой смерти за родного и любимого Саддама.

В 1991-м, во время операции «Буря в пустыне», иранцы уже имели возможность вторгнуться на территорию Ирака, ослабленного ударами США, но тогда удержались от прямой военной агрессии и вместо этого поддержали восстание шиитов, которое было жестоко подавлено элитными частями, преданными Саддаму, в марте того же года. В ходе операции спецназ иракской армии уничтожил предположительно десятки тысяч мятежников и мирных гражданских лиц — в основном шиитов.

Опасность интернационализации возможного конфликта, о которой говорят темные и неграмотные рыбаки на юге страны, разделяют и некоторые аналитики в самом Багдаде.

«Конечно, иранское вмешательство в события на юге в 1991 году можно назвать актом агрессии, — считает доктор Муртада Насан Эль-Накиб, глава кафедры истории в Багдадском университете. — Сейчас по крайней мере две группы оппозиции (шиитской) находятся на территории Ирана и Иран может попытаться вновь извлечь выгоду из этой ситуации».

«Множество катастроф может произойти, если американцы начнут свое вторжение, — предполагает другой аналитик — Вамид Надми, профессор политических наук Багдадского университета. — Иран может решить установить буферную зону в Ираке, чтобы обезопасить себя от соседства с войсками США, и для этого окажет широкую поддержку одной из воюющих шиитских группировок вплоть до прямого вмешательства. В то же время на севере туркам явно не понравится возможность усиления полунезависимого Курдистана, и они тоже вмешаются в конфликт. Таким образом, страна будет ввергнута в море насилия по всем направлениям».

В те тревожные дни 1991 года городу Эль-Фау удалось остаться в стороне от эпицентра восстания, охватившего значительную часть юга страны. Вспоминая кровавые события, рыбаки, сами шииты, отводят взгляды и уныло, словно заученно, бормочут что-то о бандах каких-то преступников, которыми руководили и которых вооружили иранцы где-то там далеко.

Но память возвращается к Ямаану, как только разговор касается его лодки, если ее можно так назвать. Глядишь на баркас Ямаана, и на ум приходят десятки сравнений, вплоть до библейского Ковчега. Но и Ковчег, наверное, выглядел бы по сравнению с ботиком Ямаана как спортивная яхта.

Когда-то давно, в 70-е, Ямаан был владельцем двух лодок с двумя хорошими двигателями. Обе сгорели во время войны. Теперь лодка одна — но какая! Около 15 метров в длину, около 3 метров в ширину, скрипучая посудина была собрана Ямааном из кусков и обломков старых лодок, ее дощатые борта иссушены солнцем и морем до такой степени, что трудно понять, какого они цвета.

«Мой двигатель — как старший член семьи». — С особой нежностью Ямаан демонстрирует свое сокровище: шестицилиндровый, мощностью 120 лошадиных сил немецкий двигатель, такой старый, будто его в свое время оставила в раскаленных аравийских песках отступающая армия гитлеровского генерала Роммеля.

Двигатель работает вместе с русским генератором от «Нивы», подогнанным к нему самым невероятным образом. Даже сам Ямаан не знает, как это получилось, но связка функционирует.

Правда, больше времени приходится тратить на его починку, чем на все остальные заботы, вместе взятые. Двигатель ломается каждый день. «Дело не в деньгах. Из-за санкций их просто не продают. Поэтому когда я возвращаюсь в порт, хожу от одной кучи металлолома к другой, чтобы найти какую-нибудь подходящую железяку. Если двигатель окончательно сломается, я не смогу платить своей команде — и моя семья будет голодать».

Вместе с женой, детьми и внуками семья Ямаана насчитывает 13 человек. До войны с Ираном работы было много и денег хватало на все. Ямаан часто привозил в порт до 300 килограммов рыбы. Сегодня он и его команда из шести человек (двое сыновей и четверо нанятых работников) привезли на рынок около 150 кг рыбы — недельный улов, который они продали за 70 долларов, и выручку разделили на семерых.

Кучки бледно-серых рыбок длиной не больше десяти сантиметров свалены беспорядочно прямо на грязную пристань, словно кто-то опрокинул все несуществующие лотки. Рыбаки и торговцы быстро заключают сделки, ожесточенно жестикулируя и перепрыгивая через кучи рыб. Рыбаки не в силах торговаться — хотят быстрее домой к семьям. Они привычно жалуются на санкции, а также на постоянные преследования и притеснения от иранской и кувейтской береговой охраны: «Три дня назад кувейтские пограничники остановили нашу лодку, забрали весь наш улов и избили нас. Они так себя ведут, будто залив принадлежит им. Им и иранцам».

Тем временем Ямаан и его команда вычищают громадный ящик из-под льда от прилипшей чешуи. В море они всемером спят по очереди в кормовом отсеке трюма, где ничто не предназначено для комфорта. Голые доски с кусками картона, которые используются как матрасы, и несколько старых тонких одеял, засунутых в мешок из-под риса.

Команде приходится экономить на всем, в том числе на еде и воде. «На море мы не можем позволить себе всласть напиться воды, — говорит Ямаан. — Нам не нужно много еды. Все, что нам нужно, — это наша свобода и наша родина. И мы будем сражаться до последнего, если нужно».

Этот упрощенный взгляд на вещи разделяет и губернатор города бригадир Амар Мухаммад, который в апреле 1988 года вводил свой батальон в освобожденный Эль-Фау. Теперь он готовится вновь его защищать.

Сидя в своем просторном кабинете под портретом Саддама, бригадир Мухаммад говорит, что у него есть «отличный» план по защите города на случай иранской интервенции: «В городе и его окрестностях проживают около 100 000 человек. В основном это рыбаки и их семьи. У большинства из них есть оружие. Каждый из них — часть плана. Они будут сражаться как герои».

На вопрос, предусматривает ли его «отличный» план эвакуацию женщин и детей, губернатор ответил: «Нет, женщины и дети остаются здесь. Вместе с мужчинами они будут сражаться за Саддама Хусейна, за партию, за родину».

В таком порядке…

Из дневника

5 марта

Выработал распорядок дня.

7 утра — подъем, пробежка.

8 утра — завтрак: делаю себе кашу и чай из пакетиков (то, что в гостинице подают на завтрак, есть невозможно и даже не стоит описывать. Но Юра ест. Он совершенно стал локальным персонажем).

9 утра — посещение Министерства информации: узнать последние новости, поделиться проектами с коллегами.

10 утра — 3 часа дня — если нет конференций и брифингов, работаю по своему плану, часто вместе с Юрой, если интересы совпадают.

3 часа дня — обед. Самый лучший ресторан — это сирийский ресторан на ул. Арасат. Готовят не быстро, но очень вкусно. Я ем шашлык из курицы. Порции по килограмму. Это самый дорогой ресторан в городе, но обед на 4 человека обходится не больше 20 долларов.

В городе в магазинах полно питьевой воды из Ливана. Пьем только ее. Очень много фруктов, фруктовые ларьки, как в Москве. Выбор побогаче, цены поменьше, а люди, по-моему, те же.

В 6 вечера я отпускаю своего официального переводчика и водителя. Через полчаса приезжает мой секретный водитель и секретный переводчик. Их организовал Мохаммед из отеля. С ними я делаю неофициальные интервью. Пока все проходит гладко. Веду двойную жизнь.

В смысле работы веду тройную жизнь. Два-три радиорепортажа в день для «Эха Москвы». Две статьи в неделю для «Новой газеты». Ежедневный репортинг на английском для «Лос-Анджелес Таймс». Здесь об этом пока еще никто не знает. Плохо работает ихнее КГБ. А может, знают, но у них своих дел по горло, и на фига им этот Неуловимый Джо. Но продолжаю играть в шпиона.

Спать ложусь в 3–4 часа утра. Посыпаюсь без будильника в 6:30.

В городе стало больше военных. Нет, не солдат, а добровольцев партии Баас, одетых в военную форму.

Особых примет военного времени пока не видно. Самое близкое ощущение приближающейся войны я почувствовал именно в нашем посольстве. Первое, что бросилось в глаза в холле посольства, это аккуратно сложенные на лавочке у стены несколько десятков противогазов.

Очень приятный парень — пресс-секретарь нашего посольства Саша Галаджев. Спокойный, тактичный, обаятельный. Говорит, что российских граждан завтра начнут вывозить рейсами МЧС. Не сомневается, что будет война. Многие посольства уже эвакуировались.

Сегодня на улице Палестина был парад внутренних войск. Федаины — смертники в белых костюмах, похожие на наших лыжников из военных фильмов. С автоматами. Видны только рот и глаза. Глазами смотрят куда идти, ртом кричат кричалки типа: «Мать, я прощаюсь с тобой. Веди меня к смерти» и «Мы защищаем пыль и воду Ирака».

Они вышагивают, смешно подбрасывая вверх коленки, как кузнечики (только у тех, конечно, коленки назад). Сейчас они в парадной форме. В бою наденут черные комбинезоны смерти. Их главная задача — умереть. Ну и может быть, немножко пострелять перед смертью. Но умереть обязательно надо на поле боя с оружием в руках — иначе не считается.

Потом прошагали обычные полицейские в зеленой форме с автоматами. Ничего особенного. Потом проехали полицейские на мотоциклах в белых шлемах. Они выглядели как мотоциклисты, которые отстали от президентского кортежа.

Затем конные полицейские с саблями наголо. Потом проехали джипы и пикапы с пулеметами на кабинах и портретами Саддама на ветровых стеклах. Затем пожарники в красно-синей форме, тоже на джипах, с пулеметами на крыше. Пожарники были зачем-то все вооружены до зубов и перетянуты пулеметными лентами. Наверное, они собираются тушить американские танки.

Парады — единственное место, где можно снимать военных без проблем. Народ, ликующий на улицах, в основном состоял из работниц министерства внутренних дел, овиров, паспортных столов и т. д. Остальной народ занимается своими делами — готовится к войне.

Ахмед Латиф, 42 года, держит магазин игрушек на улице Палестина. Говорит, что заготовил нафт (белую нефть) в бочке. Нафт используется для хозяйственных нужд, как заменитель газа. Это такая смесь керосина и низкооктанового бензина. Купил уже массу сухих продуктов, рис, сахар. «Никуда не будем убегать, — говорит Латиф. — Имеем плохой опыт. Дом ограбили в прошлую войну. Если у Аллаха написано, что нам суждено умереть здесь, значит, мы умрем. Мы верим в Аллаха».

У Латифа жена и двое маленьких детей. Никто из них не вышел смотреть парад. Надоело уже. В Ираке военных парадов больше чем во всем СНГ вместе взятом.

6 марта

МЧС организовывает четыре спецрейса начиная с сегодняшнего дня, чтобы вывезти всех российских граждан, работающих в Ираке. А их, по самым минимальным подсчетам, около 700 человек. Представитель посольства Александр Галаджев заявил, что эвакуация — вещь добровольная, но посольство настоятельно рекомендует всем уехать, пока не поздно.

Несколько российских нефтяных компаний, во главе с Зарубежнефтью и Лукойлом имеют контракты с Ираком, держат здесь персонал наготове, чтобы начать качать нефть, как только отменят санкции. Россия также строит два зерновых элеватора. Но самый большой проект — это строительство теплоэлектростанции в Юсифии, 50 км к югу от Багдада.

Этот проект — настоящий строительный coitus interruptus для наших компаний и специалистов. Контракт подписали в 88-м году. Строительство начали в 89-м. В 91-м прервались из-за войны. Потом санкции. Потом с разрешения ООН возобновили строительство в марте 2000-го. Уже готовы были сдать первую очередь, первый котел (из четырех), в этом году в сентябре, и опять облом.

Сейчас на строительстве заняты 438 специалистов, рабочих, инженеров. В основном из России, но есть украинцы и белорусы. Сегодня рейсом МЧС улетают первые 134 из этого проекта.

В зале ожидания аэропорта настроение препаршивейшее. Матерятся. Ругают Буша. И Путину тоже достается. Отъезд, как сказал Галаджев, дело добровольное, «Технопромэкспорт» приказал, и они собрались за 10 часов.

Их можно понять. Ребята получали от 600 до 1000 долларов в месяц. Строили жизненные планы. Многие были здесь с женами. Но жен эвакуировали еще в декабре.

Николай Шубаев, 53 года, машинист башенного крана из Курской области: «Буш разбушевался. Рвет и мечет. Сомнений нет, что будет война. Обидно, такая богатая страна и так бедно живут.

Обидно. Хотел помочь детям купить квартиру. Американцы нас сюда назад не пустят».

Виктор Косенко, 59 лет, мастер по сварке, родом из Грозного: «Арабы плакали, когда прощались с нами. Они понимают: это конец. Это война. И я тоже с ними заплакал. Жалко их стало. Боюсь отпуск затянется надолго. При Советском Союзе американцы бы такого не посмели».

Владислав Саранцев, 65 лет, старший инженер проекта: день рождения завтра: «Вернулся в 2001-м как в другую страну. Обеднели ужасно. Люди стали хмурыми, подавленными, отрешенными. Вторая попытка достроить эту станцию тоже не удалась. Надеюсь, что мы вернемся. Электричество этой стране необходимо. Да, сделал мне папа-Буш подарок на день рождения, нечего сказать. Сынок-Буш не дал мне закончить проект в 91-м, теперь же папа вмешался».

Летят в Москву. В Москве холодрыга. Ни у кого нет теплых вещей. Сразу траты. В России с работой за такие деньги туго, а на Украине и особенно в Белоруссии вообще работы нет, жалуются мужики.

Геннадий Колесников, 37 лет, из Липецкой области, мастер по сварке: «Нельзя нападать на другие страны только потому, что кому-то кажется, что там хреново с демократией. Иракцы сами выбрали себе такого президента. Они его любят. Так пусть и живут с ним».

Лица усталые, злые, бесцветные несмотря на загар. Глаза несчастные, растерянные. Обидел Буш людей. Заступиться некому. Прошли те времена.

Бизнемен Махмуд Саморай: «Жаль, что они уезжают. Нам ехать некуда. Мы остаемся здесь воевать одни».

Саддам Хусейн встречался с кабинетом министров. Репортаж по телевидению. Все в военной форме. Хуссейн сказал: «Если американская администрация примет решение напасть на Ирак, то это будет актом абсолютной глупости».

8 марта

Международный женский день отмечается здесь тоже, но как-то еще вялее, чем у нас. Хилая демонстрация возле миссии ООН. По наводке ребят с телеканала «Московия» едем в одну деревню посмотреть на настроения в крестьянской среде. Конечно, не находим ту деревню. Здесь вообще ничего нельзя найти по чьим-то объяснениям. Конкретный адрес ничего не значит. Название деревни не значит ровным счетом ничего. Таких деревень может быть сотни. И оказывается, что это не название деревни, а название района. Если кого-то спрашиваешь, где вы живете, получишь в ответ название района.

Иракцы в провинциях живут большими семьями в трех-четырех домах, образующих такие небольшие хутора. Так вот надо спрашивать, как называется вот это место, где стоят вот эти ваши дома. Тогда получишь точное название. Но этого названия все равно ни один водитель не знает и никогда этого места не найдет.

Так что мы попали в другую деревню.

Сначала заехали в местную мечеть, где вполне презентабельного вида мулла по имени Доктор Хамед Абдул-Азиз Эль-Шил Хаммад заявил верующим, что «американцы и евреи — это внуки обезьян и свиней» и так далее в таком духе. Речь свелась к тому, что надо воевать до победного конца или умереть на своей земле.

Как же американцы думают тут воевать, если почти все, с кем мы общаемся, готовы умереть? В этом случае, даже если американцы победят, мировое сообщество вынуждено будет обвинить их в массовом убийстве. Надеюсь, что американцы будут умнее и не будут заезжать в деревни, а прямо по дороге поедут в Багдад.

Глава 5.

ДЕРЕВНЯ

Десятки мужчин, в основном крестьян из окрестных деревень уезда Мешахде, что в 35 километрах к северу от Багдада, заполнивших до отказа небольшую мечеть, пришли, чтобы, может быть, в последний раз попросить Аллаха отвести от них войну или, если это уже невозможно, даровать им победу в битве с «американцами и евреями, внуками обезьян и свиней», как образно и неполиткорректно вещает местный мулла.

Для Нахсана Халифы Джамила, крепкого, по-доброму грубоватого мужика, с обязательным немного выпирающим животом — извечным первичным признаком скупого восточного мужества, — победа, о которой говорит мулла, имеет вполне отчетливые и внятные очертания — это победа Нахсана и его семьи над «шайтаноподобными» американцами, которые, не дай бог, сунутся завоевывать их маленький клочок унылой коричнево-серой земли.

«Они придут сюда с севера, и моя задача остановить их здесь и не дать им войти в мою деревню и мой дом, — говорит Нахсан, гордый отец семерых сыновей и двух дочек. — Моя защита — это мой автомат Калашникова и мой бог — Аллах. Партия (местная ячейка правящей партии — по-нашему райком. — С. Л.) обещала мне выдать еще автоматов и патронов до того, как начнется сражение. Мои сыновья и я умрем здесь, но не пропустим американцев».

Такая решимость бороться и не сдаваться со стороны обыкновенного сельского водителя грузовика из деревеньки Абу-Суиль — не просто бравада или спонтанный эмоциональный бред. Боевой энтузиазм сельских масс тщательно контролируется местным райкомом, руководители которого указывают селянам, где копать окопы и когда являться на стрельбы, которые проводятся два раза в неделю под руководством военного инструктора из партийного комитета.

Одетый в новую черную выходную рубаху до пят и красно-белую куфию (традиционный арабский мужской головной убор. — С. Л.), Нахсан довольно улыбается, когда у него появляется возможность продемонстрировать гостям, как его юные отпрыски умеют обращаться с оружием.

12-летний Хатем с румяными от волнения щеками пулей летит в дом и через долю секунды вылетает обратно с семейным сокровищем — АКМ-47, магазин полон и пристегнут. Отец, интуитивно оценив ситуацию, мгновенно разворачивается и, совершив невероятный для своего грузного телосложения прыжок, успевает вовремя выхватить смертельное оружие из рук мальчишки, еще до приземления отсоединяет магазин, опускает предохранитель, перещелкивает затвор, поднимает ствол вверх и, уже твердо стоя на ногах, прячет магазин в бездонный карман рубахи, делает контрольный беззвучный выстрел в небо и возвращает оружие не успевшему понять, что произошло, сыну.

Удивительно, что собравшаяся вокруг толпа из родных и соседей не аплодирует. Привыкли уже, наверное, к такому цирковому спасению детей в условиях надвигающейся войны, то есть неоднократно присутствовали на репетициях этого семейного трюка. По крайней мере, все семеро сыновей Нахсана, от 10 до 18 лет, живы и здоровы, умеют читать, писать и стрелять и готовы защищать родину в составе одной отдельно взятой семьи под руководством по-старшински заботливого отца.

Тем временем Хатем быстрехонько разбирает и собирает автомат, лихо вколачивая крышку на место маленьким, но крепким кулачком, и со знанием дела прицеливается в черно-белую корову, жующую жидкую травку метрах в двадцати от дома. Хатем склоняет голову к прикладу, прищуривает глаз и нажимает на курок. Боек глухо клацает. Корова продолжает свою продуктивную жизнедеятельность. Хатем победно поднимает АКМ над головой и другой рукой делает знак victory. В этот раз толпа из восторженных сестер, теток, братьев и соседских детей радостно кричит и улюлюкает. Широченная улыбка еще не успела сползти с лица Хатема, как его 15-летний брат Луай в приступе ревности выхватывает автомат из рук брата, и шоу идет по второму кругу.

Нахсан оставляет мальчишек с их любимой игрушкой и ведет гостей к свежевырытой квадратной яме три на три метра и глубиной метра полтора неподалеку от их большого одноэтажного кирпичного дома, выкрашенного под цвет глины и поэтому почти незаметного с дороги. В этой яме его семья будет прятаться, когда начнется бомбежка.

«После начала бомбежки партия скажет нам, где копать траншеи для обороны деревни, — говорит Нахсан. — Но скорее всего, каждая семья будет защищать свой собственный дом. Мы будем стрелять, пока не кончатся патроны, а потом мы будем сражаться с врагом кинжалами, камнями и палками».

Нахсан уверен, что патронов у них хватит на неделю боев. Что касается запасов еды и необходимых вещей, семья собирается сражаться, а не отсиживаться в убежище…

Луай заканчивает упражняться с автоматом и, передав его другому брату, подходит к Нахсану, прислоняется с любовью к его руке и говорит, что никто не стреляет из автомата лучше его отца: «Отец сказал мне, что, если его ранят или с ним что-нибудь случится, я должен не обращать внимания, а продолжать стрелять во врагов, пока всех их не убью».

В деревне, разбитой на небольшие, в три-четыре дома, хутора, раскиданные на сотни метров друг от друга, около 150 домов с населением более трех тысяч человек. Сотни из них, мужчины и мальчики, способные держать оружие, тренируются в стрельбе, роют укрытия и готовят себя к последнему и решительному бою, вдохновляемые уездным партийным и религиозным руководством.

Местный мулла доктор Хамед Абдул-Азиз Эль-Шейх Хаммад — чрезвычайно импозантная личность, с безукоризненно подстриженной седоватой бородой, в дорогой серой робе и белом тюрбане с красным околышем. Его громкий, проникнутый неподдельной эмоцией голос наполняет мечеть до самых сводов своей болью, яростью и решимостью и призывает правоверных мусульман из почти двухсот окрестных деревень быть готовыми «превратить свои деревни и дома в неприступные крепости».

«Мы не хотим этой войны, которую нам навязывают, — убеждает меня мулла после проповеди. — Но если нам придется воевать, все будут сражаться — и мужчины, и дети, и женщины. И они не побегут врассыпную. Они превратят свои деревни и дома в крепости, и победа будет за нами по воле Аллаха. Враг будет разбит».

Уволившийся из ВВС в запас по состоянию здоровья, бывший майор, а теперь аспирант-компьютерщик Мухаммад Ибрахим выходит из мечети взволнованным и просветленным. Мухаммад говорит, что у него дома целых десять «Калашниковых», но, к сожалению, — семь дочерей и всего два маленьких сына, одному из которых уже исполнилось десять лет, но он серьезно болен и не может научиться стрелять. Поэтому Мухаммаду пришлось обучать стрельбе жену и двух своих сестер. Кто-то же должен помогать ему защищать дом от американской армии…

И так в каждой деревенской семье. В большом, но обветшалом глиняном доме 77-летнего седого и почти слепого Али Хоммади живут 31 человек, из которых пять сыновей и семь внуков умеют пользоваться оружием. Они также с большой охотой демонстрируют свои боевые навыки, привычно превращая это действо в семейный праздник, в разгар которого жена Али, 64-летняя крупная и внушительная старуха, врезается в толпу внуков, вырывает священное оружие из чьих-то детских рук, вскидывает его над головой и начинает пританцовывать, помогая себе громкими ритмичными завываниями.

«Саддам, Саддам! Твое имя потрясет Америку!» — надрывно причитает Хадер.

Она, однако, не совсем валяет дурака. Хадер в свои годы не забыла, как стрелять из автомата, и готова сражаться наравне с мужчинами: «Если мне не достанется оружия, я буду рвать американцев зубами». И Хадер, к пущей радости своих домочадцев, показывает несколько раз, как именно она будет это делать, кусая свою руку пониже локтя длинными, редкими, кривыми желтыми клыками…

Из дневника

8 марта

Возвращаемся в Багдад в абсолютной темноте. Джип GMC плывет по ровной прямой дороге. У меня перед глазами все время стоит лицо этой старухи, а в голове навязчиво крутится «за что аборигены съели Кука».

11 марта

Сегодня чуть не началась война. Раньше времени. ООНовцы начали использовать самолеты У-2 для осмотра интересующих их объектов с воздуха. Сегодня было два таких полета. По договоренности с иракской стороной УНМОВИК должен был оповестить иракцев заранее о полетах. Почему-то оповестили только о первом полете. А о втором забыли, как сами потом признались. Иракцы подняли в воздух свои истребители-перехватчики. Даже трудно себе представить, что бы было, если бы иракцы сегодня сбили ООНовский самолет, тем более что самолет это американский и пилоты в нем американцы. Но в последний момент удалось этого избежать, а то никаких шансов не было бы остановить войну. Хотя в общем, и так нет никаких шансов. Журналисты сходятся во мнении, что война начнется на следующей неделе.

Количество сотрудников различных гуманитарных миссий в Ираке сократилось с 900 до 200 человек с начала года.

Количество инспекторов ООН уже снизилось со 110 до 71. Журналисты практически теряют интерес к их работе. Всем уже ясно, что они ничего не найдут. Американцы дают понять, что войдут в Ирак независимо от результатов инспекций.

Министерство информации потребовало, чтобы все журналисты, проживающие в маленьких отелях по всему городу, срочно переехали в три центральные гостиницы: «Эль-Рашид», «Эль-Мансур» и «Палестина».

Жить в первых двух во время бомбежек — это самоубийство. Вокруг них расположены основные объекты государственной власти. На всякий случай я бронирую номер в «Эль-Рашид» и «Палестине».

Заплатил залог. Они переписали мои паспортные данные. Гэбэшники будут думать, что я переехал. А я пока остаюсь во «Флауерз Лэнд».

В гостинице «Эль-Рашид» захожу в магазин серебряных и медных изделий и сувениров. Сразу же обращаю внимание на непонятно откуда взявшуюся конную статую Буденного размером с коккер-спаниэля. Литье. Апяписто и кичевато покрашена в бледные цвета.

Спрашиваю, кто такой, сколько стоит. Продавец смотрит в какую-то свою бухгалтерскую книгу и говорит, что это какой-то их древний полководец (при всем желании имени запомнить не смог, даже не пытался. Что-то вроде Хамурапи, только еще длиннее и страшнее) и стоит он 150 долларов.

Открываю ему глаза. Никакой это не ваш древний полководец, а наш, говорю, и не очень древний Семен Буденный. Смотри, говорю, вот шашка у него с одного боку и кобура с маузером с другого, а на груди бинокль. То есть не может он быть древним. Ладно, говорит продавец, не древний, но наш и показывает на усы. Хорошо, что Буденный подробно, хоть и уныло раскрашен. Я указываю на красную звезду на папахе. Ну тут он начал соглашаться. Ладно, наверное, ваш. Кую железо, говорю, что могу заплатить только 50 долларов. Он ни в какую. Говорит, спросит у хозяина. Я оставляю ему свою визитку и говорю, что приду завтра.

12 марта

Первым делом еду в «Эль-Рашид» и захожу в магазинчик. Там уже другой человек, постарше и посолиднее. Наверное, хозяин. Я показываю ему на Буденного и спрашиваю, мол, кто такой и сколько стоит. Тот надевает очки, смотрит в какую-то бумажку и говорит: «Это русский маршал Сталин! 250 долларов». Я объясняю ему про ошибку, но он и слушать ничего не хочет.

Ну что ж, придется подождать. Приду, когда начнут бомбить. Тогда легче будет договориться. Надо спасать перемещенные культурные ценности.

В городе начинают рыть окопы, иногда в самых непонятных местах. То есть роют там, где есть клочки земли. А где все заасфальтировано, устанавливают достаточно декоративные невысокие брустверы из мешков с песком или землей. Все это как-то неубедительно и халтурно, будто те, кто это делают, не совсем понимают, для чего это нужно, или не верят, что это может понадобиться или что до этого вообще дойдет. Все это как-то несерьезно.

Я готовлюсь более серьезно. За последние три дня купил генератор, заготовил десять десятилитровых канистр бензина к нему и пять канистр моторного масла, кучу проводов, переходников, стабилизатор, три машинных аккумулятора, кучу свечек, батареек. Тонны питьевой вода. Джон Данишевский, другой корреспондент «Лос-Анджелес Таймс», фотограф «Лос-Анджелес Таймс» Кэролин Коул, Юра Козырев и я ищем хороший особняк, где мы могли бы укрыться, если ситуация выйдет из-под контроля. Я нахожу один такой хороший дом в районе Карада, недалеко от гостиницы «Палестина». Все соглашаются, что это отличное место. Я нанимаю человека, чтобы он вырыл колодец и установил насос для подачи воды в дом. Ведь водоснабжение прекратится в первую очередь. Отключится вместе с электричеством. Так было в 91-м. Привожу в дом тонны бутилированной питьевой воды. Все надо сделать сейчас. Потом будет поздно. Стоит этот дом 5000 долларов в месяц. Хозяин уезжает за границу. Два этажа. Сад. Генератор. Шесть спален. Водонагреватель. Две ванны. Три туалета. Но все равно не ясно, где будет безопасней во время штурма — одним здесь или вместе с другими журналистами в гостинице. Договариваемся, что произведем оплату сразу за месяц, когда и если решим прятаться здесь. А колодец и запасы в доме не помешают и хозяину.

Главное правильно понять, где должна проходить грань между выживанием и работой. Просто выжить не очень трудно, даже во время уличных боев в Багдаде. Но вот совместить выживание с работой может быть нелегко. Придется чем-то жертвовать в разумных пределах. Но когда рядом с тобой такие бесстрашные отморозки, как Юра Козырев и Джон Данишевский, разумные пределы теряют свои отчетливые очертания.

13 марта

Стекла окон жилых домов, магазинов, учреждений и гостиниц заклеивают клейкой лентой. Широкий упаковочный скотч — самый ходовой товар в магазинах и на рынках. Но он не иссякает. Его можно купить в любом магазине. Иракцы очень хорошие торговцы и тонко чувствуют конъюнктуру. На улицах повсюду можно видеть выставленные огнетушители, водяные насосы.

Я купил три огнетушителя. Четыре пожарных топора разных размеров.

Сегодня правительство Ирака заявило, что подписано соглашение с Ираном об обмене последними пленными той ираноиракской войны. Иран отпускает из своих тюрем и лагерей 941 иракца в обмен на 349 иранцев, отпускаемых из иракских тюрем. Большинство из них военнопленные.

Ночью в центре города можно при желании увидеть длинную очередь в центральный отдел паспортов. Нет, их не выдают ночью. Люди таким образом держат очередь. Журналистам подходить туда, тем более снимать происходящее, строго запрещено. У иракцев нет внутренних паспортов. Их выдают только для выезда за границу. Такая же процедура, как в 70-годы в Советском Союзе.

До прошлого октября выездная пошлина для частного лица равнялась 200 долларов, что делало эту затею бессмысленной для абсолютного большинства населения, у них просто не было денег. В октябре эта мера была отменена в ряду других квазидемократических реформ (амнистия для якобы большинства заключенных, хотя тысячи тысяч семей не дождались своих родных; приглашение оппозиционерам вернуться и обещания разрешить многопартийность).

Теперь паспорта выдают бесплатно, но процедура эта включает бесконечные подписи, согласования, хождение по инстанциям и стояние в длиннющих очередях. На это может уйти от нескольких дней до трех-четырех месяцев. А война вот-вот начнется. В результате все опять кончается взяткой. Размеры от 200 до 300 долларов.

Люди продают машины, дома, чтобы быстро получить паспорта и уехать отсюда куда подальше. В основном едут в Сирию и оттуда уже растекаются по Ближнему Востоку и остальному миру.

Люди без особой паники покупают необходимые вещи в вот-вот закроющихся магазинах: рис, хлеб, керосин, свечи, консервы. В аптеках лекарства: дешевый валиум местного производства, йод, бинты, обезболивающие. В аптеках почти совсем нет импортных лекарств. Все отечественное или сирийское. Очень популярен дешевый сирийский ципрофлоксацин (антибиотик широкого спектра действия). Люди тратят накопления всей жизни, что-то продают.

Роют во дворах ямы, закапывают бочки с бензином и нафтом, обкладывают их сверху мешками с землей. Роют во дворах колодцы. До воды здесь неглубоко, от 5 до 10 метров. Конечно, вода не очень пригодна для питья даже после кипячения, но вода в бутылках очень дорога, и появляется много подделок. Подпольные цеха производят пластиковую посуду. Обычная вода кипятится, охлаждается и разливается в эти бутылки.

Али Абу Абдулла (32 года) зарабатывает тем, что бурит колодцы во дворах частных домов и устанавливает насосы за 35 долларов колодец плюс цена насоса. Очень доволен. Работы невпроворот. Расчитывает до начала войны успеть разбогатеть.

По всему городу роют траншеи. Копают даже ночью. Но как-то лениво и несерьезно. На каждом перекрестке заграждения из мешков с землей. И опять как-то бессмысленно, будто для галочки. Дали указание, вот они и притащили сюда мешки с землей. Плохая декорация для фильма про войну киностудии Довженко.

Очень много людей в военной форме с автоматами и пулеметами. Без погон. Это добровольцы партии Баас. Но они тоже лениво сидят на этих мешках с землей и пьют чай.

Мальчишки как ни в чем не бывало играют в футбол, самый популярный в Ираке вид спорта.

В стране даже есть олимпийский комитет. Руководит им старший сын Хусейна Удэй. Не могу припомнить, чтобы я слышал о какой-нибудь иракской команде или спортсмене, выступающих на международных соревнованиях.

15 марта

Багдад официально объявил о подготовке к войне и переводе страны на военное положение. Саддам своим решением разделил страну на четыре части. Центральная часть включает Багдад и Тикрит, родину Саддама (в 170 километрах к северу от столицы). Командующим центральным районом назначен Кусэй Саддам, младший сын Саддама и его же официальный преемник. Он также командует элитными частями — Специальной республиканской гвардией и просто Республиканской гвардией (это самые боеспособные и подготовленные части) и по крайней мере двумя службами безопасности (в Ираке их по меньшей мере восемь, часто они соперничают друг с другом).

Во главе остальных трех новых образований поставлены другие видные руководители партии и правительства. Все они напрямую подчиняются президенту, премьеру и председателю партии Саддаму Хусейну, который будет лично отдавать приказы об использовании авиации и ракет.

Хуссейн пригласил Бликса (Ханс Бликс, глава УНМОВИК) и Эль-Барадея (глава МАГАТЭ) срочно приехать в Багдад. В понедельник они оба должны сделать доклады на Совете Безопасности ООН.

В Тикрите, откуда родом Саддам, прошла многотысячная демонстрация в поддержку президента. В основном она состояла из студентов и школьников. Они прошли по главной улице города, выкрикивая обычные лозунги, среди которых выделялся один на английском языке: «Bush, Bush, listen well. We all love Saddam Hussein!» (Буш, Буш, слушай внимательно. Мы все любим Саддама Хуссейна!)

Школьник Вад Кадым (17 лет): «Американцы ничего не знают о нашей стране. Многие из них не любят и даже презирают своего собственного президента. И они не могут понять, как мы все любим нашего. В этом городе и во всей стране жизнь умрет, если прекратится жизнь Саддама Хуссейна».

Вад говорит, что они в школе изучают автомат Калашникова. Раз в неделю они ходят на стрельбы и все умеют стрелять. Когда начнется война, им обещали раздать оружие.

На крышах домов и на улицах через каждые пять метров зачем-то расставлены автоматчики с оружием на изготовку.

Один местный художник живописал мне, как он обвяжет своих маленьких детей взрывчаткой и будет швырять их в американцев.

На воротах дворца Саддама в Тикрите удивительная скульптурная композиция. Саддам мчится вдаль на колеснице, в которую запряжены какие-то пегасы. Вместо крыльев у них крылатые ракеты, прикрепленные к колесницам.

По дороге назад обогнал удивительную процессию, состоящую из четырех буддистских монахов в оранжевых халатах с тамбуринами в руках. Они, обливаясь потом (жара днем градусов 30), идут вдоль дороги в сторону Багдада и бьют в тамбурины. За ними медленно едет автобус, в нем около десятка иракцев из службы безопасности. Остановился поговорить. Пузатые усачи из автобуса в топорщащихся темных костюмах деловито проверили мои документы и одежду и потом подпустили к монахам.

Они идут из Самарры (не на Волге, а здесь, в 130 километрах к северу от Багдада) до Багдада. Очень жарко, поэтому проходят 5–6 км в день. Живут они в Багдаде, в гостинице «Палестина»! Каждый день автобус привозит их на то место, где они закончили дневной отрезок пути накануне, и вечером привозит их обратно в Багдад.

Сергей Коростелев (30 лет), буддистский монах с Украины, из Донецка: «Не знаю, что мы будем делать, когда начнется война. Не думаю, что мы останемся здесь. Наша цель — не допустить войны. Мы хотим завершить марш в день, когда истекает американский ультиматум, — 17 марта. Наши тамбурины должны услышать».

Им осталось еще километров тридцать вот так лупить в тамбурины и глотать пыль.

По обеим сторонам дороги из Тикрита в Багдад, через каждые 50 метров, можно видеть свежевырытые блиндажи, окопы, земляные доты и гнезда для орудий и пулеметов. Солдат не видно.

16 марта

Переселяюсь в гостиницу «Палестина». Типичный позднесовковый вонючий (именно вонючий, а не занюханный) интурист. Сервиса никакого. Кухня ужасная (сюда, видимо, в холодном виде доставляют то, что не доели вчера в ресторане на Арасате). Номер на 10-м этаже. Из окна прекрасный вид на реку Тигр, песчаные пляжи на том берегу с военными укреплениями, а за ними в финиковой роще громадный комплекс президентского Дворца Республики с куполом и четырьмя гигантскими головами Саддама по углам. На головы надеты шлемы Салладина, средневекового арабского военачальника, который отвоевал Иерусалим у крестоносцев.

Вся 17-этажная гостиница пропахла бензином. На балконах стоят генераторы и канистры с бензином и моторным маслом. Множество генераторов установлено во внутреннем садике, от них вверх на балконы тянутся лианы проводов. Электричество еще не отключили, но все проверяют готовность.

В гостинице живут в основном журналисты. Но есть и так называемые живые щиты. Это несколько десятков миротворцев, в основном из Европы. Они ночью спят на электростанции, нефтеперегонном заводе, очистных сооружениях и других объектах гражданской инфраструктуры. Они говорят, что Буш знает, что они здесь, и их смерть будет на его совести.

Еще в гостинице живут какие-то тихие иракцы средних лет со своими семьями. Похоже, что это какие-то чиновники среднего звена, которые перебрались сюда из своих опасных районов. Их дома могут быть рядом с резиденциями детей Саддама в Джадрии (один из центральных и респектабельных районов Багдада), которые точно станут мишенями в первые дни войны.

В гостинице поселились десятки гэбэшников из Министерства информации. Удивительно, как в последние дни возросло количество новых людей в пресс-центре. Они чувствуют себя хозяевами и дают всем указания. Я спросил у своего переводчика, кто они такие. Он многозначительно закатил глаза.

И последняя категория здешних постояльцев — это молодые бородачи с томиками Корана и четками в руках, которых я иногда встречаю в лифте и холле гостиницы. Некоторые мои коллеги считают, что это террористы-смертники, чьей задачей является взорвать гостиницу вместе с нами, когда американцы войдут в город.

Веселенькая компания. Какой-то прямо Норд-Ост в кубе. Надо будет разобраться с этими террористами. Если это действительно так, зачем они тогда шляются по отелю и своим радикальным видом пугают народ?

С живыми щитами произошла интересная история. Их неформальным руководителем был некий Кен О’Киф, бывший морской пехотинец США, переквалифицировавшийся по прошествии времени в заядлого борца за мир во всем мире. Так вот несколько дней назад иракцы вытурили Кена и еще нескольких, по их мнению неблагонадежных, щитов из страны. Ахмед, начальник русского отделения в протокольном отделе Министерства информации, у которого мазутом на лбу написано «ГБ», сказал мне по секрету, что Кен под видом миролюба изучал защиту жизненно важных объектов вокруг Багдада.

Живой щит англичанин Эрик Ливай (75 лет) сказал: «Эти люди (Кен и несколько других. — С.Л.) хотели быть живыми щитами в школах и больницах, но иракцы тактично им намекнули, что школы и больницы никто не будет бомбить и что надо быть живыми щитами в более важных местах. Ну они обиделись и уехали».

Короче, Кен исчез без следа на несколько дней и потом материализовался в Амане, Иордания. Миссия закончилась.

В городе в целом никакой паники нет. Вечерами на главных улицах толпы людей. Играет музыка. Кафе и курильни полны молодежи.

Глава 6.

ТИТАНИК

Багдад. Вечер…

Улица Эль-Харфия в центре города в обычный будничный вечер играет и переливается огнями, как Тверская на Рождество. Молодежь, развалясь на уютных диванчиках одного из безалкогольных баров, смотрит MTV. Похоже, что им нет никакого дела до того, что завтра на город могут посыпаться американские бомбы и ракеты.

Повсюду толпы веселых и смеющихся людей. Оркестр и барабаны извещают о чьей-то свадьбе.

Это не Багдад накануне войны, это скорее «Титаник» накануне крушения. Но только все эти счастливые пассажиры уже посмотрели фильм и должны знать финал.

«Это выше моего понимания, — удивляется английский радиорепортер Ричард Энгл. — В любом европейском или американском городе в ситуации объявленной и надвигающейся катастрофы люди должны были бы носиться как очумелые, сметать все с полок магазинов, обивать пороги страховых компаний, продавать акции, дома, машины, рыть бомбоубежища, наспех составлять завещания, бежать из города куда глаза глядят, подхватив под мышки детей, кошек, собак…»

«Может быть, люди в Багдаде, привыкшие к бомбежкам и обстрелам за последние 12 лет, просто не представляют себе, что сейчас их ждет совершенно другая война? — задается вопросом покидающий Багдад европейский дипломат. — До сих пор они видели и слышали только бомбы и ракеты. Теперь им в скором времени предстоит увидеть американские танки и морскую пехоту на улицах их родного города. Они к этому не готовы. Они не могут в это поверить».

Нет, не могут. И багдадский «Титаник» плывет своим курсом. И американский «айсберг» примеряет песочного цвета камуфляж.

Багдад. Утро…

Утром мало что меняется. Аккуратно одетые мальчики и девочки спешат в свои раздельные школы. Потоки машин и автобусов развозят людей на работу. Одетые в черные чадры нищенки рассаживаются, обнимая летаргически спящих чад, у своих дежурных помоек.

Магазины открываются вовремя. В родильных домах пытаются перекричать друг друга новые роженицы и новые младенцы. Все на своих местах и при деле. И только журналисты носятся по городу в поисках паники, которую они с успехом сеют в своих собственным рядах.

Журналисты уже четыре месяца находятся в ожидании почти неизбежной войны, когда они наконец смогут, напялив бронежилеты и каски, выйти в прямой эфир на фоне горящего нефтеперегонного завода или разрушенной электростанции. А пока что они вынуждены обивать пороги Министерства информации, обмениваться слухами, высасывать из пальца сюжеты, следить за тем, в какой гостинице сегодня обосновалась CNN, дабы понять, где надо оказаться в нужный момент.

Им приходится довольствоваться однообразными прессконференциями официальных лиц, не менее унылыми ООНовскими брифингами и хаотичной деятельностью разнообразных борцов за мир, начиная с движения живых щитов и заканчивая буддистскими монахами из российской и украинской глубинки, которые совершают марш мира по пустынным просторам Ирака.

Все это перемежается регулярными выступлениями местных женщин и представителей рабочего класса, сжигающих бесчисленное множество американских и израильских флагов под кричалки: «Саддам, мы отдадим свою кровь за тебя!»

Из подслушанного на пороге гостиницы разговора коллег. «Куда сейчас?» — «Да там возле ООН какие-то типа хиппи, или дети, или еще кто. Ну типа протест». — «Да ну их. Надоели». — «Ну а что еще делать — опять в номер, водку пить?»

Никто из нас, журналистов, не хочет этой войны, и в то же время мы ждем ее, как, может быть, еще ничего не ждали в своей жизни. Мы кажемся единственными, кто в этом городе серьезно готовится к ней.

Покупаем продукты, питьевую воду в гигантских количествах, а также фонарики, батарейки, консервы, сухари, генераторы, канистры с бензином. Сотни номеров во всех гостиницах завалены провизией и предметами выживания, словно мы готовимся к чему-то не менее страшному, чем ленинградская блокада.

Один из нас перекрасил хорошую, легкую и надежную, но опасно зеленую каску в черный цвет. Ему говорят: «В сумерках примут за темно-зеленую (армейскую), и тебе крышка». Он перекрасил ее в небесно-голубой цвет. Доволен страшно. Ему говорят: «Ты что! Иракцы ненавидят ООНовцев. Тебя в ней точно пристрелят». Он не сдается — перекрашивает в белый, а для пущей гарантии сбоку пририсовывает вечным маркером красный крестик. Ему опять: «Где твоя журналистская этика? Кого-нибудь рядом ранят. На тебя надежда. А ты…» В общем, он плюнул. Бросил каску в угол и вернулся в стаю. Без каски.

И все же если при дневном свете вглядеться в «глаза» города и прислушаться к его «сердцу», можно заметить, что какие-то приготовления к войне все-таки идут не только в журналистской среде. На улицах в самых неожиданных местах появились П-образные брустверы из мешков с песком — то ли для того, чтобы прятаться от бомбежек, то ли чтобы отстреливаться.

На окраине рабочего района Хель Эль-Амель, на юго-западе Багдада, группа мужчин во главе с высоким седым партийцем в характерной военной форме без погон без особого рвения роют небольшой окоп и набивают сухой, жесткой земляной крошкой мешки из-под муки. Рядом около ста мальчишек на длинном-предлинном пустыре, между ровными рядами одноэтажных домов и дорогой, гоняют мяч на полуденной жаре. Завидев журналиста, партиец тоже берется за лопату, и труд вдруг приобретает темпы, близкие к ударным.

«Партия сказала нам выкопать здесь 10 таких окопов, на четыре человека каждый, через каждые двести метров, — отчитывается местный партийный активист Аббас Хамза. — И вот мы копаем. Будем копать день и ночь. Здесь жители будут защищать свой район от врага. Мы всем им выдадим автоматы и патроны, когда придет время».

Бывший известный профессиональный футболист, а теперь владелец лавки серебряной утвари на рынке «Сук Эль-Сарай» Халед Хади уверен, что это ужасное время придет в ближайшие дни. Он деловито укладывает в картонные коробки серебряные изделия: чаши, блюда, кубки, сервизы. «Я боюсь не столько бомбежек, сколько Али-Бабы. В 91-м я уже имел горький опыт. Оставил магазин на время бомбежки. Вернулся — все заалибабабили. Теперь отвезу все это домой. А сам пойду на войну».

Явно не собирается воевать бывший работник одного госучреждения. Его недавно уволили по подозрению в коррупции, и имя его не следует называть по известным причинам. Он уже отправил семью в Сирию по паспортам, которые, как он говорит, купил за 200 долларов каждый. Сейчас он ждет, когда ему тоже сделают паспорт, чтобы он успел выехать до войны. Боится, что не успеет.

«Если бесплатно, то можно месяцами ждать, когда тебе выпишут паспорт, — говорит он, кашляя и настороженно озираясь вокруг. — Это хорошо, что меня сейчас выгнали. После войны вернусь, еще лучше работу в новом правительстве получу».

Народ потихоньку выезжает в Сирию и Иорданию. Но пока это только единицы. Они говорят, что едут отдыхать или работать. Массового бегства не наблюдается.

Продавцы многочисленных, но ввиду санкций плохо укомплектованных аптек рассказывают, что народ активно скупает впрок самые дешевые лекарства, в основном антибиотики и антисептики. Но опять же особого паломничества в аптеки не наблюдается. В продовольственных магазинах тоже не видно наплыва покупателей. За хозяйственным мылом, как в сцене начала войны в знаменитом «Иване Чонкине», никто не давится. Во-первых, конечно, у народа туго с деньгами. Во-вторых, что очень важно, в Ираке, даже по признанию международных гуманитарных организаций, существует одна из самых эффективных в мире систем распределения продовольствия.

Каждая семья получила в прошлом месяце продпаек: рис, растительное масло, сахар, муку и т. д. — на четыре месяца вперед на случай войны.

На прошлой неделе начался первый месяц мусульманского календаря Муххарам, все готовятся к Ашуре — дню памяти мученика Хусейна, внука пророка Магомета. Тысячи мужчин и одетых в черное женщин с детьми на руках заполняют внутренний двор мечети Имам Эль-Кадум на севере Багдада. Герой Хусейн погиб сотни лет назад вместе со своими верными воинами в неравной битве с превосходящим их в тысячи раз противником.

Мужчины заходят внутрь мечети. Женщины сидят небольшими черными группками на каменной площади вокруг. Может быть, они уже скорбят по будущим безвинным жертвам… Неподвижные черные фигурки с сонными младенцами на руках. Никакой паники. Скорбь.

6 часов утра. Я бегу, нарезая скучные круги, пытаясь не задремать, по безлюдной, прохладной палубе спящего, но не прекращающего своего движения «Титаника». «Титаник» медленно выплывает из черной, как нефть, арабской ночи и устремляется к горизонту, где под холодным утренним солнцем покачивается на зыбучем песке безжалостный айсберг в маскхалате цвета хаки.

«Ах ты палуба — палуба, ты меня раскачай, и печаль мою, палуба, расколи о причал».

Из дневника

17 марта

Сегодня, в понедельник, закрылись школы, институты. Закрылись банки и прочие госучреждения. У всех каникулы и отпуска неопределенной продолжительности. Многие, у кого есть возможность, отправляют своих жен и детей за город, к родственникам в деревню. В Багдаде уже никто не верит, что войну можно остановить.

Кто только ни приезжал в Багдад за последние дни. Из наших: Примаков, Селезнев, Зюганов. И даже Анпилов с Епископом Магаданским. Примаков говорил с Хусейном полчаса. Селезнев — час. Зюганов — три часа. Из достоверных источников известно, что Примаков предложил Хусейну покинуть Ирак под гарантии безопасности. Толку никакого. Хусейн хочет войны. Он знает что-то такое, чего не знаем мы.

Звонят из российского посольства, говорят, что во вторник, в два часа дня, улетает последний самолет на Москву. Всем журналистам настоятельно рекомендовано покинуть Ирак. Наши телевизионщики долго совещаются между собой. Если уезжать, то всем вместе. Долгие переговоры с Москвой по спутниковым телефонам, прямо здесь, на улице, у входа в Мининфо. Вроде бы достигают консенсуса, что надо уезжать. Но в последний момент один из центральных каналов решает оставить свою группу. В результате остаются все.

«Конечно, по-хорошему, надо уезжать, — угрюмо говорит один наш телекорреспондент. — Но наши основные конкуренты остаются. Если я уеду, мне, конечно, слова не скажут, но на карьере можно поставить крест. Все будут помнить, что я уехал, а N. остался. А вообще, это, конечно, полный п-ц. Всем нам п-ц».

С этими проникновенными словами он пошел делать бодрый антиамериканский стэнд-ап на крышу пристройки второго этажа министерства, откуда торчит куча спутниковых тарелок, как из огромной посудомоечной машины.

Ходят упорные слухи, что министерство разбомбят в первый же день. Слухи эти распускают американцы. Значит, это почти правда. Их обо всех рисках предупреждают источники из Пентагона.

В другой нашей телевизионной группе бунт на корабле. Журналист решает остаться, а оператор и звукооператор решают уезжать. Самый страшный индикатор — это то, что Бруно из EBU (Европейская трансляционная компания) сворачивает свои пожитки, антенны и оборудование. Бруно говорит на всех языках мира, он был на всех войнах за последние двадцать лет и знает что делает.

Наступает момент истины. Момент больших решений для многих из нас. Уезжает больше половины журналистского корпуса.

Я пытаюсь подойти к проблеме разумно и не поддаваться панике, но, когда все вокруг тебя бегут, становится не по себе. Разговариваю с Юрой. Сходимся в том, что мы приехали сюда именно на войну. Иначе зачем вообще было ехать. Мы остаемся.

Поговорил с одним из ужасных бородачей, что остановились в нашей гостинице и наводят на всех ужас. Умед Эль-Уад (26 лет) приехал из Иордании. Он не скрывает, что будет воевать за дело ислама.

«Багдад — это последний бастион борьбы с американским империализмом. Здесь будет решающая битва. Мы умрем или победим», — говорит Умед на хорошем английском языке.

О Господи, опять эта готовность умереть. Она меня просто достала. Хотя если так много людей вокруг меня готовится умереть, мои шансы на выживание должны непременно расти.

Умед говорит, что он и его друг будут жить в гостинице, пока им не определят место в армии, и тогда они уедут на войну.

Звоню своему человеку в инспекции ООН. Он сейчас в Мосуле. На севере. Он говорит, все ООНовцы покинут Ирак не позднее вторника. Во вторник будет последний ООНовский рейс из Багдада на Кипр. Сказал, что похлопочет за меня. Не надо, говорю, уже похлопотали.

Все. ООН в Ираке больше нет.

В голове шумят басы: «Вставай, страна огромная…»

18 марта

Буш дал Саддаму 48 часов, чтобы тот сложил свои полномочия и покинул Ирак. 250 000 тысяч американских и английских солдат находятся на южных и западных границах Ирака.

На крышах зданий в Багдаде появляются пулеметы и орудия ПВО. Магазины почти все закрылись. Неделю назад доллар стоил 2300 динаров. Теперь 3000. Но обменники почти все закрыты.

Открыто несколько магазинов, где продаются сумки и чемоданы. Идет бойкая торговля. Чем больше размер, тем быстрее покупают.

В Багдаде на автозаправках гигантские очереди. Если бы у нас была такая цена на бензин — 1 (один!) доллар 100 литров — очереди тоже были бы не меньше. Но здесь причина другая — война на пороге. Надо запастись бензином, чтобы хватило до сирийской или иорданской границы, на всякий случай. Из-за этого на многих улицах (где есть автозаправки) пробки в любое время дня.

Саддам Хусейн появился в телевизоре в военной форме и отверг ультиматум Буша.

Министр иностранных дел Наджи Сабри дал прессконференцию и в свою очередь потребовал отставки Буша и Блэра. Наджи Сабри: «Это мистер Буш должен уехать в ссылку. Он представляет угрозу всему миру».

Министр не жалел эпитетов для Буша и Блэра. Самыми безобидными выражениями были «лжецы и военные преступники».

Сотни журналистов покидают Багдад. Один мой знакомый, очень амбициозный западный журналист, который так рвался сюда, находится в истерике. Эта война должна была стать его звездным часом. С его талантом и напором Пулитцер был ему обеспечен. Но он вдруг сломался.

«Я не могу спать. Я не могу ни о чем думать, кроме своих детей. Я не могу, не могу, не могу!» — кричит он. Бросает все и уезжает, оставив мне ключи от своей комнаты. Он не знает, успеет ли он доехать до Амана (900 км), до того как упадут бомбы.

Да, в какой-то момент становится опасней уезжать, чем оставаться. Тут надо ловить момент.

Я отдам его номер переводчику, и тот всегда будет под рукой.

Открываю его номер. На полу валяются различные приспособления, помогающие выжить при любой катастрофе, и толстенный учебник на английском, где для идиотов объясняют, как выжить во время войн и катаклизмов, ядерных и химических атак. Я знаю, что он прошел целый специальный курс выживания. Он был просто профи. Занимался йогой каждое утро.

Листаю учебник. Останавливаю взгляд на оглавлении. Раздел «Критические ситуации». Смерть коллеги. Самоубийство коллеги. И т. д. Да уж. Тут одно оглавление может довести человека до истерики.

Ладно, чукча не читатель, чукча писатель. Бросаю искусство выживать в мусорное ведро, упаковываю его фантастически легкий и удобный химический костюм в пакет, валяющийся неподалеку, и вешаю его на крючок рядом с дверью, чтоб был под рукой. Вот теперь у меня есть костюм, в котором можно и нужно выживать, а не только ползти на кладбище или весной рыбу ловить.

Звоню жене и говорю, что опоздал на самолет. Она всхлипывает в трубку. Я рассказываю ей историю про конную статую маршала Сталина. Начинает смеяться сквозь слезы. Звоню сыну. Ему 23 года. У него дрожит голос. Он просит, чтобы я уехал. Я объясняю ему, что уже поздно, самолет улетел и поезд ушел, и прошу его позвонить маме. Звоню на «Эхо», делаю бойкий, проникнутый здоровым оптимизмом репортаж о том, как Багдад может вскорости превратиться в Сталинград и что все здесь хотят умереть как можно скорее. Проглатываю стакан виски и берусь за перо.

Глава 7.

ЖИВЫЕ БОМБЫ

Сейчас, когда вы читаете эти строки, американские бомбы и ракеты, возможно, уже падают на Багдад. Как предсказывают многие западные аналитики, обстрелы могут продолжаться беспрерывно в течение трех-четырех дней. Затем американская военная машина беспрепятственно докатит до Багдада, не встречая сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны деморализованной и частично уничтоженной иракской армии. Но события могут начать развиваться непредсказуемо, когда, по образному выражению президента Саддама Хусейна, «монголы будут у ворот» (монголы захватили Багдад в XIII веке).

А пока что на родине Саддама, в Тикрите, молоденький худенький солдатик в нелепо сидящей форме с трудом делает четыре отжимания на раскаленном плацу напротив казармы, расположенной как раз позади здания городской администрации Тикрита. Сержант разрешает новобранцам отдохнуть, а сам устраивается поспать в теньке под забором. Молоденького солдата зовут Мухаммед Абдулла Халаф. С худой птичьей шеей он в свои 21 год выглядит не старше шестнадцати. Едва отдышавшись, Мухаммед признается, что его цель — отдать свою жизнь за Саддама.

«Другие мои четыре брата тоже служат в армии. Мы все так и сказали матери, чтобы не ждала нас живыми, когда начнется война. Мы умрем как настоящие федаины. В нашем городе все федаины. Недаром это город Саддама».

Сержант, проснувшись, вдруг что-то рявкает, и Мухаммед, спотыкаясь и поддерживая рукой большую, не по размеру, шапку, тяжело бежит в сторону казармы. Как-то не хочется думать, что жить ему осталось не так долго…

«Иракский солдат может лежать в луже неделю, пить из нее и есть немытые финики, — видимо, имея в виду подобных Мухаммедов, говорит один из немногих европейских послов, решивших оставаться в Багдаде до конца. — И ему ничего не сделается, потому что у него в животе давно живут такие же бактерии, что и в этой луже. А американцы будут задыхаться в своих танках, даже несмотря на кондиционеры».

Посол также проявил осведомленность в том, что американцы, расквартированные в Кувейте, уже жалуются на песок, что приносят начавшиеся бури в их миски с супом.

«А что будет дальше? — вопрошает посол. — Здесь не Кувейт. Иракцы будут воевать на своей земле. Здесь все будет по-другому. И фанатизм здесь ни при чем».

«Наш единственный шанс изменить расклад сил — это заставить противника ввязаться в уличные бои лицом к лицу, — убеждает меня Абу Иман, 26-летний боец республиканской гвардии, которой лично руководит сын президента Кусэй Саддам Хусейн. — Только так, борясь за каждый дом и квартал, мы сможем остановить противника и нанести ему максимальные потери. Американцы готовы воевать, но они не готовы нести потери в отличие от нас».

И даже самим американцам не совсем ясно, что будет, когда их войска войдут в город. Будут ли их встречать как освободителей от тирании или же будут обливать кипящей смолой с крыш и забрасывать гранатами из окон.

«Когда речь заходит об этом, иракцев очень трудно вызвать на откровенность, но у меня сложилось такое ощущение, что большинство попрячется по домам и будет ждать, когда все закончится, — считает другой европейский дипломат, все еще остающийся в Багдаде. — Большинство безумно устало от такой нищенской жизни под санкциями. Я думаю, в глубине души они с нетерпением ждут, когда режим рухнет и можно будет начать нормальную жизнь».

Дипломат предположил, что все укрепления из мешков с песком, возводимые в городе возле госучреждений и партийных комитетов, предназначены вовсе не для обороны от американцев, а для защиты от внутреннего врага — значительной части шиитского большинства, которое вновь, как в марте 91-го года, может восстать против власти, возглавляемой лидерами — выходцами из суннитской среды.

Тогда, в марте 1991 года, на юге страны произошло восстание радикальных шиитов. К восстанию также примкнули некоторые части отступающей из Кувейта армии. Восставшие срывали портреты Саддама и буквально линчевали не успевших скрыться партийных активистов.

Такой урок Хусейн и партия не забыли. В Багдаде тоже есть шиитские кварталы — так называемый Саддам-Сити, а попросту — трущобы с грязными улочками и убогими домами. Здесь вокруг партийного комитета возведены серьезные заграждения из мешков с песком и постоянно дежурят вооруженные автоматчики. Партия вряд ли здесь решится раздавать оружие всем напропалую.

Ведь даже в родном городе Саддама Тикрите многотысячная демонстрация в поддержку президента почему-то проходила под дулами автоматов. Солдаты стояли почти на каждой крыше и через каждый десяток метров на тротуарах по обе стороны главной улицы.

И люди проявляли еще большую готовность отдать жизнь за родного Саддама Хусейна. Один из демонстрантов, художник Абдель Керим, поклялся превратить своих шестерых малолетних детей в живые бомбы, если американцы войдут в город. «Я обвяжу детей гранатами и брошу их под американские танки, а потом брошусь в гущу американских солдат и взорву себя сам».

А американцам, наверное, все-таки стоит прислушаться к предупреждению потомственного багдадского инженера Кусея: «Сколько лет СССР жил под властью кровавого тирана? Сталин погубил миллионы своих собственных сограждан. Но когда пришла большая война, люди объединились вокруг него и сражались как одержимые».

Кусей полагает, что тоже самое может случиться и в его стране: «Чтобы сражаться до конца за свою родину, необязательно любить Саддама. Американцы не представляют, на что они нарываются. Стоит им захотеть пообедать где-нибудь, их пища будет отравлена. Стоит им повернуться спиной к кому-нибудь, и им в спину всадят нож».

Собственно говоря, иракским лидерам остается рассчитывать только на это — на отчаянный героизм народа.

День близится к закату. Аббас Маараж, 65-летний садовник и продавец цветов в районе Джадрия в центре Багдада, печально поливает маленький садик. Его бизнес кончился — люди больше не покупают цветы. Аббас садится на большой пустой керамический горшок и тихо говорит: «Время цветов ушло. Пришло время бомб».

А недалеко от сада Аббаса, в кафе писателей на улице Эль-Рашид, поэт Али Халач читает друзьям свои новые стихи:

Я хотел увидеть мир.

Но паспорт мне для этого не нужен.

Я увидел весь мир отраженным в застрявшем в больничной

стене

Осколке от бомбы…

Писатели кивают головами, улыбаются. А со стены кафе по-отечески улыбается Саддам. В военной форме. С чашкой кофе в руке.

Для справки

Теоретически 250 тысячам американских и британских военных будет противостоять 400-тысячная армия Ирака, а когда дело дойдет до Багдада, в бой могут вступить наиболее подготовленные и тренированные части республиканской гвардии и специальной республиканской гвардии общей численностью до 60 тысяч элитных бойцов.

Также ожидается, что в боях примут участие до 40 тысяч активных членов правящей партии Баас. Режим надеется и на 40 тысяч так называемых федаинов-смертников, готовых бросаться под танки с гранатами в руках и взрывать себя вместе с врагом в ближнем бою.

Существует еще добровольческая армия Эль-Кутц, состоящая из десятков тысяч вооруженных людей, многие из которых имеют за плечами опыт войны с Ираном. Нужно учитывать и десятки тысяч полицейских…

Да и «мирные жители» будут представлять серьезную опасность — в каждом деревенском доме есть оружие, и партийные ячейки продолжают вооружать население, включая детей от десяти лет.

Естественно, что американцы и англичане будут иметь абсолютное преимущество в самолетах и другой технике. У Ирака, правда, есть около 2600 старых советских танков и примерно 2100 артиллерийских орудий, но, скорее всего, все это будет уничтожено в первые часы войны, включая зенитное вооружение и сотни ракетных установок класса «земля-земля».

Возможно, у Ирака где-то все еще припрятано и несколько десятков ракет «Скад», способных нести химическое и бактериологическое оружие, и Саддам мог бы при желании нанести удар по Израилю и по расположению военных баз США в Кувейте. Но в 1991 году, во время операции «Буря в пустыне», Багдад не решился на подобный шаг.

Одним словом, иракские военные уповают на скорейшее прямое соприкосновение с врагом как на единственную возможность нанести ему ощутимые потери.

ЧАСТЬ II.

ВОЙНА

Из дневника

19 марта

Из Министерства информации выносят сотни компьютеров, грузят в машины и увозят. Странно. Я там ни одного компьютера не видел раньше. Наверное, они были в каких-то секретных отделах, и гэбэшники просто валяли ваньку и притворялись более сирыми и убогими, чем они есть на самом деле, для отвода глаз.

Последние телевизионщики демонтируют свое оборудование с балкона второго этажа. Все это переезжает на крышу второго этажа гостиницы «Палестина».

Совершил одну из самых страшных ошибок в своей жизни. Перед тем как отправиться из министерства в гостиницу, послал водителя и переводчика поменять 100 баксов на всякий случай. Их нет и нет.

Уже все свалили из министерства. Ни души не осталось. На улице ни одной машины. Даже такси не поймать. А я все торчу здесь. Вот-вот прилетят самолеты и сбросят бомбы.

От стресса у меня пошел камень из почки. Срочно надо в туалет. Побежал в туалет на первом этаже флигеля рядом с основным зданием. С силой захлопнул кабинку. По-моему, камень вышел сразу же. Вот что страх делает с людьми. У меня раньше выходили камни пару раз. И всегда это сопровождалось многочасовыми мучениями. А тут раз и все.

Начинаю поворачивать ручку замка, а ее заело. Дверь открывается на себя. Дергаю за ручку, что есть силы, и отрываю ее. Бью ногой в дверь. Бесполезно. Толстенная дубовая дверь. Маленькое зарешеченное окошечко выходит во внутренний двор, где стоят генераторы. Начинаю орать в него как сумасшедший. Никакой реакции. Там никого нет. Все ушли. Все сбежали. Министерство разбомбят, и я приму мученическую смерть на толчке. И никто не узнает, где могилка моя.

Никогда, никогда, никогда больше не зайду в общественный туалет.

Что делать? У меня нет ни одного металлического предмета. Эх, как я был подготовлен. У меня целых четыре пожарных топора. Три в комнате, один в машине. Опять ору, теперь уже в сторону двери. Никакого ответа. Там никого нет. И никого больше не будет. И ничего больше не будет.

Опускаю крышку унитаза, сажусь на него и начинаю думать. А чего тут думать? Кроме жалости к себе и раздражения никакие мысли в голову не лезут. Остается ждать, что или меня найдут, или меня здесь похоронит бомба, или я умру от голода. В бачке полно воды, так что с жаждой я справлюсь, но пока потерплю. Эх, зачем я выкинул учебник по выживанию! Там наверняка была глава «Пять Советов, Как Себя Вести, Если Вы Застряли в Сортире Перед Самым Началом Операции «Шок и Трепет».

Короче, так я просидел час или полтора, вспоминая всю свою жизнь и прося прощения за все свои грехи. Вдруг услышал чьи-то шаги. Кто-то разговаривает на заднем дворике. Я начал орать диким голосом. Два здоровенных иракца сломали дверь через пять минут, и я вылетел на свободу. Все мои страхи улетучились, и я перестал бояться войны. Все самое страшное было уже позади. Впереди была только работа, подвиги и слава.

Какое счастье, что эти ребята вернулись за генератором. Первый раз за все время я восхищался местными жителями. Я даже помог им погрузить генератор в пикап. Они не понимают, что спасли мне жизнь. Они думают, что просто сломался замок и они выломали дверь. Они люди прямого действия и не рефлексируют по пустякам.

На город в это время опустилась желтая пелена песчаной бури, принесенной ветром из пустыни.

Тут как раз подъезжает моя машина. Они, наверное, в Иорданию ездили деньги менять, но это меня уже не волнует. Забыл написать, что у меня уже неделю новая машина. Джип «Шевроле Джи Эм Си». На войне нужна новая, вездеходная машина. Водитель, правда, похож на Шамиля Басаева и все время молчит. Но мне уже на все наплевать. Я больше ничего не боюсь.

Делаем круг почета по городу. Город словно вымер. В гражданском смысле. Ни одной женщины. Даже мальчишки исчезли с пустырей со своими ободранными мячами. Одни суровые, пузатые, усатые мужики. В дурацкого фисташкового цвета робах без опознавательных знаков. Стоят на каждом углу. Сидят и лежат на мешках с песком. Пьют чай и ждут американцев.

В телевизионной группе одного из наших центральных каналов бунт подавлен. Оператор и звукооператор, которые вчера решили уехать, сегодня согласились остаться при условии, что поедут ночевать в посольство. Говорят, там отличное бомбоубежище.

20 марта

Война началась в 5:30 утра. Сирена зазвучала ровно в пять. Но почти никто не спал в эту ночь.

Вечером накануне я совершил обмен комнат в «Палестине» без помощи маклера. Обменял две комнаты на 10-м и 13-м этажах на три: на 8-м, 6-м и 4-м.

Сам перебрался в комнату на четвертом этаже. Здесь будет спальня и кабинет. На 8-м будет склад. Перетащил туда генератор, бензин и всякие запасы воды и продовольствия. Юра живет на 10-м этаже.

На шестом может жить переводчик. Во всех комнатах снял со стен застекленные репродукции в рамах и аккуратно положил их под кровати. Заклеил оконные стекла широким скотчем в несколько слоев крест-накрест. Заклеил зеркало в ванной на четвертом и шестом крест-накрест. Положил один топор в прихожую, один под кровать. Один в машине. Один у Юры. Вторую кровать поставил на бок, вплотную к моей. От прямого попадания не спасет, а от битого стекла и даже металлических осколков спасти может. Вставил заглушку в дно ванны. Наполнил ванну водой. То же самое сделал в двух других комнатах. Надел бронежилет, который выменял у Юры на каску. Так получилось, что у Юры было два жилета, а у меня две каски. Надел каску. Надел сумку с противогазом. Попробовал надеть противогаз на голову — перебор. На темной лестнице долбанешься, костей не соберешь и войны не дождешься.

Я поднялся на 12-й этаж. На этом этаже никто не живет. Во всех номерах этого этажа когда-то начали ремонт, да и забросили все. Все равно война. Грязь и разруха. Можно снимать последствия войны хоть сейчас. Выломал топориком дверь в торцевую комнату, выходящую окнами на реку с отличным видом на западный берег, на всю административную часть города с дворцами и министерствами. Появляются Юра и его друзья — финн Илке и итальянец Франко, французы Джером и Александра, все фотографы. Замечательные ребята. Они в восторге от прорубленных возможностей.

До четырех утра дежурим на балконе. Ждем налета. Джон, который живет на последнем, 17-м, этаже, был прав, когда сказал, что налет начнется после пяти. Идем спать. Ровно в пять меня будит воздушная тревога.

Ничего не может быть напряженнее и страшнее времени, после того как отзвучит тревога. Сейчас все оставшиеся в городе попрятались в убежищах, ямах или просто вод кроватями, обнявшись и обняв детей. «И ужас режет души напополам…»

В 5:30 утра заработала ПВО. Потом где-то далеко прозвучало два или три взрыва, и все. Тишина упала на обезлюдевший город.

В 8:30 Cаддам Хусейн появился на телеэкране и сказал, что «преступник Буш-младший начал войну». Свою речь Саддам начал с того, что прочел пару цитат из Корана.

Днем появились слухи, что вице-премьер Тарик Азиз бежал из страны. Тарик Азиз немедленно появился перед журналистами в военной форме с пистолетом на боку.

«Я пришел с пистолетом, чтобы подтвердить, что мы готовы сражаться с агрессорами», — сказал Азиз.

Город как будто вымер. Ни одной машины на улицах. Все магазины и офисы закрыты. Буш обещал страшные бомбардировки. Все ждут обещанного. Пословица про три года здесь не проходит.

Из людей попадаются только добровольцы партии Баас.

Специально проехал почти по всему городу. Встретил только одну женщину.

Захра Хасун (62 года): «Вот пошла купить детям хлеба и фруктов в магазин в конце улицы. Все закрыто. Мои дети любят свежий хлеб. Теперь придется ждать, когда кончится война».

На улице Тахариат в центре города попадается единственная лавка, в которой торгуют ароматным табаком и нархиллами — водными трубками вроде нашего кальяна.

Хозяин лавки Азет Саид (39 лет): «Я открылся в 9 утра и буду торговать до темноты. Я буду торговать, пока не придут американцы, а потом пойду драться. Вот этим». Азет поднимает костыль. У него нет обеих ног.

В 9 вечера новая бомбежка. В этот раз видно, как ракета попадает в здание Министерства планирования на том берегу Тигра. У нас в гостинице дрожат стекла и стены. Министерство вспыхивает как факел и гаснет через несколько минут. Потом несколько разрывов в городе, к югу от центра, и опять гнетущая тишина.

21 марта

Ночь прошла спокойно. Ни сирен ни бомбежек. Где обещанный град бомб и ракет? Что происходит?

Министр обороны Султан Хашем Ахмед сказал по телевидению, что Америка высадила десант в двух местах на западе Ирака и встречает жестокое сопротивление со стороны иракских войск и местных жителей.

По радио объявили о премии в 100 миллионов динаров за сбитый самолет (около 40 000 долларов), 50 миллионов за сбитый вертолет и пленного американца (соответственно 20 000 долларов), 25 миллионов (10 000 долларов) за убитого американца или сбитую ракету. Гуманно, однако. За живого врага дают больше, чем за мертвого. Теперь американцев будут щадить.

Министр внутренних дел Махмуд Диаб Ахмад, похожий свирепым спокойствием на тяжеловеса-боксера Холифилда, пришел на пресс-конференцию с хромированным автоматом Калашникова. Его текст не имел большого информационного значения, но, пока он говорил, он водил автоматом вверх, вниз и в разные стороны с дулом, направленным на журналистов. Магазин был пристегнут. Указательный палец на спуске. Я так и не разглядел, был ли снят предохранитель, но на всякий случай отошел в сторону. Министр сказал, что положит автомат, когда кончится война.

Министр информации Мохаммед Саид Эль-Сахаф пришел на пресс-конференцию с кучей фотографий раненных гражданских лиц и назвал США «супердержавой злодеев и супердержавой аль Капоне». Сахаф сказал, что на самом юге Ирака идут ожесточенные бои за маленький приграничный городок Умм Касср.

Потом я успел побывать в больнице «Эль-Кинди», где увидел первых раненых этой войны. Человек двадцать. Все гражданские. Ранения осколочные. Кровь на полу.

В 8:05 вечера сирены. Через пять минут уже падали бомбы на противоположном берегу Тигра. Бомбили некоторые дворцы Саддама, здание Совета министров, базы Республиканской гвардии, штаб-квартиру Организации специальной безопасности, главной спецслужбы страны. Это здание напоминает пирамиду ацтеков. Страшные разрывы сотрясали всю гостиницу, и стекла гудели. На 17-м этаже в торцовом люксе, где расположилась команда CNN, вылетело несколько стекол верхней части пентхауса.

Люди в панике спускались на первый этаж гостиницы по темным боковым лестницам. Некоторые вскрикивали от страха при каждом взрыве.

Бомбили часа два. Странно, но электричество во всем городе продолжает работать. На том берегу на набережной горят длинные ряды фонарей. Позади них кажется, что полыхает весь город.

Телефон работает. Я делаю радиорепортаж во время бомбежки. На мне каска и бронежилет. Мне кажется, что я весь состою из сгустков адреналина.

Глава 8.

СУДНАЯ НОЧЬ, ИЛИ ШОК И ТРЕПЕТ

Весь город на правом берегу охвачен огнем. Яркие желто-красные языки пламени легко отпускают в небо черные грибы облаков дыма. Облака, смешиваясь, ткут причудливо-выцветшие, с кровавым прокураторским подбоем гобелены и закрывают низкие, греющиеся у костра звезды, затем проглатывают, окутывая своими расползающимися пастями голубую, почти полную луну и всю глубину остальной вселенной.

Внизу сумасшедшими отражениями полыхает река, неподвижно танцуя в огне. Кажется, в судный день в Тигр опрокинули нефть поверх привычной мутно-коричневой воды. Сошедшая с небес огненная геенна сжирает помпезные дворцы президента, выплевывает языки и косы огня из глаз и ноздрей, выпотрошенных ненасытным пламенем зданий и, запивая жар нефтянно-глянцевой водой, перекатывается на другой берег Тигра, где и так ярко освещенная электрическими фонарями, безлюдная песчаная набережная словно подхватывает этот завораживающий танец смерти.

Я чувствую, что не могу не любоваться этим ожившим новыми красками полотном Тернера, но тут балкон опять уходит у меня из-под ног, и страх, вползая в оглохшие уши, опускается в самое сердце и адреналином выжимает его насухо капельками холодного пота на лбу. Огненный пейзаж приподнимается и опускается вместе с моими руками, вцепившимися в балкон, вместе с бетонной махиной 17-этажного отеля, вместе с землей, принимающей одну за одной крылатые ракеты и тяжелые бомбы. Еще один дворец на том берегу набухает и лопается, как огненный нарыв, струей обжигающего глаза пламени.

Город странно не тушит свои электрические огни, и они, словно факелы, опоясывают живые очаги пламени со всех сторон, и кажется, что весь город горит. На самом деле взрываются и горят только дворцы и правительственные учреждения. Это только видимость ковровой бомбардировки. Это высокоточное оружие в деле, в деле защиты цивилизованного западного мира от непослушных и строптивых восточных тиранов.

Умные бомбы и ракеты падают точно в цель и буквально выедают ее изнутри, так что дальше гореть там почти нечему, и уже через полчаса город перестает плясать вокруг буйных костров и будто вновь погружается в прерванный ночной бомбардировкой сон. Не слышно ни сирен, ни пожарных машин, ни машин «скорой помощи». Тушить там уже нечего, и похоже, что раненых тоже нет. Настоящая хирургия войны XXI века. Красиво, до жути страшно и почти безопасно (для меня).

Пентагоновская концепция «Шок и трепет» проявляет себя во всей красе. Не знаю, как чувствуют себя багдадцы, приникшие друг к другу в своих домах и убежищах, но я точно испытал шок и немножко трепет. Возможно, читая этот номер газеты, вы уже знаете исход войны, но еще в пятницу днем блицкригом совсем не пахло. А начиналось все это так.

Среда.

Последний представитель выброшенной на помойку истории лиги наций покинул Ирак еще во вторник. Башмаком по столу никто не стукнул. Кузькина мать осталась отдыхать в кремлевском чулане. Подлодки не всплыли, потому что разучились всплывать. Бывшая великая супердержава невнятно промямлила что-то про ошибку, и американские морпехи, напоминающие лукасовских солдат из «Звездных войн», начали чистить свои лазерные мечи в похожей на другую планету пустыне Кувейта, на самом пороге демилитаризованной зоны.

Пустынная буря окутала Багдад густым песочным туманом. Часов с двух дня многочисленные магазины, лавки, рестораны и кафе опустели и закрылись. Багдад вдруг неестественно посуровел, замер и превратился в город мужчин. Женщины в черных чадорах (длинные национальные платки) исчезли с улиц. Мальчишки, постоянно гонявшие в футбол, испарились с пустырей. Нищенки со своими окуклившимися чадами уползли от своих помоек. Большей частью раздолбанные, расхристанные и облупившиеся машины попрятались по дворам и гаражам. Исчезли все, даже неизменные часовые улиц — чистильщики обуви.

Теперь город потускнел и посуровел. Усатые, хмурые, пузатые, нескладные мужики надели зеленые партийные робы, достали из комодов «Калашниковы» и пошли защищать свой город, занимая позиции на каждом перекрестке за укреплениями из мешков с землей, напоминающими брустверы с панорамы «Оборона Севастополя».

Среди журналистов паника. Никто не может себе представить, что будет дальше и каковы их шансы на выживание. Всех заставляют переехать в два отеля «Эль-Рашид» и «Эль-Мансур». Оба расположены на правом берегу и окружены основными мишенями для бомб и ракет США. CNN упрямо остается на последнем, 17-м, этаже самого интуристообразного, но по расположению, наверное, самого безопасного отеля в Багдаде — «Палестина».

«Палестина» переполнена. Жуликоватые администраторы просят 500 долларов сверху за заселение в убогий, пахнущий носками Али Бабы номер. Журналисты народ горячий — щеки надули: на войну приехали, но деньги платят и вселяются в «Палестину». Переводчики, говорящие по-русски, как Костя Райкин в фильме «Свой среди чужих…», а по-английски, как Пятница на острове Робинзона Крузо, или исчезают бесследно, или тоже требуют безумных денег за свои сомнительные услуги, как и водители, которые единственное, что хорошо умеют делать, это давить на гудок.

Пресс-центр в Министерстве информации вообще официально берет 125 долларов в день за работу в стране плюс 125 за пользование своим же спутниковым телефоном. Тем не менее сюда приехали орды журналистов и все за все платят. Кому, как говорится, война, а кому мать родна.

Но вот журналистам, уже въехавшим за бешеные, по иракским понятиям, деньги в «Палестину», чиновники Министерства правды, простите, информации, приказывают в срочном порядке переехать в «Эль-Рашид» и «Эль-Мансур». Наиболее нервные считают, что из них хотят сделать живые щиты для многочисленных министерских зданий и дворцов Саддама. На самом деле все гораздо проще. Надо ведь дать и другим отелям заработать. Так что народ платит за комнаты в «Рашиде», а сам потихоньку переползает назад в «Палестину», поближе к CNN.

Но паники и истерики избежать не удается. Один известный журналист, красавец и герой, не пьет, не курит, утром на зарядку даже в Багдаде бегает, вдруг срывается с катушек, кричит: «Fuck the story!» Мол, вы что, под Рашидом склад с химоружием, ведь недаром на выцветшем рекламном щите по дороге из аэропорта написано, что «AI Rasheed is more than a hotel!» («Эль-Рашид» больше, чем просто отель!) Красавец мужчина нанимает GMC Suburban и мчится в сторону Иордании что есть мочи. За ним следуют толпы других обезумевших от страха искателей адреналина. Цены на поездку до спасительной Иордании, где в отличие от сегодняшнего Ирака есть банкоматы, настоящая кока-кола и будущее, за один предвоенный день подскакивают с двухсот долларов до трех-пяти тысяч.

Те, кто остаются, переезжают назад в «Палестину», обустраиваются в этом свинарнике и завозят в свои номера генераторы, канистры с бензином, в общем делают отель еще более безопасным.

Надвигается ночь. Город не спит, но затихает. Все ждут войны. Это вам не 41-й год, все давно заранее объявили — было время подготовится — никакого вероломства. Все честно. Даже сказали, что будут делать — обрушат на Ирак, в основном на Багдад, 3000 крылатых ракет в первые 48 часов.

Попробуйте тут уснуть. Туман наконец рассеивается. Телик бесконечно крутит ролики про Саддама, перемежаемые песнями про Саддама, исполняемыми местными, застегнутыми на все пуговицы «соловьями партии». Вот Саддам целует детей. Вот он курит кубинскую сигару, вроде ничего такого не говорит, типа «надо тщательней», а куча придворных генералов, потупив взоры, все записывают. Вот Саддам стреляет из ружья. И т. д. Моральный дух крепчает не по часам, а по минутам.

Четверг.

И вот в пять тридцать утра — «долгожданная» сирена. Началось.

Минут через семь послышались сначала далекие, а потом близкие раскаты зенитного огня. И вот первый разрыв. Где-то далеко, на юго-востоке Багдада. Что там взорвано, непонятно. В небе на горизонте ползет облачко дыма. Затем еще два или три — поближе. На этом налет заканчивается.

К вечеру выясняется, что метили в частные резиденции президента и его семьи. Резиденции разрушили, но ни в кого из семьи не попали. Ранили человек двадцать мирных жителей. Еще разрушена распределительная подстанция электростанции Эль-Дора, но перебоев с подачей электроэнергии нет. Все раненые доставлены в больницы.

(С этого места пишу статью во время новой бомбежки, напялив каску, выпив водки для храбрости и загородив спину баррикадой из перевернутой кровати, чтобы не задело битым стеклом. При каждом новом взрыве стекла звенят и словно набухают, вот-вот рассыпятся.)

Самое страшное — это воздушная тревога. Никогда не привыкнешь. И даже сами багдадцы не могут привыкнуть.

«Конечно, боимся, а что делать?» — говорит единственная встретившаяся на улицах Багдада женщина, 62-летняя Захра Хасун, мать шестерых детей, укутанная в черный чадор.

У Захры дом без сада — убежище и колодец выкопать негде. Муж работает, как многие иракцы, водителем. Сейчас работы много. Может, после войны купят дом с садиком.

«Выкопаем там себе колодец и убежище к следующей войне, и нам не придется прятаться под кроватью, как сейчас».

Все магазины закрыты, но все же попадается один открытый — это лавка Азета Саида, безногого инвалида 39-ти лет, который продает нархиллы и ароматизированный табак на маленькой улочке в районе Тахариат: «Война не война, а людям все равно надо расслабляться. А мои ароматные нархиллы помогут им хоть на минуту забыть о страхе».

В его магазине одетый в форму и подпоясанный ремнем с пистолетом на боку партиец выбирает себе вкусный табачок. Он внимательно прислушивается к нашему разговору и рассказывает про своих детей и их страх.

«Утром, как завыла тревога, они прибежали к нам с женой в постель, — говорит отец троих маленьких детей, 41-летний госслужащий Адель. — Мы их укрыли, прижали к себе. Мой трехлетний сын, уткнулся мне лицом в грудь. Чувствую, мокро на груди. Он лежит и тихо плачет, почти беззвучно. Боится. Я его прижал к себе, а сам лежу и думаю: “Вот так вот люди становятся фанатиками”».

Вторую атаку ожидают в 8 вечера. Все приготовились к самому худшему. На улицах, кроме солдат и ополченцев, никого нет. Время от времени деловито проезжают «тойоты»-пикапы или «уазики», с крупнокалиберными пулеметами, установленными на крыше кабины.

Слухи ходят, что будет что-то страшное. Оказалось даже менее страшно, чем утром. Где-то ухнуло за городом, а потом ракета на глазах у всех вошла в Дом правительства и превратила его в одну секунду в сталинградский дом сержанта Павлова.

И все пока. В общем, от Буша ждали зверств, а он взял да чижика съел. Ни шока тебе ни трепета.

Пятница.

С утра сирены не было. Народ потихоньку выползает на улицы. Магазины стали открываться снова. Появились женщины и потащили куда-то детей и авоськи.

В больницы доставили еще тридцать семь раненых. Среди них 18-летний Ахмед Саббар Кадым, школьник, который сидел на пороге дома с друзьями, когда раздался взрыв на военной базе «Эль-Рашид» в 10 километрах на юг от Багдада.

«Чувствую, падаю, — говорит Ахмед. — Смотрю, обе ноги в крови и я их плохо ощущаю. Встать не могу. Боль ужасная».

Ахмеда и его друзей доставили в больницу «Эль-Кинди», теперь пытаются спасти одну ногу с косым двойным переломом. Осколками также посекло левую руку.

Несмотря на несколько десятков раненых, убитых пока еще нет. Вот вам и обещанный «Шок и трепет», чудо психологической войны.

«Широкомасштабная кампания, расчитанная на то, чтобы запугать и деморализовать иракский народ и армию, провалилась, — говорит один европейский дипломат, все еще остающийся в Багдаде. — Американцы надеялись, что режим Саддама рухнет сам собой, развалится, как карточный домик. Но этого не произошло. Народ видит, что после двух дней войны режим полностью контролирует ситуацию. Если так будет продолжаться, то война затянется и превратится в кровавую. Американцы оказались слабы в ближнем бою и с трудом продвигаются в глубь Ирака».

По некоторым сообщениям, у американцев в заливе приготовлено в два раза больше высокоточного оружия, чем в 1998-м, когда бомбардировки с такой же вялой интенсивностью продолжались 6 дней. Если так пойдет, то артподготовка затянется на две недели, а это на руку Саддаму. Больше потерь с обеих сторон. Больше гражданских потерь. Больше давления на Белый Дом не только в остальном мире, но и в самой Америке.

«Мне кажется, что пока что война развивается не по американскому сценарию, — говорит дипломат. — Все это укрепляет резервы и возможности режима к сопротивлению».

Днем министр информации и министр внутренних дел дали пресс-конференцию. Оба были в военной форме и при оружии. Причем в отличие от своего коллеги министр внутренних дел имел с собой не только пистолет, но и автомат Калашникова с пристегнутым, хромированным магазином, и с четырьмя магазинами в разгрузке на груди.

Министр Махмуд Тиаб Эль-Ахмад заявил, что они подбили два вертолета США с 12 бойцами на борту и несколько танков в танковом сражении на юге Ирака.

Министр все время держал палец на спуске и водил автоматом вверх и вниз, дулом в сторону журналистов.

«Я положу свой автомат только в день победы, как и мой 12 летний сын», — заключил министр.

Президент Саддам издал указ, по которому каждый иракец, кто собьет самолет противника, получит сумму, равную 40 000 долларам, кто собьет вертолет, получит 20 000, кто убьет американского солдата, получит 10 000. Тот, кто возьмет в плен американского солдата, получит 20 000.

Ходят слухи, что на западе Ирака, в районе иорданской границы потерпел аварию самолет США, а летчик катапультировался. Так вот говорят, что местные жители целыми деревнями ищут его, что бы сказочно разбогатеть. Не знаю, успеют ли.

Жизнь немного расслабилась. Стали открываться магазины. Женщины вышли на улицы. Мальчишки опять стали гонять мяч. «Шок и трепет» казался просто оружием психологической войны.

Но вот 300 крылатых ракет «Томогавк» и пять тяжелых бомбардировщиков Б-52 долетели до Багдада, и мы узнали, что имели в виду американцы.

В 4:45 утра пять утра я вновь дергаюсь от звука воздушной сирены, но через пару секунд понимаю, что это не сирена, а муэдзин запричитал с минарета соседней мечети.

Дописываю свою статью в семь часов утра после пяти воздушных тревог и четырех налетов. Ужасно хочется спать. Но опять звучит сирена.

Эх, скорей бы конец войне! Чтобы 12-летний сын министра убрал палец со спускового крючка и пошел учиться.

Из дневника

22 марта

Мохаммед Арави (20 лет), программист-компьютерщик стоял на крыше небольшой гостиницы в районе Джадрия и наблюдал, как две крылатые ракеты с интервалом в несколько секунд упали на дворец Кусэя Саддама (младшего сына диктатора и его официального преемника) в 800 метрах от гостиницы.

«У ракеты был огненный след, и она летела невысоко над городом с юга в сторону дворца, — рассказывает Мохаммед. — Было похоже на комету. Над дворцом ракета словно остановилась, задрала нос и нырнула прямо в середину купола дворца. Я слышал и читал про умные бомбы и ракеты. Теперь я увидел их в деле».

Взрывная волна была такой силы, что, если бы Мохаммед не стоял прислонившись спиной к стене технического этажа над основной крышей, его бы сбило с ног, а могло и с крыши сбросить.

Ракеты и бомбы точно поражают свои цели. Среди мирных жителей есть раненые. Но народ потихонечку начинает выползать на улицы. Появились редкие машины. Как правило, мчатся на большой скорости, не останавливаясь на светофорах, которые все еще работают.

Американцы в этот раз (по сравнению с 1991 годом) не бомбят мосты, электростанции и другие объекты инфраструктуры. Они хотят войти в город, который не будет разрушен, где жизнь не превратится в ад и где, по их мнению, их должны встретить как освободителей.

Открываются некоторые лавки и магазины, в основном продовольственные. На улицах появляются женщины и дети.

Министр здравоохранения Умид Митхат Мубарак сообщил журналистам (из более 1000 журналистов в Багдаде осталось не больше 300, остальные уехали перед самой войной), что в результате бомбардировок с начала войны погибли четверо гражданских лиц и около 250 ранены.

О военных потерях пока сведений нет. Представитель Красного Креста утверждает, что многие жители получили ранения падающими осколками зенитных снарядов ПВО и падающими пулями крупнокалиберных пулеметов. Вот к чему приводит чрезмерное любопытство. Не надо высовывать нос на улицу во время бомбежки, тем более залезать на крышу и глазеть по сторонам.

Салман Жумейли, 50 лет, художник: «Мои дети никогда не забудут этот ужас. В какой-то момент показалось, что на нас сбросили атомную бомбу».

Семья Салмана, как и несколько десятков других семей, провела последние две ночи в бомбоубежище небольшой гостиницы на юге центра города, недалеко от их дома.

Хода Аббас, 41 год (пряталась с мужем и четырьмя детьми в том же убежище): «Дети кричали и плакали каждый раз, когда падала бомба. Я думала, они умрут от страха».

Дом Ходы находится в двухстах метрах от дворца Кусэя. Днем муж сбегал домой. Стекла все выбиты. В стене кухни застряли осколки. На стенах несколько трещин.

Сегодня первый раз бомбили днем, и опять этот дворец. Я был недалеко, на улице Арасат. Ощущения жуткие. На голову сыпалось стекло из верхних двух этажей трехэтажного дома. Прямо напротив меня мужчина средних лет перебегал улицу. Взрывная волна сбила его с ног, как куклу, и протащила по мостовой.

Мужчина пытается подняться, но его шатает как пьяного. Голова разбита и вся в крови. Первая проезжающая машина остановилась, и водитель охотно согласился отвезти раненого в больницу.

В больницу Ярмук в центре города днем поступило около 20 раненых. Доктора и медперсонал возбуждены до крайности. Халаты у них в крови. Кровь на полу и на каталках.

Сегодня журналистам показали два разрушенных жилых дома в районе Эль-Касидия. От одного дома практически ничего не осталось. Воронка 10 метров глубиной и метров 15 шириной. Соседи сказали, что всю семью в 12 человек отвезли в больницы. Отца семейства до сих пор не могут найти. Человек пять местных озабоченно разбирают руины. Все в пыли, даже усы серого цвета.

Министр информации Эль-Сахаф сам приехал на место трагедии, взобрался на кучу битого кирпича и дает интервью какому-то арабскому телеканалу. Говорил он быстро-быстро, но долго, минут десять. Переводчик в конце концов перевел: «Американцы — преступники».

Сегодня впервые за все время я встретил в Багдаде человека, который не побоялся сказать иностранцу, что думает.

«Скорей бы уже американцы были здесь, — говорит 42-летний бизнесмен. — Я уверен, американцы сдержат свое слово и установят здесь настоящую демократию. Режим давно пора менять. Конечно, у американцев есть свои интересы здесь — это наша нефть. Но почему бы не поделиться с ними».

Мы разговариваем одни у него дома, без майндера, которого я отправил с водителем пообедать. Разговор на английском. По телевизору показывают толпу вооруженных до зубов оборванцев где то на севере Ирака. Они поют заунывную бесконечную песню, восславляющую Саддама, машут ружьями, автоматами и кинжалами.

«Примитивные обезьяны, — с отвращением говорит мой собеседник. — Что с них взять. Они даже представить себе не могут, как будут сражаться с американской армией. Шли бы домой к своим огородам».

Такая откровенность — редчайшее исключение. Все остальные говорят, что будут сражаться насмерть. Если хоть один процент из них говорит то, что думает, то американцев здесь точно ждет Сталинград.

Не могут же они стереть Багдад с лица земли вместе с его жителями. Значит, надо будет вступать в уличные бои. И бомбы уже не выручат.

Расчет Саддама, видимо, строится на том, что в ближнем бою он задавит американцев пушечным мясом.

У журналистов, снимающих ночные бомбежки из окон гостиницы «Палестина», начали отбирать фото- и видеокамеры. С десяток крепких парней носятся по гостинице, по крыше, по свободному 12-му этажу и даже вламываются в номера. Пленки засвечиваются. «Флэшки» (flashcards — цифровые кассеты для фотокамер) и видеокассеты изымаются. Аппаратура затем возвращается. В пресс-центре объясняют, что, если журналисты будут передавать фото- и видеоматериалы о взрывах объектов в Багдаде, американское командование будет получать информацию с подтверждением точности ударов.

А то они не могут все это проверить через свои спутники, которые все время висят над Ираком. Бред какой-то. Что делать журналистам? Что, мы заложники теперь, что ли? Американский фотограф Джим Нахтвэй снимал с крыши гостиницы. Два здоровенных агента напали на него. Один вырвал камеру и швырнул ее вниз. Джим в шоке. У него осталась одна цифровая камера.

Старший переводчик из протокольного отдела Ахмед вернул Юре две «флэшки», которые у него отобрали секьюрити. Ахмед очень хорошо настроен к нам с Юрой. Непонятно даже, почему.

По коридорам гостиницы все время шастают агенты и прислушиваются к дверям. Если слышат, что кто-то разговаривает по спутниковому телефону, они вламываются в номера и реквизируют телефоны. Журналист же высылается из страны. Это просто уже маразм. Все знают, что Министерство информации вот-вот разбомбят и мы не можем оставлять там свои телефоны. Все держат их в номерах и платят взятки различным чиновникам пресс-центра за эту возможность. При желании они всех нас могут выслать из страны за несанкционированное пользование спутниковым телефоном.

Вчера из гостиницы и из Ирака выгнали CNN. Почему их выгнали, непонятно. Я не помню войны, с которой выгоняли CNN. Это плохой знак. Под крылом CNN «Палестина» была самым безопасным местом в Багдаде. Теперь не знаю.

23 марта

Толпы народу сбежались к реке в центре города посмотреть, как ищут американских летчиков из якобы сбитого над городом самолета. А где же сам самолет тогда? Исчез? Сгорел в воздухе? Говорят, что два пилота катапультировались прямо в Тигр, недалеко от Министерства информации, кстати, которое, судя по всему, и запустило эту утку. Всем хочется поймать пленного. Еще бы, 20 000 долларов на дороге не валяются.

Юра Козырев промок до нитки, снимая, как полуголые иракцы с автоматами наперевес и с ножами в зубах, остервенело бросались в мутные и холодные воды Тигра и рассекали своими толстыми животами густые заросли высокого тростника. Забава продолжалась до вечера. Вечером подожгли тростник напротив гостиницы «Палестина» и под объективами десятков камер палили из автоматов во все стороны. Только чудом можно объяснить, что в экстазе безрезультатных поисков они не поубивали друг друга и даже не ранили ни одного журналиста, которые снимали все это шоу.

Сегодня большой пресс-день. Министры обороны, информации и сам вице-президент Таха Ясин Рамадан сменяют друг друга на брифингах в залах пресс-центра. Они говорят о великих победах иракских солдат, о том, что американцы до сих пор не взяли Умм Касср, маленькую брестскую крепость на границе с Кувейтом. Американцы в свою очередь, каждый день заявляют на своих брифингах в Катаре, что они взяли Умм Касср.

Среди журналистов ходит шутка: «Сегодня американское командование заявило о взятии Умм Кассра. Это уже четвертый Умм Касср, взятый американцами за последние четыре дня».

Целый день по телевизору показывают пятерых пленных американских солдат. Среди них одна афро-американка (негритянка, по-нашему). Мужики в чайхане смотрят телевизор и обмениваются сальными шутками. Чем дурнее шутка, тем больше радостного смеха.

«Они, наверное, послали черную бабу ночью в разведку, чтобы не заметили. Но она такая толстая, что не заметить невозможно», — говорит один партиец в зеленой робе. В ответ приступ гогота.

Министр обороны заявил, что убито 25 американцев и англичан. О своих потерях ни слова.

Ахмед Азиз (38 лет), бакалейщик, теперь солдат партии: «Они ошиблись, когда решили воевать с народом, у которого есть вера. Они думают, что они могут убить Саддама Хусейна и управлять нами. Но мы все здесь Саддамы Хусейны».

Министр обороны Султан Хашим Ахмед сказал, что американцы свободно ездят по пустыне и даже где-то там в пустыне продвинулись на несколько сотен километров, но боятся входить в города.

В российском посольстве не могут скрыть злорадного удовольствия по поводу того, что американцы якобы забуксовали в этой войне.

Российский дипломат: «Американцы не ожидали такого сопротивления. Они думали, что шииты восстанут на юге. Они думали, что их будут встречать с цветами. Они думали, что иракская армия разбежится. Ни одно из их ожиданий не подтвердилось».

Я потерял переводчика. Мы остановились на перекрестке недалеко от штаб-квартиры партии Баас, чтобы поговорить с полицейским. Не успел я спросить его имя, как к нам подъехал новенький «Паджеро», откуда выскочили три бугая в штатском. Что-то начали дико орать моему переводчику и водителю. Оба побелели. У нас отбирают документы, у меня также камеру, блокнот и диктофон. Под конвоем их машины, мы едем в пресс-центр.

В пресс-центре нас заводят в маленькую комнату, где трое мужчин в штатском, которых я до этого не видел, долго разговаривают с Мундером, моим переводчиком. Вдруг один из них говорит мне по-английски, что я враг иракского народа и что я пишу ложь про иракский народ. Выясняется, что Мундер выкрал у меня черновую копию предыдущей моей статьи в «Новую газету», которую я распечатал для Юры (я думал, что я ее где-то потерял). Так вот Мундер утверждает, будто в статье говорится, что иракские власти решили сделать из журналистов живые щиты.

Когда Мундера спрашивают, почему он раньше не донес на меня, он от ужаса начинает вообще нести чушь и говорит, что он первый день работает со мной и хотел донести вечером. Меня спасает появление Ахмеда, старшего переводчика с русского языка в протокольном отделе. Ни для кого не секрет, что Ахмед — сотрудник охранки. Ахмед долго читает листок с моей статьей. Там вообще много, чего написано, что им явно не понравится.

Я думаю: все, мне конец. Ахмед молча читает. Я громко говорю ему: «Там же написано, что НЕКОТОРЫЕ журналисты ПОДУМАЛИ, что из них хотят сделать живые щиты, так ведь?»

Я так и не узнал, дошел ли Ахмед до этого места или нет, но он встает и говорит, что именно так и написано и что Мундер временный их сотрудник и язык знает не очень хорошо, хотя и работает со мной с самого начала. Мундер в полуобмороке. Он только что сказал этим гэбэшникам, что знает меня всего один день.

Старший из собравшихся в комнате подходит к Мундеру и наотмашь бьет его по лицу, что-то быстро и резко говорит ему. Мундер выбегает из комнаты.

Затем они с ожесточенной остервенелостью засвечивают все мои фотопленки, рвут все магнитофонные пленки с записями пресс-конференций их же министров, отдают мне документы, фотоаппарат, диктофон и (какое счастье) блокнот, и мы с Ахмедом и водителем выходим из комнаты и из пресс-центра.

Ахмед говорит, что Мундеру повезло, что его просто уволили за вранье и за то, что вовремя не донес о своих подозрениях, а мне повезло, потому, что Ахмед читал мою статью, а не кто-нибудь другой.

Ахмед отдает мне мой листок, который я тут же сминаю в кулаке и прячу в карман.

Время обедать. Мы с Ахмедом едем в ресторан на ул. Арасат.

За обедом (курица-гриль) Ахмед говорит: «Теперь я буду работать с тобой. (Он называет сумму, которую я должен ему платить. Я молча соглашаюсь.) Я знаю, на кого ты работаешь. (Я не переспрашиваю.) Я помогу тебе. Но ты когда-нибудь поможешь мне. Я не идиот и понимаю, что американцы все равно придут сюда. Нам обоим безопасней быть вместе. Тебе сейчас, а мне потом».

Ахмед умный и хитрый человек. Он не фанатик. И не трус. Переводчика, который бы не был стукачем, я все равно сейчас не найду. Если бы не Ахмед, я вообще бы сейчас в лучшем случае ехал бы в Аман сотни верст по пустыне посреди войны. А в худшем? Лучше об этом не думать. Если я правильно понял, Ахмед знает, что я работаю на американскую газету, не на ЦРУ же. Это все равно должно было когда-нибудь открыться. Лучше уж таким образом.

Итак, у меня новый переводчик. Самый дорогой и самый лучший. Нет, русский у него так себе. Но с ним спокойнее. Ахмеду лет сорок. Солидный мужик, со связями, и с ним я смогу попасть в такие места, о которых с трусливым Мундером я не мог даже заикнуться.

24 марта

Над городом стоит черная пелена от дыма множества нефтяных костров, зажженных на окраинах города специально, чтобы ухудшить видимость для американских самолетов. В земле роют огромную яму, подгоняют машину с нефтью, наполняют яму до краев и поджигают. Я насчитал около 20 таких черных столбов дыма вокруг города. К тому же опять началась песчаная буря и видимость стала вообще нулевая.

Саддам появился на телеэкране и развеял слухи о своей гибели в первые дни войны от бомб союзников.

В своей речи Саддам призвал соотечественников отрезать у американцев руки и ноги и перерезать им горло.

«Бейте их, пока зло не будет побеждено», — призвал Саддам.

В бедном районе Радиха Хатум на севере Багдада разрушено сразу три дома на одной улице. Рядом на километры ни одного военного объекта. Танур Эль-Шейкл (53 года) стоит на развалинах своего дома; его сестра и ее двое детей погибли. «Будь проклят Буш! — плачет он. — У нас дома даже ружья не было».

Народ ликует, что Саддам жив. Разговаривал с человеками пятью. Все говорят, что любят Саддама — сил нет!

Вице-премьер Тарик Азиз на пресс-конференции сказал, что они ждут не дождутся, когда американцы подойдут к Багдаду, где их будет ждать настоящая бойня.

Расчет Багдада прост — нанести американцам непозволительные потери в живой силе на подступах к Багдаду и в уличных боях в самом городе и таким образом вызвать в Америке массовый всплеск антивоенных настроений.

Глава 9.

БЛИЦКРИГ И РЯДОВОЙ РАЙЛИ

Еще с ночи дым нефтяных костров, зажженных по окраинам города, охватил его со всех сторон, сделал серым, осунувшимся и бесцветным. Небо потемнело, и не стало видно разницы между утром и вечером, между войной и миром, между жизнью и смертью.

Воскресенье. День…

Взрыв оглушительной силы метрах в семистах. Окна над головой гудят, словно надуваясь пузырями, и сыпятся вниз стеклянным душем. Журналист, который только что пил чай с патрулем из добровольцев и активистов партии Баас, сидя на удобной лавочке у чайханы, лежит на земле лицом вниз, закрыв голову руками. Через секунду-другую он приподнимается, стряхивает, как мокрая собака, стеклянные крошки с седой головы и оглядывается. Его собеседники продолжают сидеть как ни в чем не бывало и весело поглядывают на перепуганного до смерти русского. Подняв с земли упавшие автоматы, они аккуратно кладут их за спину, на случай второго взрыва, и заказывают чайханщику еще чаю.

«Видишь, какие мы. Нас бомбят, а мы чай пьем, — говорит 33-летний бизнесмен, а теперь солдат партии Ахмед Азиз Ахмед, протягивая журналисту новую чашку чая в заметно дрожащую руку.

— Нас пугают, а нам не страшно».

Ахмед и его друзья, одетые в зеленые и песочного цвета робы без знаков отличия, с наслаждением пьют сладкий-пресладкий чифирь из маленьких специальных чайных рюмочек и обсуждают войну. Собственно, другой темы для разговора здесь нет. Война — это все, что у них осталось, это образ жизни. Это данность. И даже бомбежка, к звуку которой, кажется, привыкнуть невозможно, — это данность. Это как дождь. С этим можно жить, считают они. К бомбежкам за 12 лет здесь привыкли, будто они живут на планете, на которую из-за слабой атмосферы все время падают метеориты. Ну что делать, если с этой планеты никуда не деться.

К чему не могут и, наверное, не смогут здесь привыкнуть, так это к присутствию американских солдат на родной земле. Вот это — новый фактор, и он раздражает. Ахмед и его друзья за второй рюмкой чая сходятся в том, что американцев им уже не дождаться, что обещания американцев дойти до Багдада за 72 часа оказались частью психологической войны.

«Я завидую ребятам, которые сейчас воюют на юге», — вздыхает Ахмед. Его прерывает звук самолета где-то высоко в небе. Ахмед вскакивает, передергивает затвор и дает бессмысленную очередь в белый свет, как в копеечку. Самолет сбрасывает бомбу недалеко от того места, где минут пять назад приземлился «Томагавк», — и картина повторяется. Журналист опять на земле. Добровольцы скучают на лавочке. Только стекла больше не сыпятся из пустых рам.

Ахмед помогает журналисту подняться, стряхивает с него кусочки стекла и предлагает еще чаю.

«Спасибо, ребята, в следующий раз», — торопливо говорит журналист, напяливает зачем-то свою белую с синими буквами TV каску, затем снимает ее, напяливает серый тяжеленный бронежилет с синими буквами PRESS на груди, затем опять надевает каску, накидывает через плечо противогазную сумку, пожимает всем руки своей мокрой ладошкой, непонятно для чего делает сомкнутым кулачком какой-то дурацкий знак из эпохи Эрнста Тельмана и Клары Цеткин, втискивается в джип, стукнувшись башкой о дверной косяк, и под удивленными взглядами недавних собеседников мчится куда-то вдаль — куда угодно, лишь бы не бомбили.

Ахмед и его друзья качают головами и опять садятся пить чай и ждать американцев, которые уже третий день штурмуют иракскую брестскую крепость далеко-далеко отсюда, на границе с Кувейтом.

По CNN показывают вооруженных до зубов, экипированных, как в «Звездных войнах», суперпрофессиональных красавцев, которые на своих чудо-танках бороздят иракскую пустыню, не встречая никакого сопротивления, со скоростью сорок километров в час. Правда, бороздят они ее уже третий день. По всем расчетам они должны были с такой скоростью уже въезжать в Багдад. А их все нет и нет. Может быть, они с пустыней ошиблись?

Тем временем журналист, вспотевший до нитки в своем космическом облачении и все еще в списке живых, доезжает до центра города, где вроде пока еще не бомбят, но action в самом разгаре. Прямо под боком у Министерства информации, вдоль всего берега реки Тигр, среди бела дня толпы мужиков в военной форме и без, с автоматами, палками и ножами в зубах и просто со звериной ожесточенностью во взгляде носятся по пояс в холодной воде в зарослях тростника, оглашая воздух дикими криками и выстрелами. Причем стреляют не в воздух. А опять же — в гущу тростника. Непонятно как, но пока обходится без жертв. Хотя смысл все равно непонятен.

Журналист спешивается. С трудом сдирает с себя шлем и доспехи и узнает в пресс-центре Министерства информации, что якобы над Багдадом сбит самолет и два летчика катапультировались и приземлились на парашютах прямо посреди города в реку Тигр. Куда делся самолет, никто не знает. По сообщениям Министерства информации, уже сбиты четыре американских самолета, из которых три — над Багдадом. Информация, конечно, интересная, но немного пугающая. Зачем сбивать над городом самолет, если он, скорее всего, упадет на жилые кварталы? Как непонятно, зачем пытаться сбить над городом ракету (на многих домах на крышах установлены зенитки), если она может отклониться от курса и убить гораздо больше народу, чем ежели она попадет в цель, где людей, как правило, уже нет?

Эти и другие вопросы крутятся в голове у журналиста, пока он с опаской спускается к берегу, вновь напялив бронежилет. Стреляют ведь… Поиск летчиков продолжается. Участников этой народной забавы становится все больше и больше. Взрослые усатые мужики без всяких раздумий бросают свои грузные тела в холодные воды Тигра и начинают остервенело мять, рвать и ломать заросли тростника. Уж очень хочется им поймать американца — этого инопланетянина, живущего высоко в небе или далеко на земле и посылающего каждый день стальные метеориты на их головы. Поиск сверхчеловеков затягивается до темноты, когда иракцы поджигают кусты на берегу и продолжают палить без разбору во все стороны.

Воскресенье. Вечер…

Целый день в перерывах между вялыми бомбежками неведомых военных объектов на окраинах Багдада разного уровня официальные лица, начиная с вице-президента и кончая министром информации, дают брифинги, в которых рапортуют о военных успехах на юге, о том, как гарнизон крошечного городка Умм-Каср продолжает отчаянно сражаться с врагом. Официальные лица в Багдаде твердят о больших потерях американцев и англичан, о подбитых четырех самолетах, четырех вертолетах и пяти танках и пленных, которых покажут по телевидению.

Вечером наконец все прилипают к телевизору и видят тех, кто пришел сюда в доспехах богов с лазерными мечами наперевес, а сейчас сидят усталые, напуганные, раненные, с гримасами боли на лицах. Зачем они здесь? Почему? Что для них эта война? Трудно забыть затравленный взгляд этого парня — Джеймса Райли из Нью-Джерси, которому на вид дашь лет 18. О чем сейчас думает он? О чем сейчас думает или молится его мать? Какую необходимую для семьи, для страны, для себя, наконец, задачу выполнял он в болоте под Эль-Насирией? Джеймсу Райли врядли нужно сейчас опасаться самого страшного. Самое главное — он остался в живых и война для него закончилась. Убивать его никто не собирается.

Недаром Саддам платит вдвое больше за пленного американца, чем за мертвого, — 20 000 долларов. Показали пятерых пленных — Саддам уже «попал» на 100 штук. Если так дальше пойдет, нефти не хватит расплатиться.

Тем временем в больнице Ярмук, в холодной и мрачной палате, 19-летний паренек корчится от боли и просит сделать ему укол. Лейс Халед — школьник из района Карада в центре Багдада. Он сидел на пороге своего дома, когда крылатая ракета взорвалась в одной из резиденций семьи Саддама. Умная ракета, хирургическая точность. Десятки мирных жителей с окрестных улиц были доставлены в больницы с осколочными ранениями. Врачи сомневаются, что смогут спасти парню ногу, — задета артерия.

«Я так хотел пойти на войну, — почти плачет Лейс. — Я так хотел убить американца».

Он знать не знает никакого Райли. Райли не имеет о нем никакого представления. Оба ранены. Оба — жертвы войны.

За первые дни войны, только по официальным сведениям, в Ираке 77 убитых гражданских лиц, в основном женщин и детей. Около 500 ранены. О военных потерях не сообщается.

Летчиков в Тигре так и не поймали. Ловили всю ночь. С факелами. Со стрельбой. Скорее всего, американцы высадили группу командос и спасли летчиков прямо из-под носа озверевшей толпы. Потом сделают кино. Хоть какая-то польза от войны будет. Пусть хоть Голливуду и зрителям.

Понедельник. Утро…

Президент Саддам обращается к народу с пламенной речью. Почти день победы. Хотя речь по тону все же немного напоминает знаменитую «Братья и сестры…» 62-летней давности. И «решительный бой» в ней есть, и «победа будет за нами» присутствует. И опора на энтузиазм и жертвенность масс.

«Вражеские отряды вторглись в наши земли, чтобы оказаться в ловушке на нашей территории, — сказал Хусейн. — Они будут окружены огнем солдат нашей партии, людей из наших племен, федаинами [смертниками] Саддама, отрядами службы безопасности вместе с нашими доблестными вооруженными силами».

Сразу по окончании речи по телевизору начали целый день показывать какого-то старичка из священного места всех правоверных Ирака — города Кербала, в 100 километрах к югу от Багдада, который из старого охотничьего ружья подбил американский вертолет «Апач». Вертолет якобы совершил вынужденную посадку. Пилоты убежали. А удачливому дедушке Соколиному Глазу досталась вся машина с полным боевым комплектом. Старик стоит на страже и отгоняет всех, кто посмеет приблизиться, — тоже соискатель кругленькой суммы ($ 20 000).

Все-таки трудно придется американцам — народ в Ираке бедный и бесстрашный. Теперь все хотят повторить подвиг непоседливого старичка. Ходят по пустыне с оружием и смотрят в небо.

Поэтому ли, по другим ли обстоятельствам, только американцам не удалось за прошедшие сутки продвинуться сколько-нибудь значительно вперед. Они были остановлены у города Эль-Насирия, в 350 километрах к югу от Багдада по дороге вдоль реки Тигр и у Сук Эль-Шуюх, в 400 километрах к юго-востоку от Багдада по дороге вдоль другой легендарной реки — Евфрат.

Интересное обстоятельство во всей этой ситуации заключается в том, что именно в Сук Эль-Шуюхе началось знаменитое шиитское восстание 1991 года, которое затем перекинулось на весь юг страны и несколько дней спустя было жестоко подавлено специальными элитными частями, преданными Саддаму. Американцы, по некоторым сведениям, высадили десант возле Сук Эль-Шуюх, но вынуждены были отступить, когда местные шиитские племена вместо цветов встретили их огнем.

Та же история и в главном городе юга — Басре. Американцы рассчитывали на поддержку местного населения, которое, как они полагали, восстанет против тирании. Ничего подобного. Войти в Басру не удалось. В результате обстрела города 77 человек убиты и 300 ранены. После таких гражданских потерь американцам можно перестать надеяться на поддержку местного населения. Несмотря на все прогнозы американских аналитиков, курды на севере также пока не спешат начинать активные действия против режима Саддама.

«Теперь ясно видно, что ни о каком блицкриге не может быть и речи, — сказал в интервью «Новой газете» один европейский дипломат, все еще остающийся в Багдаде. — Американцы столкнулись, по их собственному признанию, с ожесточенным сопротивлением со стороны иракских войск и ополченцев. Американцы, похоже, уже склоняются к тому, что война будет носить более затяжной характер, чем они предполагали».

По логике развития событий, чем дольше будет продолжаться война, тем более жестокий, разрушительный и кровопролитный характер она будет приобретать. А пока что в Багдаде чуть ли не празднуют победу, хотя на город то и дело падают бомбы. Небо окутано черным дымом от нефтяных пожаров и взрывов, а народ веселится. Вновь открываются рестораны, лавки и магазины.

«У меня сегодня словно свадьба, — смеется Камель Обейш, владелец маленькой закусочной на улице Эль-Саадун, празднично одетый в парадную серую робу до пят и в белую куфию (национальный мужской головной убор) с черным ободом. — Словно я заново родился. Так приятно было услышать президента Саддама, живого и невредимого. Теперь, послушав его речь, я не сомневаюсь в нашей скорой победе. Они так и не смогли найти нашего президента. Он умнее всех их умных бомб».

В два часа дня корреспондент иракского радио Аббас Хасан передал из Эль-Насирии, что американцы вновь вынуждены были отступить от города, потеряв около 15 человек убитыми и бросив несколько танков.

Военные на улицах как-то повеселели. С ними даже можно поговорить. Они теперь все время чего-то жуют и пьют чай, вместо того чтобы угрюмо сидеть посреди улицы за мешками с песком, напялив каску и вцепившись в пулемет.

«Я больше не верю ни одному слову американцев, — говорит Ииз Эль-Ден, лысоватый пожилой партиец в зеленой робе и с четырьмя полными магазинами к Калашникову в четырех карманах на груди. — Мы их тут ждем, а они застряли где-то в песках. Не могут взять городок с тремя улицами и пятьюдесятью домами. Зря мы здесь сидим. Надо ехать на юг, а то вообще ничего не достанется».

Понедельник. Вечер…

Американцев, может, здесь и нет, но их бомбы продолжают падать на город. В понедельник взорвано Министерство обороны, разрушено два корпуса в багдадском университете «Эль-Мустансирия». Разрушен частный дом в рабочем районе Радия Хатум на севере Багдада.

Танур Эль-Шейкл, служащий Министерства нефти, пришел вечером домой с работы и увидел, что дома нет. Как нет его сестры и двух ее сыновей. Всего от взрыва погибли пять человек и несколько ранены. Танур ходит кругами по краю воронки, причитая: «Буш, будь ты проклят! Это мирный район. Это мирный дом. Мы мирные люди. Они знали, знали! Они знали…»

В Ираке за пять дней войны погибли десятки мирных жителей. Сотни ранены. Военных потерь никто не считает. Но бомбить продолжают. Бомбежки настолько хаотичны, что воздушные сирены уже почти не звучат.

Вторник. Утро…

На улицах, несмотря на бомбежки, гораздо больше машин, чем в предыдущие четыре дня. Правда, все теперь ездят, не останавливаясь на светофорах. Мальчишки играют в футбол или чистят ботинки.

Сабах Фадель Аббас первым открыл свою лавку после недельного перерыва на старом медном рынке Эль-Сафарир на улице «Эль-Рашид». Глухие, извилистые, узенькие проходы рынка непривычно пусты. Тишина прерывается только мяуканьем бездомных кошек, дальними разрывами бомб и характерным звуком стука по металлу, доносящимся из-за очередного поворота. Маленькая лавка Сабаха открыла двери. Сабах сидит на полу и короткими сильными руками выковывает большой медный таз, зажав его между ног.

Из дневника

25 марта

На Багдад обрушилась песчаная буря.

Весь город стал желто-оранжевого цвета. «Оранжевые мамы оранжевым ребятам оранжевые песни оранжево поют», как пелось в веселой советской песенке. Здесь оранжевые мамы прячут оранжевых деток под кровати и в подвалы. В 12 часов дня начало темнеть. Юра говорит, что цвет такой чумовой, что никто не поверит, что он не обработал кадры в фотошопе (компьютерная программа фоторедактирования).

Амира Али Мехди, 68 лет, красивое тонкое вытянутое лицо в изящных трагических морщинах у глаз, в обрамлении черного чадора, домохозяйка: «Я прожила всю жизнь в Багдаде, но такой бури не помню. Я думаю, это сигнал Бога, который показывает, как он зол на другие арабские страны за то, что не помогают нам. Бог послал эту бурю, чтобы американцы поняли, что для них это плохое предзнаменование».

Вице-президент Таха Ясин Рамадан тоже обрушивается на своих соседей по Ближнему Востоку: «Почему они не прекратят поставки нефти государствам, которые принимают участие в агрессии против нас? Почему они не закроют свои водные пути для американских и британских судов и почему они не закроют свое воздушное пространство для их самолетов и ракет?»

Днем пошел грязевой дождь. С неба льется не вода, и даже не песок, а грязь. Человек, оказавшийся на улице, очень скоро превращается в монстра, слепленного из грязи и глины.

Таким монстром сейчас выглядит Хасан Уад Ахмед, 37 лет, солдат партии. С его покатых широких плеч по потерявшей цвет и очертания форме стекают на грудь и живот потоки желто-коричневой грязи. Но он, несмотря на почти полное превращение в ужасного глиняного парня, продолжает крепко сжимать свой Калашников, превратившийся в кусок грязной трубы, торчащий у него прямо из живота. Хасан наслаждается бурей. «Это наше новое оружие, — говорит Хасан. — Так Бог дает нам знак, что он с нами и что наше дело правое».

Несмотря на бурю и грязь, льющуюся с неба, и на все знаки и предостережения Аллаха, бомбы и ракеты продолжают сыпаться на город. Даже не понятно, как они могут найти цель. Боюсь, что мы теперь будем пассивно участвовать в этой войне по принципу: на кого Бог пошлет. Разрывы бомб и ракет, словно дальние, ближние, опять дальние и снова ближние раскаты грома.

Ах мама, мама, что мы будем делать, когда пройдут песчаные дожди…

26 марта

В пять утра разбомбили телерадиоцентр, прямо напротив гостиницы «Эль-Мансур». В этой гостинице до сих пор живут Ваня Коновалов и его два пуленепробиваемых отморозка с ТВС. Каждый день они снимают крупный план бомбежек (из нашей гостиницы только общий, но ужасу хватает вполне). Моя жена видит это на ТВС и сходит с ума.

У них там не осталось ни одного целого стекла. По-моему, нет света и воды, а они продолжают снимать и пугать московских женщин и детей. Надеюсь, сегодня они переедут к нам.

Итак, телерадиоцентр горит. Теперь песни и кричалки про Саддама и сюжеты про него, принимающего парады и целующего детей в прошлой жизни, можно будет смотреть только по одному каналу. Два отключились. Третий работает, но качеством картинки напоминает фильм «Прибытие поезда» братьев Люмьер.

В 11:30 две ракеты упали на жилой квартал на улице аль Шааб. Мы находимся в машине. Ахмед внимательно слушает местное радио и переводит все новости. Благодаря ему мы узнаем об этом одними из первых и спешим на место трагедии.

Картина ужасная. Ракеты (бомбы?) упали прямо на проезжую часть улицы, рядом с тротуаром. Рядом магазинчики, ресторан-забегаловка, автосервис, жилые дома. Народу много. Погибло человек пятнадцать. Десятки раненых. Все мирные жители. Люди вытаскивают из развороченного ресторана убитых и раненых, оторванные руки и ноги. Под ногами лужи крови, быстро смешивающиеся с желтой грязевой жижей. На улице дымится с десяток искореженных скелетов машин.

Толпа кричит: «Смерть Бушу!»

Да, здесь ему лучше не появляться. Здесь его точно с цветами не встретят.

Какой-то человек с лицом сумасшедшего потрясает огромным портретом главного шиитского святого, выполненным в стиле раннего Пиросмани, и воет в такт своим конвульсивным движениям.

Я провожу несколько часов с семьей Али Рахима (жена и двое детей) в доме его брата. Квартира Али была на втором этаже прямо над рестораном. В его семье все остались живы, но пережили самые ужасные мгновения, пережили кошмар, который теперь будет преследовать их всю жизнь.

Я задаю и задаю вопросы. Пытаюсь не упустить ни одной мелочи. Где они были, когда это случилось, что ели, что смотрели по телевизору, где стоял диван, где было окно. Я буду задавать вопросы, пока меня не выгонят. Но меня никто не гонит. Они говорят и говорят. Им надо выговориться.

Ухожу от них через три часа.

На месте трагедии трагедия продолжается. Народу стало еще больше. Мохамед Шумар оплакивает своего убитого брата. «Верят ли американцы в Бога? — спрашивает он. И сам отвечает. — Нет, не верят. У них нет Бога!»

Сирены больше не звучат. Нет смысла. Бомбы и ракеты падают в любое время. Днем и ночью. И в дождь, и в бурю. Американские самолеты висят над городом. И им не мешают нефтяные костры и оранжево-желтый туман, сменяющийся грязевым ливнем.

По улице мимо нас проезжает микроавтобус с некрашенным, похожим на длинный ящик гробом, неряшливо привязанным разного цвета и калибра веревками к ржавому багажнику на крыше. Дождь кончился. Окна автобуса открыты. Автобус битком набит женщинами в черном. Все они что-то кричат в окна. Кричат как резаные.

По слухам, американские передовые части уже в 80 километрах от города. Штурм Багдада может начаться в любой момент. И сегодняшний кошмар покажется пустяком…

Мазин Самарай, политолог из Багдадского университета: «Америка делает ошибку за ошибкой. Они обесценили саму идею борьбы демократии с диктатурой. Они проливают кровь невинных. Они говорят, что хотят спасти иракский народ, а сами убивают его».

Ахмед работал фантастически. С Мундером я бы не сделал и трети того, что мне удалось сегодня. Мундер бы сказал: «У людей горе. Мы не можем их беспокоить». Мундер так и не понял, что работа журналиста заключается в том, чтобы беспокоить всех, везде и всегда. Иначе надо было идти в монахи.

Глава 10.

ГРОМ СРЕДИ ПЕСЧАНОЙ БУРИ

Сначала поднялся ветер. Финиковые пальмы зашумели, как тополя или березы. Потом свет стал желтым и тусклым, как в тюремном коридоре. Потом с неба посыпался песок. Ветер был столь сильным, что было не понять: то ли он поднимал песок с земли, то ли разбрасывал песок, льющийся с неба. Песок падал и падал, взлетал и взлетал. Казалось, к утру он засыплет город, а «умные» бомбы и ракеты не найдут цели и улетят обратно…

Но песку не хватило, и «умные» ракеты нашли свою цель, упав на улице Эль-Шааб на севере Багдада. Эль-Шааб значит «народ». Народу на улице было много. Две лавки запчастей, лавка сантехники, ресторанчик-закусочная. Кругом — маленькие кремово-желтые двухэтажные домики, теснящиеся друг к другу так, что редкие деревья в крошечных садиках влезают ветвями в окна соседей. Машины, такие старые, что больше походят на гигантские выхлопные трубы, не влезают в лишь обозначенные кирпичными заборами дворики и стоят на улице, прижавшись друг к другу.

Семья 45-летнего автослесаря Али Рахима жила на втором этаже, над рестораном. В эти утренние мглистые сумерки семья в полном составе сидела на диване у телевизора. Жена Али — веселая толстушка Хана Китат — налила мужу, поднявшемуся из мастерской, горячего густого черного чаю, положила на тарелку свежую теплую лепешку и две вчерашние холодные долмы; взяла на руки задумчивого 6-месячного Ахмеда и придвинулась к 12-летней темноглазой красавице Риме.

В этот момент — в 11:32 — первая «умная» ракета упала на тротуар прямо перед мастерской Фарриса Рашида, оторвав ему ногу, перебив шею в двух местах, переломив позвоночник и воткнув длинный кривой осколок в горло. Ракета зажгла, как факелы, шесть или семь машин, стоявших вокруг. Она разметала все лавки и мастерские по обеим сторонам улицы, выбив все стекла на всех этажах в округе. Ракета вывернула наизнанку ресторан справа от мастерской Фарриса, убила двух посетителей, мирно жевавших чикен-тикка (шашлык из курицы без костей), тяжело ранила двух других и обслугу ресторана.

Обломок оконной рамы просвистел над головами Ханы и детей наперегонки с дождем из стекла, камнями и кусками асфальта. Телевизор упал и разбился. Со стен посыпались треснувшие серо-желтые фотографии бабушек и дедушек. Стены закачались, покрылись трещинами, как паутиной, но не упали.

Первой истошно закричала Рима, закрыв лицо руками и покачиваясь из стороны в сторону. Сквозь растопыренные пальцы быстрыми ручейками стекала кровь. Кровь так же быстро расплывалась и набухала мокрым пятном на плече ее розовой блузки. Хана лежала на спине, прижав к себе что было сил плачущего Ахмеда.

Али вбежал в разбитую комнату, увидел поднимающуюся жену с невредимым Ахмедом, потом истекающую кровью Риму, поднял ее на руки и стал спускаться по лестнице вниз, когда увидел, что лестничный пролет держится на одном куске арматуры. Снизу из бывшего ресторана поднимался дым и пахло гарью. Рима перестала кричать, только отрывисто всхлипывала. И в этот момент новая волна сбила их обоих с ног и швырнула к стене, на кучу какого-то хлама, образовавшегося от первого взрыва.

Вторая «умная» ракета приземлилась прямо рядом с первой воронкой (в каждый стратегически важный военный или государственный объект американцы, как правило, кладут две ракеты, одну за одной. Так получилось и на этот раз). Ракета вновь подбросила в воздух искореженные машины, убила девять человек из числа тех, кто прибежал помочь раненым.

В этот момент небо словно прохудилось, пронзенное осколками, как искалеченное мертвое тело Фарриса. Сверху полился дождь из желтой липкой грязи. Мокрая грязь быстро потушила костры из потерявших цвет, приплюснутых машин и, смешавшись с кровью, стала наполнять воронки мутной красновато-грязной жидкостью. Между ними — молчали, плакали и кричали мертвые и живые изуродованные люди.

Али встряхнул Риму. Она была жива, но голова и плечо — в крови. Новых ран вроде не было. Али поднял голову вверх и заорал что было сил: «Хана! Вы живы?!» «Да! Все в порядке!» — прокричала сверху жена. Отец приподнял Риму, встряхнул ее еще раз и бегом потащил на улицу. Остановил первую попавшуюся машину и повез истекающую кровью дочь в больницу. Издалека доносилась сирена «скорой помощи». Какие-то люди вытаскивали из ресторана окровавленные тела и клали их рядом на тротуаре. Народу становилось все больше и больше.

Появился и первый журналист-фотограф. Не обращая внимания на стоны, крики, страшную суету и мокрую грязь, падающую с неба, он снял, как выносят раненых и убитых, затем попытался быстрее снять кровь, пока ее совсем не смыло. Вдруг он замер у края воронки, наклонился и стал щелкать, как строчить из автомата. У его ног, обутых в черные грязные военные бутсы, лежала белая, как бумага, оторванная человеческая кисть.

В квартире Али все было совсем не так хорошо, как крикнула мужу обезумевшая от ужаса жена. Стена с окнами наклонилась внутрь квартиры. От нее оторвался и упал большой, высотой в человеческий рост, кусок. Потолок провис, потрескался и осыпался. В полу прямо перед диваном зияла огромная дыра. Хана не была ранена, но что-то было не так, ужасно, кошмарно не так…

Снаружи кричали и стонали раненые. Подъехала «скорая помощь». Глиняный дождь, падающий с небес, переливался всеми цветами в синих и красных мигалках «скорой» и полицейской машин.

И вдруг весь этот звон и шум перекрыл нечеловеческий вой Ханы. Она не кричала так, даже когда рожала Ахмеда. Крошку Ахмеда, которого она теперь потеряла. Еще минуту назад она крепко держала его в руках, потом ее отбросило взрывом — и Ахмед исчез. Она встала на четвереньки и стала вглядываться в зияющую дыру в полу. Внизу можно было разглядеть какие-то камни, куски штукатурки, чей-то ботинок. Но Ахмеда не было.

Хана стала лихорадочно поднимать и отшвыривать разные предметы и обломки мебели, кучами валяющиеся на полу. Острые осколки стекол резали ей руки и, как иглы, застревали в пальцах. Скоро ее руки превратились в сплошное кровавое месиво, но она этого не замечала и звала сына.

Ахмед молчал…

Хана выбежала на улицу под грязевой дождь и стала спрашивать каких-то знакомых и незнакомых людей, не выносили ли они из ресторана маленького ребенка. Люди не понимали, о чем она говорит. Она обратилась к фотографу, схватив его за плечо. Он повернулся и, словно единственный проявивший к ней интерес, не понимая ни слова по-арабски, наставил на ее лицо объектив и стал щелкать без остановки.

Какой-то человек в синем халате, должно быть, доктор или санитар, увидев, что она вся в крови, попытался отвести ее в машину. Хана оттолкнула его, бросилась назад — разгребать кучи мусора на первом этаже, где еще полчаса назад был популярный ресторан и обедали живые люди. Вдруг ей показалось, что она слышит плач Ахмеда. Звук опускался откуда-то сверху, из квартиры, в которую больше не вела ни одна лестница. Ахмед продолжал глухо, но настойчиво кричать. Потолок ресторана в том месте, где была комната Ханы, стал оседать и провалился вниз, образовав что-то вроде изломанной лестницы, по которой Хана вскарабкалась наверх. Крик доносился из угла, где большой кусок стены рухнул на упавший платяной шкаф.

Хана осторожно приблизилась к завалу и, отвалив кусок стены, толкнула его вперед. Наклонилась над шкафом и в темноте под кучей тряпок нащупала теплые губы Ахмеда. Осторожно перекатила шкаф набок, подняла маленькое тельце, прижала к себе крепко-крепко и привычным движением стала покачивать сына.

Ахмед почувствовал мамино тепло, успокоился, затих и уснул. Он не понимал, что произошло. Он ничего не знал про «умные» бомбы, про демократию, про тиранию, про войну.

Хана сидела на пыльной спинке шкафа, прислонясь к уцелевшему куску стены, и плакала тихими, счастливыми материнскими слезами, которые смывали кровь с ее лица.

Через час, уже отвезя Хану и детей (Риме сделали перевязку и отпустили домой) к брату, что живет неподалеку, Али деловито грузил уцелевшие вещи в минивэн.

«В чем мы виноваты? — монотонно, без эмоций, повторял он. — Что я плохого сделал Бушу? Чем виноват был Фаррис? Мы просто жили здесь. Буш хочет дать нам свободу и демократию. Но у меня больше нет дома. Это что — демократия?»

Далеко от улицы Эль-Шааб, в центральном бедном районе Эль-Кем, на развалинах своего дома сидит 19-летний мальчик с перевязанной головой. Его зовут Зейт Сабах. Его отец погиб на войне с Ираном в 1987 году. Его мать и две сестры — в больнице. В их дом днем раньше тоже попала «умная» бомба.

«Я не знаю, куда мне идти, — говорит Зейт тихим, глухим голосом. — Я не знаю, что будет с мамой и сестрами. Я не знаю, где мы будем жить теперь. У нас больше нет дома».

В небе, закрытом желтым песчаным туманом, слышен звук самолета. Метрах в семистах от нас падает тяжелая бомба. Земля содрогается под ногами. Звук бьет по ушам. Страх влезает в уши, проваливается внутрь. Зейт даже не поворачивается. Не слышит? Или привык?

Песчаная буря продолжается. Ночь опускается на город в полдень.

P. S. По сообщениям официальных властей, за первую неделю войны в Ираке погибли около 450 и ранены 4400 мирных жителей.

Из дневника

27 марта

Ахмед отпросился на день перевезти свою семью на север, подальше от приближающейся войны.

Среди журналистов тихая паника. Двое американских корреспондентов исчезли из гостиницы 24 марта в неизвестном направлении. Репортер Мэтью Мак'Алистер и фотограф Мойзес Саман, оба работают на газету «Ньюсдэй». Оба пропали из своих номеров или посреди ночи или рано утром в понедельник. Все их вещи исчезли тоже. Они ни с кем не попрощались и не предупредили, что собираются уезжать.

Источник в Министерстве информации говорит, что их попросили уехать из-за нарушения визового режима и что они собрались и выехали в Аман (Иордания).

Это все очень и очень странно. В Амане они так и не появились, а прошло уже два дня.

Несколько дней назад тоже без особого шума из Ирака изгнали CNN. Они располагались в нашей гостинице в торцевом люксе на 17-м этаже. Теперь это место до возвращения CNN унаследовала Александра, француженка, которая снимает для «National Geographic».

Номер огромный, и вся административная часть города как на ладони. Мы с Юрой теперь постоянно ошиваемся у нее, наблюдаем за бомбежками с высоты птичьего полета и поедаем рацион американской армии, припасенный здесь CNN в таких количествах, что они, видимо, рассчитывали на что-то вроде Ленинградской блокады.

Одна моя знакомая западная радиожурналистка поделилась со мной великолепным планом, как избежать быть застуканным за нелегальным пользованием спутника (телефона). Это на случай, если в комнату ломятся агенты безопасности, а ты как раз на линии.

Так вот, перед каждым репортажем, она снимает блузку и лифчик, и разговаривает по телефону в таком полуголом виде. Как только в ее номер начинают ломиться гориллы из ГБ, она спокойно подходит к двери и открывает ее.

Несмотря на поставленную задачу, агенты в жутком смятении.

Это же Восток все-таки. Они почти падают в обморок от увиденного. Она тем временем говорит: «Извините я была в душе, подождите минуточку». И закрывает дверь. Затем спокойно упаковывает телефон в сумку, как будто так и было. Одевает лифчик и вновь открывает дверь. Если гэбэшники все еще там, они в лучшем случае извинятся и скажут, что ошиблись номером. А в худшем обыщут комнату и убедятся, что телефон в сумке и в нерабочем состоянии. Вот так. Простенько и мило.

Надо взять на вооружение. Хотя… Нет, мне этот метод не подойдет. Или попробовать говорить по телефону без штанов? Нет, не сработает.

Проезжаю мимо гостиницы «Эль-Хамра» в центе Багдада. Окна и двери замурованы кирпичами. На каждой улице сейчас можно встретить дома и магазины с замурованными окнами и дверями.

Все. В нашей гостинице отключили централизованное электричество. Вода холодная подается на два часа в день. Видимо с целью заполнить бачки в туалетах. Правда, работает огромный центральный генератор, который находится где-то в подвале. Его энергия подается только для освещения коридоров и холлов гостиницы и для работы лифтов. В номерах света нет. Надеваю на голову портативный фонарик фирмы LL Bean и иду на поиски света. Очень скоро борьба за огонь оканчивается победой. Я нахожу неуловимого электрика Лейса, который за 120 долларов тайно проводит свет от лифтов в мою комнату на 4-м этаже, в Юрину комнату на 10-м этаже и в комнату моего коллеги Джона Данишевского на 17-м этаже. Просто, сердито и дешево, как план ГОЭЛРО.

На многих балконах, на крыше пандуса второго этажа и в садике во внутреннем дворе зарычали генераторы. Гостиница провоняла бензином, как автосервис на заднем дворе моего дома на ул. Правды в Москве. Родные запахи вызывают моментальный приступ сентиментальности, который легко глушится близкими раскатами взрывов.

Больше не работает международная связь. Репортажи, фотографии, разведдонесения и прочую информацию теперь можно передавать только по полузапрещенному спутниковому телефону.

В Багдаде ничего нельзя, но за деньги можно все.

Я не верю, что Саддама нельзя было купить. Вспоминаю советский анекдот времен «холодной войны» про парижских проституток. Гида, который все время таскает советскую делегацию по злачным местам, спрашивают, есть ли в Париже женщины, которые не продаются. Конечно, отвечает гид, только они стоят дороже.

Так вот я не верю, что Саддама нельзя было купить. Так много людей остались бы живы. Но кого из властей предержащих когда-либо интересовали люди, хоть на этой стороне глобуса, хоть на той? Производство оружия и добыча нефти гораздо важнее. И выборы.

Есть тут, однако, свои отличия. Американцы по политическим и экономическим мотивам воюют в Ираке, а другие по тем же мотивам воюют в своей собственной стране.

В «Палестине» четыре лифта. Работает три. Но один из них — сумасшедший. Он никогда не остановится там, где нужно. Иногда вообще не останавливается. Журналисты все равно ездят на нем и заключают пари на номер этажа. В лифт одновременно вмещается около 10 журналистов, пять подтекающих пластиковых канистр с бензином (в Ираке железные канистры разрешено использовать только для военных нужд) и 15–20 зажженных сигарет одновременно.

Я не езжу в лифте. Я хожу пешком. Уже достиг того, что перестал потеть, доходя даже до 17-го этажа. Если выживу, то даю себе слово, что покорю Эверест с неудобной стороны. Юра все время ездит в лифте. Его можно понять. Он такой тощий, что, кажется, состоит из одного позвоночника, на который намотано с десяток камер.

Я объясняю Юре, что лифт в любую минуту может превратиться в братскую могилу, если бомба упадет на гостиницу и отключится генератор. Но Юра ничего не боится. Он в этой стране уже очень давно и просто устал бояться.

С северных окраин Багдада, где находится элитная дивизия Национальной гвардии под названием «Хамурапи», доносятся звуки страшной бомбежки, которая не прекращается ни на минуту. На юге города располагается гвардейская дивизия «Медина». Там тоже бомбят сегодня целый день. Американцы расчищают себе пути для штурма.

Поразительно, что несмотря на непрекращающиеся бомбежки абсолютное большинство населения Ирака и Багдада в первую очередь пребывает в полном неведении о том, как идет война. Большинство думают, что Ирак выигрывает войну и она скоро закончится. Хотя, конечно, большинство в этой стране никогда не думает то, что говорит.

Министр информации Эль-Сахаф не зря так доволен собой все время, что лоснится от счастья на каждом брифинге.

Американцы начали бомбить телефонные станции. Не очень понятно, зачем им это нужно. В стране и так никто не знает, что на самом деле происходит.

Министр обороны Султан Хашем Ахмед заявил сегодня, что войска США окружат Багдад в течение следующих десяти дней, что полностью вписывается в планы иракского руководства, потому что тогда начнутся долгожданные уличные бои. «Багдад станет кладбищем для врагов», — зловеще закончил свое выступление свирепого вида министр.

В районе Юсифия, в 50 км к югу от Багдада, разбомбили поселок дорожных строителей. Уничтожено несколько домов мирных жителей. В поселке стояло множество бульдозеров, тракторов, экскаваторов, асфальтоукладчиков и другой дорожной техники. Теоретически американцы в условиях продолжающейся песчаной бури могли принять ее за военную технику. Иначе бомбежку объяснить очень трудно. Погибло 25 человек. Десятки ранены.

В три часа должен был состояться брифинг представителя Министерства обороны с последними цифрами боевых успехов, но собравшиеся журналисты вынуждены были удирать что есть духу, когда над министерством пролетел самолет и с крыши министерства начала палить «Шилка» (старая советская зенитная установка).

Через несколько часов первая бомба упала на министерство. Больше нам туда ходить не надо. Мы с Юрой выпили по этому поводу. Министерства Правды больше нет. Осталась одна «правда», которая в виде сотрудников министерства вся перетекла в нашу гостиницу.

Мой перевербованный стукач и переводчик Ахмед живет в моем свободном номере на шестом этаже. Он отвез свою семью на север. В деревню в 70 километрах от Багдада. Считает, что там безопаснее.

Журналистам объявили новые правила. Они могут держать спутниковые телефоны у себя в номерах, но пользоваться ими только в присутствии представителей пресс-центра. Ну это понятно и разумно. А вот другая новость гораздо хуже. Журналистам запрещено самостоятельно передвигаться по городу и пользоваться такси по своему желанию. Журналисты могут держать свои машины, но имеют право ездить только в магазины и в рестораны. Они не могут использовать свои машины для работы. Журналистам разрешено работать только в составе групп и по программе, предложенной Министерством информации. Группы будут перемещаться только в автобусах Министерства информации, которое в полном составе перебралось в «Палестину». Все майндеры-переводчики, работающие на конкретных журналистов, будут отозваны и будут работать только с группами.

Главное правило космонавта и журналиста — не паникуй.

С помощью Ахмеда я добиваюсь встречи с великим и ужасным Удэем Эль-Таем, главным человеком в министерстве, который отвечает за аккредитацию и работу журналистов. Он же и проводил брифинг по новым правилам. Я объясняю Удэю с помощью Ахмеда, что Юра и я готовим огромную книгу о великой борьбе иракского народа против международного империализма и сионизма и что нам необходимо работать по индивидуальной программе.

В завершение беседы я иду на крайнюю жертву: дарю Удэю мое сокровище — маленькую, как зажигалка, «шпионскую» цифровую камеру, сделанную во Франции и подаренную мне накануне поездки моим племянником, парижским адвокатом. Я ей ни разу не воспользовался, чтобы раньше времени не угодить в страшную саддамовскую тюрьму Абу Грейб, о которой ходят леденящие душу легенды.

Эта была последняя капля, которая сломила сопротивление Удэя. Эль-Тай единственный человек из пресс-центра, который носит военную форму. Он свободно говорит по-английски и по-французски. Он долгое время был иракским дипломатом во Франции и обожает все французское. Он единственный человек в министерстве, который не берет взяток. Если бы я предложил ему взятку, Удэй вытащил бы из-за пояса револьвер и пристрелил бы меня как собаку. Но шпионская цифровая камера размером с зажигалку, да еще и французская, сломила его пуританизм и он берет ее! Берет и на моей письменной просьбе ставит визу, что разрешает действовать по индивидуальной программе под полную ответственность Ахмеда.

Ура, я опять в деле и имею полный эксклюзив. Мой коллега Джон и многие другие западные журналисты потеряли своих переводчиков и вынуждены работать только в составе групп на официальных экскурсиях. Но люди потихонечку шевелятся. Деньги будут менять руки, и журналисты будут покупать свободу действия. Но для этого нужно придумать что-нибудь эдакое. Все сейчас ломают головы над этой проблемой, а мы ее уже решили.

Меня охватывает типичная советская гордая радость — чувство, сравнимое с тем, что испытывал энергичный хомо советикус, когда ему удавалось, например, достать билеты на Таганку или белужий бок в году эдак в 78-м.

28 марта

Чем дальше, тем хуже…

Страшная картина. Посреди комнаты на полу стоят три гроба. Гробы выглядят ужасно. Это просто наспех сколоченные ящики. В арабском мире гробы часто бывают многоразовые. Ведь в них не хоронят, а только относят на кладбище. Там тело вытаскивают из гроба и хоронят завернутым в саван.

Полвторого ночи…

Гафелю Хамдани 74 года. У него одна дочь и восемь сыновей. Трое из них лежали в грубых гробах на грязном полу в маленькой комнате бедного домика Гафеля. В соседней комнате выли женщины. В этой сидели и стояли одни мужчины. Многие из них тоже плакали. Зрелище какое-то брейгеле-босховское.

Район Эль-Шоала на севере Багдада — очень бедный район. Ракета упала на рынок в переулке-тупике рядом с центральной улицей района. Такой грязный, ободранный «шанхай». Палатки из самых подручных средств, громоздящиеся друг на друге. Все это выглядит как большая, замызганная помойка. Впрочем, большинство рабочих окраин Багдада выглядят именно так. Звенящая мухами нищета.

На месте взрыва небольшая воронка. Три-четыре опрокинутых лотка. Остальные изрешечены осколками. Осколки разлетелись метров на сто. Именно в этом радиусе повреждены наседающие друг на друга несуразные, обшарпанные домики. Именно в этом радиусе погибли по крайней мере 50 жителей этого района. Они умирали на рынке, на улицах, в домах. Там, где застала их смерть. Госпиталь «Эль-Hyp» в пяти минутах ходьбы. Многих успели доставить туда еще живыми, но они умирали на руках у врачей.

Рядом, в мечети, всю ночь отпевали погибших. Похороны утром. До захода солнца уже не успели. Ракета упала после шести вечера.

Убитым сыновьям Гафеля было 12, 18 и 20 лет.

В госпитале «Эль-Hyp» все палаты забиты изрешеченными осколками людьми. Всюду кровь.

Не могу больше записывать. Я уже все это описал несколько раз. Каждый день одно и то же. Страдания, кровь, крики, слезы, горе. Если эта война продлится в таком ключе еще пару недель, я тихо сойду с ума.

Юра каждый день посылает в «Тайм» фотографии смерти, крови, похорон.

За неделю тяжелых, интенсивных бомбардировок в городе с населением в 5 миллионов человек убито около 500. Много это или мало? Для каких-нибудь военных аналитиков это, наверное, мизерное число, допустимые жертвы. В России больше народа гибнет в автомобильных авариях. Что, согласиться с тем, что это все-таки минимальные потери для такой войны?

Но когда сидишь в доме, разговариваешь с его хозяином, а рядом на полу лежат три гроба с телами его сыновей, испытываешь совсем другие ощущения. Сравнительная арифметика здесь не работает.

Гафель почти не может говорить. В разговор вступает его сын Хайдер, 24 года, студент: «Мы шииты. Они могут убить всех шиитов. Они могут убить всех иракцев, но мы не предадим нашу веру».

Любая война на исламском Востоке для местных жителей очень быстро становится войной за веру. И только твердолобые политики и тупоголовые военные могут этого не понимать и не предвидеть.

В госпитале Эль-Hyp доктор Хаким Разуки в окровавленном голубом халате говорит: «Если собрать все осколки, которые мы сегодня вытащили из мертвых и живых, наберется несколько килограммов».

Школьнику Перару Магди было 12 лет. Его отец погиб в Кувейте в 1991 году. Сейчас тело Перара лежит в гробу в мечети аль Шоала.

«Буш обещал чистую войну, — кричит его дядя, инженер Абдель Зарак, на ломаном английском языке. — Это что, чистая война?»

29 марта

Мечеть Эль-Буния в центре Багдада. После каждого нового налета ракет или авиации, в мертвой кожеморозной тишине, над городом раздается звучный голос муэдзина.

«Аллах акбар, Аллах акбар…» Мелодия торжественная и в тоже время печально трогательная.

«Расплескалась в улочках окрестных та мелодия, а поющих нет», — как пел мой любимый бард Булат Окуджава. О другой войне.

Мохаммед Насер, 38 лет, стоит посреди пустой, просторной и устланной коврами мечети. В цветных витражах на стенах под потолком зияют дыры. Мохаммед молится в микрофон, нараспев читает суры из Корана. Мощные динамики разносят его зычный, густой и уже немного охрипший баритон по всему кварталу.

Мохаммед в длинной белой рубахе и с черной окладистой бородой чем-то напоминает Паваротти, только живот поменьше.

Говорит, что почти не спал с начала войны. Убежден, что его пение помогает людям пересилить страх и оцепенение.

Рассказал, как к нему спустился зенитчик с крыши соседнего дома и благодарил его за молитвы. Сказал, что, когда слышит его пение, сливается со своей пушкой в одно целое, забывает о леденящем душу ужасе и однажды даже почти попал в самолет.

Лично мне его пение поначалу напоминало более музыкальную версию воздушной сирены. Но потом привык. И мне сейчас даже легче пишется под «охрипший его баритон».

В этих звуках несомненно присутствует какая-то исконная сила и одновременно покорность и отрешенность настоящей веры, независимо от содержания данной конкретной религии.

«Проливается черными ручьями эта музыка прямо в кровь мою»…

30 марта

В небольшой гостинице в центре города собрались шейхи из различных племен. Сотни шейхов, которые приезжают в последние три дня каждый день в Багдад, это районные и деревенские вожди территориальных отделений разных племен.

Я бы никогда не сумел быть арабом. Очень сложно и хлопотно. Они пишут буквы справа налево, а цифры слева направо. Они не просто мусульмане, они еще шииты или сунниты. Шииты более воинственные и фанатичные. В Ираке среди иракских мусульман около 40 % суннитов и 60 % шиитов. Саддам и почти все главное руководство страны — сунниты. А шииты находятся в униженном положении почти что внутренних врагов. Им даже запрещены некоторые их любимые ритуалы, такие как битье себя в грудь во время шествий с молитвами. К другим религиям в Ираке относятся более чем терпимо. В Багдаде больше десятка христианских церквей. Кстати, второй человек в правительстве, Тарик Азиз, — христианин.

Справка

Всего в Ираке, стране с населением 26 миллионов, насчитывается около 150 крупных племен, а всего их около 700, части которых причудливо и хаотично разбросаны по всей стране. Самое крупное включает около 1 миллиона человек. Племена поменьше могут включать несколько тысяч человек. В Ираке около 30 племен настолько велики и влиятельны, что играют и по сей день важную роль в жизни страны. После 1968 года, когда к власти в стране пришла Баас, по инициативе Саддама, тогдашнего вице-президента, а по существу главного человека, определяющего жизнь страны, племена как традиционные центры влияния и власти в Ираке попали под удар политических реформ Саддама. Главным фактором стала преданность партии Баас и президенту, а архаичная племенная система ценностей, где все в первую и в последнюю очередь подчиняются вождю племени, не очень вписывалась в эту схему. Репрессии не заставили себя ждать. Непокорные вожди племен исчезали и уничтожались. Обвинения были типичные и очень знакомые — заговор с целью свержения государственной власти. У племен отбиралось имущество, транспорт, земля, скот. Очень скоро названия племен были вообще официально запрещены в Ираке. Но племена и племенные отношения продолжали существовать.

Уцелевшие вожди притаились и старались не высовываться и не мешать Саддаму и партии править страной.

Понемногу авторитет вождей и значение принадлежности к племени начали возрождаться. Особенно это стало заметно во время войны с Ираном (1980–1988), когда режиму понадобились сотни тысяч солдат. После шиитских восстаний 1991 года Саддам начал открыто заигрывать с вождями крупных племен, одаривая их машинами, постами в органах власти, полномочиями на местах и деньгами.

В последнее время, по подсчетам различных этнографов, около 80 % населения Ирака считают себя членами того или иного племени. А в сельской местности и все 100 %. Племена, в свою очередь, делятся на тысячи кланов. Известно, что 150 наиболее крупных племен состоят из около 2000 кланов.

Сам Саддам Хусейн из племени Бани Эль-Насири, шейх которого проживает на родине Саддама в Тикрите.

Кланы — это такие укрупненные семьи, которые связывают близкими или дальними кровными узами сотни тысяч обычных семей. Саддам Хусейн выходец из тикритского клана Эльбу-Насир, а семья его носит, если можно так сказать, фамилию Эль-Тикрити.

В семейном клане Саддама около 30 000 человек. Большинство мужчин клана занимают видные посты в партии, правительстве, армии, органах безопасности и личной охране Саддама и его семьи. Со всей определенностью можно сказать, что на самом деле не партия Баас а клан Саддама Хусейна правит партией и страной.

Саддам практически уничтожил всю и всякую оппозицию в стране. Но древнейший институт племен уничтожить он так и не смог. В конце концов он решил покупать их верность привилегиями и деньгами, а не добывать ее репрессиями. Эта война должна показать, достаточно ли Саддам заплатил.

А пока что шейхи из разных уголков страны съезжаются в Багдад на стратегическую планерку перед последним и решительным боем, для многих из которых он уже начался. Шейх — это не выборная должность, а наследуемая по праву рождения. Поэтому среди них можно увидеть мужчин всех возрастов.

Шейхи на постоянно идущей в центре города конференции за закрытыми дверями и без всякой прессы получают инструкции, как должны действовать их партизанские отряды на оккупированной территории в отсутствие связи. Обычный телефон не работает. Сотовой связи в Ираке нет. Спутниковый телефон дорог, да и ненадежен. А вдруг какой-нибудь малодушный шейх позвонит американцам и скажет: милости просим, готовы, мол, сдаться и т. д.

Шейхи все выглядят очень импозантно в вышитых золотом абаях (накидки из плотного дорогого сукна) поверх парадных белых рубах до пят. В очень красивых черно-белых и красно-белых дорогих головных платках. Они все приехали на новых и дорогих иномарках (этот термин здесь не очень подходит, так как у них нет отечественного автомобилестроения, у них даже раздолбанные «Жигули» шестой модели являются иномаркой): «БМВ», «мерседесах» и «кадиллаках».

Шейхи пьют чай в открытой закусочной на улице Эль-Саадун и, несмотря на кажущуюся секретность их миссии, охотно делятся со мной своими планами.

«У меня 2000 человек под ружьем, — говорит Сабри Турки (45 лет), шейх из племени Эль-Боамер, одного из самых больших племен в Ираке, из Кербалы (священное место к югу от Багдада). — Они уже воюют целых пять дней. Два дня мы сражались на улицах города и вокруг него, и в конце концов агрессоры вынуждены были отступить в пустыню. Они думали, что они придут и мы, шииты, встретим их объятиями и восстанем против правительства. Это для них будет хорошим уроком. Пусть знают, что мы все один народ и сражаемся вместе за нашу землю».

В Кербале, да и во всем Ираке, сейчас самый ходовой миф — это история старика Али Обейда из Кербалы, который из старого однозарядного ружья марки «Брно» подбил вертолет «Апачи». Али тоже из Кебалы, но из другого племени. Шейх Сабри подтверждает подлинность героической саги о беспокойном старичке и его волшебном ружье и говорит, что Али Обейд стал примером для подражания для всех племен и людей в Ираке и уже получил причитающиеся ему 20 тысяч баксов.

Другой вождь Фуад Абдель Хади Ахмед, 34 года, из племени Эль-Агедайп, приехал из Мосула, на севере страны. Он суннит.

Шейх Фуад: «Мы разделились на маленькие ударные группы от трех до четырех человек, и, когда они (американцы) видят нас в поле, они думают, что мы простые крестьяне. А мы стреляем им в спину».

В отряде Фуада 400 стрелков.

«У них на каждого крестьянина с ружьем бомб не хватит», — говорит Фуад.

Это мне понятно, но я не очень понимаю, зачем американцам соваться в их маленькие городки и деревни, если их главная цель — это Саддам и его ближний круг. Американцы на своих танках «Абрахамс» и бронемашинах «Брэдли» скорее всего поедут по прямой дороге в Багдад, а не будут тратить время на беготню посреди зарослей картофельной ботвы в полях вокруг Мосула в поисках неуловимых Джо из отряда Фуада.

Все шейхи охотно демонстрируют мне свое личное оружие, с которым они путешествуют по стране. Они охотно позируют для фото, и Юра просто исходит слюной от профессионального возбуждения — каждый типаж просто мечта фотографа. Один старенький шейх с Запада страны показывает нам старинный пистолет, с которым его отец воевал против англичан.

В багажнике серебристого «БМВ-740», на котором приехал из того же Мосула другой северный шейх Асаф Хассан Шейф (65 лет), хранится целый арсенал: два Калашникова, с десяток гранат «Ф-1» в ящике, шесть цинков с патронами и десятка полтора уже заряженных магазинов. Вот какой упакованный иракский Чингачгук.

Чувствуя мой молчаливый вопрос, Асаф желтозубо улыбается и, слегка смущаясь, говорит: «А что, дорога дальняя. Всякое может случиться».

31 марта

В городе нигде нет централизованного электричества. Говорят, американцы сбросили специальные графитовые бомбы на распределительные подстанции, и вся их электронная начинка вышла из строя. По всему городу гудят и урчат генераторы.

Последние два дня бомбежки стали еще интенсивнее. 7 или 8 телефонных станций из двадцати в Багдаде превращены в руины. Каждый телефонный узел бомбят по крайней мере два дня подряд.

Люди, живущие рядом с телефонными станциями, уже научены горьким опытом 91-го года и заранее перебрались к родственникам или в убежища. Они после первой бомбежки не спешат возвращаться в свои искореженные дома. Ждут, когда упадет вторая ракета.

На улицах все чаще и чаще встречаешь машины с гробами, привязанными к багажникам на крышах. Число гражданских потерь растет с каждым днем, а американцев все нет и нет. Уже все забыли про обещанный блицкриг в 72 часа.

С каждой войной, с каждой новой бомбардировкой у людей накапливается все больше опыта выживания. Появляются и другие «полезные» навыки. Багдадцы научились очень быстро хоронить убитых.

Сегодня присутствовал на похоронах одной глухонемой женщины, которую похоронили за пять минут. Она тоже погибла в результате взрыва. На похоронах из всех родственников присутствовал один племянник. Остальные в больнице. Жила тихо, ни одного слова не сказала, и похоронили тихо. Никто слова не сказал.

Сделал репортаж для «Эхо», стоя на балконе во время бомбежки. Меня слышно, бомбежку нет. Зачем рисковал? Чуть не оглох и не выпал с балкона. Зато голос был такой испуганный, словно я висел вниз головой над пропастью во ржи.

Александра, француженка, снимающая фото для «National Geographic», для чего-то записывает все бомбежки на свой цифровой диктофон. Я послушал, ощущение такое, будто бомбы взрываются у меня над головой.

Я снова позвонил на «Эхо», записал голос, потом отдельно звук. Получилось классно: и голос звонкий — геройский, и звук войны, как в саунд-треке «Спасение рядового Райана». Там в студии «Эха» они наложили одно на другое, и вышел классный репортаж с войны. Под фанеру.

О пропавших журналистах из «Ньюсдэй» все еще никаких известий. Это ужасно. Их или убили, или пытают сейчас в каких-нибудь подземных казематах. Здесь никто больше не спрашивает у властей про них, чтобы лишний раз не будить собак. Никто не хочет разделить судьбу Мак'Алистера и Самана. Никто даже об этом не пишет. Я, однако, каждый день на «Эхе» об этом говорю. Как бы не нарваться.

1 апреля

Первое апреля — день смеха. Теперь для меня на всю жизнь этот день будет днем Али Исмаила, двенадцатилетнего мальчика без обеих рук, ампутированных по предплечья.

Он из деревни на южной окраине Багдада. Ночью бомба упала на их дом и убила почти всю семью, мать, отца и 12 других родственников. Али остался жив, но весь обгорел и потерял обе руки. Грудь и живот у него обожжены до синевы. Он лежит под саркофагом из железных дуг, накрытых выцветшим шерстяным одеялом, вертит своими большими карими глазами и все время пытается посмотреть на руки, не выросли ли они снова.

Возле его кровати сидит бессловесная тетка в черном чадоре — накидке с платком. В коридорах повсюду десятки черных женщин, как темных теней. Издалека в сумерках аварийного освещения может показаться, что это души умерших медленно пролетают по лабиринтам больничных коридоров, ищут выход из этого чистилища.

Мы с Юрой и Ахмедом едем на южную окраину Багдада, в деревню, где жила семья Али. Находим это место. Куча пепла и золы, битого камня. Запах смерти.

На обратном пути обезлюдевшая деревня ощетинивается «Калашниковыми». Народные мстители устроили нам засаду. Под направленными в упор в голову дулами автоматов выходим из машины. Слышу, как передергивают затворы.

Опять я из-за Юры попал под расстрел. Его идея была ехать сюда, «закруглить историю», как он выражается. Вот и закруглили. Только, похоже, мы сейчас вместе с историей закруглим свою жизнь. Главное — не выдать свой страх, но и не качать права. Тут нужен правильный баланс фатализма и находчивости. У Юры полно фатализма, а у меня находчивости. Но похоже, моя привычная находчивость иссякла в самый необходимый момент, как в том анекдоте про смекалистого солдата. И мне сейчас моя хваленая смекалка подсказывает: «П-ц тебе, Сережа».

Пока я веду этот оптимистический диалог со своей смекалкой на фоне Юры, который, как водится, прикинулся бессловесным, тощим, серым фотоштативом, Ахмед осторожно вступает в неспешную, рассудительную дискуссию с народными мстителями. Через пять минут он доходит до слова «русские», и мы спасены. Снова мне повезло с Юрой. Опять не расстреляли, хотя было видно, что очень хотели. И Ахмед конечно молодец, смог вступить в полемику со смертью. Были бы мы американцами, кокнули бы нас без разговоров, даже на аккредитации не посмотрели бы.

Да, дубина народного гнева начинает подниматься.

Тем временем в Багдаде Саддам Хусейн делает заявление, что никто из его родственников не покинул Ирак. Заявление нужно для того, чтобы развеять слух, что его семья якобы перебралась в Йемен. Перебралась или не перебралась, правды мы никогда не узнаем, как говорила моя любимая теща о каких-то моих объяснениях чего-то в далеком прошлом, когда я был молод и красив и смекалка меня не подводила…

2 апреля

Ездил с Юрой и другими журналистами на автобусе в Хиллу. Это рядом с Вавилоном, в 100 киломметрах к югу от Багдада. В Хилле нам показали только одну больницу. В ней по крайней мере две сотни раненых из окрестных деревень. Врачи говорят, что по характеру ранений похоже, что использовались кассетные бомбы. Кассетные бомбы специально изготовлены поражать живую силу противника на поле боя, и применять их в густонаселенных районах просто варварство. Однако кассетные бомбы не запрещены конвенциями.

По дороге туда и обратно видели много уничтоженной иракской военной техники. А в одном месте даже видели, как зенитка взлетела на воздух после прямого попадания американской ракеты.

В Багдаде «день смеха» продолжается. Произошло то, что я предвидел и чего так долго и безнадежно боялся.

Мы с Юрой застряли в лифте, между вторым и третьим этажами. Чтобы нам было веселее, с нами еще застрял один итальянец с двумя канистрами бензина. Юра вновь включает режим транса и безучастно ждет, когда нас обнаружат. Идиот-итальянец с досады пытается закурить. Я еле удержался, чтобы не выбить ему все зубы и навсегда отучить от этой дурной привычки. Но тот все понял с полуслова. Я не знаю, откуда у меня взялись силы, но я раздвинул внутренние двери лифта сантиметров на пять, чтобы только протиснуть туда свое отчаяние, и заорал диким голосом. Именно диким. Буквально.

Минут через пять нас обнаружили. Минут двадцать искали электриков и техников. Не нашли. Мне уже начало казаться, что я задыхаясь от недостатка кислорода. У Юры и итальянца на лбу крупные капли пота. Я опять приоткрыл дверь, просунул туда ногу и так держал дверь приоткрытой, чтобы мы могли хотя бы дышать воздухом из бетонной шахты.

Я вновь ору, но нас никто не слышит. Затем предлагаю попробовать сломать крышу лифта и выбраться хотя бы из лифта. Но и сам вдруг понимаю, что это бредовая идея. Юра предлагает другую идею. Ждать, пока нас спасут. Очень в стиле Юры. Лермонтов, видимо, с него лепил своего фаталиста. А если гостиницу сейчас начнут бомбить?

Я человек очень прямого действия и я просто ненавижу Юру за то, что он опять завлек меня в лифт. Я никогда, никогда, никогда больше не зайду в лифт. Клянусь.

Нас все-таки вытащили. Еще через 40 минут. Вернее, мы вылезли сами в узенькую щелочку, когда лифт сумели поднять так, чтобы хотя бы сантиметров 40 внизу двери открывалось на уровне выхода на этаж. Первыми вышли канистры, затем Юра, награжденный за свой спасительный фатализм. За ним вылез идиот итальянец. Честно говоря, я уже не уверен, что он итальянец. Он за все время заточения не сказал ни слова. Может, и не итальянец. Может, даже не идиот. В эйфории приближающегося спасения я прощаю ему все. Как капитан корабля, я покидаю каюту последним. В этот момент лифт дернулся, словно пытаясь еще раз насладиться моим ужасом. Дернулся и замер. Надеюсь, что навсегда. Мы поблагодарили спасителей-электриков, вошли в соседний лифт и счастливые доехали до нашего 10-го этажа.

И только тогда я понял, что только что опять проехал в лифте. Я сжал кулаки и повернулся к Юре, но тот уже бежал к своему номеру, и у меня не было сил догнать его.

По телевидению, которое, наверное, уже нигде не работает, кроме гостиницы «Палестина», зачитали обращение Саддама к народу. Саддам, если верить обращению, сказал: «Пока что мы использовали не больше, если не меньше трети наших вооруженных сил. А преступники уже использовали все, что у них есть».

Вчера нашлись два пропавших американских журналиста. Корреспонденты «Ньюсдэй» Мак'Алистер и Саман через восемь дней после своего исчезновения объявились в Амане в целости и сохранности. По их версии, их арестовали в номере агенты безопасности. Потом все это время их держали и допрашивали в ужасной тюрьме Абу Грейб неподалеку от Багдада. Значит, я был прав. Они не просто так исчезли.

Слава Богу, что они живы. Значит, и у нас всех есть шанс.

3 апреля

С южных окраин города доносится канонада, которая теперь не умолкает ни на минуту. Это уже не бомбежка, это звуки боя. Приближается страшный момент истины. Где мы будем во время штурма? В гостинице? В городе? Все время пытаемся придумать лучший и самый безопасный план действий. И не можем.

Мы с Джоном специально наняли еще один «Шевроле Джи Эм Си», который должен просто стоять у гостиницы, не двигаясь, а водитель должен находится в номере в гостинице, который мы ему сняли на все время. На случай, если произойдет что-то ужасное и нужно будет немедленно попытаться спастись бегством хоть куда-нибудь. В «Джи Эм Си» влезет человек пять с багажом.

Дом в Караде (центральный район Багдада, недалеко от нашего отеля), который мы уже почти сняли и в который завезли продукты, воду и во дворе которого вырыли колодец, все меньше и меньше привлекает даже нас. Если там с нами что-нибудь случится, то об этом никто не узнает. Американцы знают про журналистов и про «Палестину». Они должны иметь в виду, что здесь около 500 журналистов. Они должны что-то сделать, когда начнется штурм.

Между тем многие журналисты уезжают и приезжают даже сейчас. По никем не контролируемой и поэтому очень опасной дороге на Аман. Плата за проезд колеблется от трех до пяти тысяч долларов в один конец. До войны это стоило максимум двести. Смелые и отчаянные водители делают на войне целые состояния. На всех машинах, со всех сторон наклеены гигантские буквы TV или PRESS.

На нашей написано RUSSIAN PRESS.

Приехали три очень отчаянных парня с одного центрального телеканала. Был у них в номере. Все в татуировках. Пьют водку в форме «голый торс» и рассказывают ужасы о своей поездке сюда. По их виду можно сказать, что им не свойствен страх. Тем более что они об этом все время и говорят.

Доллар уже стоит 3500 динаров. В городе работают два или три ресторана. Чтобы поесть чикен тикка, надо ждать целый час.

Только что нам сообщили, что, по непроверенным данным, идет битва за Багдадский международный аэропорт. Это 15 минут езды отсюда. Все только об этом и говорят.

Единственный, кто имеет возражения, это министр информации Эль-Сахаф. Сахаф на пресс-конференции, где все вопросы только об этом (теперь все брифинги проходят в залах гостиницы «Палестина»), продолжает утверждать, что американцев нет ближе 150 километров от Багдада. Далее он понес совсем уже несусветный бред. По утверждению Сахафа, американцы отступают по всему фронту.

Сахаф: «Они попали в ловушку возле Умм Кассра. Они попали в западню возле Басры. Они в ловушке у Насирии (город к югу от Багдада)».

Кто-то из журналистов спрашивает его: «А возле аэропорта в Багдаде они не попали в ловушку?»

Смех в зале.

Даже сам Сахаф улыбается.

Вечером сосед Юры по этажу, фотокорреспондент АП Джером разговаривает по спутниковому телефону со своим коллегой, который прикомандирован к американским войскам и находится сейчас в районе аэропорта.

Сомнений больше нет: «наши» в городе. Странное ощущение. «Где свои, а где чужие? Как до этого дожили?» — как пел Володя Высоцкий в «Десяти днях…».

Опять появляется слух, что Саддам убит. Вскоре в холле гостиницы министр иностранных дел дает журналистам короткое интервью, в котором клянется, что Саддам жив.

Глава 11.

ВЫСОКОТОЧНЫЕ УДАРЫ И МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ

Журналисты спускаются в лифте отеля «Палестина». Он останавливается на каждом этаже. К концу этого бесконечного маршрута набирается человек пятнадцать. Все курят. Почти все кашляют. Простужены. Лифт работает на генераторе. В номерах — ни света, ни воды. Прачечная не работает. Хоть топор вешай. Какой-то идиот из администрации гостиницы распорядился установить в лифтах пепельницы. Лифт останавливается на каждом этаже. Стоит около минуты, затем с рывком трогается и тащится дальше. Если ты живешь на 17-м, то путешествие вниз в толпе безостановочно дымящих англичан, французов, русских и даже американцев может сравниться с путешествием во времени в Дахау. Стараешься задержать дыхание. Наконец вываливаешься в темный, задымленный холл, где курят еще человек сто, ожидая, что сегодня предложит Министерство правды.

МП продолжает функционировать в классическом оруэлловском варианте с примесью ленивой азиатчины, несмотря на то что само здание министерства уже было троекратно разбомблено американскими империалистами в бессильной злобе и т. д. и т. п. Итак, сегодня МП предлагает уникальную программу, которая, как всегда, заранее не объявляется. Говорят, что покажут что-то сенсационное. Журналистов набилось три автобуса.

В результате получасового лавирования между статуями Папы (в шляпе, в берете, с ружьем и просто с протянутой рукой) и руинами президентских дворцов журналисты наконец добираются до места трагедии. На самом отшибе огромной, похожей на небольшой дальневосточный военный городок территории Багдадского университета, недалеко от здания женского богословского факультета, зияет огромная воронка глубиной метров пять и такой же ширины. И все.

Никакой особой разрухи. Стекла, правда, побиты, но никаких жертв. Тянет на злостное хулиганство, но до военного зверства далековато. И самое главное — это то, что воронка эта образовалась уже дня три назад. Журналисты плюются и лезут назад в автобус…

Все понуро и злобно едут назад, в постылую, ощетинившуюся спутниковыми тарелками «Палестину», где министр информации собственной персоной даст очередной брифинг, на котором подробно расскажет о героизме воинов Саддама и о том, сколько они вчера подбили самолетов, вертолетов и танков противника. Если строго арифметически относиться к содержанию этих брифингов, то американцы и англичане давно уже должны были ходить по пустыне пешком, а бомбы метать руками. А они уже в городе. Обосновались на территории Международного аэропорта им. Саддама, в 15 километрах от центра.

В одиночной палате больницы «Эль-Кинди» в центре Багдада лежит симпатичный темноглазый 12-летний мальчик Али Исмаил с короткими белыми крыльями вместо рук. Он морщит нос, переводит глаза справа налево, глядя туда, где должны быть руки, которые он до сих пор чувствует, но не видит. Он тихо говорит что-то, и дежурящая в палате двоюродная тетка быстро наклоняется и чешет ему нос.

Али не помнит, как ракета упала на их дом. Али не знает, что ракета убила почти всю его огромную семью, включая отца и беременную мать, которая обещала через три месяца подарить ему еще одного братика. В больнице — восемь его родственников. На кладбище — четырнадцать.

31-летний Самер Махсин, двоюродный брат Али, хоронил их всех два дня, а потом вернулся на руины четырех близко стоявших домов их семьи в деревне Джиссер Диала на южной окраине Багдада, чтобы попытаться понять, как жить дальше.

Самер считает, что уцелел чудом, и до сих пор не верит в это. Он бродит по серым, пыльным руинам, время от времени поднимая какие-то не имеющие больше никакого смысла предметы, как, например, игрушечный грузовик или дохлую, полуобугленную курицу. Самер внимательно смотрит на них, оценивая, пригодятся ли они в дальнейшей жизни, и бросает назад — в кучи золы, битого кирпича и обломков мебели.

24 человека жили здесь, на окраине села, возле картофельного поля, в четырех лачугах. У них в доме даже не было оружия. Отец Али был таксистом, остальные — крестьяне. В живых остались десять. И очумевший и оглохший Самер благодарит Аллаха, что не успел жениться и обзавестись семьей.

За узким грязным каналом, окаймляющим деревню с внешней стороны, метрах в ста от бывших домов Али и Самера начинают бухать зенитные орудия. В небе отчетливо слышится звук самолета. Затем раздается оглушительный грохот, и земля содрогается под ногами. Совсем недалеко. За полем. Самолет улетает. Мы садимся в машину.

На окраине деревни две ободранные легковушки перегородили узкую деревенскую дорогу. Перед ними шесть или семь мужиков в длинных серых и коричневых рубахах с автоматами наперевес. Младшему — лет шестнадцать. Старшему — за семьдесят. В глазах ненависть, типа «мы из Кронштадта».

Передернули затворы. Дослали патрон в патронник. Все как полагается. Целятся в голову. Точнее, в лоб. Особенно усердствует тощий, как кочерга, седой дед. Дуло его «калаша» почти касается лба вышедшего из машины журналиста, а он все целится и целится, прикрыв один глаз. Вильгельм Телль хренов.

С предохранителя снял, сразу поставил на автоматический огонь, черный морщинистый палец на спуске, под треснутым ногтем — угольная шахта. Женщины в черном и девчонки в красном и зеленом стоят, замерев, в воротах дома и завороженно ждут, когда их мужчины начнут убивать неверных.

В это время гид-переводчик, который по-русски и по-английски говорит с большим трудом, проявил недюжинные познания в родном арабском и минут через пять все-таки дошел до ключевого слова — «русский». Это действительно многое объяснило. Мужики опустили автоматы. Злобный Вильгельм Телль вновь передернул затвор, и патрон с медного цвета гильзой и малинового цвета пулей вылетел из патронника и откатился к ногам журналиста.

В Багдаде во всем городе отключили электричество. Мининфо утверждает, что американцы использовали графитовую бомбу. Журналисты засуетились. На каждом балконе — заранее припасенный генератор. Снизу тягают канистры с бензином и маслом. Журналисты пытаются высчитать, сколько им придется жить в блокаде, и обмениваются опытом выживания. Один англичанин на полном серьезе уверяет, что привез с собой специальный фильтр, если пописать в него, то потом это можно будет пить, и вкус — как у содовой. Мининфо на таком же серьезе утверждает, что американцы в районе аэропорта окружены и сегодня ночью начнется штурм. Все-таки — кто кого будет штурмовать?

А в больнице города Хилла, что рядом с легендарным Вавилоном, в 100 км к югу от Багдада, на высокой железной койке, накрытой почти прозрачным одеялом из грубой шерсти, сидит очень красивая и очень несчастная молодая женщина Лейали Кобар. Обе ноги у нее перебиты осколками, и осколок же засел под лопаткой. Она держит в руках двухлетнюю крошку Бенин с перевязанной головой. Вторая дочка, трехлетняя Саджад, лежит на соседней кровати с осколочным ранением руки. Их привезли из деревни Эль-Амира, что в 5 километрах к югу от Хиллы.

В двадцать четыре года у Лейали шестеро детей, вернее, было шестеро до трех часов дня в понедельник, когда бомба разорвалась на улице, под окнами дома Лейали, как раз в тот момент, когда там играли четверо ее сыновей от 3 до 12 лет.

«Муж уехал в Багдад на заработки, — сиплым шепотом говорит она. — Что я ему скажу, когда он вернется. Дома нет. Детей нет. Жена не ходит».

Больница просто завалена раненными мирными жителями. За два дня бомбардировок авиацией союзников из четырех деревень вокруг Хиллы в город привезли более двухсот раненых, из которых 36 уже скончались, а сколько еще погибли на месте и до сих пор погребены под руинами? Гибли целыми семьями.

По дороге в Багдад то тут, то там видишь следы точечных ударов американских ракет. Вот дымятся три укрепления, и из почерневших пустот торчат искореженные остовы зенитных орудий. Вот на железнодорожном пути стоит полуразрушенная платформа с обуглившимися танками и двумя бронетранспортерами. Справа — в финиковом лесу — огромная серая воронка, вокруг которой разбросаны четыре перевернутых и сгоревших военных машины. На полпути к Багдаду вообще зрелище на заказ: ракета прямо на наших глазах попадает точно в зенитку, метрах в двухстах от дороги. Потрясающе. Нигде не видно американцев. Никакого контакта. А все взлетает на воздух, словно по расписанию.

Непонятно одно. Если они такие волшебники современной войны, откуда такое количество жертв среди мирных жителей?

«Я абсолютно убежден, что это делается не намеренно, — заявил “Новой газете” известный бывший обозреватель CNN, NBC и “National Geographic” Питер Арнетт, недавно уволенный из NBC за слишком откровенное и “непатриотичное” интервью, которое он дал на прошлой неделе иракскому телевидению. — США надеялись на бескровную войну, на быструю войну. США не хотят убивать гражданских лиц. Они хотят избавиться от Саддама Хусейна. Они хотят прийти, оккупировать Ирак и пользоваться поддержкой масс. Гибель мирных жителей — это следствие массированных бомбардировок и ракетных ударов. Будет больше бомбежек и больше ракетных обстрелов. И гражданские потери в таком большом городе неизбежны».

У Станислава Лема есть рассказ о планете, на которую все время падали метеориты, и в конце концов жители сумели приспособиться к этому небесному явлению — просто стали все очень быстро делать. Стали быстро жить.

В Багдаде, где опоздание на два часа на работу или на важную встречу считается нормой, жить быстро еще не научились, даже в условиях постоянно падающих бомб и ракет. А вот хоронить научились очень быстро…

В пятницу город опустел. По городу быстро разлетелась новость — американцы в аэропорту. Люди почти исчезли с улиц. Даже нищие и чистильщики ботинок. Редкие машины старались ехать быстро, не останавливаясь на светофорах. У многих из них были открыты багажники, из которых торчали какие-то поспешно собранные тюки. Машины, как правило, были битком набиты женщинами и детьми и направлялись на северо-запад, в Иорданию и Сирию.

Журналист попросил майндера остановить одну из таких машин, чтобы поговорить. «Нет, нельзя, — сказал тот. — Это дезертиры, предатели. Они бегут из страны».

«А что им делать? Погибать под бомбами или под перекрестным огнем во время штурма Багдада?» — спросил журналист.

«Да, — ответил гид. — Мы же остаемся».

Да, действительно, они остаются. Остаются в отеле «Палестина» под защитой журналистов. Уже и министерства их нет. И местных «железных феликсов» скоро сдадут в металлолом, а они все равно останутся, всех переживут и изберут себе нового президента. Из своих.

Из дневника

4 апреля

Иракцы в массовом порядке покидают Багдад. Все в ужасе от приближающегося кошмара уличных боев. Дороги, ведущие на север от Багдада, уже просто забиты машинами с беженцами. На крышах наспех привязанные к багажникам тюки, одеяла, одежда. В машинах битком народу. Люди целыми семьями сидят и стоят в открытых кузовах грузовиков на тюках с барахлом.

Начиная с двух часов дня телевидение все время передает один и тот же 12-минутный сюжет о том, как Саддам гуляет по Багдаду.

Несколько журналистов уже подходили к нам и говорили, что видели нашу машину в телесюжете о Саддаме. Он якобы проходил мимо нее. Ее легко узнать. На лобовом стекле приклеен огромный транспарант Russian Press. Я посмотрел сюжет — машина действительно наша. Видимо это было сегодня утром в тот момент, когда нас опять арестовали. Мы показались подозрительными. Нас отвели вооруженные люди в районный штаб партии, где долго и нудно проверяли документы и слушали Ахмеда, а потом долго и нудно угощали нас чаем. Вот мы и пропустили Саддама. Юра готов выброситься в окно.

Хотя я не верю, что это действительно был Саддам. Один чиновник в Министерстве информации на днях сказал мне по секрету, что знает человека, которому личный фотограф президента признался тоже по секрету, что не видел настоящего президента уже семь лет. И этому я тоже не верю.

Между тем в телевизоре Саддам жал руки представителям остолбеневшей толпы и спрашивал их, как дела. Хусейн был в зеленой военной форме и черном берете с пистолетом в кобуре на боку. Саддаму вручают ребенка с черными кудряшками. Тот с трудом поднимает его и целует. Такое ощущение что идет президентская предвыборная компания, а не битва за Багдад.

Последний раз он так вот вышел в народ в перерыве между бомбардировками во время Войны в Заливе в 1991 году.

В больницу Ярмук в центре города день и ночь доставляют раненых. Не гражданских лиц, а солдат с поля боя. Подъезжают один за другим заляпанные грязью джипы, из которых солдаты, обвешанные оружием достают своих раненных товарищей и бегом относят их в приемный покой. Каталок и кроватей не хватает на всех. Раненых кладут на пол.

Юра успел на одну секунду ворваться внутрь и до того, как его выкинули обратно, сделать пару кадров. Говорит, что там как в аду. Изувеченные, обгоревшие и окровавленные солдаты лежат на кроватях и на полу друг на друге.

Машины все подъезжают. Солдаты с вытекающим из глаз адреналином вытаскивают из машин новые жертвы. Такое ощущение, что от них до сих пор идет дым. Они привезли с собой ужас, ярость и боль оттуда, где Голиаф нещадно лупит Давида, потерявшего свою пращу.

В больницу имени Шахида Аднана тоже привезли около 70 раненных гвардейцев из Специальной республиканской гвардии (Саддам пустил в ход свои элитные войска).

Здесь нам повезло немного больше. Удалось с одним поговорить. Он представился нам только своим первым именем — Ахмад.

Ахмад со своим подразделением находился в районе Радвания, на юге Багдада, недалеко от аэропорта. В 3:30 дня получили приказ выдвинуться в район аэропорта и выбить оттуда американский десант.

Ахмад: «Я был в кузове пикапа с гранатометом на крыше кабины. После поворота мы буквально лоб в лоб столкнулись с четырьмя американскими танками. Я успел выстрелить из гранатомета два раза. Потом меня подбросило в воздух взрывом, и я очнулся здесь. Я не знаю, что случилось с остальными».

Ахмад контужен и серьезно ранен в обе ноги. Его увозят на операцию.

Больница Ярмук с сегодняшнего дня закрыта для гражданских лиц. Принимает только военных.

5 апреля

Рядом со своим уютным двухэтажным домом с садиком и цветником в центральном районе Мустансирия Сумер Абдель Джаббар (41 год), инженер, укладывает в багажник машины все, что можно увезти. В салоне поедет вся семья — жена и четверо детей. Для багажа почти нет места. Надо спешить. Шум боя на окраинах Багдада не смолкает ни на минуту.

Сумер: «Мы должны уехать из-за детей. Нельзя здесь больше оставаться и подвергать их такому шоку и страху».

Навстречу потокам беженцев с севера в город входят механизированные части и артиллерия — танки и тягачи с орудиями. На танках сидят солдаты в камуфляже. Они машут руками и что-то кричат и поют.

Ахмед говорит, что он в первый раз видит танки в городе не по случаю парада. «Значит, дело совсем плохо», — заключает Ахмед.

На каждом перекрестке пост добровольцев партии Баас. У моста Шахида Аднана партийцы разрешили нам провести с ними целый вечер.

В их районном штабе никого нет, кроме часового. Штаб — это мишень. Все они переместились в чайхану на площади перед мостом. Я столько выпил с ними чаю, заваренного на плодах вяленого лайма, что даже губы обжег. Это как наш чай с лимоном, только вкуснее. В микрорайоне, примыкающем к площади, около пятисот домов. Здесь все друг друга знают. Это старый Багдад. Местного партийного босса зовут Гаех Хамид. Он руководит всеми местными патрулями. Сегодня дежурит великолепная семерка, в состав который входят рыбак, токарь, инженер, книгоиздатель, торговец канцтоварами, маляр и студент-юрист.

Они вооружены автоматами и дежурят в микрорайоне 24 часа (4 часа спят) через три дня на четвертый. В остальные дни дежурят другие. У партии много бойцов.

Сейчас их основная задача — выявлять чужаков (своих-то они всех знают), останавливать их, проверять документы и, если надо, доставлять в штаб или в полицию.

Когда здесь появятся американцы, их задачей будет защищать мост до последней капли крови.

Чайхана, в которой мы пьем чай, имеет богатую историю. Сам Саддам Хусейн часто заходил в эту чайхану, когда учился в школе неподалеку.

В самой чайхане ничего особого нет. Вполне затрапезное убранство с обыкновенными столами и стульями и с обшарпанными стенами.

Сегодня все бойцы дежурной смены возбуждены до предела. Ночью их посетил сам Удэй Саддам, старший сын президента.

Инженер Абдулла Фахми так описывает эту встречу: «Ночью к мосту медленно подъезжает джип с включенными фарами. По нашему сигналу машина останавливается, и из нее выходит сам Удэй. Он решил лично проверить, как мы охраняем город, спросил, нужно ли нам что-нибудь, поблагодарил за хорошую службу и уехал. Мы были так рады его видеть».

Так. Семейка серьезно пошла в народ. Что-то будет.

6 апреля

Первую половину дня провел в доме политолога Вамида Надхми за беседой. Вамид почти единственный в Ираке живой официальный оппозиционер. Ему одному разрешено критиковать режим и его лидера. На стене висит пожелтевшая фотография, на которой Саддам снят весте с Вамидом.

Я очень люблю разговаривать с Вамидом и знаю его давно. Но сегодня нам очень мешают крылатые ракеты, которые каждые десять минут пролетают низко над домом профессора. В ужасе я уезжаю обратно в гостиницу. От страха я ничего не понял из того, что говорил профессор. Но у меня есть пленка, и я ее расшифрую, когда приду в себя.

Вамид: «Кровь, разрушения, постоянные бомбежки иракцы не забудут. И потому американцам будет очень трудно в дальнейшем управлять этой страной прямо или косвенно».

Как умный человек, не связанный с Министерством информации, профессор понимает, что американцы будут управлять этой страной. Но им будет трудно.

Конечно, трудно. Нам-то и своей собственной страной управлять ой как трудно. Особенно последние 80 лет.

Журналистов свозили на юг города и показали подбитый американский танк. Но тут пролетел самолет, и журналисты кинулись врассыпную. Американцы позднее сообщили, что танк у них просто сломался, и они его бросили.

Если бросили, значит, все же отступили. Где они сейчас? Американские коллеги говорят, что все там же, в аэропорту.

Сегодня рано утром уехал российский посол. С ним несколько дипломатов и наших журналистов, несколько групп телевизионщиков. Несмотря на отсутствие связи, посольство нашло возможность предупредить всех российских журналистов об отъезде и рекомендовало им присоединиться к конвою. Сказали, что им обеспечен безопасный коридор. В посольстве остаются три или четыре человека.

Удивительно то, как один известный журналист, единственный из нас, кто прекрасно говорит по-арабски и который приехал в Багдад только пару дней назад по страшной и непредсказуемой аманской дороге, вчера бегал по гостинице и говорил, что надо срочно уезжать, что его группа обязательно поедет с посольскими.

Я не понимаю этого. Они безумно рисковали, прорываясь сюда сквозь войну. Толком даже не поработали и сегодня уезжают. Опять рискуют. Самое страшное — это приехать на войну, когда она уже идет, и уехать с нее, когда она еще не кончилась. Я никогда не пойму этих храбрецов. Мой, парализующий мозг, страх заставляет меня оставаться здесь, в Багдаде. Ну и интересно все же, чем и как все закончится.

С Юрой я на эту тему даже не говорил. У меня вообще создается впечатление, что он готов сидеть где угодно, хоть в тюрьме Абу Грейб, только не возвращаться домой.

Днем позвонил жене, сказал, что опоздал на посольский конвой, черт побери! Ну что тут поделать. Понимаешь, пришлось остаться. Ну не бежать же в самом деле за комсомолом, задрав штаны.

Был обруган при помощи слез в голосе.

Позднее сообщили, что посольский конвой обстреляли. Есть раненые. Там ехал мой друг Саша Минаков, один из самых профессиональных военных журналистов. Он уехал, когда пришла замена. Вечером узнал, что с ним все в порядке. Из журналистов вообще никто не пострадал. Слава Богу.

Звоню жене. Она теперь просит, чтобы я не пытался выехать из Багдада, пока все не кончится. Хорошая фраза — «пока все не кончится». Емкая.

7 апреля

Сегодня в первый раз в жизни наблюдал с балкона настоящую битву во всех подробностях с начала до конца. Нет, это не первая война, с которой я веду репортаж, и даже не вторая. За тринадцать лет мой журналистской карьеры эта цифра уже перевалила за десяток. Последняя командировка была в Афганистан. Мы с Юрой тогда работали на территории Северного альянса. И там мы по существу тоже видели только одну сторону войны.

А сегодня увидели обе стороны сразу. С 10-го этажа гостиницы «Палестина» было хорошо видно, как американцы пошли в атаку на укрепления на противоположном берегу реки. Сначала была оглушительная артподготовка. Потом появились танки и пехота (пехота не в смысле рода войск, потому что это была наверняка морская пехота). Я видел, как бросали оружие и разбегались федаины (смертники) Саддама (фигурки в черных комбинезонах). Я видел, как четыре танка въехали во Дворец Республики сквозь редкую финиковую рощу.

Бой был окончен. Вернее, первое действие.

Эль-Сахаф уже стал похож на коверного клоуна. Журналисты открыто смеются над его пропагандой в стиле театра абсурда.

Больница «Эль-Кинди» завалена ранеными. В основном это гражданские. Машины подвозят и подвозят новых, истекающих кровью людей. Рядом с больницей раздается страшный взрыв и слышно, как где-то на лестнице, ведущей на второй этаж, сыпятся лопнувшие от взрывной волны стекла. Где-то рядом в палате пронзительный женский крик. Свет вдруг начинает мигать и гаснуть, потом загорается вновь. Второй взрыв опять где-то рядом. На голову сыплется штукатурка. Мимо на каталке бегом провозят раненого. Вместо лица кровавое месиво. На ходу ему пытаются вставить капельницу. Прямо как в сериале «Скорая помощь». Только кровь настоящая.

Американцы наступают через район Эль-Шааб на севере Багдада, через Новый Багдад на юго-востоке и через Зафаранию на юге города. Иракские гвардейцы, федаины и партийные добровольцы удерживают линию обороны у моста через Тигр, рядом с Министерством информации.

Хорошо, что полуоглохшие ребята из ТВС во главе с Ваней Коноваловым в конце концов перебрались из гостиницы «Эль-Мансур» в нашу. Теперь хотя бы моя жена не увидит по телевидению душераздирающих кадров войны, снимаемых оператором, летящим через выбитые двери гостиничного номера на гребне взрывной волны и в режиме реального времени.

Посмотрел у ребят с НТВ картинки их поездки из Иордании в Багдад. Они приехали пару дней назад. Тоже «красиво». Повсюду вдоль дороги сожженные гражданские машины. Разрушенный взрывом мост. Сгоревшая «скорая помощь» у дымящихся руин бензоколонки. Стоит такая поездка сейчас около 5000 долларов. Но люди приезжают. И даже уезжают.

Не могу вспомнить, когда я ел в последний раз. Нет, не кашу «Быстров» из пакетиков, а нормальную еду. Я ненавижу Быстрова с его кашами. Больше никогда, никогда, никогда не буду есть овсяную кашу быстрого приготовления.

Проскакиваем на западный берег окольными путями через дальний мост, доезжаем до района Эль-Мансур. За рестораном быстрой еды находился обычный, ничем не примечательный частный дом. Сейчас там воронка, какой я не видел ни разу в жизни. Метров двадцать в глубину и столько же в ширину. Что же сюда сбросили? Атомную бомбу, что ли?

Вечером журналисты передают друг другу информацию, якобы из американских военных источников, что в этом частном доме сегодня утром видели Саддама и двух его сыновей. Источник якобы передал американцам, что видел, как они входили в дом. Через несколько минут (оперативность!) американские самолеты сбросили с небольшим интервалом четыре 900-килограммовые бомбы на этот дом. Результат мы видели. Да и Саддама до сих пор что-то не видно.

Эль-Сахаф еще днем объявил последние сведения о гражданских потерях с начала войны. Убито 1261 человек. Ранено 5103.

Вчера при обстреле было повреждено здание катарской телекомпании «Эль-Джазира». Один журналист погиб.

Иракское телевидение прекратило прямые трансляции. На экране при желании можно увидеть беспрерывный показ одних и тех же клипов с военно-патриотическими песнями. Новостей больше нет. Хорошая новость?

На мосту у Министерства информации горят несколько гражданских машин. Прямо посреди моста.

Журналисты распускают слухи, что американцы включили «Палестину», где мы находимся, в список военных целей.

Прямо на глазах из гостиницы испаряются агенты безопасности и персонал. Прачечная, как и обслуживание номеров в гостинице, не работает с начала войны. Я договорился с женой электрика, и она стирает нам с Юрой одежду, а вот простыни не меняли уже недели три. Странно, только сейчас почему-то об этом вспомнил.

Стрельба автоматная и пулеметная по всему центру города не прекращается ни на минуту. Ну что, нам бы день простоять и ночь продержаться.

Глава 12.

ШТУРМ

Американцы тремя колоннами входят в город с севера, юга и юго-востока. Проходит не больше трех часов, и президентский дворец взят.

Казалось, в любой другой стране это означало бы конец войне. Но в Ираке ничего подобного не происходит. Ну подумаешь, взяли президентский дворец! Если американцы будут брать один президентский дворец в день, то война в Ираке продлится еще месяц.

Саддам Хусейн становится все более и более виртуальным, почти таким же, как страшилка 2001–2002 годов. Усама бен Ладен. И даже если в конце концов все президентские дворцы будут взяты, это отнюдь не будет означать, что с Саддамом покончено. Пока что он преспокойно разъезжает по улицам Багдада, и по телевизору в перерывах между народно-патриотическими песнями и кричалками нам даже показали людей, которые его видели живого в момент самых разрушительных бомбардировок и ракетных ударов.

Штурм города, или его репетиция, или просто разведка боем, со взятием дворца начались, как по расписанию, в шесть часов утра. К однообразной музыкально-шумовой гамме ракетно-бомбовой войны добавились сопрано «Калашниковых», баритоны крупнокалиберных пулеметов и соло на ложках в исполнении М-16.

С 10-го этажа гостиницы «Палестина» открывается прекрасный вид на обмелевший за последние годы, изогнутый в упругие дуги, словно изготовившийся к прыжку, красавец Тигр, на пляжах которого и суждено было разыграться сегодняшней драме.

Сначала разрывы мин и гранат поднимают облачка пыли и песка на широком, испещренном окопами и блиндажами противоположном пляже. Затем на той же стороне из-за изгиба реки появляются красивые и наглые американские танки, за которыми, пригибаясь, падая и поднимаясь, бегут американские солдатики, такие маленькие, что трудно разглядеть, как они жуют резинку. Из окопов и блиндажей вылезают другие маленькие человечки, черного цвета, и бегут врассыпную (судя по одежде, это федаины-смертники, которые по отведенной им роли должны бежать совсем в другую сторону и совсем с другой целью), бросая автоматы и другое вооружение и срывая с себя отдельные предметы военной одежды. Все так идеально — сейчас выйдет Спилберг и скажет: «Снято!»

Танки притормаживают, поворачиваются на девяносто градусов и въезжают сквозь финиковую лесополосу во дворец, один из самых главных и самых помпезных президентских дворцов — так называемый «Дворец цветов», или, если быть совсем точным, в то, что от него осталось после четырех попаданий крылатых ракет «Томагавк».

Занавесом к окончанию спектакля служит очередная неожиданная песчаная буря, которая, как и две недели назад, вновь налетает на Багдад и окутывает его со всех сторон. Ничего не видно, но оркестр продолжает играть — самолеты гудят, бомбы и ракеты свистят, ревут и рвутся по всему городу.

В холле больницы «Эль-Кинди» нервно курит сигареты, одну за другой, и ожесточенно жестикулирует республиканский гвардеец Валид Мурад. Час назад он вышел из боя, первого боя с противником, которого он видел и который не парил где-то высоко в недосягаемом небе. Валид привез в больницу тяжело раненного товарища, а заодно попросил, чтобы и ему перевязали ногу, задетую по касательной чуть выше колена. Яростно размахивая руками, Валид рассказывает случайному медбрату, как впервые увидел вблизи американские танки.

«Наша задача была не пропустить их на объект (дворец) со стороны пляжа, — говорит он, закуривая третью или четвертую сигарету. — Рядом с нами были федаины (смертники), которые уже готовы были взорвать себя вместе с танками, как пришел приказ пропустить их во дворец, чтобы там накрыть артиллерией. Вот тут мы организованно и отошли. Я только сейчас заметил, что ранен в ногу».

Еще более героико-эпическую версию предлагает министр информации Саид Эль-Сахаф, который через час после штурма дал импровизированный брифинг прямо на крыше 17-этажной «Палестины», где заявил, что иракские вооруженные силы «уничтожили три четверти из нападавших американцев и преследуют оставшихся в живых».

«В отчаянии они кончали жизнь самоубийством на берегу реки», — закончил свою пламенную тираду Эль-Сахаф. Журналисты, которые наблюдали за всеми перипетиями штурма, удобно устроившись в ложах бельэтажа, удивляются, как же случилось, что они пропустили картину этого массового харакири, но, наверное, это произошло, когда Аллах в очередной раз посреди действия опустил на сцену занавес из песчаной бури.

Я вообще хожу на Сахафа, как на Жванецкого. Не далее как вчера, после известно чем закончившейся битвы за багдадский аэропорт, Сахаф выдал перл, который просто обречен войти в историю информационного искусства: «Мы разгромили их, мы выбили их из аэропорта! — сказал обаятельно сияющий министр. — Затем мы обрушили на них всю мощь нашей артиллерии. Когда мы перестали обрушивать на них мощь, они вернулись в аэропорт в целях пропаганды».

В реанимационной палате больницы «Эль-Кинди» приходит в себя воин джихада из Саудовской Аравии Раджа Эль-Итаби. Первый бой с американскими империалистами стал, как это часто бывает, последним боем и для Раджи. Без обеих ног вряд ли повоюешь. Но несмотря на боль и слабость, дух Раджи не сломлен. Голая ненависть придает звук его хриплому шепоту: «Америка — воздух! Америка — нет воевать земля! Америка — воздух!»

Вмешивается переводчик, и мы узнаем, что Раджа со своей группой был направлен в Эль-Дору, промышленный район на юге Багдада, где американцы начали свой прорыв. Раджа с товарищами засели в засаде. Когда первые БТРы подошли поближе, отряд джихадистов открыл по ним ураганный огонь.

Колонна остановилась, спешилась и вызвала прикрытие с воздуха. Прикрытие уже через пять минут отбомбилось по Радже и его друзьям по полной программе, и колонна продолжила свой путь мимо разрушенных домов и обгорелых и разорванных в клочья трупов противника.

Радже повезло. Он остался жив и готов с этим суждением поспорить. Абсолютно голый, если не считать тряпки, наброшенной на бедра, и серьезно обгоревший, Раджа с трудом приподнимает голову, чтобы рассмотреть обмотанные кровавыми бинтами обрубки своих ног, и со стоном откидывается на подушку. «Америка — воздух! Америка — нет внизу!» — слышим мы страшное, свистящее шипение за нашими спинами, пока идем к выходу из палаты.

В центральном фешенебельном районе Эль-Мансур, где, кстати, располагается российское посольство, десятки людей застыли на краю гигантского кратера — конусообразной ямы глубиной метров двадцать и такой же ширины. Она, как жерло неожиданно образовавшегося вулкана, испепелила и поглотила почти без следа целый двухэтажный дом, где жили по крайней мере девять человек. Рядом почти полностью разрушено еще четыре дома и серьезно пострадало здание ресторана, в котором мы обедали так недавно, что изжога еще не прошла полностью.

Всего погибли человек четырнадцать. Никто из коллег-журналистов ничего подобного не может припомнить. Неужели это бомба, а не метеорит? Какого же размера она должна быть, чтобы вырыть такую яму? И что она делала, эта бомба, в абсолютно гражданском квартале? Наверное, американцы решили сбросить не высокоточную «умную» бомбу, а какую-то глупую или тупую бомбу. И посмотреть, что из этого получится. Получилось плохо, почти так же плохо, как и у «умных». Только воронка больше и крови меньше.

Вечером из американских военных источников в Пентагоне поступила информация, что под этим домом предположительно находился явочный бункер Саддама и его семьи и что и Саддама и его двух сыновей видели входящими в этот дом сегодня утром. Это многое объясняет.

Журналист пьет сладкий черный чай в гостях у профессора Багдадского университета Вамида Надми, политолога и, пожалуй, единственного официального диссидента в стране. В уютной гостиной его компактного двухэтажного дома с садиком и оранжереей они под аккомпанемент непрекращающейся бомбежки рассуждают о судьбах тирании и демократии на примере Ирака.

В доме не осталось ни одного целого стекла. Пока они пьют чай за мирной, тихой беседой, над домом, на высоте метров двадцать, с интервалом в десять минут проносятся четыре крылатые ракеты (скорость 800 км/час). Ракеты проносятся так низко над крышей, что дом раскачивается, словно фанерная лачуга какого-нибудь Ниф-Нифа. Со стен падают желтые и коричневые фотографии в рамках, на одной из них молодой Надми вместе с молодым Саддамом Хусейном. Затем дом почти подпрыгивает, когда ракеты находят свои неизвестные цели.

Профессор, словно не замечая проносящейся над самой головой смерти, продолжает что-то говорить вжавшемуся в кресло журналисту, который надеется, что только диктофон поможет ему попозже, в относительно спокойной обстановке отеля, наконец понять, что сказал Надми.

А сказал мудрый профессор вот что: «После всех бессмысленных разрушений и сотен загубленных жизней мирных граждан американцы политически уже проиграли эту войну, даже если они и одержат в итоге военную победу. На оппозиции, даже самой конструктивной, в Ираке в ближайшее будущее можно поставить крест. Те люди, что думали присоединиться к сопротивлению режиму, теперь наверняка откажутся от этой затеи».

В гостинице опять переполох и паника. Апэшники (корреспонденты Associated Press) узнали от своего начальства в Нью-Йорке и Лондоне, что Пентагон якобы внес гостиницу «Палестина» в список of valid targets (объектов, подлежащих бомбежке), потому что якобы некоторые правительственные чиновники и их семьи скрываются в «Палестине» под защитой полчищ журналистов со всего света.

Первой реакцией некоторых особенно удрученных западных журналистов было напялить каску и «броник», выскочить из гостиницы и бежать по Багдаду куда глаза глядят (лучше бы они на него не глядели!). Потом поохали, поахали и смирились. Все равно бежать из «Палестины» больше некуда. В «Эль-Мансуре» выбиты все стекла. А за «Эль-Рашид» сегодня, по некоторым сообщениям, уже шел бой. В общем, поныли и послали слезный message в Пентагон: мол, мы все тут, не губите, родные, потом в судах не расплатитесь. Должно подействовать.

Я был восхищен и горд реакцией на это ужасное сообщение некоторых своих редких земляков.

«Да пошли они в жопу, эти америкосы! Задолбали уже, козлы!» — не по тексту спокойно сказал высокий, статный, всегда веселый и навеселе, напоминающий викинга простой русский телевизионщик Ваня, который провел в Багдаде уже больше месяца и никогда ни на что не реагировал.

Когда все бежали из «Эль-Мансура» в более безопасные гостиницы, Ваня со своей группой остались практически одни в отеле, уютно расположенном между основными городскими мишенями: телецентром, Министерством информации, Министерством внутренних дел, Домом правительства и т. д.

Когда ребята снимали ночные бомбежки, камеры вместе с ними впечатывались в стены после каждого взрыва, пролетая через всю комнату в вихре разбитого стекла и обломков мебели. Их видеоматериалы, однако, значительно сократили их обычную интеллигентную аудиторию, не готовую смотреть фильмы ужасов в prime time, и руководство попросило их переехать в более безопасное для них и для дорогой телеаудитории место.

Ваня смачно плюнул и пошел на крышу отеля делать stand-up в порывах песчаной бури и почти под хвостами вездесущих F-18. Не знаю, что уж там сказал Ваня на этот раз, но его эмоциональный посыл (в прямом и переносном смысле), казалось, значительно расходится со стратегической линией канала.

Пока журналисты наблюдали из окон отеля за американской репетицией свержения режима в одном отдельно взятом и две недели назад уничтоженном дворце, иракцы продолжали учиться жить быстро.

Особенно быстро они научились хоронить своих мертвых.

Например, 41-летнюю немую одинокую женщину похоронили на кладбище Шейх Мааруф в центре Багдада за пять с небольшим минут.

Нидаль Али Джасем жила в одном доме с двумя племянниками и их женами на южной окраине Багдада — Эль-Дора. Ракета, как здесь часто бывает, подобно метеору упала рядом с их домом.

Нидаль погибла на месте. Ее племянники и их жены угодили в больницу. Ахмед Абдель Аббас, еще один племянник, организовал похороны и был единственным родственником, который на них присутствовал.

Наемные рабочие быстро вытащили из гроба завернутое в белый саван маленькое, невесомое тело Нидаль, опустили его в могилу и забросали сухой коричнево-желтой землей. Потом какой-то кладбищенский служка воткнул оливковую ветвь в неровный сухой холмик, и все кончилось. Рабочие деловито понесли лопаты к выходу. Последним шел могильщик, который нес деревянную крышку старого многоразового гроба, который так часто использовался в последние дни, что с внутренней стороны головной части так и не удосужились отмыть чью-то запекшуюся кровь.

«У нее была такая трудная жизнь, — говорит о своей тетке Ахмед. — Она была инвалид с детства. Тихая была. Никому не мешала. За что ей такая смерть?»

Семь утра следующего дня. Город сотрясают страшные разрывы. Говорят, что американцы используют какие-то новые звуковые бомбы, чтобы создать иллюзию атомной войны. Ощущение такое, будто кто-то разрывает небо, словно огромную картонную коробку. Снова на другом берегу заработали пулеметы и автоматы. Опять репетиция?

Из дневника

8 апреля

8 утра. Над моей головой в сторону административного центра города пронеслись два самолета А-10. Эти машины — истребители танков. В районе моста через Тигр, рядом с Министерством планирования, идет ожесточенное танковое сражение. Здания в районе прорыва охвачены огнем.

Несколько часов спустя. Бой у моста еще идет.

Когда снаряд попал в гостиницу и убил Тараса, я стоял на балконе 10-го этажа, а Юра снимал с 17-го. Вдруг раздался страшный грохот. Балкон зашатался, а сверху посыпались осколки битого стекла и штукатурки. Я думал, что бомба упала где-то совсем рядом с гостиницей. Но тут звонит местный гостиничный телефон. Я снимаю трубку, и Юра говорит гробовым голосом, впервые за все время окрашенным хоть каким-то оттенком чувства, близкого к страху: «Сережа, беги на улицу. Попали в гостиницу. Мы под обстрелом».

Спускаюсь вниз по лестнице. На мне каска, бронежилет. Противогаз не смог найти. Наверное, оставил в номере на 4-м.

Журналисты и другие постояльцы несутся вниз по лестнице. На поворотах пролетов образуется давка. Вот чего я опасался больше всего — массовой паники в гостинице.

На улице огромная толпа. Большинство в касках с телефонами в руках. Все смотрят наверх. Выясняется, что танковый снаряд угодил в угол гостиницы между 14-м и 15-м этажами. Больше всего пострадали два номера, расположенные в торце здания друг над другом на этих этажах.

На одеялах выносят окровавленные тела раненных журналистов. Тарас еще жив. Его отвозят в больницу. Рядом со мной какой-то наш журналист уже разложил спутниковую антенну и напряженно говорит кому-то в трубку: «Ну пожалуйста, не плачь, а то я сам сейчас заплачу. Все хорошо. Мы живы и невредимы».

В эту минуту сотни журналистов разделились на тех, кто звонит в агентства и передает трагические новости, и тех, кто звонит домой, чтобы успеть предупредить домашних, что они живы, до того, как те услышат эти новости.

Я звоню в «Новую газету» и делаю последние правки в статью. Затем в «Эхо Москвы» и в живом эфире рассказываю последние новости. В конце эфира ведущий зачем-то спрашивает у меня: «Вам страшно?» Я зачем-то отвечаю: «Очень страшно».

По спутниковому телефону американское командование связалось через прикомандированного к частям журналиста и передало просьбу журналистам вывесить на балконах гостиницы белые флаги — простыни.

Все журналисты немного истерично обсуждают между собой, что делать и как быть, что может обозначать этот обстрел. Лихие, недавно приехавшие ребята с одного центрального телеканала, с большим боевым опытом и все в татуировках, решают срочно ехать в посольство и воспользоваться его бомбоубежищем. Я только могу позавидовать их героизму. Ехать через весь раздираемый боями город, на другую сторону Тигра, для того чтобы спрятаться там в бомбоубежище.

Это, конечно, эмоциональный, панический шаг. На войне нельзя поддаваться эмоциям, особенно паническим. Паника превращает тебя в мишень. Как волки и дикие звери в лесу чувствуют панику заблудившегося человека, так и на войне бомбы и пули чувствуют твою панику и находят тебя. Это мое глубокое убеждение.

На войне нельзя дергаться. На войне лучше сидеть, чем стоять, и лучше идти, чем бежать. Война не любит резких движений, но не любит и долгой статики. Нельзя непростительно долго находиться в одном месте, особенно если это место на виду. Тарас два часа стоял на балконе с камерой, направленной на мост, с которого палил по сторонам американский танк. Американцы утверждают, что приняли его за снайпера. Но на десятках других балконов тоже стояли такие же операторы. Судьба отвела роль «снайпера» Тарасу.

Возвращается Джером, друг Тараса, фотограф АП. Он возил его в больницу. Джером рыдает. Тарас умер у него на руках. Журналисты уже привыкли видеть вокруг смерть. Но смерть коллеги, которого убили в гостинице, где мы живем, это нечто иное. Каждый видит себя на его месте. Люди потрясены, и они пока не спешат возвращаться в гостиницу, где уже поселилась смерть. В холлах и коридорах еще час назад переполненного отеля пусто, темно и холодно, как в морге.

Юра и я поднимаемся к себе в номер (мы решили жить, т. е. спать в одном номере на 10-м этаже, пока не кончится штурм) и привязываем одну из простыней за перила балкона, чтобы показать, что мы не снайперы, а мирные журналисты.

Последний раз неделю назад Юра столкнулся с Тарасом в пресс-центре. «Юра, ты еще живой, старина?» — пошутил тогда Тарас.

Мы с Юрой стоим на балконе, с которого «белым флагом струится простыня», и допиваем последнюю бутылку виски. С завтрашнего дня будем «воевать» трезвыми. В городе уже не купишь — все лавки давно закрыты.

Ваня Коновалов из ТВС со своими ребятами недавно переехали из совершенно разбитого «Эль-Мансура», где они пережили все самые страшные бомбардировки и где не осталось ни одного целого стекла. Но и тут они поселились на 14-м этаже. Снаряд попал в соседний номер. Опять повезло.

Я восхищаюсь смелостью Вани и его ребят. Вообще российские телевизионщики вели себя достойно. Мне приятно было работать рядом с такими ребятами, как Саша Минаков, Рома Бабаян, Женя Эрлих, Сережа Холошевский и Антон Степаненко. Я не знаю, что они там передавали, какую картинку, но вели себя профессионально, достойно и смело.

Но самый бесстрашный журналист — это Юра Козырев. Он никогда ничего не боится (в его «цифровой» организм, наверное, просто не заложена эта программа) и всегда втягивает меня в самые ужасные ситуации.

Больше всех боялся я сам и в конце концов понял, что я наслаждаюсь своим страхом, получаю от него мазохистское наслаждение. Когда я понял это и мне стало стыдно, я перестал бояться и сразу ощутил пустоту и усталость, которые всегда приходят туда, где кончается адреналин. Мой запас адреналина кончился сегодня с расстрелом Тараса.

Но надо еще немного продержаться. Еще не факт, что война кончается сегодня. Еще не факт.

Из гостиницы сбежали все гэбэшники, все майндеры и стукачи. Американцы вот-вот будут здесь. С улиц даже на нашем берегу исчезли все военные и солдаты партии.

Возле мечети в районе Кадамия из укрытия торчит пулемет с полным боезапасом, а рядом никого нет. А ведь здесь была самая большая застава партийцев. Они все исчезли. Я чувствую страшное напряжение у Ахмеда, но мы продолжаем ехать по городу. Где-то недалеко падает бомба. Где-то стреляют, но мы не видим где. Мы уже не видим ни одного солдата.

Мимо нас на улице Эль-Саадун на высокой скорости проносится машина, в которой человек пять или шесть в военной форме. У машины на полном ходу открывается заднее боковое окно, и на тротуар с лязгом и звоном приземляется автомат Калашникова, правда без магазина. Откуда ни возьмись появившийся мальчишка на велосипеде быстро подхватывает оружие и исчезает с ним в подворотне.

Там же, возле магазина электроники, окна которого закрыты железными ставнями, сидит безработный Хусейн Саад с палкой в руке. Хозяин магазина пообещал ему хорошую плату и попросил подежурить у магазина пару дней, чтобы не разграбили. «А они все убежали, — улыбается Хусейн и показывает рукой на север. — Все — и солдаты, и партия — бросили оружие и убежали. Конец войне. Теперь здесь будет Америка».

Мохаммед Эль-Султани, 34 года, бизнесмен: «Все солдаты сбежали. Они не хотят воевать. У них у всех большие семьи. Если они останутся, их возьмут в плен. Для них война закончилась».

Вечером на операционном столе умирает оператор испанского телевидения, раненный во время обстрела гостиницы.

В последние два-три дня под компанию обмена старых аккредитаций на новые чиновники Министерства информации усиленно собирали все возможные платежи с журналистов. Говорят, что собрали около 200 тысяч долларов. Так вот неподкупный и аскетичный, великий и ужасный Удэй Эль-Тай исчез со всей этой суммой (и с моей шпионской цифровой камерой, размером с зажигалку, которой я так и не сделал ни одного кадра).

Вечером исчез и мой переводчик Ахмед. Все-таки не вынес напряжения и спрятался где-нибудь или пытается пробраться на север, к семье. В любом случае со мной он не попрощался. Просто исчез. В гостинице не осталось ни одного человека из министерства.

Я решаюсь на отчаянный шаг. Еду с водителем в район Карада по пустынным улицам, туда, где живет Яссин, прекрасный переводчик, с которым я не мог раньше работать, так как он никогда не был осведомителем пресс-центра.

Яссин — самый лучший переводчик, которого я знаю в Багдаде. Он улыбается, выглядывает за ворота дома, оглядывает пустынную улицу. «А что, министерства больше нет?» — спрашивает он. «Нет, — говорю я. — «Садись в машину. Поехали работать. Пришло твое время».

Мы еще раз проезжаем по городу. Под мостом спрятано абсолютно целое зенитное орудие. Его расчет сбежал. Нигде не видно ни одного солдата, ни одного полицейского. Над городом висит черный дым. Спорадическая стрельба продолжается на западном берегу. На окраинах слышны разрывы бомб и ракет. На нашем берегу на улицах ни единой души. Город вымер.

Сомнений нет. Завтра американцы будут здесь. Ночевать буду у Юры. Надо держаться вместе. Так безопаснее. Страшных бородачей с томиками Корана в руках, которых так боялись журналисты, в гостинице больше не видно. Может быть, они уже сидят в подвале и соединяют провода взрывного механизма?

Кажется, будто целая вечность отделяет меня от сегодняшнего утра, когда я последний раз видел министра информации Саида Эль-Сахафа.

Утром, перед тем как исчезнуть, похоже, что навсегда, Сахаф сказал: «Американцы должны сдаться или сгореть заживо в своих танках».

9 апреля

«Наши» в городе. Вот уж не думал, что когда-нибудь буду встречать американцев как освободителей.

Танки и бронетранспортеры сделали круг почета вокруг площади напротив гостиницы и замерли. Американские морпехи с чувством выполненного долга и с М-16 наперевес вошли на уверенных пружинистых ногах в гостиницу «Палестина» и начали пить кофе и пепси-колу, которую им бесплатно разносили официанты из гостиничного ресторана. Американцы выглядели именно так, какими мы увидели их в последнем блокбастере Ридли Скотта «Черный ястреб».

Пока американцы пьют кофе в холле гостиницы «Палестина» и помогают быстро разрастающейся группе энтузиастов на площади скинуть статую Саддама с постамента, я пытаюсь делать то, что и должен делать в любой ситуации, — разговаривать с людьми.

Но сегодня особенный день. Сегодня в этой стране абсолютное большинство людей могут сказать то, что думают. Если захотят.

И люди говорят так, словно они только научились говорить. Осторожно и негромко, но они уже делают первые шаги и у них получится.

Они говорят о том, как ненавидели Саддама и его режим все эти годы.

Арин Занбака, 42 года, директор супермаркета на площади Эль-Ватек в центре Багдада: «Я так счастлив, что все это кончилось. Я ненавижу Саддама. Из-за него я провел 9 кошмарных лет на войне с Ираном. Затем меня опять чуть не убили на войне 1991 года. Саддам превратил мои молодые годы в ничто. Он украл у меня молодость. Надеюсь, что он сдох».

Какой-то немолодой мужчина огромным молотом пытается выбить постамент из-под ног железного Саддама. Наносит страшные удары под улюлюканье толпы, но Саддам отказывается падать. Тогда морские пехотинцы подгоняют тягач, закрывают Саддаму лицо американским флагом, набрасывают ему на шею стальную удавку и сбрасывают чудище на землю. Толпа вопит. Тягач некоторое время волочет черную статую диктатора по середине улицы. Затем останавливается, и неугомонный мстительный мужик с молотом отрубает железной копии отца нации голову. Толпа начинает пинать ее ногами.

Неподалеку на улице Эль-Саадун несколько мужчин, не принимающих участия в этой истерико-революционной забаве, как ни в чем не бывало увлеченно режутся в домино. Один из игроков, Хиссам Мохаммед, говорит: «Если бы вы спросили меня неделю назад, я бы сказал вам, что буду сражаться до последней капли крови, и я бы не лгал. Но сегодня я скажу вам, что я смогу прожить без Саддама».

И он смачно бьет костяшкой домино об стол под хохот остальных игроков.

Бизнесмен Джарир Абдель Карим, 31 год, более чем скептически настроен ко всему происходящему. Он предупреждает, что американцы не должны обманывать себя чрезмерным восторгом некоторых иракцев по поводу свержения режима.

«Через некоторое время начнется настоящая партизанская война, — предостерегает Джарир. — Многие люди затаили зло на Америку. Посмотрите, сколько людей погибло. Я тоже видел сегодня, как одни люди крушили статую, а другие люди стояли в толпе и говорили: «fuck America, fuck Bush». Так что ситуация не так однозначна».

Между тем в городе уже начались грабежи, которые со скоростью лесного пожара приобретают все более массовый характер.

В беднейшем районе Багдада, Саддам-Сити, толпа грабит продуктовые склады и склады медикаментов, пользуясь тем, что охрана разбежалась еще вчера. В Эль-Мансуре толпа громит, грабит и поджигает правительственные здания. На улицах нет ни одного полицейского, а американцы предпочитают не вмешиваться в уличные беспорядки, если в них не участвуют люди с оружием.

50-летний доктор Файзал Мохаммед просит передать американцам, что они должны прекратить грабежи, пока не поздно.

Майор Мэтт Бейкер, замкомандира 3-го батальона 4-й дивизии морской пехоты: «Сначала нам надо убедиться, что иракские военные больше не представляют угрозы, что они прекратили сопротивление. А уж потом мы будем наводить порядок на улицах».

Американцы до сих пор не понимают, куда делся враг, ожесточенного сопротивления которого они ожидали и к чему готовились все последние дни. Командиры морских пехотинцев говорят, что их задачей было лишь провести разведку боем. А они шли и шли вперед, пока не взяли город. Они сами не могут понять, куда подевались элитные части Саддама и вся их техника.

Майор Мэтт Бейкер: «Я думаю, что мы ожидали большего сопротивления. Но они словно испарились».

Майор, конечно, прав. Они испарились. Именно так. Как мне представляется, режим рассыпался или испарился сам собой, стоило исчезнуть Саддаму (убит или сбежал?). Как только президент испарился вместе с семьей, отдавать приказы уже было некому и его примеру последовали министры и генералы. Дальше элементарная цепная реакция: бегут замы, замы замов, начальники отделов, командиры дивизий, полков, рот, взводов и отделений. Так испарились все гэбэшники из «Палестины», когда убедились в отсутствии начальников. Так разбежались все солдаты и «добровольцы». Защищать режим до последней капли крови никто не стал. Что касается техники — тысяч танков, орудий и БТРов, — то большая часть ее была уничтожена авиацией и ракетами союзников на юге страны и на подступах к Багдаду. Да и были ли эти тысячи? Может быть, и были в 1991 году, да за двенадцать лет санкций сколько из них остались на ходу, без запчастей-то?

Боялись Сталинграда. Сталинграда не получилось. Простые солдаты и народ не захотели умирать за своего диктатора.

Боялись Хиросимы. Бомба не взорвалась. А была ли бомба? Сейчас я на 99 % уверен, что не было. Как не было и химического и бактериологического оружия. В виде боеспособного оружия. Конечно, какие-нибудь бочки, баллоны и колбы со всякой гадостью спрятаны или закопаны где-нибудь. Но они могли стать оружием, только если есть средства доставки. Не кидать же их руками? А средства доставки не очень-то спрячешь. Так что пока все эти страхи не подтвердились.

А подтвердилась одна простая истина: тоталитарный режим, каким бы кровавым он ни был, на поверку всегда оказывается гнилым и трухлявым, что в СССР, что в Румынии, что здесь. Ну и слава Богу. Значит, будем жить.

Железного Саддама свалили, а о реальном Саддаме ничего нового не известно, как и о всем его окружении. Исчезли как призраки. Растворились и растаяли в черном дыму, который понемногу начинает рассеиваться над городом. Всемогущий диктатор, его многочисленная рать, многочисленные службы безопасности, Республиканская гвардия и еще более элитная Специальная республиканская гвардия, федаины-смертники Саддама, регулярная армия, народная армия Эль-Кутц, армия добровольцев и солдат партии Баас и наконец все эти вожди племен с их ратями ворошиловских стрелков в болотах и песках Ирака… Как все это выглядело незыблемо, вечно, окаменело…

Сколько уже рухнуло по всему миру тиранических режимов за последние полтора десятка лет. И везде одна и та же картина с некоторыми этническими вариациями. Люди не любят тираническую власть. На самом деле люди не любят никакую власть. Демократическую власть они терпят и презирают. Тоталитарную боятся и ненавидят.

10 апреля

Первый день свободы. Свобода легко конвертируется в массовые грабежи по всему городу.

Вчера на улице Эль-Кафар в центре города вооруженные люди в штатском вытащили из машины группу тележурналистов, избили и ограбили их.

Единственная журналистка из Болгарии Елена Йончева, маленькая, худенькая девушка, которая всю войну проработала в Багдаде одна, после того как ее оператор, здоровенный детина, сбежал перед началом бомбардировок, с ужасом вспоминает этот кошмар: «Они угрожали оружием, кричали, вытащили нас из машины и избили. Они отобрали всю нашу аппаратуру, деньги — около 25 000 долларов и все документы. Я не знаю, как я теперь буду выбираться отсюда».

С Еленой в машине была группа испанского телевидения.

Одного журналиста раздели до нитки на обратной дороге в Иорданию.

Американцы защищают сами себя, Министерство нефти и гостиницу «Палестина» и в уличные беспорядки не вмешиваются. Иногда создается впечатление, что они психологически и политически не совсем готовы к тому, как вести себя в Багдаде и Ираке в целом.

Один только пример. На территории мечети Шейха Абдель Кадра Эль-Гейлани в центральном районе Багдада, где находится усыпальница этого главного святого всех суннитов Ирака, также располагается и медресе, школа при мечети. Так вот американские морпехи сломали ворота школы и вкатили прямо во внутрь здания парочку «хаммеров» ротного командного состава, устроив там что-то вроде временного штаба. У мечети они выставили охрану.

Недалеко стоит многочисленная и кипящая от негодования толпа молодых безоружных иракцев. Спрашиваю охранника, мол, что за толпа. «Да вот пришли на нас поглазеть», — отвечает тот. Ничего, мол, страшного, они очень дружелюбно настроены.

«А вы знаете, что, сломав двери медресе и загнав туда боевые машины, вы осквернили одно из самых священных мест в Багдаде?» — ставлю я вопрос прямо.

«Да нет, я ничего об этом не знаю, — говорит молодой капрал, заметно смутившись. — Вон там наш командир. Задайте ему эти вопросы, пожалуйста». Показывает рукой в сторону поваленных ворот медресе и по рации предупреждает командира о присутствии журналиста.

Капитан Кевин Нортон, с прекрасным загаром и белесыми голубыми глазами, похожий на героя голливудской продукции класса Б, нисколько не смутившись, объясняет мне, что им надо было где-то приткнуться на ночь, вот они и сломали пару дверей.

«Потом мы, правда, обнаружили в мечети местного “куратора” (он даже не вспомнил слов “мулла”. — С. Л.), — продолжает капитан, не вылезая из машины. — Если бы мы знали, что он здесь, мы бы попросили ключи и не стали бы ломать ворота и двери».

Капитан Нортон пропускает мимо ушей информацию о священности этого места. «А что, старик сам попросил нас остаться здесь, — уходит от ответа капитан. — Мне пришлось забрать у него автомат, чтобы наши парни не пристрелили из-за того, что при нем оружие. Так он и говорит: “Раз вы забрали у меня автомат, то оставайтесь здесь, а то придут грабители и угонят мою машину”».

Грабители пошли в другое место. Грабить больницу «Эль-Кинди», например.

Сержант Мэтт Уэст, командир минометного отделения 3-го батальона 4-й дивизии морской пехоты, дежурит со своим отделением на площади напротив Национального театра. Говорит, что им некогда разбираться с мародерами: они заняты тем, что охраняют друг друга.

«Здесь трехмерное боевое пространство, — говорит Мэтт. — Здесь опасность на каждом шагу. Вы знаете, они даже использовали машину «скорой помощи», превратив ее во взрывчатку на колесах для водителя-самоубийцы. Это против Женевской конвенции, понимаете».

Да, сержант еще ничего не понял про эту страну, если говорит здесь о Женевской конвенции.

В центре города, на западном берегу Тигра, мародеры грабят сокровищницу мировой цивилизации — Национальный исторический музей Ирака. Даже страшно подумать, какие бесценные сокровища Междуречья хранились в нем.

Метрах в пятистах от музея блокпост американцев. Мимо проезжают машины с награбленными историческими ценностями, восполнить утрату которых невозможно. Американцы — ноль эмоций.

«Как просто быть ни в чем не виноватым. Совсем простым солдатом, солдатом…»

Город охвачен огнем пожаров. Толпы вандалов поджигают то, что нельзя унести.

В Саддам-Сити радикальное шиитское духовенство пытается установить прядок. Они рассчитывают, что американцы помогут им в этом.

Шейх Тарек Муарыч, в черной робе и белом тюрбане: «Американцы должны прийти сюда и помочь нам прекратить грабежи. Здесь в районе все еще прячется большое количество вооруженных федаинов. Люди не хотят погромов. Люди не хотят, чтобы американцы бомбили их из-за федаинов».

В различных районах города время от времени слышатся взрывы и стрельба. Это американцы уничтожают последние очаги сопротивления.

На улице Эль-Рашид горит отделение Центрального банка. Толпы людей, мужчины, женщины, дети, старики, носятся по всему городу в поисках добычи. По городу везут, несут, волокут, тащат несметное количество ворованных вещей. От пылесосов до оконных рам.

Все-таки в России все как-то цивилизованнее вышло после падения ГКЧП. Хотя украли тоже все. Только не все люди, а избранные.

В гостиницу «Палестина» уже нельзя пройти просто так. Приходится протискиваться через толпы прибывающих и прибывающих журналистов и толпы местных водителей и переводчиков, предлагающих свои услуги. Сегодня я видел тяжело груженный конвой из 50 машин журналистов. Они только что прибыли из Иордании. Граница открыта. Люди приезжают даже без виз.

Заехали с Юрой в наш любимый сирийский ресторан на улице Арасат. Нет ни одного свободного места.

«У победы много отцов. И все они хотят есть, Поехали работать, пока хороший свет», — изрекает Юра. Это самая многословная тирада, которую я услышал от него с начала войны.

Глава 13.

ДВОРЕЦ САДДАМА

Век минувший — 18 апреля 2002 года

Полубог, отец народа и друг всех детей улыбается в усы, не очень естественно отклоняется, чтобы не забрызгать кровью свой парадный мундир, и легко, словно всю жизнь только этим и занимался, перерезает горло ягненку, которого на всякий случай придерживает краснолицый, глыбообразный офицер охраны в чине бригадира. Генералы и министры подобострастно аплодируют и счастливо смеются.

Саддам подставляет волосатую ладонь с толстыми, короткими пальцами под бьющую темным фонтанчиком кровь, распрямляет свой могучий стан, под звуки национального гимна подходит к парадной двери нового президентского дворца «Эль-Салам» (что по-арабски значит «мир») и, приложив липкую от свежей крови ладонь к блестящей медной обивке, одним толчком распахивает дверь в новый дворец, в новый мир, оставляя в истории Ирака еще один кровавый след…

Век нынешний — середина апреля 2003 года

Багдад — стильный город. Стиль убогой безнадеги, который диктовали старая авторухлядь, помойки и вечно юные и беззубые чистильщики разваливающейся на ходу обуви, сменился новым стилем — USMC Style — стилем американской морской пехоты. Город ожил, наполнив свои легкие почти невидимым, почти без вкуса и запаха выхлопным газом танков «Эйбрамс». Новый, окрашенный в тона пустынного камуфляжа, безукоризненный стиль идеального воплощения современного warfare (ведения войны) присущ как всем морским пехотинцам вместе, так и каждому из них в отдельности.

Рассыпанные по всему городу, словно игрушечные солдатики, в позах полной готовности к бою, стоя, лежа и сидя, они выглядят так, будто их только что достали из коробки и покрасили. Они — воплощение стиля omnea mea mecum porto — «все свое ношу с собой». У них всегда есть все — каска на голове, М-16, элегантный и легкий бронежилет с дюжиной маленьких подвесок и карманчиков для фонарика, ножа-наборчика «Leatherman», трех ручек, пластиковой ложки и кучи других необходимых в жизни прибамбасов, часть которых хранится в камуфляжном, по размеру почти школьном ранце за спиной. А ботинки — просто загляденье: желтые, легкие, на толстой рифленой подошве — «специальные пустынные бутсы», в которых нога не потеет даже в 50-градусную жару.

Они передвигаются легко и расслабленно. Они опрятны, чисты, загорелы и все одинаково вежливы и бодры. Их лица светлы, смуглы и открыты. У них нет прыщей и волдырей, нет торчащих, как палка, из-под грязного подворотничка тощих куриных шей с выпирающими кадыками. Нет синяков под глазом. И нет соплей, постоянно текущих из носа. Они не ругаются матом, не просят закурить, не клянчат денег или хлебца.

Они подпускают к себе, разговаривают с нищими детьми, дают им деньги и вкусности из своего пайка. Когда всходит солнце, они опускают на лица забралообразные goggles (громадные солнце- и пылезащитные очки). Когда их застает неожиданная темнота на лестнице в гостинице «Палестина», они поднимают к глазам висящий на шее прибор ночного видения, как в финальной сцене «Молчания ягнят».

Если морскому пехотинцу, например, захочется пить в момент уличного боя, он не побежит, спотыкаясь и матерясь, с цинковым ведром к водокачке, а просто возьмет в рот узкий пластиковый шланг, спускающийся к смазанным солнечным вариантом «Labello» губам через плечо из специальной плоской бутылочки, расположенной в ранце за спиной.

Вместо «кажись» он говорит «positive», вместо «х… его знает» он говорит «negative». Культурно и понятно.

Но идиотов, к сожалению, хватает и у них, несмотря на то, что они бреются, чистят зубы и не едят холодную тушенку с лезвия штык-ножа. Иначе армия была бы не армией, а сплошным Вест Пойнтом.

Телеоператор агентства Reuters украинец Тарас Процюк, жизнерадостный и отчаянный парень, прошедший Чечню и десятки других «горячих» точек, даже представить себе не мог, что он рискует жизнью, стоя на балконе 15-го этажа гостиницы «Палестина» и два часа подряд снимая танковое сражение, которое с грохотом и железным лязгом и скрежетом разворачивалось в километре от гостиницы.

Танк «Эйбрамс» морской пехоты США оглушительно стрельнул один раз, второй, потом поворочал своей плоской, как у гигантской анаконды, «башкой» и послал снаряд прямо в Тараса.

Рассказывает фотограф Associated Press Джером Дилэй, который вбежал в его номер минут через пять после рокового выстрела:

«Остальных раненых уже вынесли. Кто-то вокруг кричал. Кого-то рядом тошнило. Тарас лежал на спине. Зубы его были крепко сжаты. Видимо, те, кто выносил раненых, подумали, что Тарас мертв, и оставили его на полу. Тарас был еще жив. Я разжал ему челюсти, чтобы пустить в легкие воздух, — и он со стоном задышал.

В машине Тарас стонал и продолжал дышать. Водитель, иракец, через две минуты довез нас до какой-то маленькой поликлиники, но медсестры так занервничали, будто никогда не видели раненого… Мы поехали дальше. У Тараса голова не была задета. Но на животе была огромная открытая рана, и мне приходилось придерживать его живот рукой…

Следующей остановкой был Олимпийский госпиталь. Но Тарас умер у меня на руках за три-четыре минуты до того, как мы туда доехали. Я положил его на стол в приемном покое. «Доктор, сделайте что-нибудь». — «Он умер». — «Нет, доктор, он просто перестал дышать!» — «Когда это случилось?» — «Четыре минуты назад». — «Ничего сделать нельзя. Ваш друг мертв».

Джерома душат рыдания. Красавец француз, похожий на мушкетера, провел полжизни на разных войнах, но к гибели друга привыкнуть не может даже он. Такая нелепая смерть — в объективно безопасной ситуации, по вине какого-то придурка, у которого без пепси-колы произошло помутнение рассудка и он принял телеоператора за снайпера. Американцы воюют основательно — в снайпера из пушки…

Коллега Тараса, оператор испанского телевидения, умирает на операционном столе несколько часов спустя. Слух о том, что «Палестина» станет мишенью, подтвердился (хоть и благодаря дикой случайности), несмотря на неофициальные заверения Пентагона в обратном. Сотни журналистов полдня проводят на улице в шоке. К счастью, больше идиотов в американской армии, штурмующей Багдад, не оказалось.

Бой на мосту оказался самым главным и последним сражением за Багдад. Сталинграда не получилось. Грозного — тоже. Армия исчезла. Федаины-смертники разбежались.

«Честно говоря, мы ожидали значительно более серьезного сопротивления, — сказал в интервью «Новой газете» заместитель командира 3-го батальона 4-й дивизии морской пехоты США майор Мэтт Бейкер. — Я все время задаю себе вопрос и не нахожу ответа: куда подевалась республиканская гвардия и где вся их техника и вооружение? Я не удивлюсь, если некоторые из них сейчас находятся там, в гуще празднующих свержение Саддама».

Майор Бейкер не одинок в своем удивленном неведении. В Багдаде никто не понимает, что произошло и куда делся отчетливый призрак Сталинграда. Ответ на этот вопрос может дать только один человек. Из-за которого и началась вся эта война. Но где его сейчас найдешь? Если он, конечно, еще жив.

На круглой, как арена, площади, прямо напротив гостиницы «Палестина», — толпа, человек пятьсот, танцует, поет и пинает ногами статую поверженного Саддама, которую удалось скинуть с пьедестала только после того, как американцы подогнали тягач и накинули трос на шею чугунного страшилища. Даже статую сами сбросить и то сами не смогли…

«Если бы народ восстал против Саддама, то, может быть, нам и удалось бы его сбросить, но ценой колоссальных жертв, — говорит инженер-строитель Алла Фадель, который в начале 80-х три года просидел в страшной подземной тюрьме без света и нормальной еды только по подозрению в симпатиях к коммунистической партии Ирака, которую большой друг Геннадия Андреевича Саддам Хусейнович успешно уничтожил. — Поэтому если сравнивать жертвы от американских бомбежек с возможными жертвами в результате народного восстания, можно сказать, как ни цинично это прозвучит, что мы отделались от режима малой кровью».

День сегодняшний

Буквально в тот же день, после исчезновения армии и полиции и после того, как то, что считалось разведкой боем, неожиданно завершилось взятием Багдада, на улицах города начались грабежи и поджоги. В беднейшем районе Багдада — трущобном гетто Саддам-Сити — горят разграбленные продовольственные склады. Многотысячная толпа грабит министерства, государственные учреждения, банки, посольства.

Грабежи охватывают уже весь город и превращаются в вакханалию безумия. Какой-то мужчина тащит по мостовой на веревочке, как санки, массивный настенный писсуар из мужского общественного туалета Министерства ирригации. Министерство уже охвачено огнем. Писсуар там больше не пригодится. Но ему-то он зачем?

Две женщины средних лет в длинных черных платках, закрываясь от наставленных на них камер репортеров, волокут на больничном операционном кресле здоровенный генератор. Как они его туда подняли? Он весит килограммов сто! Халява — вот безотказный наркотик, подвигающий массы на безумные нетрудовые свершения.

В Саддам-Сити разграблен склад медикаментов. В больницах города их запасов осталось едва на неделю. Какой-то местный мулла ездит по гетто на старом «Москвиче» и с помощью громкоговорителя просит граждан опомниться и вернуть лекарства в больницы. Ближе к центру вообще сюрреалистическая картина: в кузове здоровенного грузовика трясутся на каких-то ящиках человек пятнадцать врачей и сестер в небесно-голубых халатах. Завидев журналиста, один из них орет что есть силы: «Мы не украли эти лекарства — мы, наоборот, их собираем у людей!» И правда, народ что-то отдает. Видимо, понимают, что в хозяйстве не пригодится, а как употреблять — все равно не поймут.

Прямо там же, в Саддам-Сити, спонтанно открывается рынок, где люди обмениваются и продают краденое. Бывший солдат Хейсан Фейсал бежал из части и прихватил с собой грузовик, который очень поспешно и неряшливо перекрасил за ночь в белый цвет. Хейсан подогнал машину к Министерству высшего образования и укладывает в кузов здоровенный потолочный вентилятор с вырванными вживую проводами.

«Вот взял машину в казарме. А чего? Оставлять ее, чтобы разбомбили? Зато теперь я водитель!» — с гордостью говорит вчерашний солдат, который, как и сотни тысяч других, клялся с пеной у рта «отдать душу и кровь за Саддама».

Какой-то другой водитель подогнал двухъярусный красный английский пассажирский автобус к Национальному театру и набивает его кадками с ужасающе безвкусными искусственными цветами.

В центре города избили и ограбили нескольких журналистов.

На центральной улице Арасат, что-то вроде нашего Арбата, местные жители останавливают автобус с награбленным добром. Разбивают ветровое стекло, вытаскивают водителя и собираются линчевать, и высокий и худой программист Ахмад Исса начинает убеждать их не делать этого, а отвести вора в мечеть на суд муллы, раз никакой другой власти не осталось.

«Америка обещала нам свободу! Америка обещала нам демократию!» — кричит он на хорошем английском в окно проезжающей мимо журналистской машины. — Разве это свобода? Разве это демократия? Это джунгли! Это гражданская война! Это позор на весь мир!»

В городе все больше и больше пожаров. Ситуация выходит из-под контроля. В больницу «Эль-Кинди» приходят вечером вооруженные люди, берут почти все запасы лекарств и наркотиков и увозят все это на больничных машинах «скорой помощи». Доктора и медперсонал в панике разбегаются по домам. В больнице остаются десятки раненых, нуждающихся в срочных операциях и постоянном уходе. Родственники раненых и местные жители организовали «дорогу жизни» — пациентов на такси и частных машинах развозят по другим больницам, в которые начинают поступать десятки раненых, пострадавших во время столкновений и перестрелок между грабителями и защитниками своей собственности или другими грабителями.

В покинутую врачами больницу случайные сердобольные люди привозят три трупа неизвестных, погибших от пуль неизвестно кого, — просто валялись на улице. Никого нет — так взяли и закопали прямо у порога больницы. На следующий день несколько докторов, сестер и санитаров возвратились, откопали умерших и положили их в морозильник.

Часто грабежи происходят прямо на глазах американцев. Но они не дают никакой реакции. «У нас нет задачи вмешиваться и прекращать беспорядки, — говорит капрал 3-го батальона 4-й дивизии морской пехоты Джошуа Смит. — Этих людей можно понять. Они так долго жили при Саддаме без многих необходимых вещей!»

Американцы пытаются, однако, переключить внимание искателей наживы в плоскость политического протеста. Для этого они взрывают и сносят статуи Саддама.

На улице Таката Эль-Дора на юге Багдада от шестиметрового Саддама остались одни штаны с пистолетом на боку. Дали отдыхает…

Багдадцы проявляют к этому слабый интерес и устремляются в Джадрию, где метрах в ста от эстакады, за еще одним снесенным памятником Саддаму, начинается бывшая запретная территория, на которой располагаются виллы членов президентской семьи, вице-премьера Тарика Азиза и других руководителей и высоких родственников.

«Я не понимаю, что им больше по душе, — говорит лейтенант 1-го танкового батальона 1-й дивизии МП Майкл Лоренцо, руководящий сносом памятника Саддаму в Джадрии. — То, что мы избавили их от Саддама, или то, что они могут безнаказанно грабить? По-моему, они по-настоящему счастливы только от того, что могут положить в свой старый пикап три новых телевизора».

Мужчина средних лет бегом выносит из дома дочери президента Хеллы позолоченное биде. Увидев журналистов, говорит зачем-то: «welcome!», спотыкается, роняет биде, которое разбивается на несколько частей, весело смеется и несется назад в дом.

Где сейчас обитатели этих вилл и их семьи? Никто не знает. Как никто не знает, где сам президент. По одним слухам, президент и его семья были убиты многотонной бомбой несколько дней назад в секретном бункере. По другим слухам, они сбежали в Йемен.

В одной из вилл, принадлежащих семье, в голубой воде бассейна плавают большие разорванные фотографии толстых серьезных детей. Все, что осталось от одного из самых мощных семейных кланов в арабском мире?

Зейна Махди, в очках и сером длинном платье и такого же цвета платке, осторожно заглядывает во двор дома дочери президента, потом медленно поднимается по мраморным ступеням в ванную комнату, где замирает в немом восторге у гигантского, похожего на бассейн джакузи. Кто-то кричит ей в спину: «Здесь больше нечего брать! Там, в саду, еще есть какие-то инструменты».

«Мне ничего не надо. Я просто пришла посмотреть, — тихо, словно самой себе, говорит Зейна. — Мне всегда хотелось посмотреть, как ОНИ живут. Теперь я вижу».

В центральном и самом фешенебельном районе города толпа грабит президентский дворец «Эль-Салам». Большая часть дворца была превращена в пыль и пепел прямыми попаданиями «крылатых» ракет в первые дни войны. Но кое-где еще сохранились утварь и мебель. К дворцу два брата подогнали пожарную машину и грузят на нее стулья, похожие на гарнитур тещи Воробьянинова.

Чумазый, запыленный, уставший от трудов праведных таксист Хасан Камиль сидит развалясь в одном из президентских кресел.

«Наша семья очень бедная, — говорит Хасан. — И все соседи очень бедные. Это из-за Саддама вся страна вынуждена была жить в нищете. Так легче было управлять народом, бросая ему подачки в виде продовольственных пайков раз в месяц. Я беру эту мебель, просто чтобы знать, что я отомстил за свою семью. Я сижу в кресле, в котором сидел президент, и чувствую, что я выше Саддама. Я бы очень хотел, чтобы он увидел, как я сижу в его кресле».

На самом деле Саддам вряд ли когда-либо сидел в этом кресле. Саддам вряд ли вообще за последние 12 лет появлялся хотя бы в одном из своих многочисленных дворцов, которые с 1991 года являются мишенью для ракет США. Никто не знает, где он жил. Никто не знает, где он сейчас. И скорее всего, никогда не узнает. Так что дворцы бомбили зря. Глядишь, народу бы досталось больше стульев…

А что касается следов пребывания Саддама во дворце «Эль-Салам», то единственное, что имеет отношение к нему, — это кровавый отпечаток саддамовской руки на медной панели входной двери.

Из подслушанного разговора коллег-журналистов:

— Ты представляешь, какие «бабки» можно получить, если сдать эту панель с рукой на Сотби? Не меньше миллиона баксов!

— А как мы докажем, что это его рука?

— Дурак! Это просто. Сейчас делают такой анализ крови.

— Сам дурак! Это же кровь барана!

Из дневника

11 апреля

В Багдаде журналистов уже несколько тысяч. Больше, чем американских военных. И те и другие с безысходным отвращением наблюдают, как толпы обезумевших от нахлынувшей свободы багдадцев разрушают свой собственный город в непрекращающейся ни на минуту оргии грабежей и поджогов.

Рафи Наджи, продавец продовольственной лавки на улице Арасат сидит внутри лавки на ящике из-под иранских бутылок для иракского «7 Up» с автоматом Калашникова на коленях.

«Американцы либо должны вернуть нам Саддама, либо сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить этот беспредел на улицах, — говорит Рафи. — Если честно, я первый раз взял в руки оружие. Не думал, что придется это делать в такой ситуации».

В городе, в отдельных районах уже начинаются перестрелки между грабителями и людьми, защищающими свои дома и лавки. Банды мародеров часто дерутся между собой.

В чайхане один мужчина рассказывает мне историю о том, как мародеры хотели ограбить магазинчик, но его хозяин отпугнул их оружием. Тогда они подошли к американскому патрулю и объяснили, что в магазине скрывается вооруженный федаин. Американцы ворвались в магазин, забрали оружие, арестовали и увезли хозяина, а бандиты спокойно ограбили магазин.

На улицах опять появилось достаточно много людей с оружием. Кто из них фанатик-федаин, кто мародер-грабитель, а кто честный vigilante, понять невозможно. Американцы задерживают и тех, и других, и третьих. Применяют оружие или вызывают прикрытие с воздуха при любом намеке на сопротивление. Но это только, если у людей в руках оружие. Во всех остальных случаях американцам безразлично, что везет человек в ворованном грузовике: кресла из немецкого посольства или мешок с золотыми монетами и украшениями древнего Междуречья.

Жители многих районов перегораживают баррикадами узенькие улочки — проезды, ведущие к их домам от главных улиц. Соседи объединяются и поочередно дежурят у съезда с главной улицы с оружием в руках. Завидев американцев, они прячут автоматы в придорожные кусты и приветливо машут руками.

Здесь все приветливо машут руками американцам: и бандиты, и их потенциальные жертвы, и федаины, и саддамовские агенты безопасности, и переодетые гвардейцы. Американцы по простоте душевной полагают, что так население Багдада выражает им свою признательность за освобождение от кровавой тирании. На самом деле этот жест сегодня означает одно: не стреляйте, вот мои руки, у меня нет оружия.

Недалеко от президентского дворца «Эль Салам», в центре города, в районе Эль-Мансур, на пересечении нескольких улиц средних лет толстяк с красным от гнева лицом не выдержал, остановил свою машину и стреляет из пистолета по грузовику, нагруженному каким-то добром. Грузовик, не останавливаясь, уходит из-под обстрела и исчезает за поворотом.

«Собаки, дети собак! — кричит разгневанный толстяк, размахивая пистолетом. — Я убью каждого вора, который попадется мне на пути».

Невиданное до войны зрелище. У булочных и пекарен очереди за хлебом. На улице Карада видим две очереди в одну пекарню. Одна из женщин, другая из мужчин.

12 апреля

Разграблена и сожжена Национальная библиотека. Багдадцы сожгли свою собственную историю и цивилизацию. Грабежи продолжаются повсеместно. Какой богатый город нищих. Как долго можно грабить.

Между тем в городе открываются некоторые магазины, кафе и рестораны. Американские военные едят свою еду из крафтовых пакетов и коробок. В их пайки входит все, начиная от пластиковых чайных ложек и кончая инструкцией, как подогреть главное блюдо из пайка, не пользуясь огнем. Толпы журналистов же надо кормить. Открываются забегаловки с кебабами и курами-гриль. Сейчас легко можно отравиться, поев что-нибудь на улице. Централизованного электро- и водоснабжения давно нет. Откуда это мясо и эти куры? В каких морозильниках все это хранилось?

Мы с Джоном пьем лаймовый чай дома у одного архитектора. Ашод Оганян, 55 лет, армянин, родившийся и проживший всю жизнь в Багдаде, объясняет нам, почему режим так легко пал. «Мы сами пригласили американцев, — говорит архитектор. — Если бы мы действительно любили Саддама, американцы не продвинулись бы дальше Умм Кассра. Но мы не любили его, вот мы и не сражались. Так что американцы — это наши гости. Мы сами их пригласили».

Люди по всему городу просят у журналистов разрешения воспользоваться их спутниковыми телефонами, чтобы позвонить своим родным в Сирию, Йемен, Иорданию и т. д. и сообщить им, что они живы. Люди просто оставляют журналистам номера и умоляют позвонить и передать от такого-то или такой-то, что они живы, а тетя Хеда, например, погибла.

Наш водитель приводит к нам в номер своего родственника — администратора одной маленькой гостиницы. 50-летний мужчина разговаривает со своей дочерью в Иордании и плачет. Он счастлив, что она знает, что мать и отец живы.

Впервые за последние 30 лет в Багдаде можно увидеть церемониальное шествие мусульман-шиитов, которые в самозабвенной молитве с силой бьют себя в грудь, — обряд, ранее запрещенный диктатором.

У главной шиитской мечети в Кадамии, на месте, где еще вчера горел огромный портрет Саддама, сегодня появился портрет главного шиитского святого Имама Али, зятя пророка Магомета.

Люди разыскивают своих родных, арестованных без суда и следствия и сгинувших без следа в годы правления Саддама. Если бы работало телевидение, то передача «Жди меня» стала бы самой популярной в Ираке.

Сотни людей собрались в районе Кадамия на берегу Тигра у ворот базы военной контрразведки. По упорным слухам и рассказам многочисленных свидетелей, на территории базы расположена страшная подземная тюрьма, где до сих пор могут содержаться тысячи узников. Американцы обещают разобраться и уводят свидетелей на базу.

13 апреля

Гостиница «Палестина» по существу превратилась в центр зарождения новой власти. Американцы объявили о создании комитета, который будет координировать процесс появления новых органов временной власти и правопорядка, и пригласили бывших полицейских и работников городских служб прийти в «Палестину» для консультаций с представителями американского командования. Гостиница теперь по периметру окружена растянутыми мотками колючей проволоки. Американские солдаты проверяют документы и тщательно обыскивают каждого. Даже журналистов. Наши с Юрой потрепанные ядовито-желтые аккредитационные карточки, выданные еще прежним режимом, оказываются действительными для американцев. На них наши только фотографии, а все надписи на арабском. Но нас все еще пропускают.

Толпы багдадцев безрезультатно осаждают «Палестину» со своими жалобами, предложениями, просьбами и заявлениями протеста. Но американцы не пропускают их в гостиницу, где сейчас из-за одних журналистов не протолкнешься.

После войны трудно привыкнуть к мирной жизни. Нужен свежий глаз. Все кажется не таким значимым, как два дня назад. Но на самом деле сейчас наступает самый интересный, самый важный период в жизни Ирака. На кого американцы оставят эту страну? Вот главный вопрос, на который нет ответа. Главные шиитские лидеры еще не вернулись в страну. Но уже сейчас шиитские муллы пытаются организовать районные центры власти в мечетях.

Мы видели, как вооруженные люди перекрыли дорогу рядом с одной мечетью в Кадамии. Они останавливают подозрительные машины и отводят людей, заподозренных в грабежах в мечеть, где их быстро осуждают и нещадно избивают палками. Муллы начинают пытаться играть главную роль в переговорах и консультациях с американскими военными, в распределении продуктов и медикаментов.

Оставить страну фундаменталистским лидерам шиитского большинства для американцев будет равносильно поражению. Получится режим покруче и пострашнее, чем режим Саддама или режим в соседнем Иране. Где взять власть, которую поддержал бы народ и которая состояла бы не из исламских радикалов, бюрократов и партийных чиновников? Американцам, видимо, придется выбирать из двух зол или оставаться здесь неопределенно долго, чтобы вырастить устойчивый демократический режим, что на Ближнем Востоке, по-моему, вообще невозможно. Значит, придется искать нового диктатора, «своего сукиного сына».

Потери в войне (Из американских источников)

США — 121 убитый, 4 пропавших без вести.

Великобритания — 31 убитый.

Ирак: военные потери — убитых, предположительно, до 10 тысяч, взято в плен — 7300.

Гражданские потери (цифры на 8 апреля) — 1261 убитый. Более 5000 раненых.

В ходе военных действий погибли 9 журналистов и один сотрудник гуманитарной миссии.

14 апреля

Без боя пал Тикрит, последний и главный оплот Саддама. Его родина. Его гнездо.

В Багдаде грабежи понемногу сходят на нет. Американцы наконец-то стали наводить на улицах хоть какое-то подобие порядка. Выгнали толпы грабителей с территории Багдадского университета и из гостиницы «Эль-Рашид».

Говорят, что морпехи тут же достали долото и уничтожили мозаику с изображением сатанински оскалившегося Джорджа Буша-старшего на полу у главного входа в холле гостиницы.

Может, это и было главной целью всей операции и ее глубоко засекреченным мотивом? Атомную бомбу не нашли. Химическое оружие не нашли. Лаборатории по производству химического и бактериологического оружия тоже не нашли.

Капитан морской пехоты США признался мне в приватном разговоре: «В этом смысле мы в дурацком положении. Даже если мы чего-нибудь найдем, в мире теперь скажут, что мы сами это сюда привезли. Остается только найти Саддама».

Но Саддам тоже никак не находится, как и его ближайшее окружение и члены семьи.

Американцы, видимо, застряли здесь надолго. Пока они не убедятся, что могут оставить страну в надежных руках, они не имеют права отсюда уходить.

Сейчас очень трудно представить, чем все это кончится. Одно предельно ясно: скоро начнут качать нефть. Без Саддама. И без русских.

Я уезжаю и прощаюсь с Юрой. Он, как всегда, остается. Теперь до встречи в Иране или Северной Корее.

ЭПИЛОГ.

СЕМЬЯ

Я познакомился с семьей Хакмата Иосефа 11 апреля в саду детской педиатрической больницы им. Саддама в центре Багдада. Большое дружное семейство — папа, мама, четыре сына и три дочери: старшему — 23 года, младшей — два года. День был спокойный и теплый. Первый день после войны. Небо было синее-синее. Впервые за последние три недели можно было услышать, как поют птицы. Никто больше не стрелял.

Семья Хакмата не прогуливалась по саду после посещения раненного родственника. Они не наслаждались пением птиц и не любовались нежными весенними цветами. Они лежали почти вплотную друг к другу, едва присыпанные землей, в неглубоких, наспех вырытых временных могилах. Из одного невысокого холмика на поверхность пробивались пальцы застывшей в смертельном оцепенении правой руки. Судя по неровной и неряшливо сделанной надписи на фанерной табличке, это была рука старшего сына Райда.

Водитель автобуса Башер Хафен, который на свой страх и риск ездил по окрестным улицам в самые страшные последние дни и привозил в больницу трупы случайных прохожих, нашел семью Хакмата в полном составе, разбросанную взрывом бомбы, ракеты или снаряда, недалеко от старого минивэна «Фольксваген» в районе Эль-Эскан, в центре Багдада. Видимо, они в последний момент пытались спастись и переехать куда-нибудь в более безопасное место, но не успели. На кладбище их везти было опасно, да и не разрешили бы хоронить без справки. Поэтому Башер привез их в больницу.

Морг забит. Рефрижераторы не работали — энергии генератора едва хватало на освещение операционных и больничных коридоров. Поэтому погибших в последние дни войны хоронили прямо в больничном саду, в котором раньше, в мирное время, гуляли выздоравливающие дети с одетыми в черные чадоры мамками и тетками. Я насчитал сто пятьдесят четыре могилы. Почти все холмики — с табличками. Багдадцы, в недавнем прошлом народ дисциплинированный, всегда носили с собой карточки, удостоверяющие личность (паспортов у них не было). В нескольких безымянных могилах похоронены федаины-смертники, которые наконец дождались своего часа.

Некоторые могилы использовались несколько раз — такие многоразовые ямы. Родственники, рискуя жизнью, выбирались в больницу, находили своих, получали справку о смерти и опять же, рискуя жизнью, выкапывали трупы и хоронили их, как положено, в саванах, на нормальном городском кладбище. Потом в тех же могилах хоронили других людей. Всего, по предположениям медперсонала больницы, на ее территории было захоронено более четырехсот человек, абсолютное большинство — гражданские лица.

За семьей Хакмата еще никто не пришел.

Я один сижу на теплой земле и никак не могу привыкнуть к мысли, что войны больше нет и можно просто так сидеть на земле и наслаждаться тем, что можешь вдыхать светлый весенний воздух и думать о простых и понятных вещах: о том, как вернешься домой, обнимешь жену и сына и нальешь коту молока.

Я не знаю, где жили Хакмат, его жена и их семеро детей. Я не знаю, какой у них был дом, кем был Хакмат по профессии, кем был его старший сын Райд и в какой школе учились Азиз — 18 лет (здесь и далее — по могильным табличкам), Усам — 15, Роа — 13 и Лава — 9 лет. Я не знаю, в какие игры они играли дома и какие любимые игрушки были у Имана — 5 лет и Ланы — 2 года. Я не знаю, что они ели все вместе в пятницу (единственный выходной в Ираке) на завтрак, над чем смеялись и о чем пели дома. Я не знаю, была ли у них кошка и кто наливал ей в миску молока. Но ведь что-то у них было. Целый свой мир. Они же не существуют просто в моем сознании, как серые земляные холмики с табличками. Они же по правде жили и любили друг друга, плакали и смеялись, молчали и разговаривали. Я ничего этого не знаю и никогда не узнаю. Я только знаю, что их маленький семейный мир умер вместе с ними.

Я знаю, что их помимо воли принесли в жертву ради освобождения иракского народа от тирании и ради того, чтобы большая часть этого народа, уцелевшая после войны, могла сейчас безнаказанно грабить и уничтожать свою собственную культуру и историю на глазах у всего мира.

На дрожащих, подкашивающихся ногах 75-летний Абу Амар Джуад, с серой, как зола, головой, входит в хранилище редких и древних книг Национальной библиотеки Багдада. В хранилище темно. Кто-то просит его подождать, пока принесут свечку или фонарик.

«Мне не нужен свет, я и так почти ничего не вижу. Я знаю каждую книгу на ощупь. Я знаю, где они все лежат, мои дорогие», — тихой скороговоркой, похожей на причитание, говорит Абу Амар. Не дождавшись света, старый библиотекарь, который всю жизнь проработал здесь, исчезает в черном дверном проеме. Через несколько секунд оттуда доносится вопль. Кажется, что кричит раненный и умирающий человек. Рыдающий в голос Абу Амар появляется в дверном проеме. В дрожащих ладонях он несет пригоршни пепла, который серыми нитями струится у старика между пальцев.

Библиотеки больше нет. То, что грабители не смогли унести, уничтожено огнем. Исчезли или сожжены более миллиона книг и документов, среди них — бесценные древние рукописные варианты Корана и первая копия газеты, изданной в Ираке в XIX веке.

Разграблен Национальный музей. Исчезли или уничтожены тысячи бесценных экспонатов Шумерского, Вавилонского, Ассирийского периодов истории Междуречья. По оценке ЮНЕСКО, это был музей «колыбели цивилизации». Неизвестна судьба уникальных табличек Кодекса Хамурапи — одного из старейших сводов закона в мире. Грабители похитили из залов и сейфов музея около 3500 золотых и серебряных изделий из древних гробниц. При этом они просто разбили в прах неизмеримо более дорогие, а по существу бесценные гипсовые и глиняные таблички с образцами древнейшей письменности пятитысячелетней давности.

Исчезли без следа: арфа из золота и слоновой кости из города Ур, созданная предположительно 2600 лет до нашей эры; бронзовый бюст царя Нарама; десятитысячелетний камень с 12 насечками на нем — один из первых календарей в истории человечества — и тысячи других памятников истории и культуры из мест, где зародились христианство, иудаизм и мусульманство. Некоторым экспонатам из кости, камня и кремня было больше 40 000 лет. Персонал музея подготовился к возможным грабежам и заранее спрятал наиболее ценные экспонаты в подземные сейфы. Тщетно. Сейфы оказались вскрыты, сокровища похищены. Всего в музее было около 170 000 экспонатов.

«Пропажа чего угодно из этого музея — это громадная, громадная утрата, — сказал в интервью «Лос-Анджелес тайме» МакГвайр Гибсон, профессор археологии Междуречья в Чикагском университете. — Любая сколько-нибудь важная вещица в этой стране находилась в этом музее».

Музей, как и библиотеку, грабили не единицы профессиональных грабителей (хотя они там, скорее всего, тоже были), а толпы народа — мужчин, женщин, детей, стариков, т. е. представители широких народных масс, которые американская армия освободила от диктаторского ига режима Саддама.

«Мне стыдно, что я иракец», — пустым, бесцветным голосом говорит директор Национальной библиотеки Шукур Эль-Козай. — Мы сможем восстановить все здания, но как мы восстановим нашу историю и культуру? Что, у нас теперь история будет начинаться с 10 апреля? Я не понимаю, почему американцы ничего не сделали, чтобы предотвратить эти бесчинства толпы».

Американцы действительно сделали не так много. Символично то, что в первый же день взятия Багдада американские морпехи выставили несколько танков и бронетранспортеров с усиленной охраной у иракского Министерства нефти, так что толпа покатилась мимо — грабить то, что не охранялось. За четыре дня повального мародерства и грабежей были разграблены и сожжены почти все министерства, ведомства и партийные комитеты. Ну если парткомы действительно больше не понадобятся, то как жить без министерств? Даже в Ираке?

«Режим Саддама усиленно воспроизводил плебс, зависящий целиком и полностью от ежемесячных продпайков, выдаваемых режимом, — говорит Ашод Аганян, пятидесятипятилетний архитектор, армянин по национальности, родившийся и всю жизнь проживший в Ираке. — Дикость и ярость, с какой эти толпы грабят и жгут, может быть объяснена той подсознательной ненавистью к режиму и подспудным чувством унижения. Это своего рода месть толпы властям. Жаль, что она перекинулась на памятники культуры и истории».

На улицах по всему городу можно видеть толпы мужчин, женщин, детей — пешком, на машинах, грузовиках, автобусах, тракторах и конных упряжках. Все что-то тащат, везут, волокут и прут в прямом и переносном смысле. С высоты птичьего полета город действительно должен напоминать муравейник.

Маленький даже для своих восьми лет, щуплый мальчишка Аяд Умар катит на тележке осветительную лампу-прожектор на треноге. В городе еще нет света, и неизвестно, когда дадут, а предусмотрительный некрасовский персонаж уже тащит эту незаменимую в хозяйстве вещь домой.

— Откуда «дровишки»?

Показывает рукой: из Министерства высшего образования, вестимо.

— Почему? Зачем?

— Почему нельзя? Все берут.

— А что это?

— Не знаю. Дома пригодится.

В конце центральной улицы Эль-Саадун идет полным ходом грабеж германского посольства. Немецкий красно-черно-желтый стяг гордо реет над сценой массового выноса стульев, унитазов, картин и занавесок из особняка посольства. Таксист Хуссейн Али деловито запихивает в багажник старого «пассата» пару стульев с шелковой обивкой из гарнитура посла.

«Теперь это все наше. Немцам больше не понадобится, — говорит усатый и пузатый Хусейн. — Они теперь вряд ли вернутся. Не надо было поддерживать Саддама».

В соседнем переулке растаскивают на составные части особняк еще одного «защитника Саддама» — французского посла. На улице Эль-Рашид горит разграбленная штаб-квартира миссии ООН. Выше по улице разграблена Государственная консерватория. В центре города люди пытаются продать по 500 динаров (6 центов) оригиналы картин в золоченых рамах из охваченного пламенем Центра искусств Саддама (иракский вариант Пушкинского музея). Горят банки, продовольственные склады и склады медикаментов. Ограблены все больницы, кроме одной-двух.

На площади Эль-Вофани, где расположен Национальный театр Ирака, стоят взвод американской морской пехоты, танк и два бронетранспортера.

«Наша задача сейчас — это обеспечение нашей собственной безопасности и общей безопасности на улицах, — говорит командир отделения минометчиков 4-й дивизии морской пехоты США сержант Мэтт Уэст. — Пока эти люди не проявляют к нам враждебности и не представляют опасности для нас и окружающих, у нас нет приказа вмешиваться в их действия. Этим, возможно, будут заниматься те, кто придет нам на смену».

Мимо вооруженных до зубов американских морпехов медленно, словно крадучись, проезжает грузовик, доверху нагруженный зрительскими креслами из зала Национального театра, что в пятидесяти метрах от отряда морской пехоты. К кабине грузовика прикручен белый флаг. В кузове на ворованных креслах сидят три здоровенных бугая, статью похожих на бойцов хваленой элитной Республиканской гвардии, мистически исчезнувшей в самом начале битвы за Багдад, когда прошел слух, что американские многотонные бомбы расщепили на атомы Саддама и всю его семью. Верзилы, сливающиеся с театральными креслами, что есть силы приветливо машут руками и улыбаются во весь рот американцам. Те так же приветливо, но уже с некоторой усталостью машут в ответ. Грузовик следует дальше. Разгрузится — и опять на дело. Все понимают: надо спешить. Халява не навсегда. Американцы вот-вот опомнятся.

«Целый день сегодня люди в Багдаде машут нам руками и улыбаются, — говорит сержант Николас Мак'Дональд из отряда спецназначения морской пехоты США. — Они, может быть, и не знают английского, но все выучили словосочетание “thank you”. Они очень нам благодарны».

Что тут возразишь? Действительно благодарны. Воруй — не хочу! Налетай! Вали до кучи!

«Я не понимаю, почему американцы не вмешиваются в эту вакханалию, — говорит самый известный актер Ирака, а также директор Национального театра Мохсин Али, немножко похожий полными достоинства манерами на нашего Михаила Ульянова. — Может быть, они специально это делают. Чтобы весь мир смотрел на все это по телевидению и ужасался: какие варвары! А мы им симпатизировали?»

Тем временем огромная толпа скопилась у ворот базы военной контрразведки Саддама на западном берегу реки Тигр — в районе Эль-Кадамия в центре города. База занята американской армией. Но народ все равно угрюмо и напряженно толпится у ворот. Это та редкая толпа, которая пришла не грабить, а искать пропавших родственников. По слухам, на территории базы расположена тюрьма усиленного режима, где тысячи людей годами содержались без суда и следствия в жутких условиях под землей.

«Я ищу брата. Он был арестован в 1980 году, — говорит Наджим Майуб Салман. — Хамеду было 22 года, когда его арестовали. Он был очень набожным человеком. Изучал религию. В 98-м один человек пришел к нам и рассказал, что видел нашего брата здесь, в подземной тюрьме».

Бывший охранник базы Госамер Мохаммед охотно рассказывает о том, что знает, где находится вход в тюрьму, а также о том, что в тюрьме была специальная машина, которая разрезала мертвых заключенных на мелкие кусочки, и по специальной трубе измельченные останки сплавлялись в Тигр. Сразу же после интервью «Новой газете» американские военные сажают бывшего охранника в песочного цвета «Хаммер», который тут же скрывается на территории базы.

Появляются и бывшие заключенные этой тюрьмы, окутанной мифами и слухами. 51-летний автослесарь Саад Монсур утверждает, что провел шесть лет в подземном заточении. Саад говорит, что его, арестованного по обвинению в связях с мусульманской партией «Хесбет Эль-Дава», доставили в тюрьму в кузове грузовика-рефрижератора с завязанными глазами. В тюрьме его пытали электрошоком, выдрали ногти, сломали и раздробили пальцы на руках и ногах. Саад подносит к лицу ладонь с искореженными, словно неумело слепленными из глины, пальцами без ногтей.

«Меня отпустили тоже с завязанными глазами, — вспоминает Саад. — Просто сказали: “Иди и больше не попадайся” — и выкинули из машины в центре города. Я думаю, тюрьма была здесь. Многие говорили об этом. В камере не было окон. Мы никогда не видели дневного света и не слышали шума снаружи. Мы жили, как в колодце».

Пока родственники пропавших жертв режима и американские военные ищут ужасную подземную тюрьму, более многочисленные толпы иракцев продолжают рыскать по городу в поисках наземных объектов для грабежа.

В полуразрушенном американскими «крылатыми» ракетами дворце Саддама «Эль-Салам», что значит «мир», в гостиной, в голове гигантского — 40 метров длиной и 10 метров шириной — дубового стола в форме буквы «О» сидит, положив ноги на стол, уличный торговец Халед Хашеми, который, пародируя диктатора, громко и нарочито медленно говорит: «Дорогой иракский народ! Я должен вам объявить, что принял решение, что все, что принадлежало мне, теперь — ваше. Берите и радуйтесь!»

Четверо друзей Хашеми, занятые откручиванием декоративных панелей из меди со стен, просто покатываются со смеху, но продолжают свой праздник ударно-халявного труда.

Покровительница искусств, самая изящная и искрометная леди Ирака, дочь одного из первых сенаторов страны, шестидесятичетырехлетняя Амаль Ходери по окончании войны вернулась в свой Бейт Эль-Ираки — Иракский дом на улице «Эль-Рашид», частный особняк, он же выставочный зал, музей народного творчества и центр музыкальных и поэтических вечеров.

Амаль стоит в главном зале своего дома-музея, который был наполовину разрушен во время американских бомбардировок в 1991 году и который она отстроила заново, истратив почти все свое состояние. Она стоит на куче битого пыльного мусора, глядит на голые стены, с которых словно содрали кожу, и беззвучно открывает рот. Со стен, с потолка опускается белая пыль и превращает Амаль из утонченной, блестящей и остроумной красавицы средних лет в седую и согбенную старуху с помутившимся сознанием.

То, что грабители не унесли с собой, они разбили и изуродовали. Они разбили вдребезги все горшки с цветами и растениями. Из пианино начала прошлого века, которое показалось слишком тяжелым и ненужным, мародеры вырвали клавиши и вместе с инкрустированной крышкой унесли с собой. Они разбили все витражи и изломали чугунные перила лестниц, разбив в пыль и щепы их мраморные и деревянные ступени. В комнате на втором этаже, где была выставка антивоенных рисунков иракских и японских детей, весь пол устлан ошметками бумаги. Какой-то освобожденный от тирании и ужаса тоталитаризма нелюдь рвал и кромсал здесь детские рисунки, потом нагадил в углу и подтерся ими.

Голос возвращается к Амаль. Ее крик похож на стон, на рык зверя. Она не плачет. У нее нет слез. Она ревет и стонет: «За что? За что? Я не правительство, я не партия! За что?!!».

Не так давно, месяца три назад, мы с Амаль сидели в ее уютной гостиной у старинного камина, пили сладкий черный багдадский чай из маленьких позолоченных рюмочек, и Амаль с присущим ей даром убеждения утверждала, что гордый иракский народ будет до последнего сражаться с американскими агрессорами; что люди будут стрелять в оккупантов с каждой крыши, из-за каждого угла, и всаживать кинжалы во вражеские спины при каждом удобном случае.

Получилось все наоборот. Гордая иракская армия, единая с гордым иракским народом, при первом удобном случае побросала автоматы и пулеметы, скинула форму и солдатские бутсы, напялила робы черни из городских трущоб Саддам-Сити и отправилась с удовольствием грабить дом Амаль, самый красивый дом в Багдаде, то есть дом, который был самым красивым, пока иракский народ не обрел долгожданную свободу.

…Я сижу на теплой весенней земле рядом с девятью серыми могильными холмиками, в тени цветущих фруктовых деревьев в саду Детской городской педиатрической больницы в центре Багдада и пытаюсь насладиться теплым и ясным днем без войны. Прошло еще четыре дня, а никто так и не пришел за семьей Хакмата Иосефа, чтобы перезахоронить их, как подобает по законам ислама.

Я уезжаю домой. Моя война кончилась. Я обниму жену, сына и налью коту молока в миску.

Я так и не узнал ничего о семье Хакмата, кроме того, как их звали, сколько им было лет и того, что они мертвы. Я не спорю, что Саддам — сукин сын и палач. Но я не знаю или не понимаю, зачем они погибли, почему именно они, ради чего? Чтобы остальные вздохнули свободно и начали грабить и мародерствовать?

Я не знаю, что они ели в пятницу за семейным завтраком, над чем смеялись и о чем шутили. Я не знаю, была ли у них кошка и кто наливал ей в миску молока. И никогда не узнаю.

Content

Лойко Сергей Леонидович
ШОК И ТРЕПЕТ. ВОЙНА В ИРАКЕ

ЧАСТЬ I. ПРЕЛЮДИЯ К ВОЙНЕ

Из дневника

Глава 1. ИНСПЕКЦИИ

Из дневника

Глава 2. САНКЦИИ

Из дневника

Глава 3. АМЕРИКАНЦЫ В БАГДАДЕ

Из дневника

Глава 4. РЫБАКИ

Из дневника

Глава 5. ДЕРЕВНЯ

Из дневника

Глава 6. ТИТАНИК

Из дневника

Глава 7. ЖИВЫЕ БОМБЫ

ЧАСТЬ II. ВОЙНА

Из дневника

Глава 8. СУДНАЯ НОЧЬ, ИЛИ ШОК И ТРЕПЕТ

Из дневника

Глава 9. БЛИЦКРИГ И РЯДОВОЙ РАЙЛИ

Из дневника

Глава 10. ГРОМ СРЕДИ ПЕСЧАНОЙ БУРИ

Из дневника

Глава 11. ВЫСОКОТОЧНЫЕ УДАРЫ И МИНИСТЕРСТВО ПРАВДЫ

Из дневника

Глава 12. ШТУРМ

Из дневника

Глава 13. ДВОРЕЦ САДДАМА

Из дневника

ЭПИЛОГ. СЕМЬЯ