Анатолий Степанович Терещенко

Как СМЕРШ спас Москву. Герои тайной войны

Предисловие

Военная контрразведка в войну —

это прежде всего СМЕРШ…

Генерал-лейтенант

Н.И. Железников

Претенциозное название книги «Как СМЕРШ спас Москву» совсем не аллегорично. Да, название военной контрразведки СМЕРШ появилось в апреле 1943 года, но, по сути, до этого временного рубежа на незримых фронтах действовали оперативники с меняющимися вывесками своего подразделения, однако сущность работы особистов или смершевцев оставалась прежней – защита армии от воздействия негативных факторов. Недаром говорится: без разведки армия – слепа, без контрразведки – беззащитна.

История военной контрразведки имеет свою предысторию. Было бы ошибочно считать, что возникший в мае и действовавший до сентября 1918 года «Всероглавштаб» как орган военной контрразведки молодой Советской России возник на пустом месте.

Реально же появившаяся более трех столетий назад регулярная Российская армия остро нуждалась и требовала поиска и защиты от вражеских лазутчиков, возможных перебежчиков и предателей, а также проведения специалистами дезинформации противника. Но, к сожалению, такого органа в армии не было. И только перед Отечественной войной 1812 года на основе подготовленного думающими умами документа – «Учреждение для управления Большой действующей армией», согласно которому создавался такой орган, как «Высшая воинская полиция». Ей были нарезаны определенные задачи: ведение разведки, поиск лазутчиков (контршпионаж) и выполнение чисто полицейских функций.

Высшая воинская полиция была подчинена начальнику Главного штаба 1-й Западной армии, а непосредственно ею руководил чиновник военного ведомства Яков Иванович де Санглен, сын французского эмигранта, впоследствии – действительный статский советник в ранге генерал-майора.

История развития дореволюционной военной контрразведки не входит в план повествования, поэтому есть смысл остановиться на советских органах военной контрразведки – парадигме СМЕРШа.

Приведу редко встречаемую лестницу развития военной контрразведки за время существования РСФСР и СССР:

Всероссийский главный штаб – май 1918–сентябрь 1918 года,

Отдел контрразведки завесы Высшего военного совета (это же время),

Отделение Военного контроля Оперативного отдела (Оперода) Народного комиссариата по военным делам (Наркомвоена) – май 1918–сентябрь 1918 года,

Отдел Военного контроля Оперативного отдела (Оперода) Народного комиссариата по военным делам (Наркомвоена) – сентябрь 1918–ноябрь 1918 года,

Отдел Военного контроля (1-й отдел, Отвоенкон) Регистрационного управления Полевого штаба РВСР – ноябрь 1918–декабрь 1918 года,

Военный отдел ВЧК,

Особый отдел ВЧК,

Особый отдел СОУ ГПУ,

Особый отдел ОГПУ,

4-е отделение Особого отдела ОГПУ,

Особый отдел ГУГБ НКВД СССР – июль 1934–декабрь 1936 годов,

5-й (особый) отдел ГУГБ – декабрь 1936–июнь 1938 годов,

2-е Управление НКВД СССР – июнь 1938–сентябрь 1938 года,

4-й (особый) отдел ГУГБ – сентябрь 1938–февраль 1941 годов,

Третье Управление НКО СССР – февраль 1941–июль 1941 года,

Третье Управление НКВМФ – февраль 1941–январь 1942 годов,

Третий отдел НКВД СССР – февраль 1941–июль 1941 года,

Управление особых отделов НКВД СССР – июль 1941–апрель 1943 годов,

Главное управление контрразведки СМЕРШ НКО – апрель 1943 года,

Главное управление контрразведки СМЕРШ НКВС – март 1946 года,

Главное управление контрразведки МВС СССР – март 1946–май 1946 года,

Управление контрразведки СМЕРШ НКВМФ – апрель 1943–май 1946 годов,

Отдел контрразведки СМЕРШ НКВД СССР – апрель 1943–май 1946 годов,

Третье Главное Управление МНБ СССР – май 1946–март 1953 годов,

Третье управление МВД СССР – март 1953–март 1954 годов,

Третье главное управление КГБ при СМ СССР – март 1954 года,

Третье управление КГБ при СМ СССР,

Третье управление КГБ СССР,

Третье Главное Управление КГБ СССР,

Главное управление военной контрразведки МСБ РФ,

Управление военной контрразведки (УВКР) МБ РФ,

Управление военной контрразведки (УВКР) ФСК РФ,

Управление военной контрразведки (УВКР) ФСБ РФ,

Управление военной контрразведки (УВКР) Департамента контрразведки (УВКР) Департамента контрразведки (ДКР) ФСБ РФ,

Управление военной контрразведки (УВКР) ФСБ РФ,

Департамент военной контрразведки (ДВКР) ФСБ РФ.

Читатель, чувствуете, как ломали через колено военную контрразведку, приспосабливая ее под себя, и советские, и российские политиканы. Кажется, сейчас успокоились. Будем надеяться, что надолго. Стабильность и спокойствие нужно в любом государстве, тем более в таком многонациональном, многоконфессиональном, с неустоявшимися мировоззренческими взглядами, как теперешнее наше, заявившее, что оно является правопреемником великого Советского Союза.

Газета «Правда» 20 декабря 1947 года писала, что «энергичная работа органов военной контрразведки оказала большую помощь нашей героической Советской Армии в ее бессмертных подвигах по сокрушению и разгрому гитлеровских полчищ».

Во время учебы в Высшей школе КГБ СССР запомнились автору слова, сказанные начальником ее 1-го факультета, уважаемым нами всеми генерал-лейтенантом Николаем Ивановичем Железниковым о том, что военная контрразведка в годы войны, от начала и до конца 1418 тяжелейших дней для страны, – это прежде всего СМЕРШ.

Шпионская стратегия фашизма потерпела полный крах, и его агентура оказалась бессильной осуществить планы своих хозяев, которые, кстати, многократно признавали и сами они. Пик проверки боеготовности нашей военной контрразведки пришелся на 1941 год в битве за Москву. Именно здесь был сдан армейскими чекистами первый тяжелый экзамен на зрелость в борьбе с таким опытным противником, как спецслужбы Третьего рейха. Так в ходе исторической битвы под Москвой военные контрразведчики в зонах боевых действий и в тылу войск Западного фронта обезвредили свыше 200 агентов и более 50 диверсионно-разведывательных групп противника. Всего же на Западном фронте в 1941 году армейские чекисты и войска НКВД по охране тыла задержали и разоблачили свыше 1000 фашистских агентов.

А ведь за каждым из таких лазутчиков, осуществивших свои планы, тянулся бы шлейф в десятки тысяч смертей наших воинов и мирного населения, а также сотни взорванных арсеналов, коммуникаций, железнодорожных составов с оружием и боеприпасами.

Накануне

Новый 1941 год советские партийные чиновники, крепко власть державшие в своих руках, встречали в Кремле. Банкет проходил шумно с безудержным весельем. Для потехи вождям деятельный Лаврентий Берия пригласил воспитанниц хореографического училища Большого театра, студенток театральных училищ, молодых актрис кино и цирка. От деликатесов и грузинских вин ломились столы. Беспечные гульки были в разгаре. У захмелевших хозяев и гостей развязывались языки, кружились головы, ноги просились в перепляс.

За столами стоял сплошной гул, прекратившийся сразу же, как только со стула медленно поднялся Сталин. Он произнес небольшой тост за мир и дружбу, за плодотворный труд советских людей, за производственные успехи…

После этого он чокнулся с немецким послом графом фон Шуленбургом. Рядом с Иосифом Виссарионовичем неотлучно, словно сторожа или охранники, находились круглолицый с маленькими глазками и темной копной зачесанных с пробором назад волос Маленков и лысый, оттого с головой, похожей на биллиардный шар, и глазами навыкате, пятидесятилетний Поскребышев.

К соседнему столу, с сидящими молоденькими артистками и танцовщицами, подошел захмелевший Лаврентий Павлович. Поблескивая овальными стеклами пенсне, с доброй улыбкой спросил:

– Девочки, почему вы так скучны? И бутылки стоят не открытые – некому поухаживать? Что случилось? Где же, где же кавалеры? Куда подевались настоящие мужчины?

Артисткам, тем более молодым, редко когда приходилось встречаться так близко с небожителями. Засмущались молодые дарования, зарумянились у них щеки, сузились глазки в улыбках, – как-никак перед ними народный комиссар внутренних дел Берия, портреты которого в тяжеленных рамках на фанерных щитах не раз приходилось таскать на демонстрации и стоять с ними на митингах.

– Какие проблемы беспокоят вас? – чувственным взглядом больших глаз, прикрытых стеклами очков, обвел он гостей. – Говорите, дамы, не стесняйтесь. Помогу…

У служительниц Терпсихоры проблем и забот, конечно же, был полон рот – прописка близкого человека, приобретение квартиры, установка телефона, выезд за границу на гастроли и прочее, и прочее. Захлопали пробки бутылок – полилось грузинское вино и «Советское шампанское». И вот уже девочки стали смелеть, больше улыбаться и строить глазки высоковозрастным чиновникам, почувствовавшим себя рысаками, словно заявлявшими – мы еще можем взбрыкнуть!

То и дело подходили и подходили к артистическому столу то брюхатые, то худосочные мужики – все от верховной власти, чтобы чокнуться рюмкой или фужером с понравившимися девицами…

Сталин какое-то время после произнесенного тоста сидел отрешенным. Он даже не был сконфужен поведением своего любимца – наркома внутренних дел, выпавшего из колоды своих кремлевских оруженосцев, хотя поначалу хотелось его одернуть. Вождь это умел делать грубо и беспардонно и практиковал такие окрики на банкетах в отношении тех, кого заносило во хмелю. Но тут сдержался. У него в голове произошло переключение от праздничного созерцания к другой реальности. Сталина вдруг прострелила, словно стрела, горячая мысль о судьбе страны, а поэтому, естественно, придав иное направление думам, он на мгновение отключился от застолья, сделавшись вещью в себе.

«Вот пляшут они все, совсем как черти, мои помощники и соратники, словно не понимают, что завтра таких банкетов может и не быть…

Гитлер обманет меня, верить ему нельзя, но провоцировать его тоже опасно. Может, действительно он проводит отвлекающие маневры, чтобы всей мощью обрушиться на британцев, которые у него, как кость в горле. Ведь, по существу, затянувшаяся война с Лондоном – это его мировой позор…»

Ход дальнейших размышлений прервал хохот и ритмичное рукоплескание в такт музыке – в пляс пустился прилично захмелевший первый кавалерист Страны Советов Семен Буденный…

* * *

До начала войны оставалось полгода. Время летело быстро. Холодную зиму начала сороковых-роковых сменила весна. После первомайских праздников Сталин решил встретиться с военными.

5 мая 1941 года в Кремле был устроен прием для выпускников военных академий, перед которыми выступил И.В.Сталин. На сей раз он решил соригинальничать – довести до будущих командиров полков и дивизий свежую разведывательную информацию о секретном обращении Гитлера к немецкому офицерскому корпусу.

За основу своего выступления советский лидер взял сообщение источника Берлинской резидентуры «Старшины». В своей шифровке наш негласный помощник информировал о том, что 29 апреля 1941 года фюрер в речи, тоже перед офицерами-выпускниками, хвастаясь своими достижениями, в конце откровенно заявил о своих агрессивных планах:

«…Я преодолел хаос в Германии, восстановил порядок, добился огромного роста производства во всех сферах нашей национальной экономики…

Мне удалось опять вернуть к полезному труду все семь миллионов безработных, участь которых так волновала нас всех…

Я объединил немецкий народ не только в политическом отношении, но и укрепил его военный потенциал, далее я стремился аннулировать страница за страницей тот договор, который в своих 448 статьях содержит самое гнусное насилие, которое когда-либо свершалось над народом и людьми. Я вернул рейху грабительски отнятые у нас в 1919 году провинции, вернул в состав родины миллионы оторванных от нас, глубоко несчастных немцев, восстановил тысячелетнее историческое единство немецкого жизненного пространства…»

А дальше он выскажется определенно:

«В ближайшее время произойдут события, которые многим покажутся непонятными. Однако мероприятия, которые мы намечаем, являются государственной необходимостью, так как красная чернь поднимает голову над Европой».

Понятно было, без домысливания, используя этот риторический эффект, кого Гитлер подразумевал под «красной чернью». Со всей очевидностью можно констатировать, что в Третьем рейхе, в частности, в немецких войсках, шла интенсивная идеологическая подготовка похода на Восток. Эта речь была одной из очевидных вех развития европейского кризиса. Именно она переводила стрелки на войну, хотя по опробованной не раз схеме она была полна заверений в миролюбии и хранила молчание о всех подлинных намерениях.

Но Сталин воспринял эту информацию о выступлении Гитлера как выпад в сторону Советского Союза, хотя откровенных нападок, изображающих Москву сатанинской силой, не было. Основной «пороховой бочкой» в Европе он называл Англию.

И все же Сталин высказался определенно:

«Война с Гитлером неизбежна, и, если Молотов и его аппарат наркомата иностранных дел сумеют оттянуть начало войны на два-три месяца, – это наше счастье».

В этих словах руководителя СССР была истина. Если бы нам удалось избежать летнего столкновения сорок первого года, то осенью Гитлер напасть на Россию не решился бы. Во-первых, запротестовали бы генералы, понимающие, что воевать в условиях осеннего бездорожья, холодной и заснеженной зимы и весенней распутицы граничит с авантюрой. Во-вторых, Красная Армия могла лучше подготовиться к отражению противника и встретить врага достойно. И, в-третьих, войну нужно было бы откладывать на следующий год, а Провидение его торопило.

Несмотря на прямолинейные слова, брошенные выпускникам военных академий в Кремле, позиция Сталина по отношению к намерениям Гитлера носила противоречивый характер. Однако многочисленные данные, поступающие от нашей агентуры, свидетельствовали, что подготовка Германии, Италии, Финляндии, Венгрии и Румынии приобрела уже необратимый характер. Ничто не могло остановить сползающую с крутой горы броневую машину рейха, тем более с советским МИДом, с которым Германия перестала считаться. Это четко уловил в свой последний визит в Берлин Вячеслав Молотов.

15 июня Г.К.Жуков и С.К.Тимошенко обратились к Сталину с просьбой дать санкцию на приведение войск в боевую готовность. При этом Тимошенко заявляет:

– Мы не можем организованно встретить и отразить немецкие войска, ведь вам известно, что переброска войск к нашим границам при существующем положении на железных дорогах до крайности затруднена.

– Вы, что же, предлагаете провести мобилизацию, сейчас поднять наши войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы оба это или нет?! – Сталин зло сверкнув маслинами очей, обвел их холодным взглядом.

– Но немецкое руководство, имея под ружьем двадцать возрастных категорий, провело дополнительную мобилизацию, а Румыния и Финляндия произвели всеобщую военную мобилизацию, – снова, набравшись смелости, констатировал Тимошенко. Жуков молчал, не желая вступать в диалог на столь острую тему.

– Сколько дивизий у нас расположено в Прибалтийском, Западном, Киевском и Одесском округах? – неожиданно спросил Сталин.

Жуков стал перечислять, что по состоянию на 1 июля 1941 года будет 149 дивизий и 1 отдельная стрелковая бригада.

– Ну вот, разве этого мало? Немцы, по нашим данным, не имеют такого количества войск, – заявил хозяин Кремля.

На эту неправду вождя, к сожалению, не среагировали два полководца, прекрасно знавшие, что немецкие дивизии укомплектованы и вооружены по штатам военного времени. В каждой их дивизии имелось от 14 до 16 тысяч человек. Наши же дивизии, даже 8-тысячного состава, практически в два раза слабее немецких.

– Но, товарищ Сталин, разведка… – не успел договорить Тимошенко, как вождь его оборвал:

– Не во всем можно верить разведке…

Тимошенко и Жуков после этого замолчали, уныло потупив головы.

– С Германией у нас договор о ненападении. Германия по уши увязла в войне на Западе, и я верю в то, что Гитлер не рискнет создать для себя второй фронт, напав на Советский Союз. Гитлер не такой дурак, чтобы не понять, что Советский Союз – это не Польша, это не Франция и что это даже не Англия, и все они, вместе взятые, – посветлел Сталин…

* * *

Многие современники задают вопрос, почему Сталин, имея многочисленные данные о злокозненных намерениях фюрера против Советской страны, не отдал приказ о приведении войск в боевую готовность. Думаю, ларчик недопонимания откроется достаточно легко, если мы ознакомимся с последним письмом Гитлера, адресованным Сталину. Вот его текст:

«Уважаемый господин Сталин, я пишу Вам это письмо в тот момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно добиться прочного мира в Европе ни для нас, ни для будущих поколений без окончательного сокрушения Англии и уничтожения ее как государства…

Примерно 15–20 июня я планирую начать массовую переброску войск на Запад с Вашей границы…

Если же провокации… не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи. Только таким образом сможем достичь наших общих целей, которые, как мне кажется, мы с Вами четко согласовали. Я благодарю Вас за то, что Вы пошли мне навстречу в известном нам вопросе, и прошу извинить меня за тот способ, который я выбрал для скорейшей доставки письма Вам.

Я продолжаю надеяться на нашу встречу в июле.

Искренне Ваш, Адольф Гитлер. 14 мая 1941 года».

В этом письме и лежит ответ, почему Сталин так резко изменил свою позицию, не разрешив привести войска в боевую готовность.

Начало военного лихолетья

22 июня 1941 года диктор московского радио Юрий Левитан взволнованно прочитал «Последние известия»:

«Сегодня в 4 часа утра посол Германии в СССР граф фон Шуленбург вручил заместителю председателя Совета Народных Комиссаров товарищу Молотову гитлеровскую декларацию об объявлении войны…»

События выстраивались в роковую судьбу для Советской России.

29 июня вышла совместная директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских захватчиков». В ней, в частности, говорилось:

«В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия!»

Это был призыв, нет, скорее, вопль растерявшейся поначалу власти.

На следующий день – 30 июня 1941 года создается ГКО – Государственный Комитет Обороны во главе со Сталиным, который в этот период чувствовал себя неважно, к недомоганию прибавилась тоска по утраченным иллюзиям мира с Германией. Но к его чести, он скоро собрался – растерянность пропала, улетучилась, она сжигалась холодной логикой ума.

Ему принесли текст отпечатанного обращения к советскому народу. Он пробежал глазами по листам, потом отвел взгляд от текста. У него шел поиск истины за гранью добра и зла. Немного задумался:

«Откликнется ли народ на мой призыв? Много крови пролили мои паладины. Да, пушки – последний довод королей. Но без этой крови другой бы сидел в Кремле – Лев Троцкий. Добра бы России он не принес. А я бы был уничтожен вместе с моими соратниками. Двадцать второе июня… Наполеон тоже напал в это время. В 1812 году также россияне отступали, даже отдали неприятелю Москву – но победили. Неужели на этот раз мы проиграем?! Не должны…»

Уже на четвертый день войны 140 слушателей контрразведывательного отдела ВШ НКВД были откомандированы в специальный отряд при Особой группе НКВД. 27 июня отряд пополнился 156 слушателями курсов усовершенствования руководящего состава школы, а 17 июля – 148 слушателями литовского, латвийского, польского, чехословацкого и румынского отделений курсов. А через несколько дней войска Особой группы НКВД СССР были переформированы в две Отдельные мотострелковые бригады особого назначения (ОМСБОН): 1-ю возглавил полковник Орлов М.Ф., вторую – Рохлин Н.Е. Бригады состояли из полков, батальонов, отрядов…

Начальник военной контрразведки Анатолий Николаевич Михеев знал о готовящемся обращении. Сидя в кабинете, он перечитывал донесения и шифровки. Приглушенно работало радио. И вот диктор сообщил, что сейчас будет передано важное правительственное сообщение.

«Точно, наверное, Иосиф Виссарионович будет выступать», – подумал Михеев. Диктор как бы в подтверждение произнес: «Выступление товарища Сталина!»

По радио 3 июля 1941 года оно начиналось с обращения:

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии, флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, – продолжается…»

Вождь в своем обращении дал краткий анализ причин первых неудач, объяснил значение пакта о ненападении, указал на глубины опасности агрессии, призвал к немедленной перестройке всей работы в стране на военный лад.

Далее он повторил кусок текста из совместной директивы от 29 июня, упомянутой выше, о необходимости создания всенародного отпора врагу.

«…В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов…»

Конец своего выступления он отметил призывами:

«Все силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота!

Все силы народа – на разгром врага!

Вперед, за нашу победу!»

Война нагрянула внезапно, вероломно, хотя ее ждали и боялись как наверху – власть, так и внизу – народ. Люди еще на что-то надеялись, скорее на силу своей, родной, непобедимой армии, какой она показывалась в кино, на газетных полосах и страницах книг и брошюр. И вот для партийных чиновников свершилось то страшное, чего они боялись, что не желали приблизить или вспугнуть разного рода провокациями.

22 июня 1941 года, заранее сосредоточившись у наших границ, 170 вышколенных дивизий немецко-фашистских войск, оснащенных первоклассной техникой, тремя группами армий: «Север», «Центр» и «Юг», словно огромными клешнями бронированного монстра, двинулись на Восток – к Ленинграду, Москве и Киеву, чтобы уничтожить и потопить в крови советский народ.

Это был очередной поход на нас элитного отряда новых крестоносцев. Кто бы что ни говорил из числа всякого рода полусумасшедших правдорубов и недобросовестных историков, журналистов и писателей, агрессия гитлеровской Германии на Советский Союз была, есть и останется – вероломной.

Есть множество архивных документов, которые подтверждают, что Гитлер тщательно и умно готовился к нападению на Советскую Россию, – это неоспоримый факт. Но документальных данных о том, что Сталин собирался напасть на Германию – нет ни одного, как бы предатель, «писатель» с чужим пером, несостоявшийся военный разведчик из-за трусости в характере и непростительной ошибки кадровиков, Резун-Суворов из Лондона, ни квакал, доказывая обратное.

А еще исторический факт тот, что война принесла нашей стране масштабные разрушения в экономике и огромные человеческие жертвы. И самые большие потери приходились на первые месяцы войны.

Интересно читать мудреные выводы современных либеральных «историков» и «спецов» по военной тематике, ни дня не служивших в армии, которые, перечислив все недостатки и причины неподготовленности к войне Красной Армии, ее технической отсталости и духовной убогости личного состава, заключают свои бумагомарания убийственным тезисом. Мол, немцы дошли до Москвы за четыре месяца, а мы до их столицы шли более четырех лет. Это тоже неоспоримый факт, но он подтверждает совершенно другое, что хотели подчеркнуть голословные «стратеги», – а именно, какая мощь, какая силища, какие броневые мускулы чужестранцев на нас обрушились в июне сорок первого. А «колосс на глиняных ногах», как называл нас тогда Гитлер, на удивление всего мира, наперекор врагу, – выстоял.

Можно написать еще горы томов о нашей расхлябанности, лености, неорганизованности, ментальности с надеждой на «авось» и просто глупости, что и проявилось в 1941 году. И все это будет чистейшая правда. Россия, по-моему, единственная страна, обладающая странным феноменом – даже физически победив в любых войнах, мы часто проигрываем в морально-духовном и житейском плане, что относится и к нынешним временам. И причин этому много, и не потому, что к законам в России всегда относятся с подозрением. А потому, что достаточно одного глупого закона, как срабатывает у человека недоверие к нему, со смешком в душах или фигой в кармане.

Еще бывший депутат царской Думы В.Шульгин в своих воспоминаниях утверждал, что русский человек не бездарный, – «нас только придавить хорошенько надо, чтобы мы пищали». И мы встаем с колен, отряхаемся и консолидируемся в бетонную стену. С этим практически согласен и наш современник философ А.Зиновьев, считавший, что, если бы в начале войны мы не потерпели жесткого поражения, нас не разозлили, как следует, мы бы Отечественную войну не выиграли.

Примеров много. Один из последних в спорте. На чемпионате мира по хоккею в 2010 году молодежная сборная России проигрывала сборной Канады со счетом 0:3, а в третьем периоде довела счет до 5:3 и победила. Да еще играя в Канаде!!! Это вовсе не причудливый фантом, а сущностный феномен, свидетельствующий, что мы умеем драться до последнего патрона.

Но вот еще что интересно, – это роль и соотношение тоталитаризма и демократии в войнах. В Первой мировой войне две единоличные формы правления – германская и русская монархии – в разных условиях и с разными предпосылками обескровили друг друга, и демократиям оставалось только одно: добить уже побежденного.

Во Второй мировой войне две иных формы правления, но тоже единоличного – диктатура Гитлера и тоталитаризм Сталина – решили исход войны. Начало войны, особенно в Европе, было за Гитлером. А в финале ее победителем стал Сталин. «Второй фронт» оттягивался до того момента, когда у германской армии уже не хватало даже ружейных патронов. Союзники ждали полного обескровления как Германии, так и Советского Союза. Они бы добили того и другого, если бы ситуация выкраивалась по лекалам Первой мировой войны.

Польская демократия с ее армией была разгромлена за неполные две недели, демократия Чехии сдалась без единого выстрела, такая же демократическая власть Франции бежала после нескольких выстрелов. Более мелкие демократии не воевали вообще. Единственным боеспособным исключением оказалось Великое Княжество Финляндское – под командованием русского генерала К.Маннергейма.

Приведу эти мысли для размышления. А оно таково – для того чтобы нация могла создать что-то ценное и могла достойно обороняться и наступать, нужна устойчивость власти, закона, традиции и хозяйственно-социального строя. Если нет этой устойчивости – невозможны творчество, труд, обороноспособность.

Итак, война началась, но без Сталина члены правительства ничего не стоили. Никто из них не хотел и боялся брать на себя решение сложных вопросов. Вчерашние орлы были без крыльев. Им казалось, что только он – единственный – крепко держит штурвал корабля, наполовину затопленного водой.

Правительство, аппарат ЦК ВКП(б), Генеральный штаб перебазировались в подвалы Московского метрополитена. Ставка Верховного командования обживала помещения самой глубокой по тому времени станции – «Кировская»…

В разных книгах, как писал П.Судоплатов, возглавлявший советскую разведку по линии НКВД, – «… в частности, в мемуарах Хрущева, говорится об охватившей Сталина панике в первые дни войны. Со своей стороны могу сказать, что я не наблюдал ничего подобного. Сталин не укрывался на своей даче. Опубликованные записи кремлевского журнала посетителей показывают, что он регулярно принимал людей и непосредственно следил за ухудшающейся с каждым днем ситуацией.

С самого начала войны Сталин принимал у себя в Кремле Берию и Меркулова два или три раза в день. Обычно они возвращались в НКВД поздно вечером, а иногда передавали свои приказы непосредственно из Кремля.

Мне казалось, что механизм управления и контроля за исполнением приказов работал без всяких сбоев».

Это сказал человек, который за правду, за мужество, за преданность профессии отсидел по воле нового хозяина Кремля целых пятнадцать лет – от звонка до звонка, и не ожесточился.

Михеев и его поступок

1941 год. Чем больше времени уходит от той страшной поры, тем труднее представить, чего стоила победа, в том числе и на полях тайной войны с противником. Прямо надо сказать – враг коварный и сильный застал Красную Армию в процессе преобразований и перевооружения. После жесткой чистки командного состава по инициативе политиков подготовка офицерского состава была не завершена.

То же самое происходило и с органами государственной безопасности. Разгромленные в ходе репрессий военная и политическая разведки только начали восстанавливать свои зарубежные резидентуры, и, естественно, они не могли дать точных сведений о предстоящих планах гитлеровской Германии, хотя отдельные донесения были объективными, но, к сожалению, не полными, требующими дополнений и уточнений.

Вот почему Сталин с недоверием относился к некоторым шифровкам из-за рубежа. Он рассуждал, казалось на первый взгляд, логично: «Какую агентуру могли навербовать там разоблаченные враги народа!» Но это был его просчет.

После 22 июня сорок первого события развивались стремительно. Броня, а именно на нее уповали гитлеровские генералы, делала свое дело, – противник занимал одну территорию за другой. Мощным поршнем вермахт выдавливал части Красной Армии с наших западных территорий. Армия отступала и отступала на Восток, теряя вооружение, технику и людей.

Когда смотришь в затертых черно-белых кадрах военной хроники уходящие до самого горизонта вереницы наших военнопленных летом и ранней осенью рокового сорок первого года, делается не по себе. И сразу же сознание задает вопрос – как такое могло случиться?

Но оно случилось. Ответы разных направлений и оттенков даны на страницах сотен, а может, уже и тысяч написанных книг. Но неугомонный человеческий разум вместе с памятью все ищет и ищет правду.

Лубянка.

Накануне войны, а точнее, за неполных пять месяцев до ее начала – 12 февраля 1941 года на должность начальника 3-го Управления НКО СССР назначается быстро прошагавший по высоким должностям в военной контрразведке Михеев Анатолий Николаевич – комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

Что мы знаем о нем?

После окончания 4-го курса Военно-инженерной академии им. В.В.Куйбышева в феврале 1939 года он был подобран кадровиками и направлен на службу в органы военной контрразведки.

Вскоре его назначают начальником Особого отдела НКВД СССР Орловского военного округа. В августе того же года он уже начальник Особого отдела НКВД СССР Киевского особого военного округа.

В августе 1940 году он получает звание майора госбезопасности на должности начальника Особого отдела в Центральном аппарате Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР.

Новый начальник 3-го Управления НКО СССР (бывшая военная контрразведка, переданная из состава НКВД в военное ведомство) был молод, красив, грамотен и порядочен. Эти качества, во всяком случае, отмечали его многие сослуживцы на разных должностях его служебной карьеры. Именно на этом чекистском посту он получает высокое звание комиссара ГБ 3-го ранга. Исполняет он роль руководителя военной контрразведки до 19 июля 1941 года.

Надо отметить, что это был период структурной чехарды, которая продолжалась – вместо 3-го Управления НКО СССР в центре было образовано Управление особых отделов (УОО) НКВД СССР. Михеев просится на фронт. Следует отметить, что на такое решение Анатолия Николаевича подвигли два обстоятельства. Во-первых, новая волна фабрикаций дел и последующих репрессий 1939–1940 годов против заслуженных командиров РККА, выходцем которой он был (выпускник Военно-инженерной академии имени В.В.Куйбышева), и, во-вторых, фальсификация уголовного дела командующего Западным фронтом Павлова, в которую контрразведчик был втянут по указанию замнаркома обороны Льва Мехлиса. Грязным интригам Михеев предпочел передовую – не кабинетную, а фронтовую. Когда он вышел из кабинета «нового Льва» после очередного доклада, измученный смутным неудовлетворением, про себя подумал:

«Нагловатый, самоуверенный блюдолиз. Замовское кресло его сработано явно не по меркам головы. С его замашками уверен, что он еще пустит немало невинной кровушки в армии».

Почему-то вспомнились ему и недавние стихи Алексея Суркова:

Подходит страна к исторической дате,

Как к светлому праздничному рубежу.

О Мехлисе, нашем родном кандидате,

Я слово от самого сердца скажу…

В должности главного особиста Михеев прослужил менее года. Но суровое время и Кремль диктовали ему правила репрессивного поведения. При нем производились тоже аресты генералов РККА. Приведем их хронологию:

генерал-майора С.М.Мищенко – 21 апреля,

генерал-майора А.И.Филина – 23 мая,

генерал-майора Э.Г.Шахта – 30 мая,

генерал-лейтенанта П.И.Пумпура – 31 мая,

генерал-полковника Г.М.Штерна – 7 июня,

генерал-майора А.Н.Крустиньша – 8 июня,

генерал-лейтенанта Я.В.Смушкевича – 8 июня,

генерал-майора А.А.Левина – 9 июня,

генерал-майора П.П.Юсупова – 17 июня,

генерал-лейтенанта П.А.Алексеева – 19 июня и других.

Красная Армия, казалось, обученная идти только вперед, воевать с противником на его территории, с позором катилась назад, оставляя в котлах окружения сотни тысяч военнопленных.

4 июля 1941 года в местечке Довске по распоряжению ЦК арестовали командующего Западным фронтом генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова. Разгромленный фронт Павлов 30 июня сдал генералу Еременко. Но Сталин передумал и через несколько дней назначил новым командующим маршала Тимошенко, а членом Военного совета фронта – генерала Мехлиса. Последнего он кратко проинструктировал:

«Разберитесь там, на Западном фронте, соберите Военный совет и решите, кто, кроме Павлова, виновен в допущенных серьезных ошибках».

Павлов прибыл в Москву по приказу Сталина. Его сразу же вызвал Жуков на формальное собеседование, так как судьба маршала практически уже была решена. Разговор у них состоялся вязкий, тяжелый, формальный. После этого Павлова снова отправляют на фронт, якобы для сдачи дел, но по дороге задерживают. Михеев не желает находиться под влиянием жестокого Мехлиса, он мечется, не верит в предательство, тем более в пособничество Павлова фашистам как участника «военного заговора».

6 июля Мехлис отправляет Сталину шифровку:

«Военный совет фронта решил:

Арестовать бывших – начальника штаба фронта Климовских, заместителя командующего ВВС фронта Таюрского, начальника артиллерии фронта Клича, начальника связи штаба фронта Григорьева, командующего 4-й армией Коробкова».

После получения от Мехлиса решения Военного совета Сталин продиктовал ответ:

«Тимошенко, Мехлису, Пономаренко.

Государственный Комитет Обороны одобряет ваши мероприятия по аресту Климовских и других и приветствует эти мероприятия как один из верных способов оздоровления фронта».

Михеев пишет рапорт с просьбой направить его на фронт. Рапорту дают ход, назначая его начальником Управления особых отделов НКВД СССР Юго-Западного фронта. С группой оперативников он покидает кабинет на Лубянке и полностью поглощен фронтовыми событиями отступающего фронта. Он заторопился к новому месту службы. Уже в 4 часа утра машина с Михеевым, которого сопровождали заместитель, капитан Петров, старший оперуполномоченный, Белоусов и адъютант, лейтенант Пятков, выехала из Москвы в Бровары, небольшое местечко под Киевом, где располагался штаб фронта. Но из-за разбитых дорог контрразведчикам удалось добраться до места назначения только на третьи сутки.

Михеев, как положено в такой ситуации, представился командующему фронтом генерал-полковнику М.П.Кирпоносу, члену Военного совета М.А.Бурмистенко и начальнику штаба генерал-лейтенанту М.А.Пуркаеву и сообщил о происшедшей реорганизации органов ВКР. Он заверил командующего, что подчиненный ему личный состав сделает все возможное в оказании помощи командирам при решении неотложных задач в сложившейся боевой обстановке.

А тем временем танковые клинья генералов вермахта Гудериана и Клейста, утюжа поля и дороги, неумолимо приближались к столице Украины – Киеву. Опасность захвата города чувствовалась с каждым днем все реальней. Это понимали многие генералы и офицеры. Только Ставка требовала одного – держаться! Но холодная логика Михеева подсказывала – на этом этапе войны не удержать стального зверя. Эти мысли разделял и командующий фронтом. Он больше, чем кто, понимал, что держаться так, как они держатся с оголенными флангами, – искусственно создавать себе капкан окружения.

Кирпонос и новый начальник штаба генерал Тупиков не раз обращались к Буденному, Тимошенко о необходимости корректирования задачи Ставки. Но ответ получали отрицательный – держаться!!!

И вот тогда Тупиков посылает в Ставку обстоятельное донесение о положении Юго-Западного фронта. Он в нем смело прогнозировал, что если Ставка не разрешит отвести войска, то может случиться катастрофа. И начало ее – дело пары дней. Цена удержания – сотни тысяч погубленных жизней в шнеке мощной гитлеровской машины. Кирпонос не решился подписывать этот документ – побоялся.

И еще одна деталь, когда донесение было готово, Тупиков показал его Михееву. Через несколько часов пришел ответ Сталина. В нем он упрекал командующего, что его подчиненный представил в Генштаб пораженческое донесение. Он требовал не поддаваться панике, принимать меры, чтобы удерживать занимаемые позиции.

Когда Тупиков познакомил Михеева с ответом Сталина, глядя ему в лицо, сказал:

– Теперь у вас есть достаточный повод как контрразведчику арестовать меня.

А глаза его говорили: «Если бы мы все здесь не понимали, как я прав».

Михеев прочел документ и сразу же как бы ответил на два его вопроса:

– Для ареста, уважаемый генерал, необходим не повод, а преступление.

Но здесь не было преступления, а был плод четкого анализа обстановки. И вот, когда две танковых дивизии противника в районе Лохвицы и Лубны перерезали последние коммуникации фронта, Ставке наконец стало ясно – фронт в окружении. Последовало запоздалое разрешение на отход, но было поздно – в котле оказались почти все его армии. А 37-я армия, оборонявшая Киев, не получила этого приказа – связи с ней уже не было…

После представления командованию фронта Михеев собрал оперативный состав. В своем выступлении он отметил одно из основных требований Государственного Комитета Обороны (ГКО) к военным контрразведчикам – совместно с командирами и политработниками бороться за поддержание высокого морального и боевого духа

На второй день после приезда к новому месту службы Михеев, взяв с собой Пяткова и Белоусова, а также старшего оперуполномоченного Горюшко, оказался на позиции одного из подразделений 147-й дивизии – стрелковой роты, в которой после изматывающих отражений десяти вражеских атак осталось всего восемь человек. Этот поступок руководителя КРО фронта можно трактовать по-разному, но лучше послушаем слова самого героя, подтвержденные его подчиненным М.А.Белоусовым:

«А нам это надо было. Особенно мне. Я лично хотел видеть в бою наших красноармейцев, быть с ними рядом и на себе ощутить психологическое состояние человека в момент фашистской атаки. Одновременно я хотел ознакомиться с условиями работы наших оперативников на передовой».

Именно в этой обстановке он почувствовал всю реальную опасность немецкого нашествия на Родину. Беседуя в окопе с молоденьким офицером-пехотинцем, он был поражен тем, как в этом тонкошеем пареньке мог появиться заряд мужества и силы воли.

«Нет, с такими парнями, как он, мы не проиграем войну, – подумал Анатолий Николаевич. – Хотя впереди много неизвестного. Враг силен, его военная машина только набирает обороты».

По возвращении на КП лоскутами то и дело всплывали в памяти голубоглазого, русоволосого, с тугими скулами лица и слегка выпученными пухлыми губами комиссара госбезопасности эпизоды из его неуютного детства, скрашенные лишь прелестями таежного леса на родной Архангельщине. Милая станция Пермилово Северной железной дороги заговорила из далекого далека, чем-то теплым, приятным, екающим языком. Плетение с бабушкой корзин из ошкуренных лозовых прутиков. Ему почти что виделось, как он срезал кожицу, обнажая волглую белизну прута лозины, и подавал мастерице. Ранняя смерть отца. Не окончив школу, в шестнадцать лет пришлось пойти в рабочие на лесозавод, а через два года призвали в армию…

Но вот взорвался неподалеку снаряд – воспоминания разлетелись, как и неприятельские осколки. Суровая реальность заставила думать и действовать по обстановке. Видя сплошное отступление наших войск, Михеев поставил военным контрразведчикам задачу помочь командованию в наведении порядка в прифронтовой полосе и по-умному распорядиться личным составом, выходящим из окружения. На месте сбора массы солдат и офицеров быстро формировались небольшие отряды по нескольку десятков человек и направлялись на опасные участки фронта. С передовой шли потоки раненых: пешком, на повозках и автомашинах. В этот же период военные контрразведчики не только боролись с агентурой Абвера, паникерами, беглецами, вынашивающими изменнические настроения, но и активно помогали командованию и местным властям в эвакуационных мероприятиях и переправах через Днепр.

Михееву доложили о сбитом вражеском самолете и захвате немецкого военнослужащего. Им оказался старший офицер штаба группы армий (ШГА) «Юг» Хозер, перелетавший в штаб ГА «Север» с секретными документами по планированию дальнейшего развертывания наступления на Киев. В ходе обстоятельной беседы с пленным чекист получил важные сведения, которые тут же были доложены командующему фронтом, генералу Кирпоносу. По его приказу срочно сформированный отряд, основу которого составляла бригада полковника А.И.Родимцева, не только отбил наступление немцев в направлении Совки, но и разгромил их большую часть. В этом бою был тяжело ранен заместитель Михеева Петров, а старший уполномоченный Горюшко положил из пулемета не один десяток фрицев. Допрошенные немецкие офицеры показали, что Гитлер приказал взять Киев не позже 10 августа.

21 августа немцы начали новое мощное наступление. Сообразуясь с обстановкой, Штаб, Военный совет и Особый отдел фронта перемещаются в район Прилуки…

В Прилуках Особый отдел фронта располагался в нескольких домах на Радяньской улице. В угловом кирпичном флигеле, занятом Михеевым и его замом, Якунчиковым, шла напряженная работа. Оперативная работа оттеснялась чисто боевой – контрразведчики превращались силой обстоятельств в пехотинцев, артиллеристов, пулеметчиков…

А до Прилук командование фронта переправлялось на автомашинах на левый берег Днепра. Михеев ехал на одной машине с командующим. Было предательски тихо, клонило ко сну.

Вот как описан этот эпизод Юрием Семеновым в книге «Комиссар госбезопасности»:

«Анатолий Николаевич то и дело потирал ладонями лицо, чтобы не задремать. Он видел, как Кирпонос опустил фуражку на лоб, склонил голову и вроде бы уснул. «Ему и вовсе только в пути передышка», – посочувствовал Михеев и стал размышлять о предстоящих делах: вспомнил разведчиков, находящихся в тылу врага, Антона Сухаря, который сейчас ждет или уже получил сброшенную с воздуха взрывчатку от «хозяина» гитлеровской агентуры.

Вдруг сильный тупой удар с ходу остановил и развернул машину. Анатолий Николаевич ничего не успел сообразить, ударившись грудью о переднее сиденье, потом услышал голос Кирпоноса.

– Фу ты!.. Опять эта нога… – процедил генерал сквозь зубы.

Ему помогли выйти из «эмки», ударившейся о затормозившийся грузовик. Морщась, Кирпонос опустился на приступку, с досадой сказал:

– Этого еще не хватало, черт побери!.. Костыли-то мне теперь совсем некстати. Вот незадача! – Ощупывал он и поглаживал ногу пониже колена».

* * *

В Особый отдел фронта в Прилуках приходили и докладывали особисты, вышедшие из окружения. В один из сентябрьских дней дверь открыл изможденный заместитель начальника Особого отдела 6-й армии Михаил Степанович Пригода.

– Садись! – указал на стул Михеев. – С документами вышел, разумеется?

– Как же мог их бросить? – вопросом на вопрос ответил Пригода.

– Рассказывай… доложи обстановку…

Он стал короткими фразами рисовать то, что ему довелось увидеть и услышать.

Потом он доложил письменно. Интересен этот документ прежде всего фронтовой суровостью первых месяцев войны и своей объективностью. К сожалению, сегодня молодому поколению некоторые СМИ рисуют работу военных контрразведчиков в боевой обстановке в искаженном виде. Но это их грех!

Начальнику особого отдела Юго-Западного фронта

комиссару госбезопасности 3-го ранга

товарищу МИХЕЕВУ А.Н.

Р А П О Р Т

В середине июля части 6-й армии Юго-Западного фронта после шестидневных упорных боев в районе Бердичева, где на ряде участков нашими частями наносились мощные контрудары, вынуждены были отойти в юго-западном направлении.

По данным разведки и показаниям пленных, было известно, что против измотанных тяжелыми боями частей армии действует четыре дивизии противника: две танковые и две моторизованные. Враг наступал при абсолютном превосходстве в авиации.

Разрыв между нашими частями и соседями увеличивался, пополнение не получали, ощущали острую нужду в боеприпасах, особенно в артиллерийских снарядах, участились случаи потери связи и управления войсками.

В этой обстановке стали поступать данные, что танковые части и мотопехота противника обтекают наши фланги. Штаб 6-й армии с несколькими подразделениями стоял в селе Подвысокое, что в пятидесяти километрах юго-восточнее Умани. Здесь мы оказались в полном окружении.

Девятого августа приказом командующего армией был сформирован прорывной отряд. В него вошли: третья противотанковая бригада, разумеется, неполного состава; небольшая сводная танковая группа; батальон охраны штаба армии, рота особого отдела и рота командного состава штаба, в число которой влилось 23 чекиста во главе с бригадным комиссаром Моклецовым, образовавшие вместе с работниками военной прокуратуры взвод. Группа во главе с командующим 6-й армией генерал-лейтенантом Музыченко и членом Военного совета дивизионным комиссаром Поповым в ночь на десятое августа пошла на прорыв вражеского окружения.

На командном пункте в селе Подвысокое остались офицеры штаба и политотдела армии. Там же находился и я, заместитель начальника особого отдела с группой чекистов.

Командный пункт должен был руководить частями, занимающими оборону, поддерживать связь со штабом фронта, а когда группа генерал-лейтенанта Музыченко прорвется, то по сигналу следовать за ней. Однако сигнала от командующего не поступило, связи с ним установить не удалось.

Утром десятого августа командный пункт подвергся сильному минометно-артиллерийскому обстрелу и бомбардировке. На юго-восточную окраину Подвысокого прорвалось около двух батальонов пехоты противника с тремя танками. Оборонявшие окраину подразделения после продолжительного и тяжелого боя отступили в село.

Начальник штаба дважды посылал группы командиров для выяснения местонахождения и положения отряда командующего армией. Первая группа не возвратилась. Вторая доложила, что отряд т. Музыченко, по-видимому, прорвался и форсировал реку Сенюха.

К тому времени северо-восточная часть села Подвысокое уже была занята пехотой противника. В этой обстановке приняли решение продержаться в Подвысоком до наступления темноты, а потом идти на прорыв.

Бросок по лесу под огнем противника удался. Но, проникнув в лес, мы поняли, что он также окружен и обстреливается со всех сторон из пулеметов и автоматов. Ночью перестрелка несколько утихла, и нам удалось просочиться в поле. К рассвету следующего дня, установив, что вокруг большая концентрация войск противника, мы, слабо вооруженные, разбились на небольшие группы и решили просачиваться к линии фронта.

Пятнадцать суток наша группа, состоящая из шести человек, шла по оккупированной врагом территории к Днепру, на левом берегу которого части Красной Армии занимали оборону. Мы двигались в основном ночью, обходили населенные пункты, если предварительной разведкой устанавливали нахождение в них вражеских частей. В деревне Тубельцы крестьянин Байбуз в ночь на двадцать шестое августа провел нас плавнями к Днепру, обойдя немецких часовых и патрулей. На берегу нами был выкопан сигнальный столб, на котором наша группа переплыла реку на участке обороны 2-го стрелкового полка 264-й стрелковой дивизии. Из штаба дивизии мы направились в штаб 26-й армии в Золотоношу. Откуда в штаб Юго-Западного фронта в Прилуки.

Все документы особого отдела 6-й армии в период боев и окружения сожжены. Судьба группы прорыва, возглавляемой командующим 6-й армией генерал-лейтенантом Музыченко, мне не известна.

Зам. начальника особого отдела НКВД

шестой армии старший батальонный

комиссар М. Пригода.

г. Прилуки,

1.09.41 г.

На другой день Кирпонос пожелал встретиться с особистом из 6-й армии. Михеев и Пригода вместе оказались в кабинете командующего фроном. Генерала интересовал широкий спектр вопросов: о боевых действиях армии в окружении, о немецких листовках с компроматом на Музыченко, о настроении мирного населения. Он тут же заявил чекистам, что Музыченко попал в плен. А на его место назначен генерал Малиновский.

Но 14 сентября, после соединения немецких танковых частей у станции Ромадан, эта группа управления попала в окружение. 19 сентября по приказу Ставки советские части оставили столицу Украины, которую мужественно защищали 71 день, сковывая у стен ее крупные силы врага. Положение с каждым днем катастрофически ухудшалось. На левом фланге Юго-Западного фронта прорвались танковые дивизии генерала Клейста. С севера поджимал танковый стратег Гудериан.

В этой обстановке Михеев приказал срочно уничтожить все документы Особого отдела фронта и создать три боевые группы из военных контрразведчиков. Из трубы повалил густой дым, сразу же привлекший внимание фашистских летчиков. Несколько самолетов прошло вдоль Радяньской улицы, полоснув из пулеметов по окнам домов и разбежавшимся прохожим.

– Итак, первая группа, – ровным голосом без лишнего волнения обратился Анатолий Николаевич к своим коллегам, – остается и действует вместе с Военным советом, вторая – со Штабом фронта, а третья – это будет вспомогательная. Уходить будем на Пирятин.

После обсуждения этого плана руководители приняли решение отойти в район Городище, переправиться через реку Многа, а далее прорываться к своим. Сначала был создан отряд прорыва под руководством полковника Рогатина. Ему удалось вырваться из окружения и, переправившись через реку Псел у хутора Млыны, выйти в расположение 5-го кавалерийского корпуса.

Военный совет и Штаб фронта с группой сотрудников Особого отдела, курсантов школы НКВД и бойцов охраны штаба готовились пройти рогатинским путем…

– Рама, рама! – кто-то закричал из офицеров.

– Это разведывательный самолет. Нас непременно засекут, а может, уже засекли? – высказался генерал Потапов. И он был прав – войско почти в 800 человек немец не мог не заметить. На следующий день 20 сентября по приказу Кирпоноса руководство фронтом укрылось в урочище Шумейково. Через некоторое время немцы, окружив, открыли ураганный огонь. Автору этих строк удалось побывать в урочище и живо представить, в какой западне оказались наши воины.

И, несмотря на тяжелое положение, офицеры штаба и военные контрразведчики – Михеев, Пятков, Горюшко, Белоцерковский, перегруппировавшись, повели в атаку своих бойцов. Но силы были не равные. Сразу же погиб Горюшко, тяжело раненный Пятков, дабы не попасть в лапы фашистов, застрелился… В атаку с целью прорыва бойцов водили в бой генералы Кирпонос, Тупиков, Потапов, дивизионные комиссары Рыков и Никишов…

Урочище Шумейково, где находился раненый командующий, обстреливали с какой-то садистской яростью – видно, знали, кто там, на дне этой огромной ямы. Кирпонос, раненный в ногу, сидел у криницы. Ему дали попить. Кроме пулеметных и автоматных очередей, стали стрелять минометы. Одна из мин разорвалась рядом с командующим. Один из осколков пробил каску с левой стороны головы, но его рука вдруг дернулась к груди – второй осколок угодил прямо под сердце. К нему подбежали офицеры. Михаил Петрович еще дышал. Он умер тихо, без последнего, тяжелого вздоха.

Со слов Юрия Семенова, тело командующего фронтом перенесли чуть ниже, к лощине. Тут же вырыли неглубокую могилу. Прощание было коротким, молчаливым. Моложавый майор из штаба фронта и двое раненых бойцов застыли в нерешительности, будто бы не зная, как положить убитого. И тогда майор снял с груди генерал-полковника Кирпоноса Золотую Звезду Героя под № 91, орден Ленина и медаль «XX лет РККА», достал из кармана партийный билет и удостоверение личности, фотографию семьи положил обратно…

А вот пояснение Владислава Крамара («Независимое военное обозрение» № 32 от 27.08.2004 г.):

– Единственным оставшимся в живых свидетелем гибели генерала Кирпоноса был его порученец Военного совета старший политрук Жадовский… с его слов, чтобы немцы не установили факт гибели командующего фронтом, перед тем как захоронить тело, офицеры сняли с него драповую шинель, срезали с кителя петлицы со знаками различия, сняли звезду Героя Советского Союза № 91, вынули из кармана документы, расческу, платок и письма.

В октябре 1943 года, через месяц после освобождения Сенчанского района, Жадовский по заданию Генштаба принял участие в работе специальной комиссии по установлению местонахождения останков Кирпоноса… В акте судебно-медицинской экспертизы указано, что «покойному при жизни были нанесены осколочные огнестрельные ранения в области головы, грудной клетки и левой голени», что исключает версию самоубийства…

Ночью две небольшие группы Тупикова и Михеева, не теряя надежды на прорыв, выбрались из урочища. Первая группа сразу же попала в засаду – генерал погиб в перестрелке. Группа Михеева, с раненным в ногу руководителем, в составе своего заместителя Якунчикова, члена Военного совета 5-й армии дивизионного комиссара Никишова, начальника Особого отдела одной из дивизий этой армии старшего лейтенанта госбезопасности Стороженко и трех красноармейцев из взвода охраны, направилась на восток. Шли очень медленно. Утром 23 сентября вышла на околицу села Исковцы Сенчанского района. Решили дождаться вечера в стогах сена. Но немцам стала известна эта маскировка. Они бросили танки на практически безоружных, уставших людей и стали утюжить стога, из которых выбегали прятавшиеся там наши воины. Михеев, у которого в кожаной тужурке лежала последняя граната, побежал с боевыми друзьями в сторону глубокого оврага у села Жданы. Но они не успели добежать. У самого края обрыва их настигли гусеницы бронированного чудовища…

По имеющимся данным, комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев, даже мертвый, сжимал в руке маузер, в котором был пуст магазин. Гранаты тоже не оказалось в кармане. По всей вероятности, он ее использовал против надвигающегося танка…

Сегодня военные контрразведчики ходатайствуют перед верховными властями о присвоении А.Н.Михееву звания Героя России – посмертно.

Автор, как уже говорилось выше, побывал с коллегами в урочище Шумейково. Это случилось 2 июня 1993 года. Рядом с памятным местом обелиск советскому солдату с винтовкой и примкнутым штыком. Он скромен, потому величав. При подходе к нему разразилась гроза, неожиданно пролился ливень, словно оплакивал павших воинов. Дождь так же неожиданно затих. Мы спустились к кринице, из которой пили в 1941 году военные и чекисты. Мы тоже попробовали ледяную родниковую воду. А потом выпили положенные ритуально сто грамм.

Новый начальник ВКР

17 июля военные контрразведчики из 3-го Управления НКО были возвращены в НКВД СССР, став по-прежнему Управлением особых отделов.

После отъезда 18 июля 1941 года на фронт и гибели в сентябре того же года своего предшественника, новому начальнику Управления особых отделов НКВД СССР в ранге заместителя наркома внутренних дел СССР, Виктору Семеновичу Абакумову пришлось нелегко. Ему на плечи свалился весь груз не решенных прежним руководством проблем. Надо отметить, что с началом войны многие структурные звенья власти запаниковали. Посыпались грозные рескрипты всякого рода директив, постановлений, указаний, приказов. Во всех этих документах красной нитью проходили требования об усилении борьбы с немецкими шпионами, диверсантами, террористами, а также борьбы с изменой Родине, дезертирством, паникерами, провокаторами и распространителями слухов. О других проблемах – нечего и говорить. Время требовало сил, ума и быстрой реакции на события. Они накатывались с каждым днем, с каждым часом все новыми и новыми устрашающими обстоятельствами – немец приближался к столице. В июле – сентябре Красная Армия, неся большие потери, продолжала отходить в глубь страны. В Москве еще до выхода постановления ГКО от 4 июля 1941 года «О добровольной мобилизации трудящихся Москвы и Московской области в дивизии народного ополчения» они стали стихийно формироваться. Всего было сформировано 17 дивизий, в том числе пять из них уже в ходе Московской битвы.

В.С.Абакумов держал, как говорится, руку на пульсе сражений Красной Армии с вторгшимся противником. К нему в кабинет на четвертом этаже дома № 2 на Лубянке стекалась оперативная информация из управлений особых отделов фронтов и армий.

Кстати, ему еще до назначения руководителем военной контрразведки 9 июля 1941 года было присвоено звание комиссара госбезопасности 3-го ранга.

Высокий, красивый, подтянутый, всегда наглаженный с подогнанным по спортивной фигуре обмундированием, благоухающий запахами модных одеколонов, он успокаивающе действовал на подчиненных. Своим видом, своей подтянутостью словно говорил – ничего страшного, мы победим, и не такое на Руси бывало. И все же, принимая должность, он почему-то вспомнил о судьбах своих предшественников:

«Да, она, эта должность, была всегда расстрельной. С пулями в затылке отправлены к праотцам ее многие руководители – Марк Гай, Израиль Леплевский, Николай Николаев-Журид, Леонид Заковский, Николай Федоров. Кто очередной? Может, я? Нет, этого не должно произойти – пробьюсь, не дам повода!»

На второй день после назначения, 20 июля 1941 года, он обошел свои владения – секретариат, отделы и службы. Женский персонал – секретари-машинистки были без ума от нового начальника. Он же их называл «красавицами», неоднократно подчеркивая, что красивые женщины созданы для того, чтобы нравиться мужчинам.

Но Виктор Семенович понимал, красоваться не время – идет кровопролитная война с ежедневным отступлением наших войск и стотысячными потерями. Немец стремительно приближался к Москве. У него была жива память о коллегах, срочно отправленных из центрального аппарата НКВД и НКГБ на фронты.

«Вернутся ли они когда-нибудь сюда? – начал с вопроса свои размышления Абакумов. – Хотелось бы верить. Они на передовой, а я вот здесь, на Лубянке, протираю штаны в кабинетном кресле. Но кому-то надо быть и в Москве. Михеев мне открыл дорогу в военную контрразведку. Думаю, справлюсь…»

Сходное чувство совсем не квасного патриотизма, наверное, испытывали и другие оперативные сотрудники Центра.

В этот же день указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июля 1941 года НКВД СССР и НКГБ СССР были вновь объединены в единый наркомат: НКВД СССР во главе с Л.П.Берией. Первым заместителем наркома был вновь назначен В.Н.Меркулов, умеющий грамотно писать и длительное время проработавший с наркомом в Закавказье. Он в «свободное время» пописывал. Надо признаться, писал достойные пьесы, ведь некоторые даже шли в театрах. Не это ли свидетельство высокого уровня творчества. Но с началом войны нужно было оперативное творчество.

Постановлением СНК СССР от 30 июля 1941 года заместителями наркома внутренних дел СССР были назначены: С.Н.Круглов, В.С.Абакумов, И.А.Серов, Б.З.Кобулов, В.В.Чернышев, И.И.Масленников, А.П.Завенягин, Л.Б.Сафразьян и Б.П.Обручников.

Думается, читатель уже обратил внимание на очередность в списке заместителей. Первой перед Абакумовым значилась фамилия Круглова, а следующей, после Виктора Семеновича, фамилия Серова. Пока они не более чем коллеги, но пройдет некоторое время, и заместители станут враждовать между собой, превратятся в лютых врагов. Они будут писать доносы друг на друга, уличать в нескромности, стяжательстве и даже в совершении государственных преступлений на фоне очередных вспышек нелояльности к ним вождя.

Через трое суток после отъезда Михеева на фронт закончилось расследование по делу Павлова. Оно шло, как видит читатель, быстро. Уже 22 июля 1941 года состоялся суд.

Еще не вникнув, как следует в дела военной контрразведки, Абакумов был изумлен суровостью приговора суда. На его столе лежала копия вердикта. Он стал читать:

ПРИКАЗ С ОБЪЯВЛЕНИЕМ ПРИГОВОРА ВЕРХОВНОГО СУДА СССР

№ 0250 28 июля 1941 г.

По постановлению Государственного Комитета Обороны были арестованы и преданы суду военного трибунала за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти бывший командующий Западным фронтом генерал армии Павлов Д.Г., бывший начальник штаба того же фронта генерал-майор Климовских В.Е., бывший начальник связи того же фронта генерал-майор Григорьев А.Т., бывший командующий 4-й армией генерал-майор Коробков А.А.

Верховный суд Союза ССР 22 июля 1941 г. рассмотрел дело по обвинению Павлова Д.Г., Климовских В.Е., Григорьева А.Т. и Коробкова А.А. Судебным следствием установлено, что:

а) бывший командующий Западным фронтом Павлов Д.Г. и бывший начальник штаба того же фронта Климовских В.Е. с начала военных действий немецко-фашистских войск против СССР проявили трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта и этим дали врагу возможность прорвать фронт;

б) бывший начальник связи Западного фронта Григорьев А.Т., имея возможность к установлению бесперебойной связи штаба фронта с действующими частями и соединениями, проявил паникерство и преступное бездействие, не использовал радиосвязь, в результате чего с первых дней военных действий было нарушено управление войсками;

в) бывший командующий 4-й армией Западного фронта Коробков А.А. проявил трусость, малодушие и преступное бездействие, позорно бросил вверенные ему части, в результате чего армия была дезорганизована и понесла тяжелые потери.

Таким образом, Павлов Д.Г., Климовских В.Е., Григорьев А.Т. и Коробков А.А. нарушили военную присягу, обесчестили высокое звание воина Красной Армии, забыли свой долг перед Родиной, своей трусостью и паникерством, преступным бездействием, развалом управления войсками, сдачей оружия и складов противнику, допущением самовольного оставления боевых позиций частями нанесли серьезный ущерб войскам Западного фронта.

Верховным судом Союза ССР Павлов Д.Г., Климовских В.Е., Григорьев А.Т. и Коробков А.А. лишены военных званий и приговорены к расстрелу.

Приговор приведен в исполнение.

Предупреждаю, что и впредь все нарушающие военную присягу, забывающие долг перед Родиной, порочащие высокое звание воина Красной Армии, все трусы и паникеры, самовольно оставляющие боевые позиции и сдающие оружие противнику без боя, будут беспощадно караться по всем строгостям законов военного времени, не взирая на лица.

Приказ объявить всему начсоставу от командира полка и выше.

Народный комиссар обороны СССР И.СТАЛИН

Следует отметить еще один факт нагнетания истерии недовольства против военных – в мае 1941 года, – как писал Павел Судоплатов, – немецкий «Юнкерс-52» вторгся в советское воздушное пространство и, незамеченный, благополучно приземлился на центральном аэродроме в Москве возле станции «Динамо» – на Ходынке. Это вызвало переполох в Кремле и привело к повторной волне репрессий. В среде военного командования этот процесс начался с увольнений, затем последовали аресты и расстрел высшего командования ВВС. Это феерическое приземление в центре Москвы показало Гитлеру, насколько слаба боеготовность советских вооруженных сил.

Подобный «визит», через несколько десятилетий, во время «перестройки», был повторен германским юношей Матиасом Рустом. На легкомоторном самолете «Cessna 172» 28 мая 1987 года он приземлился на Красной площади, нетронутый советской ПВО. Как отмечала газета «Труд», американский специалист по национальной безопасности Вильям Е.Одом писал, что «после пролета Руста в Советской Армии были проведены радикальные изменения, сопоставимые с чисткой вооруженных сил, организованной Сталиным в 1937 году». Пострадали многие военные, но уже без расстрелов, а министр обороны, Маршал Советского Союза С.Л.Соколов был снят с должности…

* * *

Война заставляла быстро вникать в суть событий, что потом пригодилось при работе в военной контрразведке. В конце первого дня войны Абакумову, тогда только еще заместителю наркома, доложили по линии 3-го отдела НКВД:

«22 июня 1941 г. 5-й мотострелковый полк совершил марш по маршруту г. Барановичи – г. Рига, возвращался из оперативной командировки. В 10.00 перед г. Шауляем полк был атакован немецкой авиацией. В результате бомбардировки ранило одного красноармейца. Шауляй горел, немецкая авиация зверски расправлялась с беженцами и войсками, совершавшими движение по шоссе. Из этого стало ясно – началась война. После налета авиации полк сосредоточился в лесу, укрылся от фашистских стервятников. Прибыл нарочный с приказанием полку срочно прибыть в Ригу, так как в городе неспокойно. Дальнейший марш полк совершал по 2–3 автомашины и к 18.00 22 июня сосредоточился в Риге…

В Риге враждебные элементы развернули активные действия: наводили панику в тылу армии, деморализовали работу штабов, правительственных и советских учреждений, тормозили эвакуацию ценностей и совершали диверсии.

Враги установили на колокольнях церквей, башнях, на чердаках и в окнах домов пулеметы, автоматы и вели обстрел улиц, зданий штаба Северо-Западного фронта, ЦК Литовской КП(б), СНК, почты-телеграфа, вокзала и НКВД.

Такое положение заставило развернуть самую жесткую борьбу с криминальным элементом в городе…

Командир 5-го мотострелкового полка войск НКВД объединил все войска НКВД Рижского гарнизона, организовал усиленную охрану всех важных объектов, выставил посты и пикеты на улицах города, систематически патрульными отрядами освещал весь город. С «пятой колонной» повел жестокую борьбу, на каждый произведенный выстрел из окна, с башни или колокольни отвечал огнем пулеметов и танковых пушек.

За 23, 24, 25 июня сего года активность «пятой колонны» была подавлена. По приказу начальника охраны Северо-Западного фронта генерал-майора т. Ракутина были расстреляны 120 человек пойманных негодяев из «пятой колонны», о чем было объявлено населению…»

Этот документ Абакумов срочно доложил своему шефу.

– Товарищ нарком, есть срочная информация из Прибалтики.

– В шифровке?

– Да!

– Доложите.

Берия быстро пробежал взглядом документ и тут же учинил короткую резолюцию, а потом размашисто расписался синим карандашом.

– Действуйте, я там все написал. Спешу на заседание в Кремль. Оставайтесь на месте – отслеживайте обстановку.

Октябрьская смута

Как известно, 30 сентября 1941 года немцы по плану «Тайфун» начали генеральное наступление на Москву. В середине октября на всех стратегических направлениях, ведущих к Москве, разгорелись жесточайшие бои. Наши войска оставили Калугу, Вязьму, Калинин (Тверь), в окружение попала 4-я армия Западного фронта и две армии Брянского фронта. В плену у фашистов оказалось более 600 тысяч наших солдат и офицеров. Части Красной Армии с большой кровью отдавали деревни и города Подмосковья и продолжали отходить, несмотря на все строжайшие приказы Ставки держаться до последнего патрона, до последней капли крови! Но гитлеровская броня рвалась к Москве.

15 октября Госкомитет обороны СССР принял секретное постановление об эвакуации Москвы. Это касалось предприятий и учреждений, в том числе НКО и ВМФ, а также населения Москвы и Московской области, не занятого на производстве оборонного значения. В тот же день И.В.Сталин навестил в военном госпитале раненого генерала Еременко А.И. – командующего Брянским фронтом, который с большими потерями вывел свои войска из окружения.

Сталин проговорил с ним более часа, подробно интересуясь обстановкой в войсках.

А в городе стали с перебоями ходить троллейбусы и метро, встала часть трамвайных маршрутов, закрылись некоторые магазины и столовые. По рассказам очевидцев, с каждым днем и часом нарастал поток автомобилей по шоссе Энтузиастов в направлении на восток. На железнодорожных вокзалах пронзительно гудели паровозы. Спешно шло минирование заводов, складов, учреждений, мостов, крупных магазинов. 16 октября был заминирован Большой театр. Чтобы интендантские склады не достались врагу, секретарь МК партии Щербаков А.С. распорядился бесплатно раздать горожанам продукты, хотя потом и был обвинен за это в «упадническом настроении».

Дальняя родственница автора книги Котова Анна Ефимовна, юная комсомолка-краснокосыночница, приехавшая в Москву по комсомольской путевке из рязанской деревни и попавшая через биржу труда в начале тридцатых годов в секретариат к самому Сталину, потом в Коминтерн, а закончившая свою трудовую деятельность водителем троллейбуса 31-го маршрута, рассказывала:

«Помню, в эти октябрьские дни пронесся слух, что немцы уже возле города, что правительство бежало, войска отвели, и город остался беззащитным. Думается, эти панические слухи стали сигналом к массовым беспорядкам. Я жила тогда в коммуналке в районе Полянки. Тысячи людей ринулись грабить магазины, другие – делать ноги из города. По ночам начались погромы – люди разбивали витрины и тащили из магазинов кто что хотел и кто что мог уволочь. Мародеры выбивали двери квартир жильцов, покинувших столицу. Другие – «смелые» селились в такие помещения.

Прихожу как-то домой с работы, а в соседней комнате уже новенькие два мужика. «Как вы здесь оказались и кто вы?» – спрашиваю. «Ваши новые соседи», – отвечают, а глазенки бегают. Я-то знала, Мария Ильинична уехала в деревню к брату. Позвонила в милицию. Забрали мерзавцев вместе с набитыми мешками.

Моя знакомая по работе в Кремле заметила, что быстрее всех улизнуло партийное чиновничество среднего звена, еще недавно призывавшее сражаться до последнего.

Потоки машин шли и шли из Москвы в сторону Горького. Были случаи, когда отчаявшиеся люди вытаскивали из салонов «государственных мужей», а машины переворачивали.

– Не страшно было?

– Страшно, сынок, очень страшно было поначалу, а потом как-то все к концу года стало улаживаться, успокаиваться, вера у людей появилась, что эту коричневую гадину армия и народ раздавят.

– Чем занимались в свободное время от работы?

– Ездили на рытье окопов и противотанковых рвов, тушили с соседями зажигалки на крышах домов, ходила дружинницей по городу…»

17 октября по радио выступил А.С.Щербаков. В конце своего выступления буквально выкрикнул: «Провокаторы будут пытаться сеять панику. Не верьте слухам!»

К 18-му порядок в Москве был восстановлен.

Понятно, руководству страны надо было что-то делать, чтобы затушить очаги паники и грабежей.

19 октября Сталин подписал постановление ГКО «О введении в Москве и прилегающих к городу районах осадного положения». В постановлении говорилось:

«Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта города Москвы генерал-майора т. Синилова, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте».

В результате принятых мер в городе удалось более или менее навести порядок; паника была преодолена. В дальнейшем москвичи внесли огромный вклад в разгром фашистов под Москвой. Отстояли столицу своим самоотверженным трудом и, конечно, своими жизнями, массово участвуя в ополчении. Внесла свой вклад в победу и ветеран войны Котова Анна Ефимовна.

Интересны и другие наблюдения.

Из дневника москвича Н.Вержбицкого:

«16 октября.

Грузовик, облепленный грязью, с каким-то военным барахлом, стоит на тротуаре. К телефонной будке на улице привязаны лошади с репьями на гривах, с грязными ногами. Жуют сено, положенное в будку. Рядом военная телега, пустая, дышло уткнулось в тротуар. По улице разбросана солома, конский навоз. Убирать некому.

Тянутся один за другим со скрежетом и визгом тракторы, волокут за собой какие-то повозки, крытые защитным брезентом. Шагают врассыпную разношерстные красноармейцы с темными лицами, с глазами, в которых усталость и недоумение. Кажется, им не известна цель, к которой они направляются.

У магазинов огромные очереди, в магазинах сперто и сплошной бабий крик. Объявление: выдают все товары по всем талонам за весь месяц.

По талону за 26.Х выдают по пуду муки рабочим и служащим.

Метро не работает с утра. Трамваи двигаются медленно… Ночью и днем рвутся снаряды зениток, громыхают далекие выстрелы… Многие заводы закрылись, с рабочими произведен расчет, выдана зарплата за месяц вперед. Много грузовиков с эвакуированными: мешки, чемоданы, ящики, подушки, люди с поднятыми воротниками, закутанные в платки…

Бодрый старик на улице спрашивает:

– Ну почему никто из них не выступил по радио?.. Пусть бы сказал хоть что-нибудь… Худо ли, хорошо ли – все равно… А то мы совсем в тумане, и каждый думает по-своему…

Баба в очереди:

– Раз дело касается Родины, значит, все должны одинаково страдать.

– Ну да уж… Сейчас так получается, что каждый должен гадать насчет себя… Кому что удастся…

– Вы не уезжаете?

– Куда там! Сунулись на вокзал, а билетов уже не продают.

– Мой сын пешком пошел… Вскинул на плечи мешок с сухарями, расцеловался и пошел – куда глаза глядят…

– Октябрьскую революцию будем праздновать?

– Обязательно… вон, слышишь, немцы уже конфеты привезли, сейчас на Рогожской сбросили – угощайтесь!

– А нам эти бомбы уже ничего не представляют – пообвыкли.

– Двум смертям не бывать…

– И где она стукнет, никогда не предугадаешь.

– Кому суждено…

– Смерть не страшна, а вот коли он начнет издеваться, дурость свою показывать…

– Все говорят: у немцев нет того, нет другого. А у нас, гляди-ка, народ мучается в очередях!

– Ну и шла бы ты, старая, к немцам, а еще лучше прямо к сатане на рога!

У трамвайной остановки красноармеец во всем выходном, рядом хорошенькая жена, провожает…

У баб в очереди установился такой неписаный закон: если кто во время стрельбы бежал из очереди – обратно его не пускать. Дескать, пострадать, так всем вместе. А трус и индивидуалист (шкурник) пусть остается без картошки.

17 октября.

Сняли и уничтожили у всех парадных список жильцов. Уничтожены все домовые книги. Никто теперь не должен ни прописываться, ни выписываться. Пенсионерам выдали на руки все документы.

По словам слесаря М-на, в Русаковском парке вся головка сбежала. Расхищение. Концов не найти. Сегодня ночью бомбежка… Большое количество предприятий было экстренно приостановлено, рабочим выдали зарплату и на 1 месяц вперед. Рабочие, получив деньги, бросились покупать продукты и тикать… На некоторых предприятиях ломали оборудование. У рабочих злоба против головки, которая бежала в первую очередь. Достается партийцам… Вечером тревога без бомбежки и бомбежка без тревоги…

По улице двигаются грузовики с бойцами. Из рупора, зычно:

«Ребята, не Москва ль за нами?

Умрем же за Москву!»

Тяжело молчать и тяжело говорить о том, что происходит… На нас обрушилась военная промышленность всей Европы, оказавшаяся в руках искуснейших организаторов.

А где английская помощь?

А может, английский империализм хочет задушить нас руками Гитлера, обессилить его и потом раздавить его самого? Разве это не логично с точки зрения английских империалистов?

Весь мир знает, как тонко умеет «англичанка гадить».

А вот воспоминания другого москвича, художественного редактора Г.Решетина:

«16 октября 1941 г.

Шоссе Энтузиастов заполнилось бегущими людьми. Шум, крик, гам. Люди двинулись на восток, в сторону города Горького… По шоссе навстречу людям гнали скот на мясокомбинат. Никому до этого нет дела. На огромное стадо всего два погонщика.

К нам во двор забежало несколько свиней. Разбежались по двору. Появился погонщик. Стал нас ругать, думая, что это мы загнали свиней сюда.

– Ну, взяли бы одного, второго поросенка, но зачем же так, – сетовал он.

Отогнал обратно на шоссе…

И все же, как выяснилось позднее, одного поросенка ребята все-таки закололи у сараев.

…Застава Ильича. Отсюда начинается шоссе Энтузиастов. По площади летают листы и обрывки бумаги, мусор, пахнет гарью. Какие-то люди то там, то здесь останавливают направляющиеся к шоссе автомашины. Стаскивают ехавших, бьют их, сбрасывают вещи, расшвыривая их по земле.

Раздаются возгласы: бей евреев!..

Вечером 16 октября в коридоре соседка тетя Дуняша затопила печь. Яркий огонь пожирает книги, журналы. Помешивая кочергой, она одновременно без конца повторяет так, чтобы все слышали:

– А мой Миша давно уже беспартийный, да и вообще он и на собрания-то не ходил. – Бедная тетя Дуняша так перепугалась прихода немцев, забыла даже, что ее муж, очень неплохой мужик, тихий дядя Миша, Михаил Иванович Паршин, умер года за два до начала войны…

В ночь с 16 на 17 октября 1941 г.

Почти в полночь пришел двоюродный брат, Самарин Слава. У них на авиационном заводе № 21 то же самое, что и на моем: предложили добираться до Казани, куда завод эвакуирован, своим ходом…

Смотрим в окно. Начинается утро.

Все шоссе – сплошной поток людей, идущих на восток. Коляски, тачки, тележки. Большинство несет пожитки на своих плечах».

Очевидец тех событий Л.Тимофеев записал в своем дневнике:

«16 октября.

Утро. Итак, крах. Газет еще нет. Не знаю, будут ли. Говорят, по радио объявлено, что фронт прорван, что поезда уже вообще не ходят, что всем рабочим выдают зарплату за месяц и распускают, и уже ломают станки. По улице все время идут люди с мешками за спиной…

Метро не работает».

Шестнадцатое октября 1941 года останется самым страшным, самым черным днем в истории в жизни Москвы, когда решалась не только судьба столицы, но и всего государства. Говорят, когда эту обстановку доложили преимущественно по линии контрразведки Иосифу Сталину, он несколько отрешенно заметил:

– Ну, это ничего. Я думал, будет хуже.

Да, как различно выглядит октябрь 1941 года в Москве и сама война в сухих формулировках приказов и в чувствах простых граждан, в книгах и в жизни!

* * *

В июле – сентябре Красная Армия, неся большие потери, продолжала отступать. Враг стоял восточнее Киева и Смоленска и вскоре вышел на подступы к Москве. Да и на других направлениях германские войска продолжали быстро продвигаться в глубь территории СССР. Немецкий генералитет устами Кейтеля, вещая, предполагал:

«…наступая на Москву, сломить хребет русской обороны. В этом наступлении по всем предвидениям будут уничтожены самые мощные силы русских. Поэтому они будут биться за Москву до последнего, непрерывно вводя в бой новые силы. В результате овладения районом Москвы мы разгромим центр русского аппарата управления, центр русских путей сообщения и важный центр русской промышленности. Россия окажется расчлененной на северную и южную половины».

Замыслом операции «Тайфун» предусматривалось тремя мощными ударами танковых группировок из районов Духовщины, Рославля и Шостки прорвать оборону советских войск, окружить и уничтожить армии Западного (командующий генерал-полковник И.С.Конев), Резервного (командующий – Маршал Советского Союза С.М.Буденный) и Брянского фронтов (командующий – генерал-полковник А.И.Еременко) в районах Вязьмы и Брянска, после чего подвижными группировками охватить Москву с севера и юга и одновременным фронтальным наступлением овладеть советской столицей.

Всех тонкостей этого коварного замысла, конечно, народ не знал, но он чувствовал, что враг, как никогда, силен, и Москву придется оставить, как это сделано было в 1812 году по приказу Кутузова. Сталин тоже может отдать такой приказ.

Октябрь 1941 года выдался хмурым. Таким он оказался в двух ипостасях: природной и военной. Иссиня-темные тучи низко ползли над землей. Встревоженные москвичи, чувствуя приближение немцев, не только готовились, но и проводили стихийную эвакуацию. Они видели лавины прибывающих эшелонов с ранеными, которые признавались о неимоверной немецкой силище. Шоссе Энтузиастов да все дороги, ведущие на восток, были забиты машинами, телегами, тачками и вереницами людей с вещмешками, торбами, свертками. Москвичами овладела великая смута. Паника росла и ширилась не на голом месте. 15 октября Госкомитет обороны принял постановление «Об эвакуации столицы СССР Москвы».

В нем говорилось, что ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии ГКО постановил:

«1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС – т. Каганович обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД – т. Берия организует их охрану).

2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также Правительство во главе с заместителем председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке).

3. Немедля эвакуироваться органам Наркомата Обо-роны в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба – в Арзамас.

4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД – т. Берия и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию).

Председатель Государственного Комитета

Обороны СССР И.СТАЛИН».

Этот документ был с грифом «Совершенно секретно» – «Особой важности». Для сведения простых москвичей он не предназначался.

Черным днем столицы назовут 16 октября сорок первого – встал общественный транспорт. Закрылось метро. По рассказам моей тещи, Тихоновой Лидии Алексеевны, в радиосводку Совинформбюро вторглась, случайно или намеренно, бодрая песня:

«Мы сразу даже не поняли, что мелодия, так похожая на наш «Марш авиаторов», на самом деле гимн нацистов – «Хорст Вессель». Я об этом только потом узнала от соседки, учительницы немецкого языка».

Чиновники жгли документы, бандюки занимались мародерством, разъяренные москвичи останавливали автомашины и выбрасывали вещи, пассажиров и водителей…

Досадные поражения первых месяцев войны и массовое отступление наших войск вынудили Кремль реагировать на тяжелейшую обстановку. Для более эффективной борьбы с дезертирством, сдачей в плен, членовредительством Главное Верховное Командование страны оглашает грозный рескрипт.

На столе у Абакумова его копия появилась в первую очередь.

Приказ ГВК, изданный 16 августа 1941 года и подписанный лично И.В.Сталиным, за № 270 запрещал солдатам Красной Армии сдаваться в плен либо выказывать иные признаки трусости.

Текст приказа начинался с развернутых описаний как ведения советскими военнослужащими боевых действий «до последнего», так и названных «малодушными» примеров сдачи в плен. Сами приказания были довольно кратки и имели следующее содержание:

«Не только друзья признают, но и враги наши вынуждены признать, что в нашей освободительной войне с немецко-фашистскими захватчиками части Красной Армии, громадное их большинство, их командиры и комиссары ведут себя безупречно, мужественно, а порой – прямо героически.

Даже те части нашей армии, которые случайно оторвались от армии и попали в окружение, сохраняют дух стойкости и мужества, не сдаются в плен, стараются нанести врагу побольше вреда и выходят из окружения. Известно, что отдельные части нашей армии, попав в окружение врага, используют все возможности для того, чтобы нанести врагу поражение и вырваться из окружения.

Зам. командующего войсками Западного фронта генерал-лейтенант Болдин, находясь в районе 10-й армии около Белостока, окруженной немецко-фашистскими войсками, организовал из оставшихся в тылу противника частей Красной Армии отряды, которые в течение 45 дней дрались в тылу врага и пробились к основным силам Западного фронта. Они уничтожили штабы двух немецких полков, 26 танков, 1049 легковых, транспортных и штабных машин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых пулеметов, 3 ручных пулемета, 1 самолет на аэродроме и склад авиабомб. Свыше тысячи немецких солдат и офицеров были убиты. 11 августа генерал-лейтенант Болдин ударил немцев с тыла, прорвал немецкий фронт и, соединившись с нашими войсками, вывел из окружения вооруженных 1654 красноармейца и командира, из них 103 раненых.

Комиссар 8-го мех. корпуса бригадный комиссар Попель и командир 406-го сп полковник Новиков с боем вывели из окружения вооруженных 1778 человек. В упорных боях с немцами группа Новикова – Попеля прошла 650 километров, нанося огромные потери тылам врага.

Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета армейский комиссар 2 ранга Бирюков с боями вывели из окружения 498 вооруженных красноармейцев и командиров частей 3-й армии и организовали выход из окружения 108 и 64-й стрелковых дивизий.

Все эти и другие многочисленные подобные факты свидетельствуют о стойкости наших войск, высоком моральном духе наших бойцов, командиров и комиссаров.

Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен врагу. Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам. Командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен немецким фашистам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочел сдаться в плен, предпочел дезертировать к врагу.

Генерал-лейтенант Понеделин, командовавший 12-й армией, попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало подавляющее большинство частей его армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной как нарушитель военной присяги.

Командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов, оказавшийся в окружении немецко-фашистских войск, вместо того чтобы выполнить свой долг перед Родиной, организовать вверенные ему части для стойкого отпора противнику и выхода из окружения, дезертировал с поля боя и сдался в плен врагу. В результате этого части 13-го стрелкового корпуса были разбиты, а некоторые из них без серьезного сопротивления сдались в плен.

Следует отметить, что при всех указанных выше фактах сдачи в плен врагу члены военных советов армий, командиры, политработники, особоотдельщики, находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим Качаловым, Кирилловым и другим сдаться в плен врагу.

Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу свидетельствуют о том, что в рядах Красной Армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава.

Как известно, некоторые командиры и политработники своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а, наоборот, прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя.

Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен, или таких малодушных начальников, которые при первой заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл? Нет, нельзя! Если дать волю этим трусам и дезертирам, они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать.

Можно ли считать командирами батальонов или полков таких командиров, которые прячутся в щелях во время боя, не видят поля боя, не наблюдают хода боя на поле и все же воображают себя командирами полков и батальонов? Нет, нельзя! Это не командиры полков и батальонов, а самозванцы. Если дать волю таким самозванцам, они в короткий срок превратят нашу армию в сплошную канцелярию. Таких самозванцев нужно немедленно смещать с постов, снижать по должности, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из рядов младшего начсостава или из красноармейцев.

Приказываю:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам. Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи.

3. Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности, как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или из рядов отличившихся красноармейцев.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах.

Ставка Верховного Главного Командования:

Председатель Государственного Комитета Обороны

И.СТАЛИН.

Зам. Председателя Государственного Комитета Обороны

В.МОЛОТОВ,

Маршал Советского Союза С.БУДЕННЫЙ,

Маршал Советского Союза К.ВОРОШИЛОВ,

Маршал Советского Союза С.ТИМОШЕНКО,

Маршал Советского Союза Б.ШАПОШНИКОВ,

Генерал армии Г.ЖУКОВ.

Да, это был документ жесткий, но он отвечал событиям времени. С течением времени выяснилось, что поступки некоторых генералов из этого приказа были надуманы, а сами герои ошельмованы. Это касается в первую очередь и командующего 28-й армией генерал-лейтенанта Качалова, геройски погибшего в бою.

Тайное противостояние

Перед военной контрразведкой страны с началом войны встали сложные задачи. Как известно, положение на фронтах в первые месяцы было не в пользу СССР. Немец неудержимо рвался к Москве не только танками и солдатней, но и тайными тропами своих лазутчиков. Советским контрразведчикам противостояли две крупные нацистские спецслужбы Абвер и РСХА.

АБВЕР

Абвер в переводе с немецкого защита, отражение, оборона. Этот щит и меч догитлеровской Германии, а потом и Третьего рейха с 1919 по 1944 год, являлся органом военной разведки и контрразведки.

Возглавлял Абвер с 1935 года до дня ареста в 1944 году опытный немецкий военный деятель Вильгельм Франц Канарис (1887–1945).

В 1938 году Абвер был реорганизован в Управление разведки и контрразведки Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии (ОКВ). Абвер должен был обеспечить секретность военных приготовлений Германии, внезапность ее нападений, а также успех «блицкрига» путем дезорганизации и развала тыла стран, избранных объектом агрессии.

В конце июня 1941 года для организации разведывательно-диверсионной деятельности против Советского Союза и руководства этой деятельности был создан на советско-германском фронте специальный орган «Абвер-заграница», условно именовавшийся штаб «Валли», полевая почта № 57219.

Отдел состоял из рефератов:

1 Х – разведка сухопутных сил,

1 Л – разведка военно-воздушных сил,

1 Ви – экономическая разведка,

1 Г – изготовление фиктивных документов,

1 И – обеспечение радиоаппаратурой, шифрами и кодами,

отделение кадров,

секретариат.

В подчинении «Валли-1» находились разведывательные команды и группы, приданные штабам армейских группировок и армий для ведения разведывательной работы на соответствующих участках фронта, а также команды и группы экономической разведки, проводившие сбор разведывательных данных в лагерях военнопленных.

Команда 1 Г занималась сбором, изучением и изготовлением различных советских документов, наградных знаков, штампов и печатей советских воинских частей, учреждений и предприятий. В составе этой команды было 4–5 немцев-граверов и графиков и несколько завербованных немцами военнопленных, знавших делопроизводство в Красной Армии и советских учреждениях.

Для обеспечения перебрасываемой агентуры военным обмундированием, снаряжением и гражданской одеждой при «Валли-1» имелись склады трофейного советского обмундирования и снаряжения, портновская и сапожная мастерские.

С 1942 года в непосредственном подчинении «Валли-1» находился специальный орган «Зондерштаб Россия», проводивший агентурную работу по выявлению партизанских отрядов, антифашистских организаций и групп в тылу немецкой армии.

Отдел «Валли-2» руководил абверкомандами и абвергруппами по проведению диверсионной и террористической деятельности в частях и в тылу Красной Армии. С июня 1941 года и до конца июля 1944 года этот отдел дислоцировался в местечке Сулеювек, откуда при наступлении советских войск убыл в глубь Германии. При отделе находились склады оружия, взрывчатых веществ и различных диверсионных материалов для снабжения абверкоманд.

Отдел «Валли-3» руководил всей контрразведывательной деятельностью подчиненных ему абверкоманд и абвергрупп по борьбе с советскими разведчиками, партизанским движением и антифашистским подпольем на оккупированной советской территории в зоне фронтовых, армейских, корпусных и дивизионных тылов.

Кроме абверкоманд, в непосредственном подчинении штаба «Валли» находились: Варшавская школа по подготовке разведчиков и радистов, переведенная затем в Восточную Пруссию в местечко Нойгоф; разведывательная школа в местечке Нидерзее (Восточная Пруссия) с филиалом в городе Арисе, организованная в 1943 году для подготовки разведчиков и радистов, оставляемых в тылу наступающих советских войск. В отдельные периоды штабу «Валли» придавался специальный авиационный отряд майора Гартенфельда, имевший от четырех до шести самолетов для заброски в советский тыл агентуры.

Тайная полевая полиция – «Гехаймфельдполицай» (ГФП) являлась полицейским исполнительным органом военной контрразведки в действующей армии. Тайная полевая полиция выполняла функции гестапо в зоне боевых действий, а также в ближних армейских и фронтовых тылах. В ее задачу входило главным образом производство арестов по указанию органов военной контрразведки, ведение следствия по делам о государственной измене, предательстве, шпионаже, саботаже, антифашистской пропаганде среди военнослужащих немецкой армии, а также расправа с партизанами и другими советскими патриотами, боровшимися против фашистских оккупантов.

По мере расширения театра военных действий Абвер начал испытывать острую нехватку подготовленных кадров. В силу этих обстоятельств военная разведка не сумела своевременно доложить ни о передислокации советских войск под Сталинградом, ни о высадке союзников в Северной Африке и в Италии. Кроме того, в этот период английская разведка сумела перевербовать нескольких германских агентов, работающих в Великобритании, и Абвер захлестнул поток дезинформации. Все это привело к тому, что в начале 1944 года по приказу Гитлера Абвер перешел в подчинение рейхсфюреру Генриху Гиммлеру.

Неудавшееся покушение на Гитлера 20 июля 1944 года вызвало волну арестов среди высшего офицерства. Хотя Канарис не являлся активной фигурой заговора, его отстраняют от службы. Несколько дней он находится под домашним арестом. Однако положение адмирала усугубилось, когда в одном из бункеров военного лагеря Абвера сотрудники РСХА обнаружили секретный архив с некоторыми материалами о тайном сопротивлении фюреру, а также 20 страниц личного дневника Канариса.

В апреле 1945 года адмирала – «мудрого лиса» разведки приговаривают к смертной казни через повешение. Перед тем как повиснуть в петле, он крикнул палачам: «Я не предатель. Как немец я лишь исполнял свой долг».

РСХА

После нападения на Советский Союз фашистская верхушка возложила на органы Главного управления имперской безопасности (РСХА) Германии задачу физического истребления советских патриотов и обеспечения фашистского режима в захваченных районах.

РСХА – руководящий орган политической разведки и полиции безопасности Третьего рейха. Создано 27 сентября 1939 года в результате объединения Главного управления полиции безопасности и службы безопасности (СД). Находилось в подчинении рейхсфюрера СС и шефа германской полиции Генриха Гиммлера. РСХА было одним из 12-ти главных управлений СС со штатом 3000 сотрудников. Оно располагалось в Берлине на Принц-Альбрехтштрассе. Для сравнения приведу цифру штата Управления особых отделов НКВД СССР по состоянию на январь 1942 года – 387 человек. Сказано для того, чтобы показать, перед какой агрессивной машиной германской спецслужбы предстали наши военные контрразведчики.

Начальником РСХА был назначен Рейнхард Гейдрих. Его послужной список таков – организатор террора в Австрии против противников режима, разработчик плана инсценировки пограничного инцидента в Глейвице при нападении Германии на Польшу, участник бомбежки территории Франции и главный архитектор Холокоста для «окончательного решения еврейского вопроса». Он руководил этим управлением до 27 мая 1942 года, когда на него в машине «Мерседес-Бенц» было совершено покушение двумя агентами английской разведки: чешским и словацким партизанами. Ранение оказалось смертельным – 4 июня 1942 года он скончался. С 28 мая по 31 декабря 1942 года РСХА возглавлял рейхсфюрер СС Гиммлер. Его заменил доктор Эрнст Кальтенбруннер, который был назначен на этот пост 30 января 1943 года и занимал его до конца Второй мировой войны.

Подвижные формирования полиции безопасности и СД – оперативные группы (айнзатцгруппен) для карательной деятельности на советской территории – были созданы еще накануне войны, в мае 1941 года. Всего было создано при основных группировках немецких армий четыре оперативные группы – АБЦ и Д. В составе оперативных групп были подразделения – особые команды (зондеркомандо) для действий в районах передовых частей армии и оперативные команды (айнзатцкомандо) – для действий в армейском тылу. Оперативные группы и команды были укомплектованы наиболее отъявленными головорезами из гестапо и уголовной полиции, а также сотрудников СД.

За несколько дней до начала военных действий Гейдрих приказал оперативным группам занять исходные пункты, откуда они должны были продвигаться вместе с германскими войсками на советскую территорию. В их задачи входило:

– в зоне боевых действий и ближних тылах захватывать и обыскивать служебные здания партийных, советских и правоохранительных органов, воинских штабов и других учреждений, где могли остаться важные секретные документы, архивы, картотеки и т. п.,

– производить розыск, арест и физическое уничтожение оставленных в тылу немецких войск для борьбы с оккупантами партийных и советских работников, сотрудников разведки и контрразведки, а также попавших в плен командиров и политработников Красной Армии,

– преследовать и истреблять все еврейское население.

Структура Главного управления имперской безопасности (РСХА)

Во главе ведомства стоял рейхсфюрер СС и руководитель германской полиции Гиммлер. На начальника РСХА – начальника полиции безопасности и СД замыкались такие структурные звенья: следственная часть, группа помощников, представительство РСХА при Международной уголовно-полицейской комиссии, инспекция школ полиции безопасности и СД. Дальше шли управления:

1-е Управление (организация и кадры);

2-е Управление (финансово-хозяйственное);

3-е Управление – СД (изучение внутриполитической ситуации);

4-е Управление – ГЕСТАПО (тайная государственная полиция);

5-е Управление – КРИПО (уголовная полиция);

6-е Управление – СД (внешнеполитическая разведка);

7-е Управление (изучение враждебных идеологий);

8-е (военное) Управление (создано в июне 1944 года на базе Абвера).

В основных постулатах тотального шпионажа, сформулированных наци № 2 Рудольфом Гессом, было три заповеди: «Каждый может быть шпионом», «Каждый должен быть шпионом» и «Нет такой тайны, которую нельзя было бы узнать».

Однако, столкнувшись с идеологически консолидированным обществом, массовым героизмом советских людей, мастерством отечественных спецслужб, пользующихся всемерной поддержкой народа, германская разведка оказалась не в состоянии осуществить эти планы. Это признали со временем немецкие генералы вермахта из ОКВ Кейтель и Йодль, а другие – из спецслужб адмирал Канарис и руководитель 6-го Управления РСХА Шелленберг.

ОСОБАЯ КОМАНДА «МОСКВА»

Создана в начале июля 1941 года и двигалась с передовыми частями 4-й танковой армии по маршруту Рославль – Юхнов – Медынь до Малоярославца с задачей в случае вторжения в Москву захватить интересующие немцев объекты, обеспечить сохранность документальных материалов и архивов на этих объектах до прихода «специалистов». Однако после разгрома немцев под Москвой команду отвели в город Рославль, где она была реорганизована и стала именоваться особой командой 7 Ц. В сентябре 1943 года команда из-за больших потерь при столкновении с советскими частями в местечке Колотиничи была расформирована.

ЦЕППЕЛИН

В марте 1942 года РСХА был создан специальный разведывательно-диверсионный орган под условным наименованием «Унтернемен Цеппелин» (предприятия Цеппелин). В своей деятельности «Цеппелин» руководствовался так называемым «планом действий для политического разложения Советского Союза». В плане подчеркивалось, что на «Цеппелин» возлагаются политическая разведка и диверсионная деятельность в советском тылу. Немцы хотели также создать сепаратистское движение из буржуазно-националистических элементов, направленное на отторжение союзных республик от СССР и организацию марионеточных «государств» под протекторатом гитлеровской Германии.

Руководящий центр «Цеппелина» до весны 1943 года находился в Берлине, в служебном здании 4-го управления РСХА, в районе Грюнвальд, Беркаерштрассе, д.32/35, а затем в районе Ванзее, Потсдамерштрассе, д.29.

Весной 1942 года «Цеппелин» направил четыре особых команды (зондеркоманды) на советско-германский фронт для отбора военнопленных с последующим их направлением в разведшколы. Кроме того, эти команды собирали разведданные, проводили сбор обмундирования для экипировки агентуры, различных воинских документов и других пригодных к использованию в разведывательной работе материалов.

Переброска агентуры самолетами проводилась со специальных переправочных пунктов «Цеппелина»: в совхозе «Высокое» близ Смоленска, в Пскове и курортном местечке Саки близ Евпатории.

АЙНЗАТЦГРУППЫ

Волну беспрецедентной жестокости с началом войны против СССР гнали в первую очередь особые подразделения РСХА айнзатцгруппы полиции безопасности и СД. Это были карательные органы специального назначения, созданные и используемые в целях массовых казней гражданских лиц на захваченных Третьим рейхом территориях. Жертвами групп, как правило, были: политическая интеллигенция, коммунисты, партизаны, «расово неполноценные», к которым относились евреи, цыгане и другие «ущербные» народы. Конкретно перед айнзатцгруппами на оккупированной территории СССР стояли следующие задачи:

– выявление и ликвидация партийного и комсомольского актива;

– проведение розыскных мероприятий, арестов;

– физическое истребление партийных работников, сотрудников НКВД, армейских политработников и офицеров;

– борьба с проявлениями антигерманской деятельности;

– захват учреждений, имеющих картотеки и архивы, и т. д.

Действиями этих групп СС стремились раз и навсегда покончить с теми, кого нацистская пропаганда изображала еврейско-буржуазными ублюдками. Центрами массовых казней в начале войны стали города Львов и Минск. Контингент, который числился в списке Гейдриха, обычно сгоняли в колонну и вели в ближайший лес. Там их заставляли раздеться, отдать ценные вещи и подводили по одному к длинным и глубоким рвам, где выстраивали в шеренгу и стреляли в затылки…

РУССКИЙ КОМИТЕТ

В конце 1942 года в Берлине отделом пропаганды штаба главного командования немецкой армии (ОКБ) совместно с разведкой был создан т. н. «Русский комитет» во главе с изменником Родины, бывшим генерал-лейтенантом Красной Армии Власовым. «Русский комитет», так же как и другие национальные комитеты (Грузинский, Армянский, Азербайджанский, Туркестанский, Северо-Кавказский, Волго-Татарский и Калмыцкий), привлекал к активной борьбе против СССР неустойчивых военнопленных и советских граждан, вывезенных на работу в Германию, обрабатывал их в фашистском духе и формировал воинские части т. н. «Русской освободительной армии» (РОА).

В ноябре 1944 года по инициативе Гиммлера был создан «Комитет освобождения народов России» (КОНР) во главе с тем же Власовым.

Это не полный перечень органов и организаций, задействованных против частей и подразделений Красной Армии.

* * *

Этой армаде фашистских специальных органов противостояла наша контрразведка и в первую очередь армейская с центральным органом – Управлением особых отделов НКВД СССР. Штаты центрального аппарата (ЦА) были утверждены уже 15 августа 1941 года и дополнительно 24 января 1942 года. Абакумов получил сначала трех заместителей, а потом по мере передачи в ЦА контрразведок флота, фронтов и округов, инженерных и химических войск, саперных армий, главного управления формирований и комплектований Красной Армии их стало четыре: С.Р.Мильштейн, Ф.Я.Тутушкин, Н.А.Осетров и Л.Ф.Цанава.

Управление состояло из:

– оперативного отделения;

– 1-го отдела, личный состав которого обслуживал Генштаб, Военную прокуратуру, Разведывательное управление;

– 2-го отдела – военно-воздушные силы,

– 3-го отдела – бронетанковые войска, артиллерия;

– 4-го отдела – основные рода войск;

– 5-го отдела – интендантская и санитарная службы;

– 6-го отдела – войска НКВД;

– 7-го отдела – оперативный розыск, учеты, мобилизационная работа;

– 8-го отдела – шифровальная служба.

При высшей школе НКВД СССР уже с 26 июня 1941 года начали работать курсы подготовки оперативных работников для особых отделов численностью 850 человек.

Итак, обстановка в самой Москве, особенно в октябре 1941 года, была критическая – паника, мародерство, стихийное бегство из столицы. Сказывались два фактора – наши неудачи на фронтах в первые месяцы войны, фашистская пропаганда и слабость нашей контрпропаганды.

* * *

Сначала Гитлер заявлял, что удушит Ленинград и Москву голодом. Это должно вызвать, по его мнению, «народную катастрофу, которая лишит центров не только большевизм, но и всю Московию». Затем он решает сровнять оба эти города с землей и на том месте, где когда-то стояла Москва, устроить гигантское водохранилище, чтобы истребить всю память об этом городе и о том, чем он был. После подхода частей вермахта к советской столице он спешит и отдает приказ отклонить все ожидаемые предложения о капитуляции и так объясняет в своем кругу такое решение:

«Наверное, какие-то люди схватятся обеими руками за голову и спросят: как мог фюрер разрушить такой город, как Санкт-Петербург? По своей сути, я ведь отношусь к иному виду. Мне было бы приятней не причинять никому зла. Но если я вижу, что биологический вид в опасности, то меня покидает чувство холодной рассудочности».

Вот она, человеконенавистническая, расовая идея затмила разум торопливого «стратега» без стратегических предпосылок в голове. Будучи ослеплен непрекращающейся чередой своих триумфов и избалован воинским счастьем в легких победах в Европе и на территории России в первые месяцы войны, он полагал, что сможет одновременно добиться далеко идущих целей на севере и в первую очередь на юге Советского Союза. Он словно позабыл о своей привычке – всякий раз концентрировать все силы на одном участке и разводил войска все дальше друг от друга. Токовал, как беспечный глухарь. А в Берлине он уже хвастался, что готовится устроить грандиозный парад в Москве к началу ноября. Тыловые службы стали грузить на железнодорожные платформы глыбы житомирского гранита для памятника. Но фюрер не учел золотого правила, если ты ошибся, то твоей ошибкой может воспользоваться противостоящая сторона. Благодаря продуманности нашего командования под Москвой были сконцентрированы дополнительные силы в лице т. н. «сибирских дивизий», а по факту снятых с дальневосточных рубежей после удачно, нет, скорее, блестяще проведенной нашей стратегической разведкой операции «Снег» в отношении Японии и США…

* * *

Несколько сокращенная по указанию Гитлера армада войск группы армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока с задержкой почти на два месяца 2 октября 1941 года начала наступление на Москву. Но четыре дня спустя пошли обильные осенние дожди. Все больше машин и орудий застревало в непролазной, липкой, холодной грязи. Только когда в середине ноября ударил легкий морозец, застрявшее наступление возобновилось. Немецкие танкисты уже рассматривали золоченые маковки церквей. Некоторые умудрялись приблизить и башни Кремля в свои бинокли с прекрасной цейссовской оптикой – видно было отлично. Но неожиданно грянула зима, посыпался с небес сухой, колючий снег, а в дни, когда поднималось атмосферное давление и на синем небосклоне прорезалось неласковое солнце, – просторы Подмосковья обожгли почти что двадцатиградусные морозы. Этого было достаточно, чтобы начались массовые обморожения пришельцев, одетых по форме «блицкрига» в летнее обмундирование. Тысячи солдат гибли от холода, машины, танки и автоматическое оружие отказывали в результате загустения дизельного топлива и смазки, в лазаретах замерзали раненые, и вскоре потери от холодов превысили потери в боях.

Гудериан по этому поводу докладывал в ставку Гитлера, что «здесь началась паника», что его войска «дошли до ручки и находятся на пределе людских и материальных сил». В конце ноября немецкое командование предприняло последнюю попытку прорвать оборону частей Красной Армии, но наступление захлебнулось. Войска Красной Армии силами прибывших свежих дивизий, экипированных в валенки и полушубки, укротили немецкий план «Тайфун», перейдя в контрнаступление.

27 ноября 1941 года Гитлер, осознав, что его план войны провалился, заявил во время переговоров с министрами иностранных дел Швеции – Скавениусом и Хорватии – Лорковичем:

«Если немецкий народ когда-нибудь будет недостаточно сильным и жертвенным, чтобы платить кровью за свое собственное существование, то ему придется исчезнуть и быть уничтоженным другой, более сильной державой».

Во втором разговоре в тот же вечер он к той же мысли добавил еще такое замечание: «Он бы по немецкому народу и слезинки не проронил».

Таков был Гитлер – законченный авантюрист в образе двуногого зверя, у которого жажда власти подмяла порядочность, чувство меры и доброту к своим соплеменникам. Как говорится, у всякого скота своя пестрота. Гитлер хорошо знал историю с Юлием Цезарем, который снедаемый благородной жаждой славы не раз говорил, что предпочел бы быть первым в деревне, нежели вторым в Риме. Однажды он даже плакал, стоя перед статуей Александра Великого и раздумывая над тем, насколько в тридцать лет у Александра было больше славы, чем у него самого в его уже почтенные годы.

Заградотряды во спасение столицы

Загрядотряды!

Старое, как мир, понятие и, естественно, совсем не сталинско-советское изобретение, как пытаются его изобразить некоторые сегодняшние злопыхатели.

Они, эти отряды, были, может быть, под другими названиями, но с функциями заградительными в войнах Македонского и Чингисхана, Наполеона и Гитлера и многих других воителей… Говорят историки, что англичане в ходе проведения операции «Оверлорд» при высадке десанта в Нормандии созданными заградительными подразделениями за трусость и бегство с поля боя расстреляли, чуть ли не в один день, более 300 солдат и офицеров своей армии. Этот факт исторически доказан.

В вермахте было то же самое, особенно в конце войны, когда Гитлер приказывал держаться «за каждый дом, за каждый куст, за каждый выступ». Во время службы автора в Особом отделе КГБ СССР по Прикарпатскому военному округу во Львове довелось работать и беседовать со многими участниками войны. Старший оперуполномоченный майор Левашов, бывший сотрудник СМЕРШа, рассказывал о фактах, когда в районе боев в Карпатах доводилось быть свидетелем прикованных цепями к скалам немецких пулеметчиков. Во время допроса одного из них, чудом оставшегося в живых и не застреленного своими, он показал, что его приковали специалисты из заградотряда. «Если бы вы меня не убили, – заявил он, – то я должен был застрелиться или бы меня прикончили свои снайпера после того, как кончился боекомплект».

В разы слабоизученными по сравнению со Второй мировой войной остаются события 1914–1918 годов. Во французской армии на полях Первой мировой войны заградительные мероприятия практиковались против союзных русских частей. Как писал поручик Власов – участник предпринятого генералом Невелем в апреле 1917 года наступления, за спиной у русских солдат размещались многочисленные формирования французов, оснащенные артиллерией и готовые открыть огонь в случае, если русские дрогнут. Не дрогнули, а потому не получили ни снарядов, ни осколков, ни пуль в спину. Разве это не заградительный отряд в самом позорном и чудовищном виде? Причем какой – союзнический!

Для них россияне были не чем иным, как пушечным мясом, которых надо было гнать на проволочные заграждения германцев, а при попытке бегства с позиций расстрелять.

А вот как обстояло с этой проблемой в русской армии. Есть смысл привести выдержку из приказа по 8-й армии генерала от кавалерии А.А.Брусилова, датированного 15 июня 1915 года:

«…Сзади нужно иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться в плен».

Не меньше, чем штрафные подразделения, массой слухов и домыслов «обросли» заградительные отряды, активно использовавшиеся в годы Великой Отечественной войны в Красной Армии. Они, еще хочется подчеркнуть, ни в коем случае не были изобретением сталинского режима, а явились реакцией на тяжелейшую обстановку на фронтах, сложившуюся особенно в первый период войны.

Нередко в современных сериалах о войне можно узреть такие сцены с мрачными личностями в синих фуражках войск НКВД, расстреливающих из пулеметов раненых бойцов и командиров, выходящих из боя. Утверждая эти мифологемы, авторы берут на душу большой грех. Во-первых, «синих картузов» в армии не было – была полевая армейская форма, во-вторых, зачем же светиться перед снайперами противника синей тульей, в-третьих, никому из исследователей не удалось найти в архивах ни одного факта в подтверждение этой экзекуции.

Как известно, 17 июля 1941 года постановлением ГКО № 187 сс военная контрразведка из Наркомата обороны выводилась в Наркомат внутренних дел, объединенный с НКГБ. Органы 3-го Управления НКО СССР от отделений в дивизиях и выше преобразовывались в особые отделы НКВД, а само 3-е Управление НКО – в Управление особых отделов НКВД. С этого момента за безопасность фронтовых тылов, за заградительную систему во фронтовой полосе отвечал Наркомат внутренних дел.

Особые отделы в отличие от органов 3-го Управления получили право не просто задерживать дезертиров, но и «в необходимых случаях» расстреливать их на месте в сложной боевой обстановке…

Заградительные отряды в основном состояли из пограничников. Они размещались позади основных воюющих войск и предназначались для охраны тыловых частей, предотвращения бегства военнослужащих с поля боя, задержания шпионов, диверсантов и дезертиров, возвращения в части бежавших с поля сражения и отставших военнослужащих. Они создавались во всех вооруженных силах, особенно в критических ситуациях, из наиболее подготовленных бойцов, потому что порой «загрядотрядовцам» приходилось вступать в бой с прорвавшимся противником, прикрывая обошедших их с флангов своих солдат и офицеров при внезапном отступлении. Таким образом, бойцы заград-отрядов не только останавливали и возвращали на фронт отступающих, но и удерживали возникающие тыловые оборонительные рубежи.

Как известно, в соответствии с приказом НКО № 227 в частях, действующих в Красной Армии, по состоянию на 15 октября 1942 года было сформировано 193 заградительных отряда. Из них в частях Сталинградского фронта сформировано – 16 и Донского – 25, а всего 41 отряд, которые подчинялись Особым отделам НКВД армий.

Были заградотряды и чисто армейские. Первым инициативу такого рода проявило военное командование Брянского фронта. Генерал-лейтенант А.И.Еременко 5 сентября 1941 года обратился к Сталину с просьбой создать заградительные отряды в «неустойчивых» дивизиях, где неоднократно имели место случаи оставления боевых позиций без приказа. Через неделю эта практика была распространена на стрелковые дивизии всей Красной Армии.

Заградительными отрядами с начала их формирования (с 1 августа по 15 октября 1942 года) было задержано 140 755 военнослужащих, сбежавших с передовой линии фронта. Из числа задержанных:

– арестовано 3980 человек,

– расстреляно 1189,

– направлено в штрафные роты 2776 человек, в штрафные батальоны 185 человек,

– возвращено в свои части и на пересыльные пункты 131 094 человека.

По Донскому фронту:

– задержано 36 109 человек,

– арестовано 736 человек,

– расстреляно 433 человека,

– направлено в штрафные роты 1056 человек, в штрафные батальоны 33 человека,

– возвращено в свои части и на пересыльные пункты 32 933 человека.

По Сталинградскому фронту:

– задержано 15 649 человек,

– арестовано 244 человека,

– расстреляно 278 человек,

– направлено в штрафные роты 218 человек, в штрафные батальоны 42 человека,

– возвращены в свои части и на пересыльные и пункты 14 833 человека.

Следует отметить, что заградительные отряды в период ожесточенных боев с гитлеровцами на Сталинградском и Донском фронтах сыграли свою положительную роль в деле наведения порядка в частях и предупреждения неорганизованного отхода – бегства с занимаемых ими рубежей, возвращения значительного числа военнослужащих на передовую линию фронта.

Вот несколько примеров.

29 августа 1942 года штаб 29-й стрелковой дивизии 64-й армии Сталинградского фронта был окружен прорвавшимися танками противника. Части дивизии, потеряв управление, в панике отходили в тыл. Действующий за боевыми порядками частей дивизии заградотряд (начальник отряда лейтенант госбезопасности Филатов), приняв решительные меры, приостановил отходящих в беспорядке военнослужащих и возвратил их на ранее занимаемые рубежи обороны.

На другом участке этой дивизии противник пытался прорваться в глубь обороны. Заградотряд вступил в бой и задержал продвижение врага…

13 сентября 1942 года 112-я стрелковая дивизия под давлением противника отошла с занимаемого рубежа. Заградотряд 62-й армии под руководством начальника отряда (лейтенанта госбезопасности Хлыстова) занял оборону на подступах к важной высоте. В течение 4 суток бойцы и командиры отряда отражали атаки автоматчиков противника и нанесли им большие потери. Заградотряд удерживал рубеж до подхода воинских частей.

Отмечались случаи, когда отдельные командиры использовали силы заградотрядов в качестве строевых частей.

Так, заградительный отряд 29-й армии Западного фронта, будучи в оперативном подчинении у командира 246-й стрелковой дивизии, использовался как строевая часть. Принимая участие в одной из атак, отряд из 118 человек личного состава потерял убитыми и ранеными 109 человек, в связи с чем заново формировался.

Как свидетельствуют многие участники войны, заградотряды существовали не везде. По утверждению Маршала Советского Союза Д.Т.Язова, они вообще отсутствовали на ряде фронтов, действовавших на северном и северо-западном направлениях.

Не выдерживают критики и версии, будто заградотряды «караулили» штрафные части. Командир роты 8-го отдельного штрафного батальона 1-го Белорусского фронта полковник в отставке А.В.Пыльцын, воевавший с 1943 года до самой Победы, утверждал:

«За нашим батальоном ни при каких обстоятельствах не было никаких заградотрядов, не применялись и другие устрашающие меры. Просто в этом никогда не возникало такой нужды».

Известный писатель, Герой Советского Союза, армейский разведчик, полковник В.В.Карпов, воевавший в 45-й отдельной штрафной роте на Калининском фронте, также отрицает присутствие заградотрядов за боевыми порядками их части.

Что касается преступников, то к ним применялись самые суровые меры, диктуемые реалиями обстановки. Это касалось дезертиров, перебежчиков, мнимых больных, членовредителей, так называемых «самострелов». Доводилась информация до личного состава, и расстреливали таких преступников перед строем. Но решение о приведении в исполнение этой крайней меры принимал не командир заградотряда, не особист или смершевец, а военный трибунал дивизии (не ниже) или, в отдельных, заранее оговоренных случаях, начальник особого отдела армии.

По рассказам очевидцев – ветеранов военной контрразведки, Абакумов В.С., выезжая для оказания помощи фронтовым управлениям особых отделов, а потом и СМЕРШ, внимательно относился к вопросам заградотрядов. Требовал от руководителей фронтового и армейского звена больше уделять внимания функциям качественной фильтрации заградотрядами появившихся в тылах подозрительных лиц с целью разоблачения возможно проникшей вражеской агентуры.

Это тоже была одна из основных задач заградительных отрядов.

* * *

В битве под Москвой пограничники, задействованные в заградительных отрядах, оказали большую помощь военному командованию. Они сдерживали паникеров, оставляющих свои позиции и пытающихся уйти в глубокий тыл и вообще дезертировать.

Боролись они и с диверсантами-парашютистами, пытающимися дезорганизовать тылы Красной Армии, обескровленные части которой отчаянно сражались на передовой.

Начальник тыла Красной Армии генерал Андрей Васильевич Хрулев высоко оценивал работу военных контрразведчиков по защите фронтового и армейского тыла армии, в том числе и через использование заградотрядов. Это они спасли от диверсий тысячи тонн снарядов и мин, продовольствия и снаряжения на территории Подмосковья.

Обобщенные справки, докладные записки, шифротелеграммы ложились на стол начальнику военной контрразведки – заместителю наркома внутренних дел В.С.Абакумову, в том числе и по работе заградительных отрядов при подходе немцев к Москве. Вот один из многих:

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Об обстановке на фронте в районе

города Тулы и о работе заградительных отрядов особого

отдела НКВД 50-й армии.

2 ноября 1941 г. Совершенно секретно

Заместителю наркома

Внутренних дел Союза ССР

тов. АБАКУМОВУ

По Вашему приказанию выездом на место в гор. Тулу проведенной разведкой через группу оперативного состава и личным выездом на линию обороны гор. Тулы установлено:

Противник в течение дня 29-го октября стремился прорваться в Тулу. В 17 час. 30 мин. 7 танков и до взвода противника вышли на южную опушку леса села Ясная Поляна. Во второй половине дня 29 октября авиация противника в количестве 17 самолетов бомбила линию обороны, занимаемую 290-й стрелковой дивизией…

В результате действий авиации противника основной командный пункт дивизии был уничтожен, запасной командный пункт подготовлен не был. Управление дивизией было потеряно. Командир 290-й стрелковой дивизии к концу дня оставил дивизию и явился к командующему 50-й армии. Дивизия самостоятельно снялась с рубежа и открыла участок обороны.

По дороге на Тулу наблюдалось движение танков и мотопехоты: до 50 танков в районе Житово, Плавск, Щекино, колонны мотопехоты до 100 автомашин и 60 танков в районе Косой горы, у завода Алексин до 75 танков, около двух полков пехоты противника было замечено в движении из Белева в Богданово.

Разведка противника 29 октября к вечеру по шоссе Щекино – Тула в количестве 7 танков приблизилась к гор. Тула на расстояние двух километров от окраины. Для перепроверки этих данных в 23 часа 29 октября я и товарищ Быстров выехали в этом направлении на линию противотанковой обороны, и с командного пункта противотанковой батареи было видно, как противник освещал ракетами подступы к Туле.

Командир противотанковой батареи сообщил, что впереди на расстоянии 200 метров, около взорванного моста, находятся танки противника, по которым они вели огонь, подбив один танк. Огонь был прекращен, так как в этом месте появилась большая группа гражданского населения (надо полагать, немцы принудили местное население строить мост). Перепроверив данные о появлении противника в непосредственной близости к Туле, мы возвратились в особый отдел НКВД, сообщив об этом в штаб армии.

30 октября утром противник перерезал шоссе в 6 километрах от Тулы на Сталиногорск и захватил село Косая Гора.

Противник действует танковыми частями во взаимодействии с наземными войсками при поддержке авиации. Разведывательная группа танков двигалась на Тулу оторванно от мотопехоты, но при сильной поддержке авиации – 7 танков сопровождались 14 бомбардировщиками.

В течение ночи части 50-й армии продолжали частично отходить на новые рубежи обороны. 30 октября 1941 года приказом командования частям армии поставлена задача: удерживать подступы к Туле с юга, юго-запада, прикрывая одновременно Тулу с севера и востока.

Для непосредственного руководства войсками на подступах к Туле созданы Тульский боевой участок под командованием зам. командующего 50-й армией генерал-майора Попова… Штаб армии находится в районе дачи, северо-восточнее дер. Медведка.

Особый отдел 50-й армии в ночь на 30 октября из Тулы переехал в дер. Медведка, оставив в Туле оперативную группу в составе 8 человек во главе с зам. нач. особого отдела тов. Едуновым для руководства заградительными отрядами и работой КРО.

Следует заметить, что в составе 50-й армии находятся части, вышедшие из окружения, по составу малочисленные, с большим недостатком вооружения.

Так: 290-я стр. дивизия, занимая оборону, на 29 октября имела 1800 человек, из них 300 без винтовок. Противотанковых средств (пушек, гранат, бутылок «КС») дивизия не имела.

По борьбе с дезертирами, трусами и паникерами особым отделом НКВД 50-й армии организовано 26 заградительных отрядов в составе 111 человек и 8 патрульных групп в составе 24 человек. Работает группа оперативного состава в гор. Туле на сборном пункте формирования.

По Вашему приказанию 30 октября в районе гор. Тулы заградительная работа была усилена. Непосредственно в районе гор. Тулы выставлено 6 заградительных отрядов. По городу организовано патрулирование оперативным составом.

Дополнительно к группам, из состава роты, создано 2 патруля из оперативного состава особого отдела. Высланы заградительные отряды в гор. Сталиногорск и гор. Винев. По шоссе на гор. Винев (основное движение воинских частей) выставлено 2 заградительных отряда и опер. чекистская группа.

Для связи с особыми отделами и оказания им помощи в борьбе с дезертирами выслано в дивизии 5 оперативных работников.

С 15 по 31 октября заградительными отрядами задержан 2681 человек, из них арестовано 239 человек. В числе арестованных преобладающее большинство дезертиры. В то же время задержан и изобличен ряд немецких шпионов.

Арестованный Крылов Н.Н., военврач 3 ранга 269-го батальона 173-й авиабазы аэродромного обслуживания, уроженец гор. Тулы, на следствии признал, что в плену был завербован под кличкой «ЗЕТ-2» и переброшен к нам с заданием – собирать шпионские сведения по линии авиации.

Арестованный бывший красноармеец минометной роты 3-го батальона 62-го стр. полка Шабалин И.В. на следствии признал, что он в плену был завербован немцами и переброшен с заданием – подготовить красноармейцев для перехода на сторону противника.

Арестованный Иванов М.П., бывший повар полкового хлебозавода 1-го батальона 405-й горно-стрелковой дивизии, оказался завербованным немецкой разведкой. Вербовка была произведена после того, как Иванов рассказал немцам о расположении известных ему частей Красной Армии. Иванов после вербовки был передан в распоряжение штаба разведки танковой дивизии СС и по заданию должен был пробраться в гор. Тулу, изучить на этом пути дороги, проходимые для танков, вернуться и быть проводником при продвижении немецких танков.

Бывший красноармеец Дерышев П.П., уроженец Удмуртской АССР, завербован немцами и переброшен для сбора сведений о воинских частях, расположенных на линии фронта.

Арестованный Проворов Н.И., уроженец Вологодской области, признал, что переброшен немцами с заданием собирать данные о расположении частей Красной Армии на расстоянии 10 км от линии фронта. При возвращении обратно Проворов при встрече с немцами должен был поднять руку с зажатым кулаком и открытым большим пальцем и назвать пароль «Белая ракета».

По постановлениям особых отделов НКВД расстреляно 38 дезертиров.

31 октября 1941 года в гор. Тула была попытка начать грабежи. Особым отделом НКВД 50-й армии из числа грабителей двое публично расстреляны.

Произведенные аресты и расстрелы дезертиров и грабителей дали возможность быстро восстановить порядок в городе.

Начальник 3 отдела управления ОО НКВД СССР

Майор госбезопасности Рогов.

Такие докладные записки, а их приходило каждый день десятками, приходилось обобщать и докладывать своему непосредственному начальнику Л.П.Берии. Это потом, с образованием СМЕРШа, В.С.Абакумов, как зам. наркома обороны, т. е. Сталина, стал напрямую замыкаться на Верховного.

Юхновский эпизод

Во многих исторических источниках о войне описан, уже ставший хрестоматийным в разных вариантах, так называемый «юхновский эпизод», который напугал кремлевскую власть. А дело было так.

5 октября 1941 года в 16 час. 20 мин. из Подольска члену Военного совета Московского военного округа генералу К.Ф.Телегину поступило сообщение: комендант Малоярославского укрепрайона комбриг Елисеев сообщал, что танки противника и его мотопехота на мотоциклах и бронемашинах заняли поселок Юхнов. Прорвались они через Малоярославец и стремительно идут на Подольск. До Москвы от Малоярославца по шоссе менее ста километров. По тому времени это два с половиной часа в пути.

Генерал тут же доложил информацию в Генеральный штаб генералу Шорохину, что «на шоссе к Малоярославцу продолжается отход большого количества населения, групп военных. Медынь горит, но в ней танков противника нет. На дороге Спас-Деменск – Юхнов, Юхнов – Гжатск – танки, в обратную сторону – автомашины. В лесу южнее и юго-западнее Юхнова – скопление танков противника. Улицы Юхнова забиты танками и автомашинами, прикрываются сильным зенитным огнем».

Тут же он приказал командующему ВВС Московского военного округа полковнику Николаю Александровичу Сбытову проверить данные, поступившие от Елисеева. Летчики несколько раз вылетали в район Юхнова. Обследовали местность скрупулезно. К сожалению, информация подтвердилась…

Начальник Генштаба Шапошников в свою очередь доложил Верховному. Через некоторое время Телегину позвонил шустрый и вездесущий Берия и довольно-таки сухо спросил:

– Мне просто интересно, откуда вы получили сведенья, что немцы в Юхнове, кто вам сообщил об этом?

Генерал Телегин рассказал все, как было.

– Слушайте, что вы там принимаете на веру всякую хреновину, чепуха все это. Вы пользуетесь информацией паникеров и провокаторов.

Затем позвонил сам Сталин:

– Товарищ Телегин, это вы сообщили Шапошникову, что танки противника прорвались через Малоярославец?

– Да, я, товарищ Сталин, – спокойно ответил генерал.

– Откуда у вас эти сведенья?

– Мне доложил из Подольска комбриг Елисеев. А я приказал ВВС немедленно послать самолеты и перепроверить информацию. Она, к сожалению, подтвердилась. Дополнительно проверку осуществляю постами ВНОС.

– Это провокация. Прикажите немедленно разыскать этого коменданта, арестовать и передать его в ЧК. А вам, товарищ Телегин, на этом ответственном посту надо быть более серьезным и не доверять всяким сведениям, которые приносит сорока на хвосте, – проворчал вождь, образно закруглив телефонный допрос.

Телегин, весь красный от волнения, словно оглушенный, долго стоял у стола, не понимая, почему высокое начальство не желает верить такой информации.

«Ведь если это правда, – рассуждал генерал, – то это прямая угроза Москве и тем, кто находится в Кремле. Что это за политика страуса, прятать голову под крыло при реальной опасности».

Да, ни Сталину, ни Берия, ни даже простому обывателю не хотелось верить в происходящее. Очевидным же было то, что немцы быстро и близко подошли к столице.

Берия позвонил Виктору Семеновичу.

– Товарищ Абакумов, разберитесь, что там случилось под Юхновом, – он умышленно не сказал, что Юхнов оседлан немцами. – Допросите начальника ВВС МВО полковника Сбытова. Припугните его – нам нужна правда!

Сбытов, получив «приглашение» к начальнику Управления особых отделов, естественно забеспокоился. Ему предстояло прийти на Лубянку в дом № 2 в кабинет самого Абакумова. Получив пропуск, он стал с трепетом подниматься по лестничным маршам «страшного дома», ставшего таким после тридцать седьмого. Его несколько друзей и их родственников проглотило это здание, расположенное в начале Лубянки. Было чего бояться.

Порученец провел полковника в кабинет и тут же по разрешению шефа вышел.

Рослый Абакумов резко встал из-за стола, закрыв своим торсом половину окна, и грозно спросил:

– Откуда вы взяли, что к Юхнову из Малоярославца идут немецкие танки?

– Не идут, они уже там. Это установлено авиационной разведкой и дважды перепроверено моими летчиками, – волнительно ответил командующий.

– Предъявите фотоснимки.

– Летали истребители, на которых нет фотоаппаратов, но на самолетах есть пробоины, полученные от вражеских зениток. Разведка велась с малой высоты, а поэтому летчики отчетливо видели кресты на танках.

– Ваши летчики – трусы и паникеры, такие же, видимо, как и их командующий. Мы такими сведениями не располагаем, хотя получаем их, как и Генштаб, из разных источников, в том числе которым можно довериться. Предлагаю вам признать, что вы введены в заблуждение, что никаких танков противника в Юхнове нет, что летчики допустили преступную безответственность, и вы немедленно с этим разберитесь и сурово их накажите, – рокотал начальник военной контрразведки.

– Этого я сделать не смогу – ошибки никакой нет. Летчики все боевые, проверенные, и за доставленные ими сведенья я ручаюсь, – смело, глядя в глаза Абакумову, ответил Сбытов.

– А чем вы можете подтвердить такую уверенность, какие у вас есть документы?

– Прошу вызвать командира 6-го истребительного авиакорпуса ПВО полковника Климова. Он, вероятно, подтвердит.

Абакумов дал команду, чтобы вызвали Климова, а Сбытова до прибытия подчиненного временно задержали. Он отсиживался в приемной. Когда прибыл Климов, Сбытова снова вызвали в кабинет Абакумова.

– Чем вы можете подтвердить, что летчики не ошиблись, сообщив о занятии Юхнова танками противника? – Виктор Семенович, как-то набычившись, весь красный от волнения – надо было отвечать Берии, – подошел поближе к Климову.

– Я такими данными не располагаю, летали летчики округа, – тихо промолвил командир авиационного корпуса.

– Тогда разрешите вызвать начальника штаба корпуса полковника Комарова с журналом боевых действий? – Сбытов посчитал, что там, наверное, будут соответствующие записи.

Прибывший Комаров заявил Абакумову:

– Товарищ генерал, работу летчиков корпус не учитывает и в журнал боевых действий не заносит.

Абакумов прошел к столу, сел в кресло, покрутил остро заточенный карандаш, снова встал и, заложив руки за широкий офицерский ремень с бронзовой звездой на пряжке, грозно бросил в адрес Сбытова:

– Идите и доложите Военному совету округа, что вас следует освободить от занимаемой должности как не соответствующего ей и судить по законам военного времени. Это вам наше мнение.

На самом же деле первые бомбардировки города Юхнова начались 4 октября 1941 года, а гитлеровские войска ворвались в город уже на следующий день и сразу же создали фильтрационный лагерь под открытым небом около деревни Рыляки на берегу реки Рессы. В Юхнове они уже устроили концлагерь 5 октября.

Правда была не на стороне Сталина, Берии и Абакумова…

Именно в этот период В.Кейтель передал командующему группой армий «Центр», нацеленной на Москву, генерал-фельдмаршалу Ф. фон Боку решение Гитлера о том, что «германское командование будет рассматривать Москву как свою основную цель даже в том случае, если Сталин попытается перенести центр тяжести военных операций в другое место».

Сталин на эту авантюру не пошел и решил дать бой немцам под Москвой.

Московское подполье

Когда многие высокие партийные чиновники ждали команды вождя поскорее эвакуироваться в Куйбышев, они еще не знали решения И.В.Сталина и его близких соратников остаться и сражаться в Москве.

В один из тяжелых октябрьских дней Сталин, принимая с докладом по обстановке в столице наркома внутренних дел Л.П.Берию, спросил его об оперативных мероприятиях в случае вклинивания некоторой части немцев в районы столицы.

На этот вопрос нарком ответил коротко: «Будем сражаться и не дадим им закрепиться. Каждый дом для врага будет дотом или крепостью. Я верю в наши силы и эффективность наших мероприятий».

Какие же это были мероприятия во спасение Москвы?

С началом войны штаб-квартира НКВД СССР во главе с Берией и Меркуловым была перенесена за город и располагалась в районе ВДНХ. Они облюбовали крепкое помещение с подвалами института пожарной охраны НКВД. Именно там находился кабинет всесильного хозяина НКВД в первые месяцы войны. Архивы же ведомства были эвакуированы в Куйбышев.

Берия вызвал начальника 4-го Управления НКВД СССР П.А.Судоплатова.

– Павел Анатольевич, как известно, обстановка тяжелая. Не исключено, что какой-то части немцев удастся прорваться в город. Мы хотим создать в Москве нелегальную резидентуру и группу боевиков. Они развернут здесь нелегальную работу. В городе остаетесь вы, Эйтингон, Дроздов, Мешик, Щорс…

– Как быть с семьями?

– Зайдите к Момулову. Он организует размещение ваших семей в том районе, какой вы посчитаете подходящим для них.

Степан Соломонович Момулов являлся начальником секретариата НКВД СССР, доверенное лицо Берии. Он вызвал его в Москву из Грузии в 1938 году, когда сам возглавил ГУГБ НКВД.

Дело в том, что Москве нечем было обороняться, так как армия попала в окружение в районе Вязьмы, а сибирские и дальневосточные дивизии еще не подошли к столице, хотя операция «Снег», о которой будет сказано ниже, уже начала активно действовать.

* * *

15 октября нарком путей сообщения Л.М.Каганович вызвал начальника Московского метрополитена и приказал: «Метрополитен закрыть. В течение трех часов подготовьте предложения по его уничтожению». В ночь следующего дня начался демонтаж эскалаторов метро…

К концу октября из Москвы было эвакуировано более двух миллионов человек и 80 тысяч вагонов с промышленным оборудованием.

25 октября было объявлено о привлечении на неделю к строительству укреплений всего работоспособного населения Москвы и обязательной мобилизации автотранспорта и строительных механизмов. Откликнулись на призыв руководства страны более половины миллиона гражданских лиц. За этот срок ими было построено противотанковых рубежей общей протяженностью около 1200 километров, вынуты миллионы кубометров земли и поставлены десятки тысяч противотанковых ежей.

Работа закипела и у чекистов.

Москва была поделена на сектора, в которых должны были действовать оперативно-боевые группы. В каждую такую группу входили: командир, радист, подрывник и его помощник, снайпер и два автоматчика.

Нелегальным чекистским резидентурам предлагалось располагаться в подвальных помещениях недостроенных зданий. Входы в них тщательно маскировались. В состав резидентур входили старые большевики, коминтерновцы, сотрудники центрального аппарата НКВД СССР и Управления НКВД по Москве и Московской области.

Интересна реакция на ввод в состав резидентур некоторых членов Коминтерна в будущем болгарского лидера Димитрова. Он заметил: «Бережно расходуйте людей!»

Всего по городу на нелегальное положение было переведено 43 сотрудника центрального аппарата НКВД и 26 из УНКВД по Москве и Московской области.

Главным резидентом-нелегалом, которому поручалось руководить всем московским подпольем, назначили начальника контрразведывательного управления НКВД СССР комиссара госбезопасности 3 ранга Петра Васильевича Федорова. Это был опытнейший оперативник, хорошо знавший столичную агентурную сеть и ее наиболее крупных негласных источников. Но такое назначение таило огромный риск – захват немцами видной фигуры из НКВД СССР дарил нацистам психологическую удачу. Замы Берии предлагали на эту должность П.А.Судоплатова, но нарком не согласился.

Павлу Яковлевичу Мешику, будущему заместителю начальника ГУКР «СМЕРШ», вменялось в обязанность руководить диверсионной работой. Виктору Александровичу Дроздову – дезинформационной.

П.А.Судоплатов вспоминал, что особые надежды Лубянка возлагала на обособленную агентурную группу, в которую входили известный композитор, автор знаменитой песни «Полюшко-поле» Лев Константинович Книппер, немец по происхождению, и его жена, жившие на Гоголевском бульваре. Родная сестра Книппера – Ольга Чехова давно жила в Германии и имела обширные связи в правительственных кругах рейха. По замыслу контрразведки это обстоятельство могло бы способствовать Льву Константиновичу в создании хороших позиций в оккупационной администрации, которые потом можно было бы использовать в индивидуальных актах возмездия по устранению руководителей фашистской Германии, вплоть до самого Гитлера, если бы он появился в захваченной Москве.

В числе ценной агентуры можно назвать таких как «Тиски», «Иван», «Марков» и др. Ансамбль «Свистуна», в состав которого входила женщина-жонглер. Она должна была жонглировать гранатами, закамуфлированными в булавы или поленья, и в случае необходимости бросить их в зал зрителям – фашистам.

Мозговым центром оперативных групп был Михаил Борисович Маклярский, который вел с немцами оперативную игру «Монастырь», позже переросшую в «Курьеры» и «Березина». Это он автор культового фильма «Подвиг разведчика».

Отряду «Три Р» было поручено осуществлять поджоги и взрывы на железнодорожном транспорте, энергомагистралей, складов, общественных зданий и террористические акты над представителями высшего военного командования рейха.

Острые задачи стояли перед оперативными группами «Рыбаки», «Белорусы», «Дальневосточники», «Старики», «Преданные» и другими.

Группа «Лихие», которой руководил агент «Марков» – бывший уголовник-грабитель, была нацелена на проведение терактов против генералитета вермахта.

Сотрудница разведывательного 4-го Управления НКВД СССР А.Камаева-Филоненко, которая под видом активистки баптистской общины координировала использование закамуфлированных взрывных устройств. Ей по особому сигналу поручалось привести в действие мощные фугасы, заранее заложенные в местах возможного появления главарей фашистской Германии и командования вермахта.

Выполнение задания должно было начаться по письменному предписанию за подписью первого заместителя начальника Управления особых отделов НКВД (в дальнейшем «СМЕРШа») Соломона Рафаиловича Мильштейна или по приказу замнаркома НКВД СССР, переданному по телефону.

Заминированы были универмаги, Центральный телеграф, Почтамт, здания военных академий, Дом правительства, Колонный зал Дома союзов, тюрьмы, Большой театр, храм Василия Блаженного, здания ЦК ВКП(б) и Гознака.

В ходе подготовки этих операций было осуществлено минирование 1119 предприятий, заводов и фабрик Москвы и Московской области. Из них только оборонного значения 412 предприятий намечалось полностью сровнять с землей.

В центре города размещались подразделения отдельной мотострелковой бригады особого назначения, так называемый – ОМСБОН. Им нарезались районы предстоящих боевых действий.

Заранее были подготовлены объекты для подрыва. При решении на минирование исходили из того, что противник может обосноваться в конкретном здании для празднования своей победы. Однако каждый случай конкретного минирования оперативниками согласовывался с правительством.

После разгрома немцев под Москвой Государственный Комитет Обороны по предложению руководства НКВД СССР принял решение разминировать все московские городские объекты, а специалистов-подрывников из числа чекистов передать в саперные подразделения и части Красной Армии, взяв у них подписки о неразглашении известных им фактов по готовящемуся подрыву столичных зданий.

Абакумов в Первой Ударной

Было уже за полночь. На столе у Абакумова зазвонил прямой телефон с наркомом. Виктор Семенович резким движением поднял трубку.

– Слушаю, Лаврентий Павлович, – звонко проговорил начальник Управления особых отделов НКВД.

– Зайдытэ, – с грузинским акцентом коротко приказал начальник.

Военный контрразведчик понял, что шеф выбрался из своего «пожарного логова» на ВДНХ и находится на Лубянке.

– Есть.

Руководитель военной контрразведки, только присев по приглашению за приставной стол, тут же услышал: «Я пригласил вас вот по какому вопросу. Недавно сформированная из резервов Ставки Первая Ударная армия воюет в районе Яхромы. Обстановка сложная. Командующий армией Василий Иванович Кузнецов что-то вяло разворачивается, а ведь мы ему дали много того, чего в других армиях нет. Она действует на одном из главных направлений.

Вместе с другими войсками ей надо энергичней, активней гнать врага, буквально сидеть на плечах противника и рубить вытянутые вперед в ходе контратак фашистские лапы. Что вам известно о настроениях командного состава? Информируют ли вас особые отделы фронта и армии по этим вопросам и по результатам боевых действий?»

– Да, товарищ нарком, мы держим руку на пульсе. Армия втягивалась в боевые действия в ходе сосредоточения и доукомплектования. Правда, вновь сформированные соединения и части еще недостаточно сколочены как войсковые организмы и не имели боевого опыта. Укомплектована она где-то более чем на шестьдесят процентов бойцами старших возрастов. Только третья часть личного состава участвовала в боях с гитлеровцами, – стал со знанием сути дела отвечать на заданный вопрос особист.

– Все, что вы говорите, – это общие понятия. Я предлагаю вам лично выехать на место, – недовольно поморщился Берия. – Мне нужны свежие материалы для доклада товарищу Сталину.

– Завтра же буду в армии, – спокойно ответил Абакумов.

– Доложите письменно.

– Есть…

* * *

Рано утром Абакумов выехал в Управление особых отделов Западного фронта, а оттуда прямиком в Первую Ударную армию. С ним был и начальник Управления НКВД по Московской области Михаил Иванович Журавлев. Работать пришлось самому и подчиненным. Так вот родился документ в виде «Докладной записки В.С.Абакумова об обстановке в районе Яхромы».

9 декабря 1941 г. Совершенно секретно

Народному комиссару внутренних дел Союза ССР

тов. Л.БЕРИЯ

По Вашему указанию 9 декабря с.г. я выезжал в район боевых действий Первой Ударной армии и побывал в следующих пунктах, отбитых нашими войсками у противника: Яхрома, Андреевское, Астрецово, Ново-Карцево и Харламово.

Кроме того, побывал на командном пункте Первой Ударной армии в д. Нерощино, где разговаривал о действиях частей армии с командующим армией генерал-лейтенантом Кузнецовым, членом Военного совета бригадным комиссаром Колесниковым и начальником штаба армии генерал-майором Захватаевым.

Под давлением наших частей противник поспешно отходит, бросая и уничтожая большое количество вооружения, боеприпасов и автотранспорта.

Весь путь отступления противника усеян сожженными и взорванными им самим танками, автомашинами и другим военным имуществом. Особенно много этого имущества в Яхроме и в д. Астрецово, Ново-Карцево, Доронино и Харламово, а также в лесах между деревнями Астрено – Ново-Карцево и Ново-Карцево – Доронино.

Всего противником оставлено приведенных им в негодность более 100 танков, свыше 25 бронемашин, несколько десятков орудий и несколько сот автомашин.

Из разговоров местных жителей и опросов военнопленных видно, что противник, отступая, уничтожал материальную часть в связи с тем, что не запускались моторы. Моторы не заводились потому, что у противника было мало горючего для их прогревания в морозы. Кроме того, горючее оказалось низкого качества и запускать этим горючим охлажденные моторы в сильные морозы у немцев не было возможности. Проведенным АБТ (автобронетанковым. – Авт.) войск армии испытанием установлено, что этим горючим охлажденные моторы наших танков также не запускались.

Сбор трофейного имущества почти не производится. Годная материальная часть не отобрана и не убрана с поля боя. Первая Ударная армия сделать все это своими силами не в состоянии из-за отсутствия технических средств. В армии имеется всего лишь один тягач «Ворошиловец», который в состоянии транспортировать средние и тяжелые танки.

Необходимо отметить, что при наличии больших потерь, которые противник несет на этом участке, материальных средств, потери его в людском составе незначительны. В населенных пунктах, где мы были, убитые немцы насчитываются десятками. Это происходит в результате того, что наши части не энергично преследуют противника, не «сидят на его плечах», что дает ему возможность выводить из-под удара свою живую силу.

Как заявил мне командующий армией тов. Кузнецов, противника мы выталкиваем, а не уничтожаем. Одной из причин такого положения члены Военного совета армии тов. Кузнецов и тов. Колесников считают слабые темпы наступления частей 30-й армии, действующей на их правом фланге и не дающей противнику почувствовать сильный фланговый удар.

Быстрое продвижение частей Первой армии тормозится еще плохой организацией службы тыла. Имеют место случаи, когда бойцы в течение 5–6 суток не получают горячей пищи. Как заявил командир 50-сб (стрелкового батальона. – Авт.) подполковник Рябов, комиссар бригады старший батальонный комиссар Назаров и начальник штаба майор Субботин бойцам бригады в течение 5–6 дней выдавали только сухари; хлеб и горячая пища не выдавались. До этого в течение 4 дней выдавали только по 300–400 гр. хлеба.

Вследствие затруднений с доставкой питания 2-й и 3-й батальоны этой бригады вовсе не получили пищи. В течение 12 дней бойцы бригады вовсе не получали махорку и спецпаек.

18-й лыжный батальон 25 ноября в течение суток совершенно не получал пищу. То же самое имело место в 17-м лыжном батальоне 26 ноября.

Кроме того, что плохо организована служба тыла, задержка доставки продовольствия происходит и в связи с тем, что армия не обеспечена в достаточном количестве транспортом. 71-я стрелковая бригада из положенных по штату 162 автомашин имеет 20, 56-я стр. бригада из 107 положенных по штату имеет 33 автомашины, 55-я стр. бригада из 167 автомашин имеет 95, 50-я бригада из 163 автомашин имеет 97. Аналогичное положение с транспортом и в других бригадах.

В связи с недостатком автотранспорта и учитывая энергичное продвижение наших войск, в ближайшие дни может ухудшиться снабжение боеприпасами.

В дер. Степаново немцы при уходе сожгли 10 красноармейцев, попавших к ним плен. В д. Харламово попавший в плен красноармеец подвергся жестоким пыткам, а затем был сожжен. По рассказам местных жителей, в д. Степаново противник сжег и своих раненых солдат, которых не успел вывезти при отступлении.

Оставленные немцами населенные пункты Яхрома, Андреевское, Астрецово, Ново-Карцево и Харламово разграблены и разрушены. Все носильные вещи у местных жителей немцы отобрали, скот и пищу уничтожили.

При отступлении немцев население очищенных от противника пунктов, в особенности рабочие и работницы текстильной фабрики в Яхроме, оказались в крайне тяжелом положении: они не имеют питания, одежды и жилья. В разговоре с работницами текстильной фабрики в Яхроме Лариной, Симоновой, Сухановой и другими, последние выказывают свое возмущение тем, что, несмотря на то что немцев из Яхромы выбили уже два дня тому назад, никого из местных властей нет. И действительно, как мы установили, до сих пор в Яхроме и других населенных пунктах, отбитых у противника, никого из представителей местных органов власти нет. Восстановлением порядка в этих пунктах совершенно никто не занимается. Трупы немцев, находящиеся на улицах города Яхромы, никто не убирает. Проверка населения, проживавшего в пунктах и находившегося в руках противника, никем не производится. Население этих пунктов имеет возможность свободно продвигаться как вдоль фронта, так и в глубь нашей страны.

В боях с врагом части Первой армии показали себя достаточно устойчивыми. Имеются единичные случаи дезертирства и членовредительства (дезертировало 10 человек, членовредителей – 30). За время боев был только один случай перехода на сторону противника 4 бойцов 37-й стрелковой бригады, трое из них при занятии нашими войсками д. Степаново были задержаны и расстреляны перед строем.

С начала наступления частей Первой Ударной армии с 28 ноября по 6 декабря имеется людских потерь около 4500 человек, из них раненых 3895 человек и обмороженных 137 человек.

Начальнику УНКВД Московской области тов. Журавлеву мною предложено обеспечить чекистско-милицейским составом населенные пункты, отбитые у противника, с целью быстрейшего наведения порядка.

АБАКУМОВ.

* * *

В ходе битвы за Москву начальнику Управления особых отделов НКВД СССР приходилось мотаться по фронтам, в буквальном смысле истекающим кровью. Советская Россия под Москвой находилась на волоске от гибели. Вот почему Сталин как мудрый человек при относительно полном доверии и уважительном отношении к своему земляку Берии, к которому в знак особых отношений обращался по имени – Лаврентий, особенно в начале войны, старался перепроверять информацию о состоянии дел на фронтах, армиях и дивизиях через другие источники.

Воевала ведь на передовой армия. А кто же ближе был к ней на фронте? Конечно, военные контрразведчики. Вот почему Сталин все чаще и чаще обращался для всякого рода перепроверок важной военной информации к услугам руководителя управления особых отделов НКВД комиссара госбезопасности 3 ранга Виктора Семеновича Абакумова. Этого не мог не видеть и не почувствовать шеф последнего – Лаврентий Берия. Верховный понимал, что в условиях войны военная контрразведка должна органически быть впрессована в вооруженные силы страны. Не случайно скоро особые отделы НКВД СССР превратились в управления военной контрразведкой СМЕРШ НКО СССР. Получается, что Сталин стал больше доверять Абакумову и его хлопотному хозяйству. Наверное, уже тогда вождь уловил в поведении своего горского паладина что-то похожее на неприкосновенность и попытки претендовать на второе лицо в государстве. Мнительный с возрастом Сталин всячески одергивал тех, кто претендовал на самый высокий пост в большой политике.

Непрошеные «гости»

Москва была и оставалась на протяжении всей войны прифронтовым городом в смысле атак непрошеных гостей – разведчиков, диверсантов и террористов. Как магнитом, их тянула наша столица. Не случайно – здесь сосредотачивались основные узлы управления защитой Москвы и в целом планирования военных операций на фронтах с протяженностью в тысячи километров от мурманских сопок и до одесских лиманов.

Политическое и военное руководство гитлеровской Германии и ее спецслужбы в обеспечение успехов плана «Барбароссы» заблаговременно приступили к масштабной подготовке разведывательных и диверсионных акций против всех объектов, входящих в военную инфраструктуру, включая места дислокации частей, штабов, самолетных парков, арсеналов и другого складского хозяйства.

С весны 1941 года началась массовая подготовка диверсионной агентуры в разведывательных школах близ Кенигсберга, Вены, Бреслау, Берлина и др. местах. Еще до начала войны началась заброска диверсантов. Массовая заброска такой агентуры началась в ночь с 21 на 22 июня как через линию границы, так и по воздуху.

Известно, что уже перед самой войной Красная Армия столкнулась с «работой» гитлеровских диверсантов. Примером могут служить такие случаи. Так, в момент артиллерийской подготовки противника в Бресте на железнодорожной станции внезапно погас свет и вышел из строя водопровод, в Кобрине произошла авария на электростанции, а проводная связь войск со штабом Западного особого военного округа прекратилась. На линии были вырезаны десятки метров проволоки.

Надо прямо сказать, заброска вражеской агентуры проходила почти беспрепятственно, так как Генеральный штаб Красной Армии запретил несение погранзаставами службы в усиленном режиме. Беспрепятственное вторжение в воздушное пространство проходило без проблем, так как военно-политическое руководство страны запретило обстрел или принудительную посадку немецких самолетов, вторгающихся в наше воздушное пространство, предлагая вместо этого составлять акты о нарушении границы. Их было составлено столько, как когда-то китайских «предупреждений».

С 15 по 18 октября 1941 года на участке Можайского укрепленного района было задержано 23 064 красноармейца. Они поодиночке и группами отходили от линии фронта в тыл и не имели при себе необходимых документов. Все задержанные были направлены в пункты сбора при заградительных отрядах, где проходили проверку сотрудниками особых отделов, а затем следовали в пункты формирования воинских частей или в распоряжение военных комендатур.

Трудность проверки усугублялась тем, что у красноармейцев и младших командиров на фронте отсутствовали документы, удостоверяющие личность. Именно по этой причине особистам было крайне сложно на месте разоблачить вражескую агентуру. И разведка противника пользовалась этим каналом проникновения в тыл наших войск. Исправил ситуацию приказ НКО № 330 от 7 октября 1941 года о введении красноармейских книжек. Но реализовывался приказ до конца 1942 года из-за целого ряда объективных причин, как поясняла интендантская служба Красной Армии.

Как писал участник войны, оперативник СМЕРША, полковник Борис Сыромятников, перед забрасываемой диверсионной агентурой ставилась задача стратегического масштаба – отрезать серией диверсионных актов войска западных военных округов от основной территории страны, тем самым воспрепятствовать поступлению на фронт личного состава, техники, боеприпасов, продовольствия и эвакуации с фронта раненых.

Так, задержанные 17 июня на участке 86-го погранотряда Белорусского погранокруга нарушители границы Станкевич, Точеловский, Якимчиц, Гальчинский, Зелинский и Волосевич показали, что окончили школу агентов-диверсантов в местечке Ламсдорф близ Берлина, где, кроме них, обучалось еще 50 человек.

По окончании учебы они были переброшены к границе СССР и получили задание скрытно перейти границу и провести диверсионные акты на следующих стратегических пунктах: диверсантам Волосевичу и Зелинскому дано задание взорвать железнодорожное полотно на перегоне Столбцы – Барановичи; Станкевичу и Гальчинскому – взорвать железнодорожное полотно на перегоне Лида – Молодечно; Точеловскому – провести такие же диверсионные акты в районе ст. Лунинец.

Для выполнения задания они были снабжены поддельными документами, оружием, необходимым количеством взрывчатки, бикфордовым шнуром и взрывателями…

Таких групп в ходе войны было выловлено особистами-смершевцами огромное количество. Надо отметить, что с началом войны на нашей территории оказались не только группы диверсантов от двух до шести человек, но и целое диверсионное соединение фашистской Германии «Бранденбург-800», что явилось тогда полной неожиданностью для советских органов военной контрразведки и нашего командования. Это была новая практика подрывных действий, не имевшая аналогов в истории войн.

Первые серьезные успехи в борьбе с диверсантами были достигнуты лишь в ноябре – декабре 41-го года, особенно в зоне развернувшейся Московской битвы.

Вот один из эпизодов этой борьбы.

На одном из участков действий 30-й армии Калининского фронта перешли на нашу сторону и явились с повинной бывший командир взвода 301-го стрелкового полка 48-й стрелковой дивизии Заливин И.П. и бывший командир роты 784-го стрелкового полка 227-й стрелковой дивизии Шульский Г.Н.

Оба эти бывшие командиры заявили, что являются агентами германской военной разведки, и сдали: два револьвера системы «Наган», две жестяные банки с магнием, 18 шашек взрывчатого вещества, спрятанных в двух противогазных коробках, 6 взрывателей, 4 м бикфордова шнура, 15 тысяч рублей советскими знаками, фиктивные паспорта, удостоверения об освобождении от военной службы по болезни, воинские книжки и командировочные предписания.

Заливин и Шульский на допросе показали, что, находясь в плену у немцев, они, в числе других отобранных военнопленных, прошли срочные курсы обучения в Яблуневской школе близ Люблина по подготовке диверсантов и были переброшены в район городов Клин и Солнечногорск с заданием взрывать железнодорожные мосты и линии, склады и предприятия, поджигать на полях хлеб, разрушать телефонную и телеграфную связь и осуществлять террористические акты над работниками НКВД, вычисляя их по синим тульям на фуражках…

Интересно, что это осиное гнездо – Яблуневскую школу – уничтожили советские диверсанты, заброшенные в Польшу в 1944 году в составе разведывательно-диверсионной группы под руководством сотрудника 4-го отдела НКГБ УССР майора Александра Пантелеймоновича Святогорова, действовавшего под псевдонимом «майора Зорича».

* * *

Общеизвестно, что победа советского народа в годы Великой Отечественной войны, и в частности под Москвой, слагалась не только из героических подвигов на полях сражений, на заводах и фабриках в тылу, но и на фронтах «незримого противоборства». Порой именно успехом или неуспехом на невидимых полях сражений определялась победа в той или иной стратегической операции на фронтах минувшей войны.

Наряду с традиционными боевыми действиями на суше, на море и в воздухе разыгрывались настоящие битвы в радиоэфире. Именно в битве под Москвой родились и потом совершенствовались радиоигры с противником по обезглавливанию его «непрошеных гостей» и организации дезинформации гитлеровских спецслужб и военного командования – вермахта относительно планов Красной Армии.

При помощи радиоигр советской военной контрразведке удалось решить сразу несколько задач. Это прежде всего – эффективно дезинформировать германскую разведку, оказывая тем самым большую помощь командованию Красной Армии на полях сражений; перехватывать каналы связи разведки противника со своей агентурой, заброшенной в советский тыл, и тем самым парализовывать подрывную деятельность его агентуры в прифронтовой полосе и глубоком тылу; вызывать на нашу территорию агентов Абвера и СД с последующей нейтрализацией или перевербовкой; «подставлять» германской разведке наших агентов под видом содержателей явочных квартир или других лиц; внедрять своих агентов непосредственно в разведорганы противника, в том числе в школы по подготовке разведчиков-диверсантов и радистов; своевременно выявлять действующие в советском тылу резидентуры врага, созданные как в довоенный период, так и в годы войны; создавать необходимые условия для проведения контрразведывательной работы в выгодном для советской разведки направлении и др.

Радиовойнами с весны 1942 года занимались исключительно два подразделения в НКВД: 4-е Управление под руководством П.А.Судоплатова и 1-й (немецкий) отдел 2-го Управления, возглавляемого П.П.Тимофеевым, в составе которого функционировало специальное отделение по радиоиграм. Его начальником был Н.М.Ендаков.

С образованием ГУКР СМЕРШ НКО СССР все радиоигры, за исключением «Монастырь» и связанных с нею «Курьеры» и «Березино», были переданы по указанию Сталина в руки военной контрразведки и ее руководителя В.С.Абакумова.

Первой глубокой по содержанию и широкой по масштабам работой по противодействию спецслужбам противника в годы войны явилась книга сотрудника СМЕРШа Дмитрия Петровича Тарасова – «Большая игра СМЕРШа». Полковник Тарасов лично участвовал в лучших операциях военной контрразведки, очистивших наш тыл от немецкой агентуры, и в непревзойденных радиоиграх по стратегической дезинформации противника. Кстати, дезинформация такого уровня всегда проводилась совместно с командованием и с санкции высокого руководства Генерального штаба Красной Армии.

Только с мая 1942 года по май 1943 года военные контрразведчики захватили 243 немецкие агентурные радиостанции и 80 из них использовали в радиоиграх, дезинформируя противника. Главная роль в успехах радиосражений принадлежала руководителю Управления особых отделов НКВД СССР, а потом легендарного СМЕРШа Виктору Семеновичу Абакумову. Именно он пошел против существовавшего тогда уголовного законодательства, трактовавшего, что согласие советского человека на сотрудничество с иностранной разведкой есть законченный состав преступления, трактуемый изменой Родине.

По этому острому во время войны вопросу он не убоялся доложить Сталину. Верховный согласился с доводами военного контрразведчика. После этого Абакумов часто освобождал явившихся с повинной немецких агентов от уголовной ответственности, что резко поднимало эффективность борьбы с Абвером.

Подобные действия Виктора Семеновича безумно раздражали его шефа Лаврентия Берию и других «сверхбдительных» товарищей, которые неоднократно направляли в ГКО жалобы на начальника Управления особых отделов НКВД СССР, а потом СМЕРШа, проявляющего «либерализм к предателям и вражеским агентам».

Однако в этом оперативном вопросе Абакумов, можно без натяжки с высоты сегодняшних дней отметить, намного опередил время. Только в 1960 году Верховный Совет СССР принял дополнение к статье 1 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления: «Не подлежит уголовной ответственности гражданин, завербованный иностранной разведкой, если он во исполнение преступного задания никаких действий не совершал и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».

Невидимая война

Степень участия подразделений военной контрразведки СМЕРШ в годы войны так велика, так масштабна, так всеохватна, что описать подвиги моих старших коллег даже в десятках и сотнях книг было бы не по силам всей сейчас пишущей братии. А сколько материалов, до сих пор не рассекреченных, – тома! Они ждут своего часа! А сколько тайн унесли с собой в могилы павшие на поле боя и в ходе репрессий наши коллеги…

– Да, специфика работы спецслужб и привычка к секретности, – говорил мэтр «радиоигр» и участник многих лучших операций военной контрразведки Дмитрий Петрович Тарасов, – несовместимы с полной гласностью. Поэтому неудивительно, что ветераны СМЕРШа неохотно дают интервью.

«Смерть шпионам!» – в годы военного лихолетья военным контрразведчикам удалось воплотить в жизнь этот лозунг, уничтожив или нейтрализовав практически всю агентуру противника.

«Количественные и качественные показатели работы СМЕРШа даже после самой их тщательной партийно-прокурорской ревизии на предмет соответствия истине и закону, – писал доктор юридических наук А.Г. Шаваев, – остались непревзойденными ни одной из спецслужб времен Второй мировой войны: 43 477 разоблаченных агентов противника, 183 радиоигры…»

Советскими военачальниками Великой Отечественной войны при подсказке и непременной цензуре партийных органов сочинено немало воспоминаний, где с восхищением говорится о математически четкой, прецизионной и слаженной деятельности Генерального штаба как высшего органа управления войсками.

Но нигде не упоминается о том, что на протяжении войны 646 сотрудников центрального аппарата Главного управления контрразведки СМЕРШ не менее четко, чем Генштаб, круглосуточно, скрупулезно и кропотливо обеспечивали безупречное управление организаторской деятельностью и функционирование управлений военной контрразведки фронтов и отделов военных округов. Они вели тщательный анализ оперативной обстановки, выявляя тенденции ее развития, определяли текущие и перспективные задачи военной контрразведки в спектре задач, поставленных Ставкой перед обслуживаемыми войсками. Разрабатывали директивы по организации работы по линиям и направлениям контрразведки (чего стоит одна только «Инструкция по организации и проведению радиоигр с противником»!), отрабатывали меры по координации и взаимодействию с тем же Генштабом, осуществляли контроль за соблюдением социалистической законности…

Как писали газеты, «переиграть» сотрудников СМЕРШа удалось лишь Джеймсу Бонду, да и то только в кино. В реальности же его коллегам из разведывательных служб Третьего рейха пришлось признать собственное поражение, сдаться на милость победителей и отправиться в сибирские лагеря или бежать на Запад, заразив его страхом перед советской военной контрразведкой.

И еще много лет после окончания страшной войны и расформирования СМЕРШа в 1946 году само это хлесткое, как выстрел, слово наводило ужас на врагов. Кстати, тот же Джеймс Бонд продолжал бороться со «смершевцами» до начала семидесятых!

Мой старший коллега, участник минувших битв на незримом фронте и автор книги «Трагедия СМЕРШа» Борис Сыромятников в откровениях писал, что в годы Великой Отечественной войны легендарный СМЕРШ завоевал право считаться самой заслуженной и эффективной контрразведкой в истории, разгромив спецслужбы гитлеровской Германии – Абвер и РСХА.

* * *

За годы войны военными чекистами было обезврежено более 30 тысяч шпионов, около 3,5 тысячи диверсантов и свыше 6 тысяч террористов. Эти цифры выверены через архивы и подтверждены руководителями военной контрразведки разных времен.

О некоторых конкретных эпизодах этой борьбы в системе СМЕРШа, руководимого В.С.Абакумовым, и пойдет речь в этой главе. Любая армия в войне боится двух вещей – слепоты о состоянии войск противника и предательства с осведомленностью о своих планах. С учетом того, что в первые месяцы войны в плен к немцам попало большое количество наших солдат и офицеров, фашистские спецслужбы располагали широкой вербовочной базой в концлагерях.

Все подобранные для вербовки кандидаты разбивались на две группы: боевую и политическую. В первую – боевую группу – набирались лица из уголовного элемента, обиженные советской властью, судимые за различные уголовные преступления, люди с ограниченным общекультурным кругозором, не имеющие достаточного образования и прочие. Для второй – политической группы – подыскивались кандидаты из репрессированных Советской властью. В первую очередь немцев интересовали лица, имеющие неполное среднее и высшее образование, с большим кругозором, хорошо знающие военные объекты СССР. Привечали представители спецслужб также имеющих широкие связи среди лиц, подвергшихся репрессиям после революции и особенно в тридцатые годы, в силу этого отрицательно настроенных к советской власти.

С советскими военнопленными, попавшими в концлагеря, обращались, как со скотом. Их мучили голодом и холодом, издевательствами и другими тяготами плена. Поэтому нередко такие люди соглашались на вербовку в национальные легионы и на службу в немецкой разведке. Соглашались наши люди только с одной целью – вырваться из ада. А дальше прийти с повинной в правоохранительные органы и с оружием в руках сражаться с ненавистным врагом Отечества.

И действительно, даже в первые годы войны, не говоря о последних, много вражеской агентуры, перешедшей через линию фронта, искали военных контрразведчиков – особистов, чтобы рассказать о своем горе и грехе и обрести пути его искупления.

Это косвенно подтвердил, находясь у нас в плену, заместитель главы Абвера адмирала Канариса, генерал-лейтенант Пикенброк. На одном из допросов на Лубянке он заявил:

«…Россия – самая тяжелая страна для внедрения агентов вражеской разведки… После вторжения германских войск на территорию СССР мы приступили к подбору агентов из числа военнопленных. Но трудно было распознать, имеют ли они действительно желание работать в качестве агентов или намеревались таким путем вернуться в ряды Красной Армии… Многие агенты после переброски в тыл советских войск никаких донесений нам не присылали».

В литературе на эту тему подтверждается, что в первой половине 1942 года каждый третий германский агент после перехода линии фронта спешил добровольно сдаться представителям советских властей. Вскоре немцы вскрыли причины этой «болезни» и создали условия по предварительной компрометации агентов накануне переброски их за линию фронта. Их заставляли писать расписки о желании бороться с большевизмом, заниматься слежкой и провокациями против других военнопленных, участвовать в карательных операциях против партизан и прочее.

Армейские чекисты, почувствовав изменения в подходе руководителей подразделений Абвера и РСХА к своей агентуре, стали тоже перестраиваться и увереннее проводить острые контрразведывательные операции. Они начали смелее обращаться с агентурой, добровольно явившейся с повинной. При этом, как уже отмечалось, органы военной контрразведки добились правовой возможности освобождать таких лиц от ответственности за шпионаж. Шире применялась перевербовка немецких агентов и внедрение их в разведорганы противника. Особое место в оперативной работе армейских чекистов заняли радиоигры, решавшие задачи по оказанию помощи Красной Армии на полях невиданных сражений путем систематической передачи врагу военной как тактической, так и стратегической дезинформации.

По указанию В.С.Абакумова руководству 3-го отдела ГУКР СМЕРШ было поручено разработать «Инструкцию по организации и проведению радиоигр с противником». Она была подготовлена и выпущена летом 1943 года, как раз накануне Курской битвы. Она во многом стала подспорьем для оперсостава, занимающегося этими острыми мероприятиями.

Надо отметить, что с весны 1943 года все радиоигры, кроме игр «Монастырь» и вытекающих из нее «Курьеры» и «Березино», оставленных за 4-м Управлением НКВД, возглавляемым генерал-лейтенантом П.А.Судоплатовым, были переданы в ведение 3-го отдела ГУКР СМЕРШ. Это подразделение возглавлял Владимир Яковлевич Барышников – высокий профессионал и уравновешенный человек. Большую помощь ему оказывали асы борьбы с врагом в эфире: Д.Тарасов, Г.Григоренко, И.Лебедев, С.Елина, В.Фролов и другие.

Продвижение стратегической дезинформации в немецкие разведцентры сотрудники 3-го отдела ГУКР СМЕРШ осуществляли в тесном контакте с руководством Генерального штаба РККА в лице А.М.Василевского, А.И.Антонова, С.М.Штеменко, а также начальника Разведупра Красной Армии Ф.Ф.Кузнецова.

Передача в эфир военной дезинформации проводилась только после утверждения Генштабом текстов радиограмм, подготовленных контрразведчиками с учетом почерка каждого агента и легенды о его разведывательных возможностях.

* * *

Первыми дуэлями в эфире наших военных контрразведчиков с Абвером были «Ястреб» и «Львов», начатые еще весной 1942 года. Они являлись начальными робкими шагами в организации контактов армейских чекистов через свою агентуру с разрастающимися разведцентрами, школами и курсами опытных спецслужб противника.

А потом, выражаясь спортивным языком, мяч в игре двух спецслужб все чаще стал появляться у ворот противника. Все ярче возникали, как фейерверк на мрачном небосводе войны, разноцветные по исполнению гроздья советских радиоигр. За время войны сотрудниками СМЕРШа их было проведено около двухсот. В золотые страницы истории военной контрразведки наши отцы и деды вписали такие блестяще проведенные оперативные разработки и комбинации, как «Опыт», «Салават», «Пешеходы», «Двина», «Семен», «Друзья», «Кафедра», «Связисты», «Сапожники», «Михайлов», «Борисов», «Развод», «Контролеры», «Загадка», «Дуэт», «Фисгармония», «Подрывники», «Лесники», «Десант», «Уголовники», «Туман», «Филиал», «Янус», «Разгром», «Тростники», «Трезуб», «Антенна», «Волна», «Коммерсанты», «Странники», «Туристы», «Костры», «Братья», «Приятели», «Бега», «Дуэль» и многие другие.

В этих дуэлях смершевцы выстояли, достойно, не сгибаясь, вынесли тяжесть борьбы с зубрами тайных операций врага, наверное, понимая, что, сгибаясь под ношей, ты только увеличиваешь ее тяжесть через удлинение рычага.

Архивы, как отечественные, так и противника, свидетельства военных контрразведчиков подтверждают, что в ходе Великой Отечественной войны органы безопасности СССР и прежде всего армейские контрразведчики, руководимые генералом Абакумовым, одержали убедительную победу над опытным и коварным противником в лице Абвера и Главного управления имперской безопасности (РСХА). А ведь во главе них стояли зубры разведки и контрразведки: Канарис, Гиммлер, Гейдрих, Кальтенбруннер и Шелленберг и другие.

* * *

Как известно, агентуре, действовавшей в прифронтовой полосе, спецслужбы противника ставили сравнительно узкие задачи, требуя их быстрого выполнения: перешли линию, собрали информацию и вернулись для доклада. Те, кого забрасывали поглубже с радиостанциями, практически выполняли те же задачи, только с временной растяжкой и с использованием курьеров для доставки шпионской экипировки воздушным путем.

Это произошло в ночь с 8 на 9 мая 1943 года, как раз перед битвой на Курской дуге. В районе деревни Ключи, около станции Касторное Курской области, с самолета были выброшены три агента-парашютиста. После приземления они с рацией добрались до Курска, нашли воинскую часть и, выйдя на сотрудника военной контрразведки, признались, что являются агентами Абвера и решили прийти с повинной и покаяться…

Дежурный по УКР СМЕРШ Центрального фронта доложил своему начальнику информацию, полученную из Курска.

– Товарищ генерал, звонили из Курска, там пришли с повинной трое немецких агентов. С ними сейчас ведут беседу наши коллеги, – торопливо сообщал важную новость дежурный офицер.

– Передайте «нашим коллегам», – ухмыльнулся Александр Анатольевич, – чтобы как можно скорее их доставили к нам.

– Есть, товарищ генерал, – последовал ответ.

Через некоторое время в кабинете генерал-майора Вадиса поочередно побывали все трое посланцев с неба. Со слов подследственных их задание состояло в выяснении мест сосредоточения советских войск и боевой техники в районах Касторное, Щигры, Курск, Льгов, сборе первичных установочных данных на командиров воинских частей, установлении состояния транспортных путей и мостов. Особый интерес они должны были проявить к грузопотоку по железнодорожному полотну и грунтовым дорогам в сторону Курска.

При себе агенты имели портативную коротковолновую радиостанцию, 120 000 рублей, топографические карты районов действия группы и фиктивные документы офицеров Красной Армии.

Генерал Вадис А.А. доложил в Москву шифровкой:

Начальнику ГУКР СМЕРШ НКО СССР

генерал-лейтенанту

тов. Абакумову В.С.

УКР СМЕРШ Центрального фронта арестованы три агента-парашютиста в форме офицеров Красной Армии, сброшенные с самолета в районе Касторное Курской области в ночь с 8 на 9 мая с.г. и пришедшие с повинной в органы госбезопасности.

У задержанных изъяты: радиостанция, крупная сумма денег в рублях (120 000), шифры, коды, топографическая карта и оружие.

Есть все основания для проведения радиоигры с противником.

Жду Ваших указаний.

Начальник УКР СМЕРШ Центрального фронта

генерал-майор Вадис А.А.

Указания не заставили долго ждать – санкция вскоре была получена. Так родилась радиоигра на Центральном фронте под кодовым названием «Опыт». Передача велась от имени трех агентов германской разведки: радиста «Шадрина», разведчиков «Юденича» и «Сурикова».

Как писал об этих событиях участник многих радиоигр полковник в отставке Дмитрий Тарасов, соратник легендарного начальника 3-го отдела, руководимого подполковником В.Я.Барышниковым:

«Район действия агентов представлял для советской стороны исключительно важное значение, так как по указанию Генерального штаба ранее по десяти радиоточкам, работавшим под контролем советской разведки в близлежащих пунктах, немецкой разведке была передана дезинформация, имевшая целью скрыть готовившееся наступление советских войск на Курской дуге.

Задача радиоигры «Опыт» поэтому была очень ответственной. Она заключалась в том, чтобы агенты, выброшенные непосредственно в район Курской дуги, подтвердили правильность переданных по другим рациям дезинформационных данных. С этой целью в разведывательный орган противника, через каждых два-три дня, по указанию Генерального штаба Красной Армии, передавались радиограммы, содержащие выгодную для нашей армии информацию».

Дезинформация по каналу радиоигры утверждалась заместителем начальника Генштаба генерал-полковником А.И.Антоновым и начальником оперативного управления Генштаба генерал-лейтенантом С.М.Штеменко. За неполный месяц противнику сотрудники СМЕРШа передали все, что Генштаб считал целесообразным передать. А дальше возник вопрос: в каком направлении вести игру дальше? Вмешался Абакумов, предложивший немного снизить активность выхода в эфир, подождать, чтобы выяснить, как немцами «переварится» большой ком информации, и узнать их реакцию, а потом создать условия для вызова на нашу территорию курьеров.

И вот вскоре пришла успокоительная радиограмма:

«Павлу. Нам желательны сведения о сосредоточении советских войск, особенно артиллерии, в районе западнее Новосиля. Центр».

– Значит, клюнул Абвер, поверил нам, – улыбнулся Александр Анатольевич Вадис после срочного доклада ему начальником отдела немецкой шифровки. – Думаю, надо срочно выводить из игры «Юденича» и «Сурикова». Радиста следует оставить «сиротой». Это позволит еще кое-кого вытащить из-за линии фронта.

– Решение есть, товарищ генерал, – ответил начальник отдела. – Так как радист «Шадрин», кстати, он перевербован под псевдонимом «Николаев», находится в 150 километрах от Новосиля, он для сбора сведений по заданию «отправит» своих подельников, которые могут и не вернуться.

– Что ж, рациональное зерно есть, – хмыкнул генерал. – Действуйте в этом ключе.

На следующий день в эфир полетел ответ из органа советской контрразведки:

«Центру. Новосиля в нашем районе нет. Он находится за сто пятьдесят км. На разведку ушли напарники. Я остался на месте. До их возвращения буду сообщать только метеосводки. Павел».

Как и было условлено, «Николаев» в начале августа передал, что его друзья не вернулись, что он один и есть проблемы в пропитании, батареях для рации и деньгах.

Противник 4 августа 1943 года радировал:

«Павлу. Понимаем ваше положение. Помощь пришлем. Срок и место встречи укажем дополнительно. Почему молчите о передвижении войск и о важных военных событиях в вашем районе? Ждем срочных сведений. Центр».

Ему радиоточка «Опыт» ответила:

«Центру. Наши люди до сих пор не вернулись, ходил их разыскивать, но безрезультатно. Работать одному трудно. Денег нет. Живу плохо. Жду от вас совета и помощи. Павел».

7 августа от немцев пришла радиограмма такого содержания:

«Павлу. Вам срочно готовим курьера. Придет по последнему адресу, а пока давайте военные сводки, надеемся на активизацию работы. Центр».

Свое слово немецкая спецслужба сдержала. Через двое суток на явочной квартире военные контрразведчики арестовали матерого агента-связника – некого Подкопытова, выпускника Борисовской разведшколы, у которого имелся трехмесячный опыт работы в тылу Красной Армии.

В задачу Подкопытова входило – передать радисту 96 000 рублей, фиктивные документы, батареи для рации, продовольствие и остаться в распоряжении «Шадрина» в качестве помощника. Прибытие связника – это всегда акт доверия к агенту. Немцы же прекрасно понимали один профессиональный принцип – рыба, которая в каждом червяке видит крючок, долго не проживет, хотя червяка изучали долго.

С учетом недоверия к личности этого связника радист сообщил в разведцентр, что курьер не прибыл и продолжает испытывать затруднения.

Буквально на следующий день пришел ответ:

«Павлу. Курьер завтра будет у вас. Пароль – привет от доктора. Курьер будет с вами работать с успехом. Центр».

Встал вопрос – на встречу с новым курьером стоит ли посылать радиста? Дело в том, что перед этим был случай, когда во время подобного контакта сбежал радист Орлов. Вадис решил послать на встречу своего офицера – начальника 2-го отделения 2-го отдела УКР фронта капитана Мурзина под видом «Шадрина». Запросили Центр. Подполковник В.Я.Барышников, позвонив по ВЧ, высказал сомнение:

– А если курьер окажется знакомым с радистом, что тогда?

– Не беспокойтесь, Владимир Яковлевич, оперработник не растеряется, найдет выход. В крайнем случае заявит, что он завербован «Шадриным».

– Ладно, действуйте, только как следует прикройте работника, – потребовал начальник 3-го отдела ГУКР СМЕРШ.

– Обязательно сделаем, Владимир Яковлевич, все будет нормально, – успокоил московское начальство генерал.

И вот переоблачившийся в форму радиста чекист прибыл на подставной адрес для курьера в село Березовские Выселки. Предупрежденная хозяйка дома Кудрявцева приняла капитана.

– Может, чайку, сынок, – предложила селянка.

– Нет, спасибо, бабуля, только попил…

Примерно в полдень 24 августа 1943 года капитану доложили, что в направлении дома Кудрявцевой идет неизвестный в форме старшего сержанта.

Чекист вышел из дома и, имитируя занятость, стал поправлять покосившуюся калитку. Проходя мимо, неизвестный спросил:

– Это дом колхозницы Кудрявцевой?

– Да, – последовал ответ. – А вы не от доктора?

– Привет от доктора, – оскалил зубы неизвестный.

Курьер назвался Матвеевым и рассказал, что выброшен в ночь на 23 августа вместе с напарником, который ждет его на окраине села. Мешок с грузом, к сожалению, не нашли.

– А почему напарник не пришел? – спросил военный контрразведчик.

– Это для страховки.

– Выходит, Фурман не верит вам?

– Нет, он этого не говорил.

– Ну а что вы должны делать после выполнения этого задания?

– Я должен остаться помогать вам, а напарнику надо вернуться обратно.

– Мне приятно, что хоть один останется со мной – будет помогать. А теперь пошли за напарником – деньги и документы позарез нужны. Они у него?

– Да, он ходячий сейф.

Вскоре оба агента были арестованы. У них изъяли: 75 тысяч рублей, чистые бланки командировочных предписаний с печатью «АХО штаба 13-й армии», 20 штук чистых бланков продовольственных аттестатов с печатью «АХО штаба 13-й армии», 15 штук чистых бланков продовольственных аттестатов с печатью «Оперативная группа минометных частей Западного фронта Ставки Верховного Главного Командования», 20 штук удостоверений, отпечатанных на машинке с печатью и штампом «123-го отдельного батальона связи».

25 и 27 августа немцам было сообщено соответственно датам:

«Два курьера прибыли. Груз, сброшенный с самолета без парашюта, потеряли. Втроем идем на поиски. Павел».

«Посылки нет. За помощь в деньгах, документах – благодарим. Как быть с питанием к рации. Жду срочно ответ. Павел».

29 августа последовало указание:

«Павлу. Второй курьер должен немедленно вернуться и поехать с новым пакетом. Сообщите, куда и когда выехал. Центр».

Ответ отправили на следующий же день:

«Центру. Баринов (т. е. Сергей. – Авт.) ушел обратно, будет переходить линию фронта в районе стыка 70-й и 13-й армий. Мы меняем место жительства. Приступили к активной работе. Павел».

После этого «Шадрин» отправил несколько радиограмм с дезинформацией, рекомендованной Генеральным штабом, а потом военные контрразведчики через радиста начали легендировать политическую неустойчивость Матвеева.

Радиограмма в Центр:

«Центру. Последние события на фронте отрицательно действуют на Матвеева. Он запил. Высказывается бросить работу, болтает по пьянке лишнее. Это грозит нашему провалу. Прошу ваших указаний направить его к вам. Срочно пришлите ответ. Павел».

Ответ Центра – «Шадрину»:

«Павлу. Военные события на фронте мы предвидели. Большевики нас не разгромят. Окончательный исход войны будет в нашу пользу. Не падайте духом. Новая Россия ваш труд оценит. Привет. Капитан».

29 августа 1943 года в радиоцентр ушла депеша:

«Центру. Напарник вашему распоряжению не подчинился. Уговоры не помогли. Пришлось пристрелить. Выезжаю в район Брянска. С нового места сообщу об обстановке. Павел».

19 ноября противник радировал «Шадрину»:

«Павлу. Вы награждены медалью «За храбрость». Поздравляем и желаем дальнейших успехов в совместной борьбе. Сколько времени вам нужно добраться до указанного места сброски. Мы все приготовили. Капитан».

Из-за непогоды дважды самолет не мог сбросить контейнеры. Наконец 27 февраля 1944 года неприятельский самолет появился над указанным местом с сигнальными кострами. Он сбросил на парашюте контейнер с грузом. В нем находились 100 000 рублей, пачка фиктивных документов с печатями и штампами различных воинских частей, батареи к рации, комплект офицерского обмундирования и продукты питания.

Радиоигра «Опыт» продолжалась до конца 1944 года. За этот период противнику было передано 92 радиограммы, получено 51. Были вызваны на нашу территорию и обезврежены 3 немецких агента и получен груз с большой суммой денег, оружия и боеприпасов. В этой игре враг был одурачен и потерпел фиаско.

Как говорится, обмануть дьявола – не грех.

Весной 1943 года Абакумов В.С. шифровкой приказал прибыть на срочное совещание начальникам управлений КР СМЕРШ двух фронтов – Брянского и Центрального, соответственно генералам Железникову Н.И. и Вадису А.А.

Встретившись в гостинице, оба руководителя не понимали, почему лишь их двоих вызвали на Лубянку. Но скоро обстановка с вызовом прояснилась, как только они поднялись на четвертый этаж дома № 2. Хозяин кабинета встретил коллег приветливо, но долго на рассусоливал о причине приглашения.

– Я вас вызвал только с одной целью – с учетом сложившейся обстановки необходимо продумать мероприятия, как отбить у фрицев привычку встречать наших мерзавцев-предателей «с хлебом и солью». Участились, и на ваших фронтах в том числе, случаи, когда белая тряпка в руке изменника стала своеобразным вездеходом к траншеям неприятеля.

– Согласен, у меня уже до десятка таких случаев, – заметил Николай Иванович Железников. Закивал в знак согласия головой и генерал-майор Вадис.

– Ну, коль согласны, тогда и карты вам в руки. Надо разработать серию операций по предотвращению измены Родине, – нахмурился Абакумов. – Понимаю, дело не легкое. Подумайте, а утром доложите…

Так родилась уникальная по-своему операция под названием «Инсценировка «Измена Родине».

19 июня 1943 года из УКР СМЕРШ Брянского фронта генерал Железников Н.И. доложил Абакумову В.С. шифровкой об итогах оперативных мероприятий под кодовым названием «Измена Родине».

Сделав торопливый глоток чая из стакана, Абакумов стал внимательно читать донесение:

«В мае с.г. наиболее пораженными изменой Родине были 415-я и 356-я сд 61-й армии и 5-я сд 63-й армии, из которых перешли к противнику 23 военнослужащих. Одной из наиболее эффективных мер борьбы с изменниками Родине, в числе других, было проведение операций по инсценированию под видом групповых сдач в плен к противнику военнослужащих, которые проводились по инициативе УКР СМЕРШ фронта под руководством опытных оперативных работников отделов контрразведки армии.

Операции происходили 2 и 3 июня с.г. на участках 415-й и 356-й сд с задачей: под видом сдачи в плен наших военнослужащих сблизиться с немцами, забросать их гранатами, чтобы противник в будущем каждый переход на его сторону группы или одиночек изменников встречал огнем и уничтожал.

Для проведения операции были отобраны и тщательно проверены три группы военнослужащих 415-й и 356-й сд. В каждую группу входили 4 человека.

В 415-й сд одна группа состояла из разведчиков дивизии, вторая – из штрафников.

В 356-й сд создана одна группа из разведчиков дивизии.

После подбора группы были отведены в тыл дивизий, где проходили под руководством опытных командиров специальную подготовку.

При подготовке особое внимание было обращено на умение участвующих в операции эффективно забросать немцев гранатами и быстро скрыться после выполнения ее. Подготовка осуществлялась на местности, аналогичной предполагаемым районам действия…

Одновременно были намечены конкретные места действия групп, подготовлены планы действия и расчеты артиллерийского и минометного огня для поддержки групп во время операции.

Места для операции групп были выбраны там, где имелись случаи групповых переходов линии фронта изменниками Родине. 2 июня 1943 года в районе обороны действовали первая и вторая группы, 3 июня с.г. в районе обороны 356-й сд действовала третья группа.

Операция первой группы (разведчики) 415-й сд.

2 июня с.г. в 4.00 группа после сосредоточения на исходном рубеже подползла к немецкому проволочному заграждению, встала и, подняв руки, начала искать проход в проволочном заграждении. Немцы сразу же заметили идущих и стали звать их к себе. Три немца во главе с офицером вышли навстречу разведчикам, сблизившись с группой у проволочного заграждения на 30 м. Разведчики забросали подошедших немцев гранатами, уничтожив трех немцев, без потерь вернулись обратно.

Отход группы поддерживался огнем из всех видов оружия.

Операция второй группы 415-й сд (штрафники).

2 июня с.г. в 3.00 группа сосредоточилась на исходном рубеже в 100 м от противника, недалеко от нашего проволочного заграждения.

В 4.00 двумя партиями по два человека, с поднятыми руками, пошли к проволочному заграждению, один из первых держал в руках белый лист бумаги, означавший немецкую листовку.

При подходе к проволочному заграждению немцев группа увидела двух немецких солдат, которые начали указывать место для прохода через заграждение.

Группа, пройдя немецкое проволочное заграждение, заметила, что от последнего к немецким траншеям идут два хода сообщения и в траншеях группу ожидают около 20 немецких солдат. При подходе к скоплению немцев на 30 м группа забросала немецких солдат гранатами. И после использования всего запаса гранат, под прикрытием артиллерийского и минометного огня, отошла в наши окопы. При отходе два человека из группы получили легкое ранение и сейчас находятся в строю.

Операция третьей группы 356-й сд (разведчики).

3 июня с.г. в 3.00 группа вышла с исходного рубежа и дошла до проволочного заграждения немцев, где была встречена одним немецким солдатом, который их остановил словом «хальт».

Когда старший группы назвал пароль для перехода – «штыки в землю», немец стал показывать дорогу к проходу, находясь от группы в 20 м.

В это время он был забросан гранатами, а группа вернулась в свои траншеи. По группе был открыт противником огонь, однако никто из нее ранен не был.

Все группы поставленные перед ними задачи выполнили отлично, никаких происшествий за время операций не случилось.

Поставлен вопрос перед Военным советом 61-й армии о награждении участников операций, а также снятии судимости с группы красноармейцев штрафной роты 415-й сд, принимавших участие.

Отделам контрразведки армии даны указания о проведении аналогичных инсценировок «Измена Родине» в частях, наиболее пораженных переходами военнослужащих к противнику».

* * *

Впервые информацию об агентах-подростках немецких спецслужб автор книги услышал в юности из уст старого чекиста-фронтовика Петра Филипповича Лубенникова – в последующем начальника районного отдела госбезопасности в городе Сарны на Полесье.

Потом с материалами на эту тему познакомился, обучаясь в Высшей школе КГБ. Уже тогда подумалось: «Видно, не сладко жилось фрицам, что пришлось пойти на такую крайность, заставляя детей не столько шпионить, сколько совершать диверсии».

Война наложила свой отпечаток на детство, особенно на оккупированных территориях – она его просто силой отняла у них. Детство не могло по-настоящему созреть у этих подростков. Природа желает, чтобы дети были детьми, прежде чем быть взрослыми. Если нарушается этот порядок, появляются скороспелые плоды, которые, как писал Жан Жак Руссо, «не будут иметь ни зрелости, ни вкуса и не замедлят испортиться».

Как говорится, по-настоящему мать должна беспокоиться за своего мальчика лишь тогда, когда он, уходя, закрывает за собой дверь совершенно бесшумно.

1943 год. Это был страшный год для Гитлера и его подельников. Все чаще приходилось им надевать черные повязки по поводу то объявленного в стране траура после Сталинграда, то пышных похорон генералитета, погибшего на Курской дуге, под Киевом и других местах…

Геббельс с высоких трибун вещал, крича петухом, – это временные неудачи, сил для отпора врагу достаточно, Третий рейх на века, мы все равно победим, новое оружие скоро поставит точку в войне с Советской Россией и т. д., и т. п.

* * *

Абвер продолжал быть законодателем в проведении диверсионной работы против частей Красной Армии, оборонных и промышленных объектов. К 1943 году немцам служили почти 1 млн советских граждан. Неудобно вспоминать, но только за первые 6 месяцев войны в плену оказалось 3,5 млн советских военнослужащих. Именно они стали вербовочной базой для Абвера и других спецслужб Германии. Однако с учетом поворота войны в нашу сторону забрасываемая агентура все чаще стала приходить в органы госбезопасности с повинной, что вынудило нацистов срочно пересмотреть подход к вербовочному контингенту, особенно для целей диверсии. Ставку решили сделать на детей – подростков 12–16 лет. Для этой цели Абвер выделил деньги для приобретения усадьбы в 70 км от города Касселя в местечке Гемфурт, где была организована диверсионная школа для русскоговорящих детей. Возглавлял «осиное гнездо» немецкий офицер лейтенант Бугольц Фриц, а воспитателем был некий Евтухович Юрий Николаевич, 1913 г.р. В августе 1941 года он попал в плен, где был завербован немецкой военной разведкой. Во время войны ездил по детским домам и приютам, отбирая нужный контингент. С июня 1943 по февраль 1945 года подготовил и перебросил в тыл Красной Армии 110 диверсантов-подростков.

Из воспоминаний Хельмута Холера, жителя Гемфурта:

«Мне было в сорок третьем 12 лет, когда в Гемфурт привезли русских мальчишек. Они выглядели опрятно, носили русскую униформу, пилотки. Были вымыты и подстри-жены…»

Из воспоминаний Карла Бергмана, его отец занимался вопросами питания юных диверсантов:

«Мой отец кормил обедами курсантов школы – будущих диверсантов в возрасте 14–15 лет. Их обучали в классах и на полигоне. Деньги за питание слушателей школы платил отцу Абвер. Кормили хорошо. Им часто показывали пропагандистские фильмы, где говорилось о прекрасной жизни в Германии…»

Обстановка с безотцовщиной, беспризорностью и нищетой играла на руку специалистам из Абвера и других подобных служб нацистов. Это прекрасно понимали они, а потому в разведшколе разрабатывали целые методические пособия по привлечению к диверсионной деятельности подростков за подарки, деньги, сувениры, похвалу и прочие награды. Они вдалбливали прагматичные для детского сознания мысли, что надо жить одним днем и любить жизнь больше, чем смысл жизни.

Первый выпуск диверсантов Абвер провел в августе 1943 года. Выбрали 25 человек и в ночь с 31 августа на 1 сентября выбросили в районе треугольника Ржев, Тула, Курск. Экипировка – одежда гражданская, еда, водка, сахар для вброса в бензобаки, зажигательные ампулы, 3–4 куска угля – камуфляж мин. В случае задержания и на возникший вопрос: «Зачем уголь?» – по рекомендации преподавателей они должны были отвечать: «Для обмена на продукты».

Но немцы напрасно ждали результата. В районе выброски юных диверсантов – ни одного взрыва, ни одного пожара не зафиксировала разведка. Более того, никто из 25 не вернулся назад. Мальчишки растворились в прифронтовой полосе, кроме трех, пришедших с повинной.

Первый провал обескуражил абверовцев, но не заставил отказаться от планов дальнейшего использования детей. Только теперь им пригрозили – за вами будут наблюдать ваши старшие товарищи. После выполнения задания вы обязаны возвратиться в школу. Через две недели была выброшена вторая группа из 10 человек. Они выполнили все поставленные задачи и вернулись в Гемфурт. Так, один из этой группы 16-летний Якубов Анатолий взорвал в районе ст. Молодечное и Пуховичи железнодорожное полотно, поджег склад с сеном на ст. Осиповичи.

О встречах с диверсантами-подростками во время своей работы за линией фронта писал известный разведчик из обоймы Павла Судоплатова – полковник Александр Святогоров, действовавший под псевдонимом «Зорич» на территории Польши и Словакии.

В конце сорок третьего года из управлений контрразведки фронтов и тыловых частей Красной Армии стали поступать материалы об использовании немецкими спецслужбами детей для совершения особо опасных преступлений. После обобщения данных В.С.Абакумов в сентябре 1943 года доложил Л.П.Берия справку «Об арестах органами СМЕРШ, НКВД и НКГБ подростков-диверсантов, завербованных германской военной разведкой».

Читая этот документ, Лаврентий Павлович сразу же споткнулся на его названии – еще бы не обратить внимания.

«Вот честолюбец, – возмутился он, – даже здесь поставил на первое место свой СМЕРШ. А ведь эту справку он точно доложит Сталину. Выслужиться хочет… Ну, ничего – еще споткнется… Поможем».

Абакумов, естественно, доложил документ Сталину.

Справка начиналась словами:

«В первой декаде сентября с.г. органами СМЕРШ, НКВД и НКГБ, – Берию снова возмутил порядок перечисления ведомств, – арестовано 28 агентов-диверсантов германской военной разведки в возрасте от 14 до 16 лет, переброшенных немцами на сторону частей Красной Армии на самолетах.

Из числа арестованных 15 диверсантов явились добровольно с повинной, а остальные были задержаны в результате организованного розыска. Как показали арестованные, они имели задание от германской разведки совершать диверсионные акты на линии железных дорог, идущих к фронту, путем вывода из строя паровозов, для чего они были снабжены взрывчатым веществом специального состава, по внешнему виду похожим на куски каменного угля.

Так, 1 сентября с.г. в районе Хатунского сельсовета Михневского района Московской области был сброшен с парашютом агент-диверсант германской разведки, подросток – Репухов Дмитрий, 1927 г.р., уроженец Смоленской области, русский, окончил 7 классов средней школы.

Репухов в тот же день явился с повинной и на допросе показал следующее:

После оккупации с. Богородицкое германскими войсками он вместе с матерью остался проживать в этом селе. 25 июня 1943 г., согласно приказу немецкого командования, все лица мужского пола в возрасте от 14 до 16 лет должны были явиться в Козинское волостное управление на регистрацию.

Репухов, явившись вместе с другими на регистрацию, был направлен немцами в лагерь, расположенный в четырех километрах от г. Смоленска, в здании бывшей МТС, где подготавливались кадры для так называемой «Русской освободительной армии».

14 июля с.г. немцы отобрали из этого лагеря 30 подростков в возрасте от 14 до 16 лет и под видом экскурсантов отправили в местечко Вальдек, близ г. Кассель (Германия).

Все они до оккупации немцами Смоленской области жили с родителями, которые работали в колхозах или в советских учреждениях, некоторые из них являлись пионерами. Часть детей лишилась родителей, которые были убиты немцами или погибли в результате бомбежек. По прибытии в Вальдек у подростков были отобраны подписки, обязывающие их вести борьбу против коммунистов, комиссаров и политруков. В течение месяца они обучались на специальных курсах германской разведки, где проходили топографию, строевую подготовку и парашютное дело…

25 августа с.г., после обучения на курсах, все 29 подростков были доставлены в г. Орша БССР. В Орше подростки-диверсанты получили от немцев указание действовать в одиночку и после приземления на стороне частей Красной Армии должны были выйти на железную дорогу, разыскать склады, снабжающие паровозы топливом, и подбросить в штабеля с углем куски взрывчатки.

Для выполнения указанного задания каждому подростку немцы выдали по 2–3 куска взрывчатки, весом по 500 гр., по форме и цвету похожие на куски каменного угля. После выполнения задания подростки обязаны были возвратиться к немцам, собрав в пути следования к линии фронта сведения о перевозках войск и грузов.

Диверсанты были одеты в поношенную одежду гражданского и военного образца, каждому из них было выдано по 400–600 руб. советских денег, советские газеты и пропуска для обратного прохода через линию фронта к немцам.

Пропуска эти были отпечатаны на узкой полоске тонкой бумаги, завернутой в резину и зашитой в складку одежды. На пропуске немецким языком был написан следующий текст: «Особое задание, немедленно доставить в 1-Ц» (…) Изъятая у арестованных взрывчатка была подвергнута экспертизе, которая установила:

Кусок взрывчатки представляет собой правильной формы массу черного цвета, напоминающую каменный уголь, довольно прочную и состоящую из сцементированного угольного порошка. Эта оболочка нанесена на сетку из шпагата и медной проволоки. Внутри оболочки находится тестообразная масса, в которой помещено спрессованное вещество белого цвета, напоминающее форму цилиндра, обернутое в красно-желтую пергаментную бумагу. К одному из концов этого вещества прикреплен капсюль-детонатор. В капсюле-детонаторе зажат отрезок бикфордова шнура с концом, выходящим в черную массу.

Тестообразное вещество представляет собой желатинированное взрывчатое вещество, состоящее из 64 % гексогена, 28 % тротилового масла и 8 % пироксилина. Таким образом, экспертизой установлено, что это взрывчатое вещество относится к классу мощных ВВ, известных под названием «гексанит», являющихся диверсионным оружием, действующим в различного рода топках.

При загорании оболочки с поверхности взрывчатое вещество не загорается, так как довольно значительный слой оболочки (20–30 мм) представляет собой хорошо тепло-изолирующий слой, предохраняющий ВВ от воспламенения. При сгорании оболочки до слоя, в котором находится бикфордов шнур, последний загорается, и производится взрыв и деформация топки».

Отмечались случаи взрывов паровозных топок в 1944 и даже в 1945 годах. А так как уголь со штабелей воровало население, то взлетали на воздух не только печи, но и дома хозяев краденого топлива. Это давали о себе знать угольные мины диверсантов-подростков.

Абакумову не терпелось быстрее выяснить обстановку в Гемфуртской школе юных диверсантов. Тот, кто ищет, тот находит. Была поставлена задача фронтовым управлениям СМЕРШ. И вот начальник УКР 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант Вадис А.А. доложил в Центр материалы на младшего командира Красной Армии, сержанта Сергея Стратоновича Скоробогатова. В августе 1942 год он попал в плен. В лагере был завербован сотрудником Абвера при участии уже упоминаемого выше Евтуховича. После заброски в советский тыл Сергей явился с повинной.

Центр ухватился за идею перевербовки немецкого агента и направления его снова к немцам – теперь он «Ткач», а агентурная комбинация названа «Буревестник». Цель – внедрение в Гемфуртскую школу юных диверсантов. В ночь с 16 на 17 декабря 1944 года агент был переброшен в тыл противника в районе Вислы на территории Польши. Он вышел на Евтуховича и попросился у него служить в школе. Получив согласие и став воспитателем-инструктором, он имел прямой доступ к спискам слушателей этой школы…

21 января 1945 года из тыла противника возвратился зафронтовой агент «Ткач». Вместе с ним в расположение советских войск вышли главный воспитатель диверсионной школы «абвергруппы-209» Юрий Евтухович, воспитательница женской группы школы Александра Гуринова и 44 диверсанта-подростка.

* * *

Многие, близко знавшие руководителя СМЕРШа и стоявшие рядом с Виктором Семеновичем Абакумовым, утверждали, что он был храбр и решителен. Часто выезжал на фронты. В кабинете, хоть и уютном, и теплом, засиживаться не любил. Такие поездки лишь добавляли ему авторитета, хотя и без того этого самого авторитета у него хватало с лихвой. Надо отметить, что его храбрость не была показной, так как он всегда считал, что излишняя смелость – такой же порок, как и излишняя робость.

Люди способны вынести почти все, что угодно, если у них нет выбора. Мужество – когда у вас есть выбор. У него он был – мог же командовать из кабинета на Лубянке. Но нет, Абакумов понимал, что лучше всего можно разобраться в оперативных хитросплетениях на фронтах, побывать в этом пекле, ощутить себя в шкуре рядового военного контрразведчика, услышать непосредственно мелодию войны. Но самое главное, храбростью – этим великим качеством воина он резко выделялся не только среди своих коллег – армейских чекистов, но и в армии. Командиры за это его уважали.

Мой первый начальник – полковник Левшин Николай Васильевич, знавший Абакумова по службе в Москве, рассказывал, как в одной из бесед командующий ЮГВ, Герой Советского Союза генерал-полковник Б.П.Иванов назвал Виктора Семеновича за храбрость так:

«Абакумов – это же ваш чекистский Жуков. Герой не храбрее обычного человека, но сохраняет храбрость на пять минут дольше».

И действительно, в годы войны начальник контрразведки не раз рисковал своей жизнью и не только «на пять минут дольше».

Во время поездки на Сталинградский фронт он неоднократно попадал под бомбежки и минометный обстрел. По оценкам военных, Абакумов в таких ситуациях не тушевался, вел себя достойно, что вызывало у военных уважение к заместителю наркома обороны СССР.

Это было в 1943 году, когда он выезжал на Калининский фронт с оказанием помощи в управление особых отделов к генерал-майору Ханникову Н.Г. Это было в районе Великих Лук. Он ехал по разбитой фронтовой дороге. Вдруг прогрохотал близкий взрыв, потом второй, третий, и сразу же взрывы замолотили с бешеной быстротой. За их гулом внезапно прорвался истошный вой пикирующего самолета. Машину начальника контрразведки атаковал назойливый фашист. И только мастерство водителя и, по всей вероятности, чудо, если оно существует, спасли Виктора Семеновича от неминуемой гибели. Кузов его машины был весь изрешечен и походил на огромный дуршлаг. Он вышел из машины, отряхнулся и, улыбнувшись, тихо сказал водителю:

– Пронесло.

– Слава богу, пронесло, – ответил с бледным как мел лицом шофер.

– Страшно?

– Страшно!

– Мне тоже было страшно, – честно признался Абакумов.

В 1944 году во время очередной инспекционной поездки по территории Ровенской области, где располагались части 13-й армии 1-го Украинского фронта, его «Виллис» обстреляли бандеровцы. Били из автоматов почти в упор и с флангов. И опять вмешалось чудо – ни одна оуновская пуля не попала в цель.

Тогда как 28 февраля того же года командующий фронтом генерал армии Николай Федорович Ватутин в подобной ситуации был смертельно ранен бандитами.

И вот тут Абакумов дал волю своей слабости – он взорвался, позвонив начальнику управления КР СМЕРШ 1-го Украинского фронта генерал-майору Королеву.

– Товарищ генерал, когда вы наведете порядок? У вас бандиты хозяйничают на дорогах, а вы перед ними пасуете, – выходя из себя, орал Абакумов. Он очень уважал Николая Федоровича, считая, не в пример Жукову, настоящим полководцем генерала армии, а не «штабистом», как о нем говорил Георгий Константинович.

Королев Николай Андрианович понимал: защищаться в такой ситуации – это плодить новые упреки и обвинения. Он заверил Абакумова, что предпримет все возможное, чтобы найти преступников и покарать.

И действительно, через несколько дней был проведен ряд чекистско-войсковых операций на освобожденных территориях Западной Украины, и в частности, Ровенской, Волынской и Тернопольской областях…

* * *

На протяжении всей войны к Московскому, как столичному, одному из крупнейших железнодорожных узлов, проявляла повышенный интерес не только гитлеровская военная разведка Абвер, но и ведомство Шелленберга – 6-е Управление Главного управления имперской безопасности Германии (РСХА).

В ночь с 20 на 21 июня 1943 года линию фронта на большой высоте пересек «Хейнкель-111» без опознавательных знаков. В районе Егорьевска Московской области с самолета были выброшены на парашютах два агента немецкой разведки Северов и Жилин. Так начиналась активная фаза операции «Предприятие «Иосиф», подготовленной одним из филиалов разведоргана «Унтернемен «Цеппелин» 6-го Управления РСХА – «Цеппелином-Норд». Но амбициозным планам гитлеровцев не суждено было сбыться.

Сразу же после приземления в Егорьевский райотдел НКВД пришел неизвестный. Он назвал себя Северовым и заявил дежурному, что является зафронтовым разведчиком Особого отдела Северо-Западного фронта, внедрившимся в германскую разведку, и вместе с напарником Жилиным заброшен немцами на парашютах для выполнения специального задания.

– Прошу меня срочно связать с представителем военной контрразведки, – не столько попросил, сколько потребовал удивленного не рядовым событием дежурного.

Долго не пришлось «загорать» небесным пришельцам в Егорьевске. Из Москвы вскоре прибыли работники 3-го отдела ГУКР СМЕРШ и доставили агентов на Лубянку.

Во время первичного допроса начальником 3-го отдела ГУКР СМЕРШ полковником Утехиным Г.В. они заявили, что прибыли в Москву для вербовки высокопоставленного работника наркомата путей сообщения «Леонова» – якобы дальнего родственника Северова. Имели и другие задания: собирать данные о перемещениях воинских грузов на московском железнодорожном узле и совершить террористический акт в отношении Л.М.Кагановича.

Разведчики были снабжены портативной коротковолновой рацией, советскими деньгами в сумме 100 000 рублей, фиктивными документами военного и гражданского образца, десятью пистолетами различного образца и боеприпасами к ним, географическими картами районов Москвы, девятью оттисками печатей и штампов, используемых немцами, факсимиле подписей руководящих сотрудников и другим снаряжением.

Допрошенные агенты порознь рассказали о всех особенностях и структуре известных им органов немецкой разведки и СД. Передали 18 фотографий официальных сотрудников и агентов германской разведки, а также сообщили о 133 агентах, готовящихся к заброске и уже действующих в тылах наших войск.

Заявили, что срок их пребывания на советской территории ограничивается полутора-двумя месяцами, после чего они должны вернуться через линию фронта в центр.

23 июля 1943 года начальник отделения радиоигр 3-го отдела ГУКР подполковник В.Я.Барышников доложил рапортом В.С.Абакумову:

«В связи с тем, что группа имеет очень интересное задание, по которому можно осуществить серьезные контрразведывательные мероприятия, как вызов, например, квалифицированных вербовщиков, данную группу включить в радиоигру».

Абакумов размашистой вязью букв красным карандашом в левом верхнем углу документа начертал слово «Согласен» и расписался. Так начиналось зарождение одной из интереснейших радиоигр СМЕРШа – «Загадка».

Теперь пару слов о личности Северова.

В ноябре 1941 года «Северов», будучи агентом разведывательного отдела Ленинградского фронта, был выброшен с парашютом в тыл противника, где вследствие полученного ранения при приземлении был захвачен немцами.

Затем немцы вербуют его для разведывательной работы против партизан. Получив задание, «Северов» в марте 1942 года явился в партизанский отряд, где заявил, что специально послан к ним с разведывательным заданием. После доставки его в бывший особый отдел НКВД Северо-Западного фронта он был перевербован военными контрразведчиками и переброшен на сторону противника с заданием внедриться в органы немецкой разведки.

Выполняя это задание, «Северов» внедрился в разведцентр «Цеппелин-Норд», завербовал кадрового разведчика Жилина (по другим источникам – Волкова, Бойцова, Бойкова). Не имея связи с советской контрразведкой, встал вопрос, как же выбраться из шпионского гнезда. И вот тогда он придумал интригующую для разведки историю о том, что в Москве у него есть родственник, работающий в наркомате путей сообщения и которого можно было бы завербовать, о чем он рассказал начальнику разведывательной команды «Цеппелин-Норд» Мартину Курмису. Это заинтриговало матерого разведчика, а так как Московская «железка» уж очень интересовала спецслужбы рейха, то идея оказаться Северову в Москве стала обретать вполне реальные контуры. В качестве «надсмотрщика» к нему был приставлен опытный «немецкий разведчик» Жилин.

Необходимость использования шпионского дуэта подтвердил их срочный вызов на инструктаж в Берлин, в отдел 6/С (Цеппелин) для окончательной шлифовки представленного ими плана и усвоения программы работы на рации и шифровальному делу…

В качестве радиста в игре использовался Жилин, уроженец Латвии, немец, моряк торгового флота, состоял в «Союзе немецкой молодежи». В 1941 году был репатриирован из Латвии в Германию. С 1940 года являлся агентом германской разведки Латвии. Лично был знаком с адмиралом Канарисом. Немецкая разведка ему доверяла.

Игра в эфире началась первым сообщением агентов:

«Приземлились хорошо. Следующая связь 2 июля в 21.00. Иосиф».

В ходе дальнейших контактов с «Цеппелином» было передано, что агенты устроились в Москве, что объекта вербовки Л. срочно перевели в Тбилиси и что Северову целесообразно выехать в Грузию для привлечения «родственника» к разведывательной работе, а возможно, и его московских связей в НКПС. Жилин остается в Москве.

И вот уже в центр полетела шифрограмма:

«С. Вернулся из Тбилиси. Л. не верит в победу Германии, но убежден в изменениях в России под влиянием союзников после войны, поэтому С. отрекомендовался как представитель разведки союзников. Л. согласился работать на союзников с условием гарантии свободного проживания за границей после войны или в случае опасности и получения денег в устойчивой валюте (долларах).

Л. озлоблен переводом в Тбилиси. Через свои связи добивается возвращения в Москву. Убежден, что это удастся. Нам нужны доллары. Советские деньги, документы, запасные лампы для рации. Сообщите, когда ждать посылку, а мы укажем удобный адрес. Иосиф».

Идея СМЕРШа о долларах удалась, так как у Северова их не было, что заставляло «шевелиться» немцев.

Потом неоднократно отправлялись шифрованные телеграммы в «Цеппелин» с дезинформационными материалами, санкционированными начальником Разведупра Генштаба КА генерал-лейтенантом Кузнецовым Ф.Ф.

Вскоре радист сообщил, что Л. перевелся в Москву, но его не удовлетворяет зарплата, и он намеревается снова вернуться в Тбилиси, а у них с напарником кончились деньги и нет теплой одежды. «Цеппелин» клюнул на создавшуюся ситуацию, и 10 февраля 1944 года из центра пришло сообщение:

«Работайте завтра. Сообщим срок старта. Л. будут сброшены 5000 долларов, крупная сумма в рублях и все требуемые вещи. Задержите Л. в Москве».

Немцы трижды посылали самолеты, но из-за плохой видимости летчики не смогли разглядеть сигнальных костров. И тогда «Цеппелин-Норд» решил послать курьера – сотрудника СД, специалиста по подготовке агентов-радистов Алоиза Гальфе. В ночь с 29 на 30 марта 1944 года он был выброшен на парашюте в районе Егорьевска около деревни Михали. Согласно ранней договоренности встреча Северова с ним должна была состояться на железнодорожном вокзале. 31 марта он был задержан сотрудниками СМЕРШа. У кадрового сотрудника «Цеппелина» было изъято два револьвера «Наган», пистолет ТТ, охотничье ружье, 500 000 советских рублей и другое снаряжение. При вскрытии грузового контейнера, сброшенного с парашютом, кроме различной шпионской экипировки, было обнаружено 5000 американских долларов.

В начале апреля 1944 года немцам ушла шифровка о благополучном приземлении Гальфе и вербовке Л.:

«С Л. о работе договорились. Вербовал Северов от имени американцев. Вручил Л. 5 тысяч долларов и 20 тысяч рублей. На его вопрос о документах ответил, что американский паспорт он получит при необходимости бегства из СССР. Вначале Л. отнесся к этому с большим недоверием, но доллары и рубли сделали свое дело».

24 апреля 1944 года немцы сообщили о своем намерении вывезти на самолете за линию фронта Жилина. Встал вопрос о захвате самолета, но для того, чтобы «подмагнитить» немецкую спецслужбу, «Загадка» снизила активность, а потом внезапно выстрелила информацией о наличии у Л. плана воинских перевозок, за который он попросил 15 тысяч долларов наличными и чека в американском банке на такую же сумму. Агенты попросили срочно доставить Северову для оплаты агенту Л. деньги, фотоаппарат для фотографирования документов, химикаты и пленки. Предложили сбросить это все в районе, где сбросили Гальфе.

Текст этой шифровки был доложен Шелленбергу и Кальтенбруннеру, не исключено, что и самому Гиммлеру, – поэтому вопрос с фотоаппаратом через заброску курьера решился легко и быстро.

Вскоре на парашюте приземлился, а впоследствии был задержан на том же вокзале и связник с документами на имя «Ивана Васильевича Бородавко» – Заколюк. Он получил задание доставить разведчикам посылку, после чего выехать в Ярославль для выполнения другого задания «Цеппелина». В посылке оказались: 50 000 рублей, затребованный чек на 15 000 долларов, 5000 фунтов стерлингов, чистые бланки фиктивных документов, фотоаппарат и письмо для агентов.

С ответом игроки «Загадки» не задержались:

«Связника встретили. Посылку получили. Материал сфотографировали. Что делать со связником? Иосиф».

Центр потребовал отпустить его для решения другой задачи и попросил встретить самолет для вывоза Жилина. Гальфе порекомендовали оставаться в Москве и выполнять вместе с Северовым поставленное задание.

Чекисты приготовились к захвату летательного аппарата.

В ночь с 14 на 15 августа 1944 года немецкие разведчики практически уже было посадили четырехмоторный самолет «Юнкерс-290» со специальными шасси. Но, узрев опасность и прыгая по траншеям-ловушкам, самолет вдруг быстро понесся по поляне к горизонту. И взмывши к небу и круто заложив вираж, понесся на запад.

Это была осечка разработчиков во главе с одним из заместителей начальника ГУКР СМЕРШ. Возник вопрос: что делать? Барышников предложил, чтобы рассеять у фашистов подозрения, легендировать бегство агентов из Москвы.

В ночь с 3 на 4 февраля 1945 года в районе Смоленска «троице» было сброшено 5 тюков различного снаряжения с продуктами, фиктивными документами, радиостанцией, оружием, письмом и деньгами в размере 95 000 рублей. Последнее задание от разведцентра заключалось в том, чтобы немедленно вернуться в Москву и восстановить связь с работником НКПС Л.

Операция продолжалась до середины апреля 1945 года. Всего за время радиоигры было передано 159 радиограмм, получено – 170. Наш разведчик Северов был награжден правительственной наградой.

Двадцатичетырехлетний судетский немец Гальфе Алоиз Иосифович был осужден Особым совещанием при НКВД СССР 27 января 1945 года к ВМН. Приговор привели в исполнение в тот же день.

* * *

В ночь с 23 на 24 октября 1943 года жители северо-западной окраины города Клин Калининской области (теперь Тверская) могли слышать гул одинокого самолета. Это был немецкий борт – «Юнкерс-88», с которого десантировался на парашюте неизвестный. После благополучного приземления он привел себя в порядок, переоделся и направился в город, где тут же был задержан воинским патрулем. Его доставили в горотдел НКГБ. Видя, что попался, он дал предварительные показания – назвал имя и фамилию и признался, что является агентом немецкой разведки по кличке «Гунн». При нем контрразведчики обнаружили: малогабаритную радиостанцию, фиктивные документы на имя Москвичева, удостоверение личности с отметкой о службе в должности помощника начальника АХО 4-й Ударной армии (УА), расчетные книжки, отпускное удостоверение на 10 суток в Москву, выписку из приказа по войскам 4-й УА о снятии судимости, пропуск на право беспрепятственного хождения по Москве, временные удостоверения о награждении медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу», предписание об откомандировании в АХУ № 2 НКО СССР для дальнейшего прохождения службы, продовольственный аттестат и требование на перевозку по железной дороге.

Так как он являлся бывшим военнослужащим, довоенным уроженцем и жителем Москвы, его передали в распоряжение ГУКР СМЕРШ.

Начальник отделения 3-го отдела ГУКР СМЕРШ подполковник В.Я.Барышников с санкции руководства решил первым допросить его.

– Расскажите поподробнее, откуда вы и как попали к нам? – просверлил агента холодным взглядом Владимир Яковлевич.

«Гунн» назвал имя и фамилию, сообщил, что после окончания техникума работал, но попался на воровстве и был осужден. С началом войны был направлен искупать свою вину в штрафную роту. Потом попал в окружение, закончившееся пленением.

– Как и при каких обстоятельствах вы были завербованы немецкой разведкой? – последовал очередной вопрос.

– Находясь в лагере близ города Борисов, со мной несколько раз беседовал офицер. Ему я признался, что родом из Москвы, до войны был судим, воевал штрафником. Я понял, что мои параметры заинтересовали его. И вскоре он предложил мне пойти учиться в Борисовскую разведшколу. Я согласился, так как знал, что выпускников забрасывают в наш тыл и таким образом можно оказаться на родине и порвать с немцами, – пояснял Москвичев.

– А почему вы не пришли с повинной?

– Некогда было – сразу же задержали в Клину. Там я сразу же признался о своей принадлежности к агентуре противника и даже назвал кличку «Гунн», – робко и виновато отвечал германский агент.

– Ваша легенда?

– После 10 дней отдыха я должен довести до родственников, что устроился в АХУ, показав им соответствующий документ.

– Задание?

– Пробраться побыстрее в Москву, устроиться на работу и начать собирать разведывательные данные.

– Какого характера данные?

– О дислокации оборонных предприятий в Москве, сообщать о перемещении грузов по окружной железной дороге и их направлениях, установить формы пропусков и описать их, особенно на право хождения по столице во время воздушной тревоги и после 24.00 часов.

Контрразведчики знали, что в Борисове располагалась «Абверкоманда-103» (А-103) – позывной «Сатурн». До июля 1943 года действовала при немецкой группировке «Мите». В состав А-103 входили «абвергруппы 107, 108, 109, 110 и 113», а также Борисовская разведшкола.

Кстати, с 1942 по 1945 год в А-103 работал советский контрразведчик А.И.Козлов, которому удалось передать в Москву информацию о 127 агентах, подготовленных в этой разведшколе, и подробно осветить деятельность абверкоманды.

Но вернемся к «Гунну». На этой встрече он вкратце описал руководство Борисовской разведшколы, сообщил сведения и условности при организации радиосвязи с германской разведкой.

Перед сотрудниками СМЕРШа встал вопрос: можно ли доверять бывшему зэку?

Несмотря на внешне достигнутый контакт с Москвичевым, Барышников дал команду оперработнику, ведущему дело «Гунна», – глубже разобраться с его личностью. Требовалось драгоценное время. И оно было качественно использовано. Агенту «Гунну» поверили.

А теперь замаячила новая проблема – чем объяснить «Сатурну» почти месячное молчание. Решили инсценировать бракоразводный процесс с женой Москвичева. Именно под названием «Развод» и вошла эта радиоигра в историю советской военной контрразведки.

18 ноября из парка «Сокольники» в центр ушла первая радиограмма:

«Сатурн. Прошу извинить, что не связывался. Устраивал личные дела. Дома неприятности – жена вышла замуж. Восстанавливаю другие связи, приступаю работать. Гунн».

Пришедшая шифровка из «Сатурна» была исполнена в несколько назидательном тоне, даже с упреком, что «вы уже более месяца там»… «ожидаем вашей работы»… «все силы нужно бросить для победы над жидо-большевиками. Новая Россия ожидает этого…»

Абакумов В.С. торопил Барышникова:

– Активнее действуйте, Владимир Яковлевич, молчанка «Гунна» не в нашу пользу, надо разворачивать «Развод» в сторону вызова курьера и засыпать «Сатурн» дезой.

В «Сатурн» полетела шифровка. В ней была просьба:

«Господин капитан, вы были правы. Обстановка показала, одному работать трудно. Направьте москвича Громова Михаила, который не выговаривает букву «Р», раньше он был согласен со мной ехать. Парень надежный, знает город и имеет связи. Гунн». (Громов – это псевдоним. – Авт.)

С учетом обиды, немцев решили «удовлетворить» направлением якобы собранной «Гунном» разведывательной информации. В очередных двух шифровках СМЕРШ от имени агента по согласованию с Генштабом, в частности с начальником Разведупра ГШ генерал-лейтенантом Ф.Ф.Кузнецовым, выдал «ценные» материалы. В первой радиограмме речь шла о знакомстве с сотрудницей Наркомата внешней торговли. Она якобы рассказала о прибытии из Ирана четырех эшелонов с иностранным оборудованием для нужд оборонной промышленности.

Во второй шифровке была уже «конкретика» о воинских перевозках по Московской окружной железной дороге:

«Несколько раз был на окружной желдороге в Ростокино. В обе стороны идут смешанные эшелоны. 13, 15, 18, 20, 22 декабря видел 69 танков КВ, 35 – Т-34, до 500 автомашин, 3 бронемашины, 31 крупное и до 100 мелких орудий. Кроме этого, до 30 эшелонов: лесом, углем, дровами, торфом, фуражом, санями. Наблюдал по 3–4 часа в день».

В середине января сорок четвертого года «Гунн» «удовлетворил» интерес «Сатурна» о пропускном режиме в Москве, обрисовав его действия. Оперативники прекрасно понимали, что интерес представляет не то, что дарит жизнь, а то, чего от нее требуют. Барышников часто говорил своим подчиненным – как бы пустячно ни было начатое вами дело, но, коль скоро вы уже взялись за него, доводите его до совершенства. Абверовцы получили то, что хотели, чем интересовались, что, в конце концов, требовали. Военные контрразведчики довели это дело до совершенства. И как результат – соответствующая реакция противника.

В очередной шифровке «Сатурн» высоко оценил «старания» агента, признался, что полностью доверяет ему и соглашается с предложением об отправке напарника:

«Ваши последние сообщения хороши. Продолжайте таким образом. В окрестностях Москвы формируются десантные войска, постарайтесь рассмотреть количество и назначение. Напарник согласился и готовится. Привет. Капитан».

Во исполнение поставленной задачи оперативниками была подготовлена и направлена абверовцам выгодная для наших войск дезинформация. А чуть позже переданы от имени «Гунна» якобы собранные им сведения о новых пропусках в Москве, о поставках по ленд-лизу от американцев самолетов, о 13-й авиадесантной бригаде, расположенной в Щелкове и ее скорой отправке на фронт.

Немцы в ответных двух радиотелеграммах сообщили о месте встречи с напарником, а потом и времени встречи. Контрразведчиками было принято решение, так как курьер знает в лицо агента, послать на встречу «Гунна», а потом отвести его на конспиративную квартиру. Во избежание всяких неприятных неожиданностей за местом встречи было установлено плотное негласное наблюдение.

31 марта 1944 года курьер Громов был задержан. Из его показаний было установлено, что он уроженец Москвы, в армию призван в марте 1942 года. За кражу продуктов в марте 1943 года был направлен в штрафную роту 64-й стрелковой дивизии 50-й армии. 6 июля 1943 года в районе Думиничи попал в плен, потом стандарт для таких, как он, – лагерь и разведшкола.

29 марта его выбросили на парашюте в районе станции Александров Ярославской железной дороги с заданием пробраться в Москву, встретиться на станции метро Северного вокзала с агентом-радистом «Гунном» и вручить ему 250 000 рублей, питание для рации, обмундирование, а затем вместе с «Гунном» он должен был продолжить работать на немцев.

Легко было на бумаге, но забыли про овраги. При задержании у Громова было изъято только 100 000 рублей, пистолет «ТТ», фиктивные документы на имя Федорова Михаила Михайловича и Первикова Михаила Константиновича. Питания для рации, 60 000 рублей и обмундирования у Громова не оказалось, так как эти вещи находились в чемодане, который при приземлении оторвался и не был найден.

4 апреля противнику сообщили:

«Напарник прибыл благополучно. Встретились 31 марта вечером. Деньги и документы доставил, чемодан потерял, два дня искал, не нашел, густой лес. На поиски думаем выехать оба. Шлем привет».

Через несколько дней отправили очередную шифровку:

«Были на месте приземления, чемодан не нашли, выпавший снег занес все следы. Потеря батарей очень беспокоит. В продаже их нет. Старых хватит ненадолго. Сколько выслали денег? Я получил 190 тысяч».

Ответ из Абвера пришел на следующий день:

«Денежная сумма правильная. Еще 60 тысяч рублей находились в чемодане. Привет».

В дальнейшем по ходу «игры» перед «Абверкомандой-103» прикрывались не только боевые действия на советско-германском фронте, но и направление главного удара союзников по антигитлеровской коалиции в рамках весенне-летней кампании «Оверлорд». Легендировались добытые сведения от офицера-моряка, знакомого Громова, о готовящихся якобы советско-британских наступательных операциях в Северной Норвегии.

В это время готовилась операция «Багратион» по освобождению Белоруссии. Заместитель начальника Генштаба генерал-полковник А.И.Антонов представил на утверждение И.В.Сталину ее план. Предполагалось, что успешное выполнение его позволит нашим войскам не только освободить белорусские земли, но и выйти на побережье Балтийского моря к границам Восточной Пруссии, рассечь войска группы армий «Центр» и создать предпосылки для ударов по германским войскам в Прибалтике. Операция готовилась в глубокой тайне – немногие знали о ее содержании. Абакумов знал, поэтому совместно с Антоновым они через радиоточку «Гунна» и ряд других стали нагнетать дезинформацию о якобы готовящейся грандиозной операции на южном фланге советско-германского фронта. Таким образом, противника постепенно вводили в глубокое заблуждение. Он клюнул и начал перебрасывать войска из Белоруссии в южные районы.

29 мая агенты передали в «Сатурн»:

«Последние пять дней по несколько часов в Ростокино наблюдали за движением по окружной железной дороге. Видели: бронепоезд, 144 разных орудий, 127 тяжелых и средних танков. 181 эшелон с боеприпасами и 25 эшелонов с разным грузом».

Ответ разведцентра начинался с вопроса: куда направляются эшелоны? Агенты, естественно, отвечали – на юг! 6 июня 1944 года началась высадка союзников на северо-западном побережье Франции в Нормандии.

С целью закрепления у противника авторитета «Гунна» в «Сатурн» была отправлена информация о приобретении агентом дачи и открытии им слесарной мастерской в Москве. Абверовцы расценили такие действия своего агента как расширение его разведывательных возможностей. Смершевцы через него же – «Гунна», в свою очередь, запросили у противника денег и радистку. Для показа роста работоспособности агентурной группы контрразведчики отправили несколько шифровок с «хорошо причесанной» туфтой.

22 июня 1944 года:

«Знакомый из Щелкова сообщил, что парашютно-десантная бригада № 13 на прошлой неделе переброшена под Ленинград».

11 июля 1944 года:

«Знакомая Громова рассказала, что парашютно-десантные бригады №№ 19 и 20, находившиеся в Дмитровке, переброшены куда-то на юг».

А тем временем в полную силу включились наши войска в Белорусскую наступательную операцию «Багратион», проходившую с 23 июня по 29 августа 1944 года. За счет ослабления пассивных участков фронта было создано решающее превосходство в силах и средствах на направлениях главных ударов. Командование группы армий «Центр» не ожидало такого напора. В обороне противника образовались огромные бреши, в которые двинулись советские танковые и кавалерийские соединения. В разгроме гитлеровских войск в Белоруссии большую роль сыграли партизаны. Свою лепту в эту «промежуточную» победу внесли и сотрудники СМЕРШа.

К осени «Сатурн» созрел для направления «Гунну» и его напарнику двух курьеров – Холостова и Воронова соответственно в форме капитана и старшего лейтенанта. Они были задержаны военным патрулем на Белорусском вокзале и препровождены в ГУКР СМЕРШ. Это были опытные немецкие шпионы, награжденные за свои вылазки через линию фронта в тыл наших войск боевыми наградами рейха.

У задержанных изъяли 300 000 рублей, ордена Красного Знамени и Красной Звезды, золотое кольцо, золотую брошь, питание для рации, фиктивные документы, 218 чистых бланков с угловыми штампами и гербовыми печатями частей и соединений Красной Армии.

Естественно, Лубянка сообщила о прибытии курьеров и поблагодарила «Сатурн»:

«Господин капитан, помощь получили, сердечно благодарим за работу и внимание… Курьеры выехали сегодня…»

Если бы узнал начальник «Сатурна» капитан Фурман, что его опытные агенты поехали не на задание в глубь России, а отконвоированы во внутреннюю тюрьму Лубянки, наверняка бы застрелился.

Но руководство «Абверкоманды-103» продолжало верить группе «Гунна». Так, 5 января 1945 года была принята такая шифровка:

«Вы оба награждены наградами «За храбрость» второй степени серебром и повышены в звании. Поздравляю вас и желаю дальнейших успехов. Старайтесь во что бы то ни стало установить крупную связь при железных дорогах, промышленности и армии. С приветом, капитан».

Последнюю шифровку ГУКР СМЕРШ отправил в «Сатурн» 15 марта 1945 года с сетованием на плохую связь. Ответа уже не получили – фронт приближался к Берлину.

Всего за период радиоигры противнику было передано 69 радиограмм, получено – 23.

Генерал-лейтенант Абакумов В.С. лично ходатайствовал перед руководством советского правительства о прекращении по делу Москвичева следствия и награждении перевербованного агента немецкой разведки. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 июля 1944 года он был награжден орденом Красной Звезды. Громов получил 15 лет ИТР, а два агента «Сатурна» – Холостов и Воронов – решением Особого совещания при НКВД СССР приговорены к ВМН – расстрелу.

* * *

Об одной малоизвестной радиоигре под кодовым названием «Бандура», организатором которой был начальник управления КР СМЕРШ 2-го Прибалтийского фронта, в последующем руководитель факультета во время моей учебы в ВШ КГБ СССР генерал-лейтенант Н.И.Железников, и пойдет речь в этом повествовании.

Ранней весной 1944 года советской военной контрразведкой в Ленинском районе Калининской области была задержана группа агентов Абвера с радиостанцией. Радист сразу же согласился работать на нового «хозяина».

Сразу после приземления радист, дабы успокоить немцев, вышел на связь с центром и сообщил о благополучном приземлении группы. Через несколько дней он вновь отправил шифровку, в которой особо подчеркнул надежность документов «прикрытия» – «документы дважды проверяли – они выдержали проверку. Просим выслать оставшийся груз…»

Противник оказался дисциплинированным – через два дня с самолета в обусловленном районе было выброшено 4 тюка с продовольствием, запасными батареями для радиостанции и взрывчаткой. Продовольствие они раздали сельчанам, остальное передали военным контрразведчикам…

Радиоигра «Бандура» велась силами Управления КР СМЕРШ 2-го Прибалтийского фронта. Курировал от ГУКР СМЕРШ агентурно-оперативные мероприятия по игре заместитель В.С.Абакумова генерал-лейтенант Бабич Исай Яковлевич.

Просматривая почту, Абакумов ознакомился с документом, адресованным ему лично. В нем говорилось:

Сов. секретно

«Начальнику Главного Управления контрразведки Наркомата обороны СМЕРШ, Комиссару Государственной безопасности 2-го ранга

тов. Абакумову.

В ночь со 2 на 3 марта с.г. в Ленинском районе Калининской области с самолета противника была выброшена группа парашютистов в количестве 4 человек. Выброшенные диверсанты 5 марта явились в деревню Ганино, где заявили, что являются вражескими агентами.

Бойцами наблюдательного поста 32-го отдельного батальона внешнего наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) 5 марта с.г. парашютисты были задержаны, обезврежены и переданы в отдел СМЕРШ 2-го корпуса ПВО.

Задержанными оказались:

1. старший группы диверсантов Михайлов Н.Е., кличка «Волков»,

2. радист группы Платонов Н.В., кличка «Веселов»,

3. разведчики-диверсанты Партыко М.Г. и Виноградов И.Г.

Для связи с немцами агенты имели портативную коротковолновую дуплексную радиостанцию радиусом действия в 300 километров и питание к ней на один месяц при условии работы до 30–40 минут в сутки. Для шифровки радиограмм имеется цифровой лозунг – 29411, 35892, 14863, 26049.

Ключ составляется из двух групп (пяти произвольных чисел). Например, первая группа 35280, вторая составляется из остальных цифр до десяти по порядку – 14679. Шифрокод состоит из русского алфавита с набором чисел: А-3, Б-34, В-4, Г-24, Д-27, Ж-17… На случай провала установлен сигнал ЩБИ и три знака вопроса.

Допросом арестованных установлено, что они в конце февраля окончили школу диверсантов в местечке Вяцати (Латвийская ССР). Школа зашифрована под воинскую часть «Фельдпост № 24». В ночь на 3 марта группа была переброшена с Рижского аэродрома на советскую территорию с задачей организовать диверсионные формирования из скрывающихся дезертиров Красной Армии, местного населения, враждебно настроенного к советской власти, и через них совершать диверсионные акты на участках железных дорог Великие Луки – Торопец – Андреаполь – Торжок – Калинин, а также обстреливать автотранспорт на шоссейных дорогах этих же участков. Вербовка в составе диверсионных групп должна производиться путем подкупа деньгами, продуктами питания, табаком, водкой и прочим.

По показаниям старшего группы Михайлова установлено, что перед вылетом в Советский Союз немцы рекомендовали ему в проведении работы опираться на местное население деревень Базуево, Тимошкино, Васьково Ленинского района Калининской области, так как, по заявлению противника, жители этих деревень лояльно относятся к немцам, там оставлено на оседание много их людей. Конкретных фамилий немцы не называли.

Следствием установлено, что после приземления в советском тылу группа вышла по радио на связь со своим центром. 4 марта по своей инициативе диверсанты вызвали в район своей дислокации немецкий самолет, с которого было сброшено дополнительное питание и вооружение. Задержанные парашютисты со всем имуществом, деньгами и следственным материалом нами переданы в отдел контрразведки СМЕРШ 2-го Прибалтийского фронта для оперативного использования.

Начальник отдела контрразведки СМЕРШ Северного фронта ПВО

полковник Локтев.

13 марта 1944 года.

Абакумов прочитал документ с интересом, хотя уже знал, что его подчиненные активно подключились к разработке этих пришельцев с неба. Вообще за время работы в органах он научился различать за скромным набором привычных слуху понятий, определений, терминов оперативных донесений детали разработанной противником стратегии и выстраивания своих контрмер. Этот материал заинтересовал его своей перспективой дальнейшего развития.

Он нажал кнопку на столе. Вошел адъютант.

– Бабича ко мне.

Через пять минут, коротко постучав, в кабинет вошел генерал-лейтенант.

– Добрый день, Виктор Семенович.

– Здравствуй, Исай Яковлевич. – Хозяин кабинета вышел из-за стола и пожал руку подчиненному, предложил присесть. – Вы уже начали работать с парашютистами из Калининской области?

– Да, Железников доложил, что радист под нашим контролем уже передал первую радиограмму в центр, – ответил Бабич.

– А как с ответом? Немцы ничего не заподозрили?

– Нет, ответ пришел. Они даже извинились за неточно сброшенный груз.

– Нашли?

– Да, лежал в полкилометра от места приземления парашютистов.

– Что там?

– Взрывчатка, запасное питание для рации – батареи, продукты, боеприпасы.

– Какие планы?

– Поиграем… Железников направил свои соображения. Будем просить у немцев подкрепления: денег, оружия, курьеров.

– Вытягивайте агентуру, пусть людей шлют. Оружие и продукты тоже пригодятся, – улыбнулся Абакумов.

– Четверка уже назвала более тридцати своих однокурсников по разведшколе.

– Какие документы прикрытия у них были? Меня интересует качество. – Виктор Семенович прищурил глаза и внимательно посмотрел на заместителя.

– Воинские удостоверения высшего класса подделки. Патруль не обнаружит изъянов. Делали мастера высокого класса. По данным нашей зафронтовой агентуры, абверовцы отыскивают среди военнопленных красноармейцев художников-графиков, граверов, резчиков и прочих специалистов и направляют их в специальные лаборатории, занимающиеся изготовлением фальшивых документов, наград, печатей для агентуры, – докладывал генерал-лейтенант.

– Говорите, добротные документы… А что заставило хорошо экипированную группу сдаться? – Виктор Семенович снова внимательно посмотрел на подчиненного.

– У меня тоже возникал этот вопрос, но когда ознакомился с материалами допросов, понял, – мужики перешли логично обоснованно: кончается война не в пользу немцев, они не уголовники, не дезертиры. Да и выбросили их не совсем точно. Может, выйди они к другим деревням, и повели бы себя по-другому.

– Это вы про какие деревни?

– Базуево… Тимошкино… Васьково…

– Там в сорок первом году были немцы, – напомнил Абакумов. – Могли оставить агентуру.

– В этих селах скрывались дезертиры, сбитые в банды. Эту мразь мы вычистили после ухода немцев.

– Но могли не всю, – заметил Абакумов.

– По лесам, может, и бродят…

* * *

Как в воду смотрел начальник ГУКР СМЕРШ. Его опасения в последующем подтвердились. Противник сбросил еще несколько групп парашютистов-диверсантов с целью выхода на бандформирования из числа дезертиров. Скоро пришло подтверждение от Железникова. В Ленинском районе Калининской области его оперативники вышли на банду мародеров из числа дезертиров и уничтожили ее.

А тем временем операция «Бандура» развивалась по сценарию детективного жанра. Михайлов и Платонов были поселены на конспиративной квартире – в доме на окраине села Гречухино. Они находились под присмотром смершевцев во главе со старшим лейтенантом Степановым, на которых висел огромный груз ответственности: физическая охрана перевербованных агентов, вопросы конспирации и контроля за работой радиста, питание, выдерживания легенды их пребывания в доме и т. д. Виноградова и Партыко чекисты направили в изолятор для дальнейшей работы с ними. В одном из инструктажей чекист так и заявил «проживальцам»: «Вздумаете дурить, – придется привыкать говорить «гражданин начальник», и уже не мне, а тюремному конвою. Родина оказала вам доверие, а ведь вас могли и шлепнуть. Законы военного времени, не вам говорить, – справедливо суровы».

12 марта 1944 года из района Андреаполь по агентурной радиостанции «Бандура» «Центру» – «Абверкоманде-204» при группе войск «Норд» была передана радиограмма:

«Продвинулись район Андреаполя. Документы проверил председатель колхоза и начальник лесоучастка. Населением связь пока не установлена, боимся. Базу устроили квадрат 67–57. Волков».

Поведение радиста подозрений у военных контрразведчиков не вызывало. При передаче очередной шифровки Степанов даже пошутил: «Передавай, Платонов, а в конце напиши – целую, СМЕРШ 2-го Прибалтийского». В эфир ушла шифровка-дезинформация о том, что они вышли на дезертиров Сомова и Кузина. С ними захватили подводу с продуктами, обстреляли две машины – одну с офицерами, другую – с продовольствием. Скоро пришла ответная шифровка:

«Волкову. Вы все награждены от имени вождя германского народа орденами «За отвагу». Центр».

Для того чтобы показать свою активность в диверсионной деятельности, был использован подрыв трех вагонов с трофейными минами. На станцию Великие Луки прибыл воинский эшелон. Три вагона были отцеплены и перегнаны в тупик. Комендант выставил охрану. Но любознательные часовые решили «проинспектировать» содержимое вагонов в надежде найти «трофейное барахло». Но «барахло» огрызнулось, да так, что от проверявших мародеров ничего не осталось. По городу поползли слухи, что это дело рук немецких диверсантов, что было использовано группой, задействованной в радиоигре «Бандура». Руководители «Абверкоманды-204» были довольны «работой» своих агентов.

А тем временем обстановка нагнеталась дезинформацией: пытались взорвать мост, обстреляли мотоциклистов, убив нескольких офицеров, приобщили к работе дезертиров и т. д. Имитация бурной деятельности «калининской четверки» не могла остаться без соответствующей реакции фашистской спецслужбы. Почувствовав, что абверовцы доверяют своей агентуре, военные контрразведчики подготовили еще одного живца. В центр ушла телеграмма:

«Я вернулся, сходил очень удачно, собрано 7 человек дезертиров, есть шансы еще добавить, оказывается, их много. Просим выслать гранат, толу и ручных зарядов, капсюлей замедленного действия, автоматов 6, пулеметов 2, пилу и топор. Нужны чистые документы, обмундирование и погоны для десяти новых с запасом, бумага, больше жиров, мыла, водочки. Людей для руководства человека 4. Пришлите лейтенанта, они пользуются большим авторитетом. Волков».

Спустя несколько дней противник сообщил шифровкой конкретную дату и место прилета самолета с грузом и просил своих агентов зажечь сигнальные костры, что и было аккуратно исполнено. В ответ была отправлена телеграмма:

«Спасибо за посылку. Груз сброшен очень хорошо. Немного попьянствовали, просим извинения, приступили к работе. Убили мотоциклиста, труп закопали в лесу. Мотоцикл взяли себе. Если можно, пришлите бензина. Волков».

В ответ центр поблагодарил «дружный боевой коллектив», пообещал прислать бензин и высказал желание, «чтобы один из старых людей перебрался сюда, чтобы организовать нужную помощь».

Ответ Волкова:

«Предложение о переходе хорошее. Вернуться обратно думаю сам, есть что обсудить. Другие мои ребята, боюсь, с этим не справятся. Я тронусь после прибытия новых товарищей, которые смогут меня заменить. Сообщите маршрут и вышлите нужные документы. Ребята довольны вашей заботой. Сомов с двумя новичками в квадрате 72, 50–42 в 18 километрах от лагеря обстреляли дрезину железнодорожной бригады. Дрезине удалось скрыться. Волков».

Агентурная радиостанция «Бандура» продолжала «концерт» для немецкой разведки, исполняя песни на слова офицеров СМЕРШ 2-го Прибалтийского фронта. Вскоре она попросила подмогу; «Абверкоманда-204» ответила согласием. Нужно было приготовиться для встречи «земляков». Дата назначена, костры зажжены. Тяжелый двухмоторный транспортник, с натугой рокоча моторами, круто развернулся над лесом и на подлете к кострам выбросил сначала тюки с грузом, а потом четырех давно уже ожидаемых парашютистов. Это были воспитанники немецкой разведшколы: Николаев (старший группы), Мулин, Гиренко и Постников. Все они были задержаны и препровождены в один из органов военной контрразведки.

В Москву полетела шифровка:

Начальнику Главного Управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР

комиссару госбезопасности 2-го ранга

товарищу Абакумову В.С.

(по делу «Бандуры»)

В результате мероприятий, проводимых по агентурной радиостанции «Бандура» 17 июня 1944 года разведкой противника на данные нами координаты был выброшен груз в 3-х тюках и 4 агента разведывательных органов Германии. В связи с тем, что центр в порядке проверки может поставить перед «Бандурой» ряд вопросов, касающихся вновь выброшенной группы, считаем необходимым включить в игру Мулина. На предварительных допросах он дал развернутые, не вызывающие сомнений показания. Имел намерения выяснить расположение и численность группы и явиться с повинной. Данные подтверждаются показаниями Николаева и Гиренко, имевшими на этот счет договоренность. Так как центром дано указание о переходе на сторону противника для явки в разведцентр агента «Балтиец» (немецкий псевдоним «Волков». – Авт.) и высланы соответствующие документы для продвижения к линии фронта, из игры его необходимо вывести под предлогом ухода к немцам.

Продолжительное отсутствие последнего использовать для перевода «Бандуры» в другой район, как меру предосторожности от провала.

По существу изложенного прошу Ваших указаний.

Начальник Управления СМЕРШ

2-го Прибалтийского фронта

генерал-майор Железников.

Для того чтобы осложнить задачу немцам, Управление КР СМЕРШ фронта решило имитировать неудачное приземление старшего группы Николаева с переломом ног и повреждением позвоночника.

22 июня 1944 года:

«Волков – «Центру».

Состояние Николаева тяжелое, в госпиталь его устраивать передумал, боюсь, в бреду подведет и себя, и нас. Требуется врачебная помощь, медикаментов у нас нет, лечить нечем! Было бы неплохо выслать нам в отряд фельдшера или врача с лекарствами. Волков».

В Центр сообщили об этом «несчастном случае» и попросили прислать доктора, так как связываться с местными врачами опасно, да и в ближайшем окружении они отсутствуют. Руководство «Абверкоманды-204» заверило Волкова – достойного звания «арийского воителя», что примет исчерпывающие меры для решения возникшей проблемы и пришлет лекаря.

И такой день наступил. Центр потребовал действовать по прежнему варианту: ночью в 2 часа зажечь сигнальные костры в подобранном группой Волкова районе, принять агента-врача и груз. На этот раз с небес опустились 2 тюка с продовольствием, боеприпасами, оружием, медикаментами и доктор по фамилии Иванов.

Из донесения Железникова – Абакумову:

«На первом допросе задержанный Иванов показал, что из разговоров пилотов самолета, осуществлявших его доставку к месту выброски, понял, что накануне в квадрат, расположенный в 40–50 километрах от базы агентурной радиостанции «Бандура», была выброшена группа агентов немецкой разведки в количестве 5–7 человек, экипированная в форму военнослужащих Красной Армии, с легким стрелковым оружием, портативной радиостанцией. Полагаю, что данная группа может быть использована противником для проведения инспекции «отряда Волкова – Мулина».

Нами приняты меры к поиску и задержанию указанной группы. Прошу Ваших указаний по дальнейшему использованию агентурной радиостанции «Бандура».

Абакумов, получив и прочитав шифровку, поручил генерал-лейтенанту Бабичу подготовить ответ Железникову. В нем, за подписью Абакумова, указывалось – принять все необходимые меры к розыску и задержанию группы агентов немецкой разведки, выброшенных в квадрат 56–34 и способных дезорганизовать работу агентурной радиостанции «Бандура». Радиоигру продолжать, охрану «базы», передатчика и участников операции усилить…

Задание Москвы было выполнено. Группу немецких агентов-парашютистов вскоре военные контрразведчики вместе с «территориалами» из УНКГБ выловили. В ходе следствия было установлено, что они прибыли не только с разведывательно-диверсионными, но и с «инспекторскими» целями. Ни то ни другое им не позволили осуществить военные контрразведчики.

Игра «Бандура» успешно велась до 1945 года.

* * *

Колоссальный объем оперативно-розыскной и следственной деятельности был проделан военными контрразведчиками по фильтрации военнопленных вражеских армий, и в первую очередь вермахта, в ходе и по окончании Второй мировой войны.

Эта работа в системе ГУКР СМЕРШ НКО СССР возлагалась на 2-й отдел во главе с полковником С.Н.Карташовым. Перед его подразделением в центре и на местах – дивизиях, армиях и на фронтах стояли ответственные задачи. Прежде всего выявление среди многомиллионной уже невоюющей армии противника лиц, совершивших злостные преступления перед мирными гражданами на оккупированных территориях и связанных со спецслужбами гитлеровской Германии, чья агентура продолжала стрелять в спины нашим солдатам и офицерам, вела разведку и совершала диверсионные акты.

Всего с 22 июня 1941 по 8 мая 1945 года советские войска пленили 4 377 300 военнослужащих противника. После разгрома Квантунской армии их число увеличилось еще на 639 635 человек. И вот среди этой огромной человеческой массы нужно было найти и обезвредить виновных в злодеяниях, собрать свидетельские показания и подготовить материалы для передачи их в различные судебные инстанции.

Это случилось на Смоленщине в освобожденном 24 сентября 1943 года войсками 139-й и 247-й стрелковых дивизий городе Рославле. На второй день после освобождения военный комендант города принимал население – вопросов возникало много и разных. И вот к нему обратилась местная гражданка Анна Астафьева и рассказала о хорошем немце, который скрывался у нее на квартире.

– Кто он? – недовольно спросил комендант, в очередной раз глубоко затягиваясь папиросой.

– Ефрейтор Клаус Биттиг. Он спас меня от пьяной немецкой солдатни. Он хороший. Он наш по взглядам на войну и нашу страну, – тараторила, как заведенная игрушка, девушка.

«Э, – подумал старый майор, – это не моей епархии, чего мне отбирать хлеб у контрразведчиков. Это чисто их работа, пусть и разбираются».

На беседе у сотрудника СМЕРШ старшего лейтенанта Старинова Анна подробно остановилась на обстоятельствах знакомства с немцем. Он тоже сначала не придал значения этой истории и поделился этими мыслями со своим начальником, капитаном Москалевым. Последний выслушал доклад подчиненного и заметил:

– Знаешь, как бы пустячно ни было начатое тобою дело, но, коль скоро ты уже взялся за него, доводи его до совершенства, чтобы не оставалось ни грамма сомнений. То, что принято называть верхоглядством, неминуемо порождает самодовольных фатов.

– Ясно, товарищ капитан. Еще раз проанализирую все обстоятельства.

– Ну, это уже другой коленкор.

Москалев решил тоже побеседовать с Биттигом. Немец подтвердил все то, что рассказала девушка Старинову – он ненавидит Гитлера, а потому решил порвать с нацистами и перейти на сторону наступающих советских войск. Однако дополнительно сообщил, что «служил в штабе армейского корпуса в отделе, где хранилась вся секретная документация».

«Зачем он лишь мне об этом рассказал? – рассуждал капитан. – Почему умолчал в беседе со Стариновым? А что если рискнуть и перевербовать его, а потом отправить через линию фронта. Но это надо делать быстро. Противник тоже не промах, перепроверяет вышедших из окружения».

Москалев рисковал – мало характеризующих материалов на Биттига было у него в руках: сослуживцев не выявлено, в городе, кроме Астафьевой, он никому не был известен. Аргументы в его пользу – добровольная сдача в плен, ненависть к фашистам и любовь к Ане, но этого так мало, а поэтому Москалев не исключал, что за появлением в городе Биттига кроется тонкая игра немецкой разведки. И, тем не менее, решился на вербовку. Ефрейтор охотно согласился на сотрудничество и дал подписку. Игру назвали «Штабист». Однако предложение сфотографироваться вместе воспринял без особого энтузиазма. А когда увидел, как Старинов решил «оформить стол», выставив бутылку водки и закусь, совсем сник. Снимок сделали – Биттиг в центре, а чекисты по бокам. Его передали немцу и попросили на обратной стороне повторить письменно свою преданность советским органам госбезопасности и желание выполнить поставленное задание. И вот тут он заметно заволновался. Это не осталось незамеченным военными контрразведчиками. Тем не мене обучение и инструктажи будущего зафронтового разведчика продолжались. Ефрейтор оказался смышленым учеником.

Начальник управления КР СМЕРШ Центрального фронта генерал-майор Вадис А.А. согласился с двумя вариантами задания «Штабисту». Первое – с собранной информацией он возвратится назад. Второе – секретные материалы передаст через связника. Биттиг настаивал только на втором варианте, что еще усилило подозрения о его подставе гитлеровской разведкой.

«Зачем, зачем он остался в Рославле? – все чаще и чаще задавал себе вопрос Москалев. – Если его оставили для сбора информации, то как он должен ее передать без рации. Значит, только через связного. Но кто он? Где его искать?»

И вдруг… удача. Старинов принес начальнику фотоаппарат.

– Откуда агрегат?

– Забрал у солдат, которые задержали Биттига.

– Об этом, как я помню, нигде он не говорил, – удивился Москалев.

– Так точно, не сказал ни Ане, ни коменданту, ни мне на первой встрече. – Но это еще не все – в одном из пустовавших домов появились жильцы. Хозяин перед войной попадал в поле зрения ОГБ. Подозрения Москалева стали оправдываться.

На следующий день накануне заброски с Биттигом проходило очередное инструктивное занятие. Тот был возбужден – завтра предстояла заброска. Но вот в кабинет начальника по заранее договоренности зашел Старинов с фотоаппаратом в руках. Биттиг испуганно взглянул на знакомый «сувенир», но скоро взял себя в руки и напрочь отверг свою причастность к агентуре противника.

А тем временем Старинов работал по адресу. Хозяин дома, чех Рудольф Гочекаль, осевший в России после Первой мировой войны, был доставлен в отдел контрразведки.

– Расскажите о себе, – попросил Москалев.

– А что вас интересует?

– Главное, ради чего вы, гражданин, снова оказались в Рославле. – Как будто кнутом стеганул советский офицер.

– Я понял. – Рудольфа Гочекаля словно передернуло от этого вопроса, и он стал рассказывать. – С германской разведкой я начал сотрудничать с 1936 года, выполнив ряд ее заданий, в том числе и накануне войны. Последнее задание – быть связником у Биттига.

А дальше события развивались быстро – узел, крепко, как думал «Штабист», завязанный им, был разрублен контрразведкой. Биттига вызвали из камеры – он еще надеялся на переброску его через линию фронта, но когда увидел на столе фотографию, сделанную крупным планом Гочекаля, побледнел и без приглашения грузно опустился на стул. Потом последовала немая сцена, когда в кабинет вошел сам связник. Игра немецкой разведки была проиграна.

Несколько дней спустя начальник 2-го отдела ГУКР СМЕРШ докладывал своему шефу Абакумову В.С. успешно завершившуюся, еще не начатую, игру «Штабист» с немецкой разведкой и арестом двух ее агентов.

* * *

Военным контрразведчикам вопросами соблюдения режима секретности приходилось заниматься не только в высоких армейских штабах, но и непосредственно в войсках. Утечка режимной информации с планами командования на фронте грозила срыву той или иной операции и дополнительными потерями личного состава, а то и полным поражением. Большую работу по выявлению и перекрытию канала утечки секретных данных к противнику провели летом 1943 года сотрудники управления КР СМЕРШ Брянского фронта, руководимого генерал-майором Николаем Ивановичем Железниковым. Собранные материалы были обобщены и направлены в ГУКР СМЕРШ НКО СССР на имя генерал-лейтенанта В.С.Абакумова.

В центре для информации И.В.Сталина и А.М.Василевского Абакумов 24 июня 1943 года подготовил совершенно секретное спецсообщение под названием: «О причинах расконспирации предстоящих наступательных операций на участке Брянского фронта».

В документе говорилось:

«По сообщению Управления СМЕРШ Брянского фронта, проводившаяся в мае и июне с.г. подготовка к наступательным действиям на участках 61-й и 63-й армий была проведена без достаточного соблюдения военной тайны и маскировки при сосредоточении войск, что дало возможность противнику догадаться о проводимых нами мероприятиях на этом участке фронта.

Так, например, начальник артиллерии 61-й армии генерал-майор Егоров, будучи осведомлен о подготовке операции по прорыву обороны противника на участке армии и предупрежден командующим фронтом о соблюдении строжайшей тайны, сообщил об этом некоторым командирам, в том числе подполковнику Лазареву и майору Сергиевскому.

4 мая с.г. на участке прорыва Егоров организовал военную игру «Наступление» с начальниками артиллерии дивизий и командирами артполков. Для разработки плана прорыва обороны противника Егоров привлек весь оперативный отдел штаба армии, в том числе машинистку Домнину и чертежника Афонина.

27 мая с.г. Егоров раздал план наступления командирам корпусов, бригад и артиллерийских полков. Несмотря на указания командования фронта не выводить на огневые позиции прибывающие вновь артиллерийские части и не усиливать артиллерийского огня на участке армии, Егоров приказал командирам артиллерийских частей занять огневые позиции и произвести пристрелку одним орудием от батареи. В результате пристрелки орудий на участке армии образовался массированный артиллерийский огонь. Это дало возможность противнику догадаться о мероприятиях наших частей, так как вслед за этим он повел большие огневые налеты по нашим участкам огневых позиций.

Сосредоточение войск в районе намеченных действий проходило без достаточной маскировки. Остатки колонн и большое количество транспорта двигалось в район сосредоточения днем, что демаскировало расположение наших войск.

Подготовительные мероприятия, рекогносцировка местности, подготовка огневых позиций проводились без достаточной скрытности, что дало возможность противнику, как это установлено радиоперехватом, обнаружить значительное количество нашей артиллерии и огневых позиций.

Так, радиоперехватом зафиксировано, что в период с 29 мая по 6 июня с.г. авиаразведка противника на участке Гудовищи – Поляны – Тшлыково (севернее Мценска) обнаружила 62 артиллерийских и 30 минометных позиций. В районе Задушное – Новосель авиаразведка противника обнаружила 17 артиллерийских батарей. В мае с.г. на участке Новосель – Орловка – Гвоздяное противник обнаружил 5 наведенных мостов через р. Зуша.

В частях 2-го артиллерийского корпуса рекогносцировочные работы и работы по оборудованию инженерных сооружений проводились без маскировки. Противник, воздушной разведкой обнаружив подготовку некоторых работ и оживление работы на переднем крае обороны корпуса, произвел бомбометание наших артиллерийских позиций, повредил 11 орудий.

Кроме того, арестованные при переходе на нашу сторону агенты германской разведки, а также захваченные в плен нашими войсками немцы показали, что противнику стало известно о подготовке наступления наших войск на участке 61-й и 63-й армий.

Так, арестованный 29 мая с.г. при переходе линии фронта на нашу сторону агент немецкой разведки Стрелков показал, что среди немецкого командования и солдат идут разговоры, что русские готовят наступление, о чем рассказывают сами русские, захваченные немцами в плен.

Фельдфебель 110-го пехотного полка 112-й пехотной дивизии германской армии Кроноуэр, взятый в плен нашими войсками в июне с.г., показал:

«В отношении наступления частей Красной Армии на данном участке я слышал от ротного командира Рейнгольца, который сообщил солдатам, что в начале июня с.г. были захвачены два солдата русской армии, которые сообщили немецкому командованию, что части Красной Армии ведут подготовку и ожидайте наступления.

Кроме того, Рейнгольц сообщил, что самолет «Фокке-Вульф» на территории частей Красной Армии обнаружил новые огневые позиции артиллерии и усиленное передвижение войск на этом участке».

Старший ефрейтор той же дивизии Пауль Гунтер на допросе сообщил:

«Командир взвода лейтенант Мендель объявил солдатам, что примерно в начале июня с.г. на данном участке нужно ожидать наступления русских, так как самолет-разведчик обнаружил большое скопление русской артиллерии и усиленное передвижение войск. Среди солдат шли разговоры, что со стороны русских в районе Большая Каргашенка перешел перебежчик, который сообщил о готовящемся наступлении русских на этом направлении».

* * *

Можно продолжать и продолжать серию блестяще проведенных сотрудниками СМЕРШа, возглавляемого В.С.Абакумовым, операций. О них много уже написано в книгах, подготовленных издательствами «Яуза» и «Эксмо» в серии «Смерть шпионам!». Но мне хотелось остановиться на такой теме, как постепенное возникновение стены враждебности к Хозяину легендарного СМЕРШа со стороны лиц, так или иначе задетых, как правило, не по вине самого Абакумова, а его подчиненными, его службой, его ведомством.

Вот одно из них. Из подчиненных органов на Лубянку пришла докладная записка, касающаяся племянника маршала Тимошенко С.К. Перепроверив информацию, Абакумов вынужден был доложить о ней Верховному.

СПЕЦСООБЩЕНИЕ В.С.АБАКУМОВА

И.В. СТАЛИНУ

о Тимошенко А.П.

05.10.1944 № 551/А

Совершенно секретно

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ

товарищу СТАЛИНУ

При этом представляю протокол допроса арестованного ТИМОШЕНКО Афанасия Прокофьевича, являющегося племянником Маршала Советского Союза С.К.Тимошенко.

ТИМОШЕНКО Афанасий сознался, что, проживая на оккупированной противником территории Одесской области, он некоторое время являлся начальником районной полиции, а затем был завербован шефом румынской жандармерии ШТЕФАНЕСКУ, по заданию которого выявлял партизан, коммунистов и лиц, враждебно настроенных против оккупантов. Незадолго до освобождения Одесской области от румынских оккупантов с ТИМОШЕНКО А.П. дважды встречался приезжавший из Бухареста офицер сигуранцы ДРАГУЛЕСКУ. Как показал ТИМОШЕНКО А.П., он сообщил офицерам немецкой и румынской разведки известные ему данные о Маршале ТИМОШЕНКО.

Кроме того, ТИМОШЕНКО А.П. рассказал, что вместе с ним на оккупированной противником территории находилась сестра Маршала ТИМОШЕНКО – КУЗЮМА А.К., которая допрашивалась немцами и румынами о С.К.ТИМОШЕНКО, и так же, как и он (ТИМОШЕНКО А.П.), не подвергалась репрессиям со стороны оккупационных властей. На основании этого ТИМОШЕНКО А.П., учитывая отношение к нему со стороны румын, высказал предположение, что, возможно, КУЗЮМА А.К. также сотрудничала с румынской разведкой.

Характерно, что в мае с.г., после освобождения Одесской области, КУЗЮМА А.К. приезжала в Москву к С.К.ТИМОШЕНКО и гостила у него на даче. В период пребывания на даче С.К.ТИМОШЕНКО и КУЗЮМА вели между собой продолжительные беседы, специально выходя для этого из помещения, вследствие чего зафиксировать их разговоры оперативной техникой не удалось. Об этом Вам было доложено 5 июля с.г. № 033/А. За КУЗЮМА А.К. устанавливаем агентурное наблюдение.

В целях более тщательного выяснения шпионских заданий, полученных от румын ТИМОШЕНКО А.П., а возможно, и КУЗЮМА А.К., органам «СМЕРШ», находящимся в Румынии, дано указание о выявлении ДРАГУЛЕСКУ и ШТЕФАНЕСКУ и секретном их изъятии.

Допрос ТИМОШЕНКО А.П. продолжается.

АБАКУМОВ.

Скажите, после такого доклада можно было считать маршала в рядах симпатизирующих начальнику СМЕРШа? Это была почва для обиды, а память об унижениях долговечнее, нежели память о благодеяниях. Берегись человека, не ответившего на твой удар, – говорил когда-то Бернард Шоу, – он никогда не простит тебе и не позволит простить себя. Со временем в водоворот таких ситуаций все больше и больше затаскивало знающего себе цену Абакумова, но забывавшего тех, кого задел пусть даже параграфом статьи, заложенной в законе. Со временем «обиженных» становилось все больше и больше, особенно среди придворных партийного ареопага. Одни проглатывали обиду молча, без реакции, другие готовились проглотить обидчика.

Но на этом клонировании обидчиков остановлюсь ниже.

Зверства оккупантов

«Русский должен умереть!» – под этим лозунгом фотографировались вторгшиеся на советскую землю новые крестоносцы в лице солдат и офицеров вермахта. Александр Верт, сын русской эмигрантки и англичанина, британский журналист, корреспондент газеты «Санди таймс» и радиокомпании Би-би-си, находившийся в СССР всю войну, говоря о злодеяниях фашистов, отмечал, что все, что писали о немцах Алексей Толстой, Михаил Шолохов и Илья Эренбург, звучало мягко по сравнению с тем, что советский боец услышал собственными ушами, увидел собственными глазами, обонял собственным носом. Ибо, где бы ни проходили немцы, они везде оставляли после себя зловоние разлагающихся трупов.

Да, советский солдат много страшного увидел и услышал, поэтому-то «ярость благородная» у него в борьбе с поработителями «вскипала, как волна».

Немцы не собирались разбираться в подвидах населявших территорию Советского Союза «унтерменшей», «недочеловеков», «быдла»: русский и еврей, белорус и украинец равно были обречены на смерть. Гитлеровцы пришли не помогать строить новое общество, а убить миллионы, а немногих оставшихся превратить в рабов.

Они не щадили ни грудных детей, ни женщин, ни стариков, оставляли после себя обезлюдевшими города и села, сожженные дома с их жителями, набитые трупами колодцы и заваленные рвы с телами убитых. Везде, где ни ступала нога оккупанта, создавалась так называемая «зона пустыни».

Сердце и душу начальника военной контрразведки В.С.Абакумова каждый день пронизывали мрачно-трагедийные строки донесений с фронта о злодеяниях немецкой военщины. Читая эти документы, он ворочал желваками, одновременно отдаваясь чувствам и пытаясь унять мысли уйти на фронт. Побеждало сознание, что Сталин поставил его на этот пост, и он должен качественно отработать в битве с незримым противником, делающим все возможное, чтобы ослабить и добить Красную Армию, бьющуюся в конвульсиях первых неудач. В конце концов, он должен оправдать оказанное ему вождем высокое доверие.

* * *

Полночь. Лубянка. В одном из кабинетов дома № 2 на четвертом этаже мягко горела настольная лампа. Задернутые шторы из плотной ткани не пропускали свет наружу – действовал строгий закон светомаскировки. Хозяин кабинета – руководитель военной контрразведки Абакумов В.С. внимательно знакомился с почтой. Вот его рука потянулась к очередному документу, лежащему сверху бумажной стопки. В руки попалась разведсводка опергруппы НКВД СССР от 20 октября 1941 года об обстановке в районе г. Можайска. В ней говорилось о результатах разведки на Можайском участке фронта, в частности, в Наро-Фоминском, Можайском и Верейском направлениях. Перечислялись места стоянки и пути перемещений германской боевой техники, дислокации немецких гарнизонов, результаты опросов местного населения и наших военнослужащих, вышедших из окружения.

Его уставшие глаза снова прицепились к тексту:

«В дер. Татищево Наро-Фоминского района находится штаб немецкой части. Дер. Порядино… занята немецкими войсками, откуда ведется артиллерийская и минометная стрельба по направлению на восток.

По пути следования немцы усиленно грабят население, режут скот, отбирают одежду и продукты питания. В свой тыл гражданское население немцы пропускают, обратно никого не выпускают. Среди населения немцы распространяют провокационные слухи о том, что занят Ленинград и скоро будет взята Москва…»

В конце разведсводка рисовала неприятные картины продвижения гитлеровцев на Можайском и Верейском участках фронта.

«Как тяжело бойцам, командирам, народу и самому Сталину, ответственному за все и перед всеми людьми страны, – искренне размышлял Виктор Семенович. – Но, судя по тому, как сражается армия и ополченцы, как работают оперативные группы, как действуют партизаны – Москва не падет. Да, тяжело и порой стыдно, что так быстро откатились до самой столицы, но Москва – это не Россия, и в то же время Москва – это Россия. Французы в двенадцатом году тоже не только быстро дошли до Белокаменной, но и захватили ее. И что же? Получили по зубам. Война подарит нам новых Кутузовых из числа нынешних молодых полководцев, главное, чтобы они не занимались шапкозакидательством, были хладнокровны в принятии решений и не были бы трусами…»

Тихо зазвонил телефон. Он поднял тяжелую черную эбонитовую трубку, динамик которой в ухо устало проскрипел:

– Зайдите.

Он узнал Лаврентия Павловича.

«Что-то случилось? – подумал Виктор Семенович и, причесавши свои густые темные волосы и приосанившись, быстрыми шагами направился к наркому.

– Разрешите?

– Заходите, товарищ Абакумов. – Поблескивая овальными стеклами пенсне, Берия махнул рукой в сторону кресла у приставного столика.

– Прочитал я несколько отчетов командиров отрядов НКВД о рейдах по тылам противника и пришел к выводу, – набычился нарком, уставившись на одного из своих заместителей и одновременно руководителя военной контрразведки, – что партизанам надо помочь. Не только НКВД должно опекать их, думаю, есть смысл более энергично подключать к этому тактически и стратегически оправданному делу военных контрразведчиков, да и вообще военных. Партизаны проводят очень полезную работу в тылах у немцев.

– Лаврентий Павлович, мы уже оказываем им помощь, – крупные партизанские отряды обеспечены нашим оперативным составом. Но если говорить начистоту, не все отряды народных мстителей нами учтены. Но эта работа, понимая ее важность, будет проводиться в ускоренном темпе, – подчеркнул Виктор Семенович.

Аудиенция завершилась через час. За это время обсудили вопросы по дезинформации противника, о результатах конкретных радиоигр и зафронтовой агентуры и постоянному отслеживанию информации о злодеяниях фашистов на временно оккупированных фашистами территориях…

* * *

На одном из коротких совещаний со своими заместителями в середине января 1942 года Берия довел информацию, поступившую от начальника Управления НКВД Московской области старшего майора госбезопасности Журавлева.

– Товарищи, мне поступил проверенный материал о том, что в 500 метрах восточнее деревни Терехово Рузского района Московской области обнаружен труп начальника Рузского райотдела НКВД – лейтенанта государственной безопасности Солнцева Сергея Ивановича. Его зверски казнили фашисты, – чеканными фразами с нотками горести в голосе говорил нарком. – Осмотром трупа установлено, что череп снесен до половины, правое ухо отрезано, на правой руке срублены два пальца, левая нога пробита штыком, в груди имеется пять пулевых ран. Руки и ноги закопчены. После казни обезображенный труп товарища Солнцева немцами был повешен на дереве. Как видите, фашист наглеет и свирепствует. Товарищ Абакумов, через ваши возможности надо попытаться в контакте с войсковой разведкой найти исполнителей и устроить немцам в этом районе акт возмездия…

Покидая кабинет наркома, Абакумов сообразил, что Берия стал, наконец, понимать возросшие возможности и авторитет особистов, стоящих на острие борьбы с врагом.

«Ничего, угодливый и хитрый грузин скоро поймет, кто для Сталина главнее, и будет заискивать передо мной. Война должна его отутюжить. – Эта мысль бросила Виктора Семеновича в горячий внутренний спич. – Жажда власти у него так и прет со всех щелей – противно. Чуть что, и бежит к Сталину, – как-никак земляки!»

Думается, эти слабости свойственны любому, быстро вознесшемуся на подиум власти человеку.

* * *

Сложная обстановка тяжелейшей войны заставляла Сталина интересоваться многими вопросами, в том числе он поставил лично перед Абакумовым задачу по отслеживанию настроений в войсках противника. Для иллюстрации этой работы приведу один документ. Это было сообщение начальника Особого отдела НКВД Западного фронта комиссара госбезопасности 3 ранга Белянова о настроениях в войсках противника, подписанное 20 декабря 1941 года. В нем, в частности, говорилось, что «особым отделом НКВД 50-й армии от агентуры, возвратившейся из тыла противника, получены следующие сведения:

На заданный немецкому офицеру нашим источником вопрос о причинах отступления немецких войск офицер ответил:

«Поспешное отступление немецких войск объясняется тем, что мы, согласно приказа, должны выровнять фронт, заняв оборону по реке Упа, и не производить боевых операций до весны».

Через несколько дней этот же офицер по поводу отступления говорил:

«Получен новый приказ об общем отступлении немецких войск из-под Тулы на Орел, где нужно капитально закрепиться, и только с наступлением весны 1942 года возобновить наступление. Наше отступление объясняется еще и тем, что из 16 000 человек у нас осталось 2000, 14 000 убито и ранено. С такими силами воевать против 20 000 русской армии нет никакого расчета, к тому же у нас нет бензина и продовольствия»

Моральное состояние немецких солдат подавленное. Солдаты начинают роптать на командование и высказывать свои мнения о скорой гибели Германии, говоря:

«Америка объявила войну Германии, теперь нам всем капут, хоть бы скорее добраться до Берлина».

Один солдат на вопрос источника, где вы будете на Рождество, ответил:

«На Рождество нам всем будет капут, мы несем большие потери. Сейчас наше положение такое, что не знаем, кто из нас в окружении – русские или мы».

На вопрос нашего источника, когда же возьмете Тулу, немецкий солдат ответил:

«Чтобы взять Тулу, надо иметь большие силы, а у нас они уже иссякли, много солдат наших побито. Тула и Ленинград были окружены, сейчас нас отогнали».

Среди населения Ясной Поляны немцы распространяют слухи, что они решили отступать до Орла, а за Орел и область будут драться.

В деревне Татьево из жителей была организована истребительная группа, вооруженная автоматами. Возглавлял эту группу дезертир из Красной Армии, бывший заключенный – Николаев Алексей, 1920 г.р., который имел тесную связь с немецким командованием. Эта группа неоднократно обстреливала разведчиков Красной Армии и партизан. По ее доносу немцами повешен председатель колхоза Старостин.

Николаев особым отделом 50-й армии арестован и привлечен к уголовной ответственности. На допросе в своей преступной деятельности он признался. Приняты меры к аресту остальных предателей.

Абакумов в тот же день наряду с другой информацией доложил это сообщение Верховному. Есть все основания думать, что о нем и подобных документах Сталин срочно ставил в известность Генштаб.

* * *

Злодеяния и злодейство немцев всегда беспокоили горячую натуру начальника военной контрразведки. Он готов был не только стрелять в них, а рвать на части, читая страшные страницы агентурных сообщений, докладных записок, сводок и обобщенных справок. Абакумов всегда считал, что храбрость и даже некоторая жесткость для защиты отечества – добродетель, но храбрость в разбойнике – злодейство. Одурманенные гитлеровской пропагандой оккупанты совершали дикие преступления.

Абакумов встал с кресла, потянулся, подошел к окну. Через плотные шторы цедился дневной свет, – он их раздвинул. Наступило уже утро. Падали медленно и мягко пушистые снежинки. Природа отдавала свое содержание через показ истинного лица одного из четырех сезонов года – зимы. Наплыли воспоминания детства, когда он на пруду возле Новодевичьего монастыря катался на коньках и спускался на самодельных лыжах в районе Воробьевых гор. Как давно это было. Но потом его внимание привлек снова стол.

«Да, с какой легкостью и самодовольством злодействует человек, когда он верит, что творит благое дело, – рассуждал нередко Абакумов по этому поводу. – А ведь они все под гипнозом фюрера». Хотя и сам был под таким же гипнозом Сталина.

В январских документах за 1942 год Виктор Семенович находил тому подтверждение. Только по Московской области:

В Звенигородском районе, в деревне Налицы, около стога сена обнаружены 5 трупов неизвестных молодых девушек, изнасилованных и зверски расстрелянных фашистами.

В Рузском районе, в деревне Колюбакино, немцы зверски убили комсомольца Клюева Николая, 18 лет, нанесли ему 8 штыковых ран. Изуродованный труп Клюева валялся на улице до прихода наших частей, так как фашисты запретили убирать его.

В Ново-Петровском районе, в деревне Васильевское, на опушке леса обнаружены 2 трупа изнасилованных и зверски замученных девушек. У одной из них выколоты глаза, у обеих изуродованы груди. Фамилии девушек не установлены.

В Истринском районе, в деревне Высоково, в квартиру гражданки Павловой П.П. неизвестными лицами были брошены две гранаты, в результате чего было убито несколько немцев. После этого немцы собрали все население Высоково и тут же расстреляли ни в чем не повинных 13 граждан.

В поселке Шелковая Гора 15 декабря 1941 года немцы выгнали на улицу мужчин и детей и, угрожая расстрелом, заставили их впрячься в застрявшие в снегу пушки и тащить их на себе на новые позиции. Когда выбившиеся из сил люди начали падать, немцы принялись избивать их прикладами и рукоятками револьверов. При этом 19-летнему Василию Климову немцы выбили левый глаз и перебили переносицу, юноше Мише Климову выбили зубы. После этого немцы стали расстреливать запряженных в пушки людей и колоть их штыками, причем каждый немец старался выстрелить в лицо своей жертвы, в результате чего на лицах убитых насчитывалось по 5–6 пулевых ран.

Зверски расправившись с невинными людьми, немцы сняли с них всю одежду, вплоть до нижнего белья, а их тела бросили в кювет.

В Осташевском, в деревне Иваново, немцы повесили на березе 16-летнюю девушку Иванову, запретив снимать ее труп. Через три дня немцы подожгли дом Ивановой и бросили ее труп в огонь.

В городе Можайске немцы содержали в невыносимых условиях до 7000 человек военнопленных, из числа которых многие умерли от голода. В ряде случаев пленные красноармейцы ели человеческие трупы. Среди наших военнопленных было 200 раненых, которых немцы бросили в овоще-хранилище и намеревались их сжечь. Подошедшими частями Красной Армии они были освобождены.

В подвал церкви «Аким и Анна» немцы согнали до 400 человек жителей города, в том числе женщин и детей, где держали их в голоде и холоде в течение 3 недель. Сами же немцы в это время грабили квартиры заключенных, забирая все имущество, вплоть до кухонной и чайной посуды. При отступлении из города немцы бросили в подвал церкви несколько гранат, в результате чего часть сидевших там погибла.

На площади против памятника В.И.Ленина немцы повесили кандидата в члены ВКП(б), директора хлебокомбината Илюшина, труп которого висел в течение 7 дней.

В Можайском районе, по неполным данным, немцы из 8000 дворов сожгли и разрушили до 5000. Деревни Кожухово, Отяково, Б. Тесово и Первомайский поселок сожжены полностью…

В деревне Круглово немецкие солдаты несколько раз избивали двухлетнего ребенка колхозника Устинова И.В. за то, что он плакал.

Из деревни Щекино 20 женщин и детей направились в соседнюю деревню Круглово. Заметив их, немецкие солдаты открыли по ним огонь из пулеметов, убив и ранив при этом несколько человек.

В деревне Круглово немцы раздели и разули 50 человек военнопленных красноармейцев, после чего выстроили их в два ряда и в одном белье при морозе в 25–30 градусов погнали в деревню Лотошино. По дороге красноармейцы зверски избивались. В этой же деревне немецкий солдат застрелил колхозницу Рубакову М.С., 18 лет, за «грубый ответ».

В деревне Микулино немцы сожгли здание психиатрической больницы. А находившихся там на излечении 200 человек больных расстреляли.

Из 800 домов в селе Лотошино сожжено 795, взорваны и сожжены спиртоводочный завод, сушильный завод, фабрика «Ударница», столярная и швейная мастерские…

На станции Шаховская у гражданки Тихоновой З.Ф. немцы отобрали 10 кур, 6 уток, овчинную шубу, постельные принадлежности, а дом и мебель подожгли. Когда Тихонова пыталась спасти свое имущество, немцы открыли по ней стрельбу из автомата. У гражданина Валькова немцы отобрали стол, стулья, 5 ведер, стенные часы, 600 кг картофеля. Самого Валькова, его жену и детей немцы раздели и выбросили на улицу, а дом сожгли.

В деревне Раменье немцы за сопротивление, оказанное при изъятии коровы, расстреляли колхозницу Галочкину – жену красноармейца, запретив убирать ее труп. У Галочкиной осталось четверо малолетних детей…

В деревне Башкино при отступлении немцев в дом гражданки Перепелкиной, у которой проживало 30 женщин и детей из других населенных пунктов, сожженных немцами, ворвался немецкий солдат и предложил женщинам спрятаться в подвал, так как им якобы грозит опасность от русских пуль и снарядов. При этом немец пытался показать себя добрым, объяснил, что у него есть маленькие дети, которых надо беречь. Когда женщины спрятались под пол, они стали задыхаться от дыма. Выбравшись из подвала, они сломали дверь и увидели, что немец поджег дом.

В городе Наро-Фоминске были обнаружены три изуродованных трупа красноармейцев. Одному из них немцы выкололи левый глаз, отрезали нижнюю губу, отрубили правую руку, у другого немцы выкололи оба глаза. В том же городе немцы расстреляли стариков Юхацких за то, что они не могли из-за физической слабости выйти из квартиры. Перед тем как расстрелять, немцы зверски издевались над Юхацким, отрезав ему уши и нос…

В городе Верея немцы заперли в подвал 50 человек мирных жителей – стариков, женщин и детей – и пожгли дом. Население было спасено подошедшими частями…

Этот кровавый кошмар приходилось читать Абакумову практически каждый день. Кровь закипала от негодования и чесались кулаки мести. Не отсюда ли появление и проявление у Виктора Семеновича некой способности «зажигаться», когда перед ним в кабинете или в блиндаже на фронте стоял куражившийся преступник, независимо от того, он немец или человек другой национальности, помогавший фашистам. Для него он был враг, сотворивший зло Отечеству в лице красноармейцев или мирных граждан. Да в такие моменты он мог и тряхнуть такого упыря.

Он действовал по принципу – за дело делом воздавай, обидой за обиду мсти! Хулы не заслужили те, кто воздает за злое злом! Хотя он прекрасно понимал, что настоящий способ отомстить врагу – это не походить на него. Но по сравнению с тем, что делал враг, толчок или мат – это вовсе не синоним в действиях.

* * *

Правда, приходилось начальнику Управления особых отделов Абакумову все чаще и чаще читать в холодные месяцы сорок первого и сорок второго годов и другую информацию – о признаниях, настроениях и моральном состоянии солдат и офицеров немецкой армии, воюющих на подступах к Москве. Эти материалы, использовавшиеся в листовках и аналитических справках, тоже воевали с противником наравне с боевым оружием. Наше высшее военно-политическое руководство читало их и делало определенные выводы. Такие строки вселяли уверенность, что монолитность непрошеного гостя и коварного врага не так и прочна.

И вот Виктор Семенович снова с ворохом документов. Он читает совершенно секретное спецсообщение, адресованное ему. Оно подписано начальником ОО НКВД Западного фронта капитаном госбезопасности 3 ранга Беляновым «О моральном состоянии немецкой армии» по состоянию на 29 января 1942 года:

«Военнопленный 445-го отдельного батальона немецкой армии солдат Львичек Альфонс на допросе показал: «Настроение солдат плохое, солдаты видят своими глазами большие потери немецкой армии, материальной части, артиллерии, автомашин и большие потери пехоты.

Наступившая зима и морозы также сильно повлияли на настроение солдат, так как теплой одежды нет, шинели тоже летние. Имеются случаи обморожения ног, ушей. Солдаты завшивели. Вшивость и грязь у немцев исключительная. Это действует на солдат. Они хотят отдыха и прекращения войны».

Другой военнопленный из полка «Великая Германия» Вожцель Эмиль показал:

«Фюрер обещал нам кончить войну до наступления Рождества, но я понимаю, война кончится не скоро. Наши солдаты напрасно проливают кровь в России, так как войну, в конце концов, мы проиграем. Здесь, в России, мы все замерзнем».

Особенно плохо настроены австрийцы… Имеются случаи, когда немцы избивали австрийцев…

Один из немецких военнопленных показал:

«За последние недели офицеры не отпускают солдат из частей, так как боятся, что солдаты будут вести между собой антифашистские разговоры и выражать недовольство войной. Кроме того, за последнее время в немецкой армии участились случаи дезертирства и невозвращения в часть. Офицеры боятся русского влияния на солдат и предупреждают солдат о том, что среди русских много «шпионов»…»

Эту работу Управление особых отделов под руководством Абакумова проводило систематически. Вот один из примеров собранной информации в апреле 1942 года – «Сообщение НКВД СССР в ГКО о настроениях противника».

В Государственный Комитет Обороны, Генштаб и Главное Политуправление Красной Армии была отправлена объективная информация на эту тему, собранная в основном из писем, изъятых у пленных и убитых солдат немецкой армии военными контрразведчиками Западного фронта.

«Может быть, я быстрее получу березовый крест, чем те кресты, к которым я представлен. Мне кажется, что вши нас постепенно заедят до смерти. У нас уже все тело в язвах. Когда же мы избавимся от этих мук».

(Из письма унтер-офицера Лахеру солдату Францу Лахеру 13.3.1942 г. Подобрано в районе д. Болгинево.)

«Дорогая бабушка и тетя Эльза! Теперь обозы с продовольствием начали к нам приближаться. К сожалению, эти проклятые русские и здесь нам покоя не дают. Имеем дело с парашютистами. В этой стране ты никогда ни в чем не уверен, нужно всегда быть очень зорким».

(Из письма солдата Шмунца 90 ап 20.2.42 г. к семье.)

«Я был бы рад, чтобы уже кончилось нападение русских банд, ибо так мы каждый день являемся кандидатами смерти. Если еще долго продержимся, то не знаю, что делать. Нет ничего страшнее, чем вши, особенно когда чувствуешь, что они ползут по телу».

(Из письма ст. ефрейтора 107 пп 37 пд Вилиом к семье.)

«Я думаю, что мы скоро приедем на родину, мы давно этого заслужили. Будешь удивляться, когда я тебе пишу, что наших осталось очень мало. Имеются слухи, что нас скоро сменят. Мы здесь воюем против партизан. Здесь плохо, я хотел бы лучше быть на фронте. Я теперь в одной деревне вблизи Вязьмы. Дороги занесены снегом, который достигает до живота».

(Из письма ст. ефрейтора Шумана к девушке в Германию. 6.1.1942 г.)

«Нахожусь в деревне возле Вязьмы. Был на передовой, но заболел, и меня отправили. Геллер, будучи в дозоре, убит. Здесь много партизан… У нас ужасные потери, даже описать тебе не могу. Мы три раза получали пополнение. Я был бы рад покинуть Россию… Я у одного русского достал себе валенки, иначе я бы отморозил ноги. Такого Рождества я больше не хочу, в первый день праздника мы строили убежище, кушать ничего не дали, водки тоже нет».

(Из письма ст. ефрейтора Шумана другу на фронт. 27.2.1942 г.)

«Хотя мы не на передовой, но у нас тоже нелегкое задание. Русские пытаются всеми средствами перерезать нам коммуникации – железную дорогу и автостраду, что они делают высадкой парашютистов и партизанами. Наша задача их уничтожить. Представьте себе, что кто выходит в разведку, очень часто не возвращается… У нас мало надежды, что мы скоро покинем Россию».

(Из письма ефрейтора Гаймриха к брату в Германию 27.2.1942 г.)

«Мы уже 8 недель не мылись и не брились. Ты не можешь представить, как я выгляжу. Я похож на старого моряка, но самое ужасное – это вши. Если бы ты знала, как они нас измучили. Ежедневно я щелкаю по 100 штук. Иногда совершенно нет времени заниматься ими.

Многие из моих товарищей убиты. Это не удивительно, так как в течение 8 недель находимся на передовой и не имеем отдыха».

(Из письма солдата родным в Германию. 19.2.42 г.)

«Сейчас у меня катар. Зимой все можно получить. Дорогой Ганс, ты еще ничего не отморозил? Мы об этом очень много слышали. Шари Георг отморозил себе руки и ноги и находится в лазарете в Вене».

(Из письма от родных на фронт. 8.1.1942 г.)

«Война в России еще долго будет продолжаться. Желаю Вам как можно скорее окончить войну. Как много отмороженных. Это просто ужасно».

(Из письма ефрейтору Ресгер от родных.)

«Насчет того, что сейчас у нас оживление, но без продвижения вперед – вполне понятно в такую зиму. С продовольствием становится все хуже. В настоящее время очень многие призываются в армию».

(Из письма ефрейтору Шипк от родных. 22.2.42 г.)

«Мадам Ацген рассказала мне, что вчера опять прибыл полный поезд с солдатами, обмороженными на Восточном фронте».

(Из письма жены ефрейтору Гшайдлену. 6.1.42 г.)

«Ты, вероятно, много пережил на Восточном фронте, я в этом уверен. Когда уже кончится вся эта гадость. Меня больше всего огорчает то, что мы напрасно отдаем свою молодость такой жизни. Все это могло быть иначе на свете».

(Из письма ефрейтора Иозефа Эмиль с Северного фронта к ефрейтору Фаулиштро – 16.2.42 г.)

«Все без исключения теперь мобилизуются. К весне будет 3 миллиона новых солдат. Ничего удивительного, нам нужно много солдат во Франции, в России, можно ожидать нападения со стороны Англии. Когда уже эта война окончится?»

(Из письма жены к солдату Шварценбену – 16.2.42 г.)

Подобных писем было очень много. Как говорится, во время общественной неурядицы каждый равнодушный становится недовольным, каждый недовольный – врагом, каждый враг – заговорщиком. Из таких людей в Германии рождались те, кто осмелился из-за безысходности уничтожить летом 1944 года в ставке «Вольфшанце» основной генератор развязанной Второй мировой войны – Адольфа Гитлера.

Нашему военно-политическому руководству, а также военной разведке подобная информация давала возможность иметь более четкое представление о положении в стане противника.

«Снег» против «Тайфуна»

В войну во имя спасения Москвы работали все службы НКВД. Хочу остановиться на одной из самых засекреченных чекистских операций под кодовым названием «Снег», позволившей Сталину принять окончательное решение о снятии с дальневосточных рубежей нескольких десятков дивизий, стоящих против Квантунской армии в ожидании ее нападения.

Начало 30-х годов.

Советская Россия постепенно вставала на ноги после революций и потрясений в ходе гражданских сшибок. Заработала промышленность, хотя и за счет деревни. Предприятия начали поставлять продукцию в народное хозяйство и в армию. Тракторные заводы, кроме машин для колхозных полей, стали выпускать танки. И было чего бояться – в Германии пришли к власти нацисты во главе с Гитлером, для которого «восточный вопрос» был отражен в его программной книге «Майн кампф» – «Моя борьба», а «северная программа» подогревалась на Дальнем Востоке японскими милитаристами.

Лига Наций, словно не видя агрессивной политики этих двух стран, отмалчивалась. Для Советского Союза завоевание японцами Маньчжурии представляло собой прямую опасность по многим причинам. Перед этой военной угрозой СССР был одинок. Япония обладала к тому времени довольно-таки сильной армией. Все это помогает понять, почему советская политика состояла из череды дипломатических протестов, политических компромиссов, военных контрмер в виде передвижения войск к нашим границам и одновременно примирительных предложений, направленных на то, чтобы лишить японцев предлога для нападения.

Как говорится, это был период, когда враг занимал больше места в наших мыслях, чем друг – в нашем сердце. Все потому, что среди ненавистных качеств врага не последнее место занимали его достоинства, а то, что у японцев они были, советское руководство не сомневалось. История это демонстрировала на протяжении первых десятилетий XX века.

Сталин прекрасно понимал, что Япония – реальный враг СССР на Дальнем Востоке. Он часто рассуждал так:

«Граница с Китаем и Кореей должна быть на замке. Надо ее укреплять не только расположением там крупных гарнизонов, но и строительством укрепрайонов, ведь настоящий враг тебя не покинет, тем более, если ты будешь слабый. А еще нужно искать врага моего врага – то есть моего друга.

Понятно, что Китай, Корея, Монголия могут претендовать на эти категории, но они сегодня экономически слабые. Вот бы заиметь врагом Японии какую-то большую и сильную страну, например, такую, как Соединенные Штаты, было бы спокойнее воспринимать бряцание оружием самураев».

Наша разведка в лице ИНО (внешняя разведка) ОГПУ, а потом 5-го отдела ГУГБ НКВД держала, как говорится, пальцы на пульсе обстановки взаимоотношений США и Японии. Руководители государственной безопасности понимали, что американский Белый дом не заинтересован в укреплении господства Страны восходящего солнца в Тихоокеанской акватории и усилении ее влияния на островные государства. Топка негативного отношения янки к амбициям императорской военщины Японии нуждалась в дровах. И они скоро нашлись…

Подбросил их советский разведчик ИНО ОГПУ Исхак Абдулович Ахмеров, направленный в 1935 году на нелегальную работу в Соединенные Штаты. Он заменил неожиданно погибшего при невыясненных обстоятельствах своего коллегу – резидента нелегальной разведки. Как человек общительный и уже достаточно поднаторевший в делах разведки, Ахмеров быстро вошел в курс дела и создал широко разветвленную, работоспособную нелегальную резидентуру. В ее состав входило десятка полтора завербованных агентов, в том числе и на вершинах власти – в госдепартаменте, министерстве финансов и даже в спецслужбах, от которых в Москву стала поступать важная разведывательная информация.

Но все по порядку.

* * *

В кабинете у Сталина находился только что назначенный на пост наркома внутренних дел – НКВД, после ареста своего предшественника Николая Ежова – Лаврентий Павлович Берия. Еще вчера он возглавлял Главное Управление Госбезопасности НКВД СССР. А незадолго до отстранения «кровавого карлика» от работы он стал еще и его первым заместителем. Но это были этапы восхождения Берия на высокий пост наркома.

Вождь понимал, сколько «дров наломано» прежним руководством, а поэтому обсуждал с новым наркомом мероприятия по минимизации последствий развязанных Ежовым репрессий. Свое участие в них он, естественно, исключал, считая, что своих личных врагов у него было мало, а вот тех, кого наплодил Ежов, – кровавое море.

Потом разговор плавно перешел на тему о состоянии советско-японских отношений на Дальнем Востоке, об усилении границы, о помощи Монголии. Затронули и больной вопрос о бегстве к японцам начальника Дальневосточного управления НКВД комиссара 3-го ранга Люшкова.

– Товарищ Берия, что-то я не слышу наших разведчиков, – попыхивая трубкой, промолвил Иосиф Виссарионович и вскинул цепкий взгляд оливковых глаз на наркома. Его глаза в таких ситуациях недовольства наливались заметной желтизной, взгляд становился цепким, что свидетельствовало – надо отвечать по существу и рисовать доброкачественную перспективу.

– Товарищ Сталин, после недавних чисток мы избавились от балласта. Удалось закрыть образовавшиеся бреши в зарубежных резидентурах в результате предательства Орлова и других негодяев в разведке. Пришли надежные молодые кадры – патриоты нашей страны. Я уже вам докладывал материалы по США. Активно работает там наш резидент-нелегал «Юнг» – Ахмеров, но сегодня и к нему есть вопросы.

– Какие? – насторожился Сталин и хмуро взглянул на новоиспеченного наркома.

– Женился на американке.

– Ну и что? Кто она?

– Хелен Лоури – племянница местного лидера компартии Эрла Браудера. Правда, хорошо помогает ему. В замах у него Норманн Бородин. Еврей по национальности. Развернул кипучую вербовочную деятельность, в том числе и среди своих единоверцев. Боюсь, как бы не споткнулся и не навербовал подстав.

– Следите, чтобы не получилось, как с Люшковым или Орловым, – не отступал от своих предостережений Сталин.

– Постараемся держать эти вопросы под контролем. – Подобострастно сверкнув просветленными стеклами пенсне, Берия бросил покорный взгляд на Хозяина.

– Сейчас главное – дисциплина и преданность наших людей в разведке, – медленно проскрипел вождь.

– А что касается материалов, помните, я вам в прошлом месяце докладывал наметки наших выходов на связи Рузвельта?

– Помню, – буркнул Сталин. – А что дальше?

– Последние шифрограммы говорят о большой их перспективе.

– Через кого? – Сталин прищурил глаза, насторожился и словно захотел быстрее услышать ему пока неведомую тайну.

– Как мне докладывал Фитин, через министра финансов Моргентау. Его советник, господин Уайт, вошедший в контакт с Ахмеровым, полностью разделяет наши взгляды: негативно относится к нацистам, политику Гитлера терпеть не может, враждебен к японским милитаристам и их политике в Тихоокеанском регионе, затрагивающей американские национальные интересы.

– Конечно, неплохо бы было, чтобы янки попугали японцев, как это сделали в двадцать первом году. Тогда их как ветром сдуло с Дальнего Востока, хотя они и планировали надолго остаться и расширить свой «плацдарм». Ну, что же, делайте это святое дело, но осторожно. Должна быть особая секретность…

* * *

И вдруг, как гром с ясного неба, в середине 1939 года в Вашингтонскую резидентуру поступила шифротелеграмма за подписью своего руководителя:

«Юнгу.

Работу резидентуры свернуть. Агентуру законсервировать. По завершении всех указанных мероприятий прибыть в Москву».

Ахмеров не мог ослушаться приказа, хотя понимал политическую обстановку на Родине. Как потом напишет продолжатель начатого дела Ахмерова генерал-лейтенант Виталий Григорьевич Павлов, ставший в последующем заместителем начальника ПГУ КГБ СССР: «Хотя Вторая мировая война еще не началась, все указывало на то, что она разразится в ближайшее время. Растущая агрессивность фашистской Германии требовала от внешней разведки резко активизировать получение секретной информации о планах Гитлера, а мы в этот момент сами перекрыли доступ к наиболее важным и перспективным источникам. Хуже не придумаешь!»

На связи у Ахмерова в США была агентура, состоящая, как правило, из убежденных антифашистов, которые видели в сотрудничестве с советской разведкой наиболее эффективный путь борьбы с «коричневой опасностью». Кроме того, давая согласие на свое сотрудничество с чекистами, они выдвигали обязательное условие: не делать ничего такого, что могло нанести ущерб интересам или безопасности их родине – Америке. Многие агенты-американцы после победы над фашистской Германией и милитаристской Японией сразу прекратили контакт с нами. Но некоторые из них с началом «холодной войны» по собственной инициативе возобновили связь.

Среди агентов Ахмерова не оказалось таких, кто захотел бы прервать сотрудничество с советской разведкой. Сказалось сильное влияние резидента как высокоинтеллектуальной личности. Он всегда относился к своим негласным помощникам с глубоким уважением, ничем не ущемлял их человеческое достоинство и чувства местного патриотизма. Жестокие «чистки», сопровождаемые «сладостью мщенья» своим предшественникам центрального аппарата НКВД, особенно его зарубежных структур, проводившиеся в 1937–1939 годах наркомами Ежовым и Берией, многих тогда отпугивали от этой важной и опасной работы. Они привели к тому, что в ИНО из примерно ста сотрудников осталось всего десятка два. Некоторые направления были совершенно оголены.

Революция, как говорится, убивала своих детей. О, это русское чинопочитание, чиновничья жестокость и способность под мимикрию лазить на карачках по порочной указке сверху, указке, даже преступной.

Однажды мартовским вечером 1937 года, как вспоминал Александр Орлов, Ежов созвал совещание своих заместителей, занимавших эти должности во время Ягоды, а также начальников основных управлений центрального аппарата НКВД. Он сообщил, что по распоряжению ЦК ВКП(б) каждому из них поручается выехать в определенную область для проверки политической надежности руководства, соответствующих обкомов партии.

Ежов снабдил их подробными инструкциями, раздал мандаты на бланках ЦК партии и приказал срочно отбыть к местам назначения. Только четыре руководителя управлений НКВД не получили таких заданий. Это были начальник ИНО Слуцкий, начальник погранвойск Фриновский, начальник личной охраны Сталина Паукер и руководитель Московского областного управления НКВД Реденс, женатый на свояченице Сталина Аллилуевой.

На следующее утро все получившие мандаты отбыли из Москвы. Места назначения, указанного в этих мандатах, никто из них не достиг – все были тайно высажены из вагонов на первой же подмосковной станции и на машинах доставлены в одну из тюрем НКВД. Через два дня Ежов проделал тот же самый трюк с заместителями «уехавших». Им перед отъездом сообщили, что они направляются для участия в выполнении того же задания.

Прошло несколько недель, прежде чем сотрудники Лубянки узнали о безвозвратном исчезновении начальства. За этот срок Ежов сменил в НКВД охрану, а также всех командиров в энкавэдистских частях, размещенных в Москве и Подмосковье. Среди вновь назначенных командиров оказалось множество грузин, присланных из Закавказского УНКВД. Уже тогда на кадровую политику в органах госбезопасности оказывалось влияние Берии.

Опасаясь со стороны сотрудников НКВД безрассудных действий, продиктованных отчаянием, Ежов практически забаррикадировался в отдаленном крыле здания на Лубянке и окружил себя мощным контингентом личной охраны. Каждый, кто хотел попасть в его кабинет, должен был сначала подняться на лифте на пятый этаж и пройти длинными коридорами до определенной лестничной площадки. Затем спуститься по лестнице на первый этаж, опять пройти по коридору к вспомогательному лифту, который и доставлял его в приемную Ежова, расположенную на третьем этаже.

В этом лабиринте посетителю неоднократно преграждали путь охранники, проверявшие документы у любого человека, будь то сотрудник НКВД или посторонний, имеющий какое-либо дело к Ежову.

Потом пошли массовые аресты следователей, принимавших участие в подготовке московских процессов, и всех прочих лиц, которые знали или могли знать тайны фальсификаций. Их арестовывали одного за другим, днем – на службе, а ночью – в их квартирах. Когда рано утром опергруппа явилась в квартиру Чертока, прославившегося свирепыми допросами Каменева, он крикнул:

«Меня вы взять не сумеете!»

Он выскочил на балкон и сиганул с двенадцатого этажа, разбившись насмерть.

Феликс Гурский, сотрудник Иностранного отдела, выбросился из окна своего кабинета на девятом этаже. Так же поступили еще двое следователей.

Участились случаи, когда сотрудники Лубянки стали выбрасываться из окон. Слухи о самоубийствах энкавэдистов начали гулять по Москве. Свидетелей хоть отбавляй, – чекистский штаб стоял и стоит в многолюдном центре столицы!

Разведчики госбезопасности, прибывшие в Испанию и Францию, рассказывали жуткие истории о том, как вооруженные оперативники прочесывают дома, заселенные сотрудниками НКВД, и как в ответ на звонок в дверь в квартире нередко раздавался выстрел – очередная жертва пускала пулю в лоб. Инквизиторы, не так давно внушавшие ужас несчастным сталинским пленникам, ныне сами оказывались захлестнутыми диким террором.

Такими же методами, может, слегка мягче, особенно поначалу, происходила и «чистка» Лаврентием Берия коридоров теперь уже ежовской Лубянки. А потом Хрущев и его «зачистил» вместе с коллегами, часть из которых была совершенно не виновна в преступлениях «властолюбивого паладина».

Последствия репрессий для внешней разведки оказались ужасающими, не меньшими, чем для военной.

«К 1938 году, – писал И.А.Дамаскин в книге «Сталин и разведка», – были ликвидированы почти все нелегальные резидентуры, оказались утраченными связи почти со всеми нелегальными источниками, а некоторые из них были потеряны навсегда.

Ветеран внешней разведки Рощин рассказывал мне, что когда после Отечественной войны он восстановил в Вене связь со своим бывшим агентом, тот воскликнул:

– Где же вы были во время войны? Ведь я все эти годы был адъютантом самого генерала Кессельринга!»

В начале 1941 года начальник разведки П.М.Фитин представил руководству НКГБ отчет о работе внешней разведки с 1939 по 1941 год, в котором говорилось:

«К началу 1939 года в результате разоблачения вражеского руководства (по-другому он писать не мог. – Авт.), в то время Иностранного отдела, почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке.

Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи. Задача состояла в том, чтобы наряду с созданием аппарата самого отдела создать и аппарат резидентур за кордоном».

В «Очерках истории внешней разведки» сказано, что «потери состава были столь велики, что в 1938 году в течение 127 дней подряд из внешней разведки руководству страны вообще не поступало никакой информации. Бывало, что даже сообщения на имя Сталина некому было подписать, и они отправлялись за подписью рядовых сотрудников аппарата разведки».

Это было страшное время, как видит читатель, и для чекистов. Разгрому подверглись не только резидентуры, но и центральный аппарат нашей разведки.

Такая же обстановка отмечалась и в контрразведывательных подразделениях органов госбезопасности. Снимались не только начальники управлений, но и были обезглавлены все оперативные отделы. Таким образом, только по центральному аппарату НКВД СССР Ежов приказал арестовать и затем «по суду» расстрелять более ста руководящих работников.

* * *

Итак, Ахмеров и его заместитель Бородин прибыли в Москву. Но к счастью, их не арестовали, а только понизили в должности. Можно подразумевать, что причин было две: оба работали при Ягоде и Ежове, а у резидента еще и жена иностранка, пусть даже родственница коммуниста № 1 США. На связь с иностранкой или иностранцем тогда смотрели чуть ли не как на контакт с прокаженным. И все же вторая жена Ахмерова много помогала в разведывательной деятельности мужа в Америке. Об этом прекрасно были осведомлены и Фитин, и Берия.

Но так уж в жизни случается, что подозрение имеет значительно больше вероятности быть неверным, чем верным; чаще несправедливым, чем справедливым. Нет друга для добродетели, и всегда есть враг для счастья. Правда, в разведке не те параметры, как утверждают сами разведчики, обжегшись на молоке, дуют на воду.

С вызванными, а скорее отозванными в Центр резидентами Берия решил провести «воспитательную» беседу. Под подозрение попал даже известный к тому времени разведчик Василий Михайлович Зарубин, еще в марте 1930 года назначенный нелегальным резидентом ИНО ОГПУ во Франции.

Выехал он в командировку по документам инженера Яна Кочека вместе с женой Е.Ю.Зарубиной (Горской). В 1933 году его перебрасывают нелегальным резидентом в Берлин. Там он вербует ряд ценных агентов, в том числе особо важного агента – сотрудника гестапо Вилли Лемана, который подписывал свои сообщения псевдонимом «Брайтенбах».

Полученная через него информация о структуре, кадрах, операциях РСХА, гестапо и абвера, о военном строительстве и оборонной промышленности Германии оценивалась достаточно высоко и неоднократно докладывалась Сталину.

В 1937 году Зарубин направлялся в специальную командировку вместе с женой в США, но в 1939 году был отозван и назначен, как и Ахмеров, с понижением в должности – всего лишь старшим оперуполномоченным 7-го отделения ГУГБ НКВД СССР. И это человек с таким оперативным стажем и разведывательными результатами?!

В один из январских дней 1940 года начальник внешней разведки Павел Михайлович Фитин приказал всем руководителям отделений прибыть в кабинет наркома на совещание. Павлов, в то время заместитель начальника американского отделения, тоже прибыл на этот сбор по причине отсутствия своего непосредственного начальника. На совещании в основном были молодые начальники, разбавленные такими зубрами разведки, как Сергей Михайлович Шпигельглас, Василий Михайлович Зарубин, Александр Михайлович Коротков, Исхак Абдулович Ахмеров, и другими. Ветераны вели себя сдержанно. Постояв в приемной, через некоторое время оперативники прошли в кабинет наркома.

Как вспоминал Павлов, «… это было большое, отделанное красным деревом помещение, вдоль стен которого стояли мягкие кожаные кресла. На возвышении располагался огромный письменный стол на резных ножках, покрытый синим сукном. Мы расселись в креслах, а товарищи постарше, с Шпигельгласом во главе, заняли стулья прямо перед подиумом.

Вдруг позади стола бесшумно открылась небольшая дверь, которую я принял было за дверцу стенного шкафа, и вышел человек в пенсне, знакомый нам по портретам. Это был Берия. Его сопровождал помощник с папкой в руках. Не поздоровавшись, нарком сразу приступил к делу. Взяв у помощника список, он стал называть по очереди фамилии сотрудников, которые сидели перед ним. Слова его раздавались в гробовой тишине громко и отчетливо, как щелчки кнута, превращавшиеся в удары бича.

– Зарубин!

Один из сидевших перед столом встал и принял стойку «смирно».

– Расскажи, – продолжал выдавливать из себя жуткие по содержанию слова в такой аудитории нарком, обжигая разведчика леденящим взглядом, – как тебя завербовала немецкая разведка? Как ты предавал Родину?

Волнуясь, но тем не менее твердо и искренне один из самых опытных нелегалов дал ответ, смысл которого состоял в том, что никто его не вербовал, что он никого и ничего не предавал, а честно выполнял задания руководства. На это прозвучало угрожающе равнодушное:

– Садись! Разберемся потом в твоем деле.

Затем были названы фамилии Короткова, Журавлева, Ахмерова и других старослужащих разведки, отозванных с зарубежных постов. Унизительный допрос продолжался в том же духе с незначительными вариациями.

Мы услышали, что среди сидевших в кабинете были английские, американские, французские, немецкие, японские, итальянские, польские и еще бог знает какие шпионы. Но все подвергнувшиеся словесной пытке, следуя примеру Василия Михайловича Зарубина, держались стойко. Уверенно, с чувством глубокой внутренней правоты отвечал Александр Михайлович Коротков, под руководством которого я прослужил в дальнейшем несколько лет в нелегальном управлении.

Спокойно, с большим достоинством вели себя Исхак Абдулович Ахмеров и другие наши старшие коллеги.

Совещание, если его можно так назвать, – оно было похоже на экзекуцию – закончилось внезапно, как и началось.

Дойдя до конца списка и пообещав опрошенным «скорую разборку», Берия встал и опять, не говоря ни слова, исчез за дверью. Его помощник предложил нам разойтись.

Никаких дополнительных разъяснений к увиденному и услышанному не последовало. Мы были ошеломлены. Просто не верилось, что все это произошло наяву. Для чего было разыграно это действо? Почему Берия решил подвергнуть опытных разведчиков такой «публичной казни»? Для их устрашения?

Мы терялись в догадках, но, в конце концов, склонились к тому, что эта демонстрация была задумана, чтобы преподать урок нам, молодым: будьте, мол, послушным инструментом в руках руководства НКВД и не думайте, что пребывание за границей укроет кого-либо от недреманого ока Центра…»

Конечно, это была, по разумению Лаврентия Берия, «профилактическая беседа», которой он намеревался нагнать страху на присутствовавших разведчиков, недавно назначенных после «наркомовской прополки ежовского поля».

А вот пример, приведенный другим свидетелем этого совещания.

Берия в беседе с каждым сотрудником, как вспоминал присутствовавший на этом совещании Павел Судоплатов, «…пытался выведать, не является ли он двойным агентом, и говорил, что под подозрением сейчас находятся все.

Моя жена была одной из четырех женщин – сотрудниц разведслужбы. Нагло смерив ее взглядом, Берия спросил, кто она такая: немка или украинка.

– Еврейка, – к удивлению Берии, ответила она.

С того самого дня жена постоянно предупреждала меня, чтобы я опасался Берии.

Предполагая, что наша квартира может прослушиваться, она придумала для него кодовую кличку, чтобы мы не упоминали его имени в своих разговорах дома. Она называла его князем Шадиманом по имени героя романа Антоновской «Великий Моурави», который пал в борьбе за власть между грузинскими феодалами.

Дальновидность моей жены в отношении судьбы Берии и ее постоянные советы держаться подальше от него и его окружения оказались пророческими».

* * *

Однако вернемся в 1939 год.

Лубянка. ИНО ОГПУ теперь стало 5-м отделом ГУГБ НКВД СССР. Отозванный из США Исхак Ахмеров и молодой его руководитель Виталий Павлов обсуждали создавшееся положение с законсервированной в Соединенных Штатах Америки резидентурой и ее агентурой…

Они понимали, что новый нарком Берия и его грузинская камарилья, завезенная в Москву, решили «разобраться» с таким, как Ахмеров и ему подобными «столпами разведки». Их подвергали унизительным допросам, после чего одних расстреливали, других отправляли на лесоповал, а третьих просто вышвыривали, как негодный материал, на улицу. Ахмерову из-за отлично сделанной работы повезло – его направили на самую низкую должность – младшего оперуполномоченного в американское отделение.

– Исхак Абдулович, что будем делать с оставшейся агентурой в США? – спросил молодой начальник 1-го отделения ГУГБ НКВД Виталий Павлов, которому в ту пору исполнилось всего лишь четверть века.

– Виталий Григорьевич, я считаю, есть два варианта: первый – оставить пока законсервированной, временно выведя ее из игры, второй – передать на связь сотрудникам легальной резидентуры. Но последний вариант опасен риском расшифровки, – четко и профессионально грамотно определился тридцативосьмилетний Ахмеров.

– Согласен, время сегодня динамичное. Запах мировой войны чувствуется многими. Думаю, наше высокое руководство, – Павлов поднял указательный палец вверх над головой, – скоро вынуждено будет вновь активизировать работу в США…

Так оно и случилось.

Ровно через год, опять обсуждая положение в Соединенных Штатах и оставленной там ценной агентуры, Ахмеров вспомнил о вспыхнувших в Америке в начале 30-х годов антияпонских настроениях в связи с сообщениями о так называемом «меморандуме Танаки».

Дело в том, что в 1927 году премьер-министр Японии генерал Гинти Танака положил на стол императору секретный доклад по вопросам внешней политики Страны восходящего солнца. Основными его положениями были: Япония должна проводить политику завоевания сопредельных стран в целях достижения мировой гегемонии и ключевого господства в Восточной Азии.

Ключом же для дальнейших завоеваний Японии должен сначала стать захват Маньчжурии и Монголии. Затем она обязана будет использовать этот плацдарм как базу для проникновения в Китай с последующими войнами с Советским Союзом и Соединенными Штатами.

Этот секретный документ был добыт агентурным путем в правительственных кругах Японии резидентом нашей внешней разведки в Сеуле И.А.Чигаевым. Вскоре мировая общественность узнала о нем, так как Сталин дал указание обнародовать этот секретный японский документ.

– Япония может напасть на нас, как только Германия вторгнется в пределы СССР, – подчеркнул Ахмеров.

– Вот было бы здорово, если бы Вашингтон, как было в двадцатых годах, мог приструнить Токио, – оптимистично заметил Павлов.

– Да, тогда США заставили японцев убраться с нашей территории. Думаю, можно и надо будет подтолкнуть янки.

– Как?

– Я, кстати, вспомнил одну из бесед с интересным моим агентом «Иксом». Он являлся сотрудником министерства финансов США. У него там много влиятельных связей. Среди них есть человек, пользующийся особым расположением самого министра Генри Моргентау.

– Кто же это?

– Я о нем уже сообщал, его непосредственный помощник, – Гарри Дикстер Уайт – кстати, убежденный антифашист. На этом можно здорово сыграть…

* * *

Ахмеров, находясь в США и выдавая себя за синолога, занимающегося проблемами Дальнего Востока, в том числе и Китая, действительно заинтересовал Уайта. А дело было так – в целях знакомства с Уайтом наш резидент попросил своего агента «Икса», у которого был повод для встречи, готовиться отметить день рождения, – пригласить объект оперативной заинтересованности с гостями в небольшой ресторанчик. Эта вечеринка прошла продуктивно для нашего разведчика.

Уайт был поражен интеллектом и взглядами на германский нацизм и японский милитаризм нового знакомого – «китаеведа», который заявил, что собирается в длительную поездку в Поднебесную. Уайт предложил встретиться с ним после возвращения из-за границы…

Павлов поднял все материалы по Уайту и пришел вместе с Ахмеровым к выводу о необходимости побудить Вашингтон предостеречь Японию от экспансионистских намерений.

Как вспоминал Павлов:

«Мы тут же засели за формулировки целей операции, дав ей кодовое название «Снег» по ассоциации с фамилией Уайта, означавшей по-английски «белый». В первом приближении они, эти цели, выглядели следующим образом:

– США не могут мириться с неограниченной японской экспансией в Тихоокеанском регионе, затрагивающей их жизненные интересы;

– располагая необходимой военной и экономической мощью, Вашингтон способен воспрепятствовать японской агрессии, однако он предпочитает договориться о взаимовыгодных решениях при условии, что Япония:

1) прекращает агрессию в Китае и прилегающих к нему районах,

2) отзывает все свои вооруженные силы с материка и приостанавливает экспансионистские планы в этом регионе,

3) выводит свои войска из Маньчжурии.

Эти первоначальные тезисы подлежали окончательному формулированию с учетом возможных замечаний руководства внешней разведки. В отработанном виде их предстояло довести до сведения Уайта, который сам найдет им убедительное обоснование, чтобы в приемлемой форме преподнести руководителям США.

Ахмеров подготовил подробный план встречи в Вашингтоне с Уайтом и беседы с ним, включая порядок ознакомления с тезисами и идеей продвижения их в руководство США. Моя же главная задача состояла в том, чтобы хорошо подготовиться в языковом отношении, отработать легенду знакомства с Ахмеровым в Китае, подобрать надежные маршруты в Вашингтоне для выхода на встречу».

Ахмеров очень много помог тогда своему молодому начальнику.

А через несколько недель Павлова вызвал шеф внешней разведки П.М.Фитин. Он неожиданно предложил:

– Виталий Григорьевич, ты руководишь делами США, а сам там еще не был. Поезжай в начале будущего года, посмотри, как работают те молодые разведчики, которых ты туда отправил. Что же касается вашего плана «Снег», я должен еще проконсультироваться с руководством наркомата.

Вскоре Фитин сообщил Павлову, что в принципе их план с Ахмеровым одобрен, но ему надо лично доложить об операции наркому.

Берия вызвал Павлова в октябре 1940 года.

– Товарищ Павлов, – спросил нарком, – вы сами понимаете всю серьезность этой операции?

– Да, товарищ нарком.

– Ну, тогда готовьте необходимые мероприятия и храните в полнейшей тайне все то, что связано с операцией. После проведенной разведывательной акции вы, Ахмеров и Павел Михайлович (Фитин. – Авт.) должны забыть все и навсегда. Никаких следов операции «Снег» ни в каких делах не должно остаться. Понятно вам?

– Так точно! – категорически по-военному ответил Павлов.

«Хотя ни страха или опасения за себя, ни малейшей оперативной робости не было, – вспоминал генерал-лейтенант, – мне было ясно, что, удайся операция хотя бы наполовину, это будет большой победой, мы сможем считать, что внесли свой вклад в дело борьбы с назревавшей угрозой гитлеровской агрессии.

Ведь смысл нашего с Ахмеровым предложения, одобренного руководством, сводился к одному – предупредить или хотя бы осложнить принятие японскими милитаристами решения о нападении на наши дальневосточные рубежи, помешать экспансии Токио в северном направлении. При этом, в случае успеха, я заранее относил все заслуги на счет Ахметова: он был неизмеримо опытнее меня, несравненно глубже понимал проблемы Дальнего Востока и знал политику США.

Моя роль сводилась к простому исполнению талантливого замысла выдающегося разведчика».

* * *

Операция «Снег» после этой инструктивно-санкционированной беседы с наркомом начала разворачиваться по всем правилам разведывательного жанра. Она была отработана до мельчайших деталей.

На этом уровне началась подготовка ко второй командировке Ахмерова в США, теперь уже под псевдонимом «Рид». Вскоре он благополучно прибыл в Америку и осел в Балтиморе в часе езды от Вашингтона, где проживала и работала его ценная агентура. Он стал совладельцем предприятия по пошиву готового платья. На встречи со своей агентурой он ездил в столицу США. Кроме того, готовил условия для встречи Павлова с Уайтом.

Вслед за Ахмеровым в США вместе с напарником на пароходе с миссией дипломатических курьеров убыл и Павлов. Как и планировалось, встреча с американцем состоялась в подобранном ресторане, где он удачно довел до Уайта всю информацию от своего друга Билла (Ахмерова. – Авт.) о перспективе японско-американских отношений в связи с агрессивным курсом Токио.

– Билл немного рассказывал о вас, – начал Павлов, – и попросил об одолжении, которое я охотно выполняю. Он подчеркивал: то, что я собираюсь передать вам, очень актуально и его нельзя откладывать до тех пор, когда он вернется на родину и встретится с вами.

– Когда Билл намерен приехать в США?

– Билл хочет сделать это как можно скорее, не позже конца года. Он усиленно работает над проблемами американо-японских отношений, и у него вызывает большую тревогу экспансия Японии в Азии. Вот как раз в связи с этим и просил меня, по возможности, встретиться с вами и, если вы не будете возражать, ознакомить с идеей, которая, по его убеждению, может заинтересовать вас.

– Встреча с Биллом пару лет назад у меня оставила хорошее впечатление. Это явно человек глубоких мыслей.

Наш разведчик, извинившись за то, что не очень полагается на свои знания английского языка, положил перед Уайтом, как и было договорено заранее, небольшую записку.

– Что это?

– Тезисы Билла.

Прочитав документ, Уайт воскликнул:

– Меня поражает совпадение собственных мыслей с тем, о чем, судя по тезисам, думает и Билл. Японцев давно надо приструнить, и я давно об этом думаю, – в конце беседы с Павловым заметил Уайт…

В Москву полетела радостная шифротелеграмма:

«Все в порядке, как планировалось. Клим». Это был псевдоним нашего разведчика Виталия Григорьевича Павлова. Так завершился триумф хорошо продуманной, скоротечной, но важной по последствиям операции «Снег» без вербовки объекта. Во время доведенная информация активизировала американскую сторону «приструнить» японцев.

По результатам встречи с советским разведчиком Уайт составил два документа, основные положения которых вошли в меморандум министра финансов Моргентау для президента США Рузвельта и госсекретаря Хелла. Они полностью совпали с рекомендациями Билла, мнение которого высоко ценил высокий американский государственный чиновник. Есть данные, что Уайт разыскивал «синолога», чтобы поблагодарить его за идею, которая имела большой успех, и сказать, что «все сработало».

Уайт, как один из приближенных лиц Генри Моргентау, был в курсе реальной угрозы гитлеровского нападения на нашу страну. И, конечно же, он понимал, что, ограждая СССР от агрессии Японии на Дальнем Востоке, он будет способствовать усилению Советского Союза перед этой угрозой в Европе. То есть его действия соответствовали антифашистским идеям, приверженцем которых он долгое время являлся сам.

26 ноября 1941 года госсекретарь США Корделл Хелл предъявил ультиматум Токио, что вызвало настоящий переполох, даже шок, в политических кругах Японии.

Япония ответила на этот документ 7 декабря того же года Пёрл-Харбором. На следующий день Рузвельт объявил войну Японии.

По возвращении В.Г.Павлова в Москву руководитель внешней разведки СССР Павел Михайлович Фитин поблагодарил оперативника за удачно проведенную операцию и заявил, что к Берии идти на доклад не надо, так как после шифровки о результатах операции «Снег» он уже сообщил наркому.

– Да и не время сейчас любоваться победами. Началась война, – на выдохе осипшим голосом то ли от усталости, то ли от простуды, нахмурив брови, проговорил Фитин.

* * *

В 1992 году в Вашингтоне вышла книга бывшего конгрессмена Гамильтона Фиша «Мемуары американского патриота». В ней он как раз касается роли Гарри Уайта, повлиявшего на развитие американо-японских отношений.

Автор книги приводит два документа от 6 июня и 17 ноября 1941 года, составленные Уайтом для своего начальника Моргентау. Они полностью вошли в меморандум для Хэлла и Рузвельта от 18 ноября 1941 года.

Эти данные лишний раз подтверждают значимость операции «Снег» в спасении Москвы.

Следует отметить, что Уайт вместе со своим шефом Моргентау в конце войны принимали участие в организации и проведении международной конференции по созданию всемирных денежных институтов, способных урегулировать финансовые отношения по окончании Второй мировой войны.

Бреттон-Вудская конференция, или, как она называлась официально, Валютно-финансовая конференция Организации Объединенных Наций, состоялась в июле 1944 года в США, штат Нью-Хемпшир, в городе Бреттон-Вуде и проходила в отеле «Маунт-Вашингтон».

На конференции присутствовало 730 делегатов из 44 государств – участников антигитлеровской коалиции. Она проходила с 1 по 22 июля 1944 года в жарких дебатах, но закончилась в целом успешно. На ней были созданы такие организации, как Международный банк реконструкции и развития и Международный валютный фонд.

Председательствовал на конференции министр финансов США Генри Моргентау. Американскую делегацию возглавлял Гарри Уайт. Главой советской делегации был заместитель министра внешней торговли М.С.Степанов, а Китая – Чан Кайши. Надо сказать, что делегации двух ведущих держав мира США и СССР сотрудничали позитивно.

Однако после завершения конференции правительство Советского Союза неожиданно приняло решение о неприсоединении к работе Всемирного банка и Международного валютного фонда. Игнорирование ратификации соглашений, выработанных на конференции, по мнению многих экономистов, негативно повлияло на дальнейшее развитие промышленности и сельского хозяйства нашей страны.

* * *

А теперь хочется подробнее остановится на судьбе Гарри Уайта и расследовании его деятельности ФБР, подозревавшего чиновника в причастности к агентуре советской разведки.

Еще на второй день начала Второй мировой войны 2 сентября 1939 года после нападения на Польшу помощник госсекретаря и советник президента Рузвельта по внутренней безопасности Адольф Берли, благодаря стараниям журналиста Исаака Дон Левайна, встретился с советским агентом-перебежчиком Виттекером Чемберсом. Последний утверждал, что в окружении Рузвельта есть обилие советской агентуры, и среди них он назвал имя Уайта.

Рузвельт идею шпионажа отверг, назвав ее «абсурдной». Директор ФБР Джон Эдгар Гувер в 1942 году разоблачения, сделанные Чемберсом, назвал как «истерию или гипотезу» провалившегося советского агента.

7 ноября 1945 года агент-связник советской разведки Элизабет Бентли перешла на сторону США и рассказала следователям ФБР об антиамериканской деятельности Уайта. В частности, предательница заявила, что в конце 1942 или начале 1943 года «…она узнала от советских шпионов Натана Грегори Сильвермастера и Людвига Ульмана, что одним из источников государственных документов, которые они фотографировали и передавали куратору НКВД Якову Голосу, был Гарри Декстер Уайт».

По заявлению Гарри Трумэна, «…Уайт через шесть лет был отстранен от государственных дел».

В июне 1947 года Уайт действительно неожиданно уходит в отставку и быстро освобождает свой кабинет – в тот же день.

А 13 августа 1948 года он уже давал показания и защищал свою репутацию перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Через три дня – 16 августа после дачи показаний – он умер от сердечного приступа. Это был второй приступ. Умер он в летнем доме на своей ферме Фиц Ульям в штате Нью-Гэмпшир.

Надо признать тот факт, что Уайт был преданным интернационалистом. Он всю свою энергию посвятил сохранению Большого Альянса союзников во время Второй мировой войны и сохранению мира через торговлю. Не надо забывать, что это был период, когда машина холодной войны набирала обороты и шла уже по Америке «охота на ведьм».

В 1953 году предательница Э.Бентли вновь напомнила о себе в прессе таким острым и неожиданным пассажем, не известным до этого ФБР:

«Уайт шпионил всю войну, передавая печатные клише, которые министерство финансов использовало для печатанья союзнических военных марок в оккупированной Германии, что позволило и СССР печатать деньги с избытком, подогревая черный рынок и раздувая инфляцию во всей оккупированной Германии, нанеся США ущерб 250 миллионов долларов».

Она также заявила, что «…выполняла поручение советского резидента в Нью-Йорке Исхака Абдуловича Ах-мерова».

Дополнительные свидетельства о деятельности Уайта в роли агента НКВД были получены из советских архивов от офицера КГБ Александра Васильева. Потом он вместе с американским автором Аленом Вайнстейном (Вайнштейном) подготовил книгу «Soviet Espionaqe in America – the Stalin Era». Васильев сделал обзор советских архивных документов о деятельности Уайта в пользу Советского Союза. Все эти материалы нашли свое отражение в этой книге.

Недавно в США было опубликовано сверхсекретное досье контрразведывательных спецслужб под названием «Венона». В нем ФБР собрало более двух тысяч документов посольства СССР и советской разведки, перехваченные в годы Второй мировой войны, а затем дешифрованные американскими специалистами. В досье упоминаются имена и псевдонимы более сотни американских граждан из числа занимающих высокие посты в администрации Рузвельта, которые сотрудничали или могли сотрудничать с советской разведкой в период 1941–1945 годов.

Агентство национальной безопасности назвало в числе других и помощника министра финансов США Гарри Декстера Уайта, фигурировавшего якобы под псевдонимом «Юрист».

Предатель Родины, бывший офицер архива КГБ СССР Василий Митрохин, похитивший ряд архивных оперативных документов и вывезший их в Лондон, назвал и другие псевдонимы Гарри Уайта – «Адвокат», «Ричард» и «Кассир».

В 1992 году в США вышла книга бывшего сенатора Гамельтона Фиша «Мемуары американского патриота». В ней он подчеркивает видную роль Гарри Уайта в возникновении японо-американской войны.

Кроме того, он называет его скрытым коммунистом и агентом НКВД. При этом Фиш ссылается на предателей и перебежчиков Бармина, Чемберса, Бентли и Гузенко.

Со слов сына министра финансов:

– Уайт был основным создателем «плана Моргентау». В чем же заключался этот план? Прежде всего в выводе после войны всей промышленности из Третьего рейха, роспуске его вооруженных сил и превращении Германии в «страну в основном земледельцев и пастухов».

План был подписан Рузвельтом и Черчиллем на Второй конференции в Квебеке в сентябре 1944 года. Уайт, со слов отпрыска Моргентау, копию плана якобы передал советской разведке. А еще, по данным этого источника, Уайт считал, что главная задача послевоенной дипломатии США должна сводиться к тому, «…как изобрести средства, способные обеспечить длительный мир и дружеские отношения между Америкой и Россией. Любая другая проблема в сфере международной дипломатии бледнеет перед этой главной задачей».

Семья Уайта и его биографы до сих пор считают его невиновным. Стефан Шлезингер по этому поводу писал:

«Среди историков единого мнения об Уайте до сих пор не существует, но многие склоняются к тому, что он пытался помочь Советскому Союзу, но не считал свои действия шпионажем».

И действительно, он как энергичный антифашист открыто выступал в защиту Советской России – жертвы Германии и Японии. Своих интернациональных взглядов от коллег не скрывал.

Генерал-лейтенант В.Г.Павлов, который был организатором операции «Снег» вместе с И.А.Ахмеровым, отмечал:

«Со своей стороны я, наверное, единственный оставшийся в живых участник операции «Снег», могу засвидетельствовать – Гарри Уайт никогда не состоял с нами в агентурных отношениях».

И в заключение хочется еще сказать о В.Г.Павлове, сыгравшем важнейшую роль в операции «Снег».

Он пришел в разведку с последнего курса Омского автодорожного института. Проработал в ней почти пятьдесят лет. Дослужился до высокого звания в органах госбезопасности – генерал-лейтенанта. В суровые годы (конец 30-х и конец 40-х) руководил американским отделением советской разведки.

Был резидентом в Канаде, потом в Австрии. Многие годы руководил нелегальной разведкой. В 1961 году он был назначен заместителем начальника Первого главного управления (ПГУ – внешняя разведка) КГБ СССР.

11 лет находился в Варшаве в качестве руководителя представительства КГБ СССР при МВД ПНР. В 1984 году возвратился в Москву. В 1987 году ушел в отставку.

В 1996 году издал книгу «Операция «Снег», в которой рассказал о своей жизни и работе. Автор книг «Руководители Польши глазами разведчика» и «Сезам, откройся».

Многие детали операции «Снег» еще и теперь покрыты покровом тайны.

Но, говоря о ее результатах, защитники Москвы сразу же почувствовали возможность перейти в контратаку на неприятеля, которая завершилась контрнаступлением. Советский Союз был избавлен от опаснейшей ситуации ведения войны на два фронта. Япония была вовлечена в войну с Америкой, и от планов агрессии против СССР ей пришлось отказаться.

Чекистская операция «Снег» внесла и свой вклад в дело победы над противником и его планом «Тайфун» по захвату Москвы. И этим мы должны гордиться.

Эшелоны спешат к Москве

Осень 1941 года.

Подмосковье и Москва.

Обстановка была катастрофическая.

Творческая интеллигенция приравняла, как говорилось, перо, голос, кисть к штыку. Писатель Алексей Толстой в пламенной статье «Москве угрожает враг» буквально кричит:

«Красный воин должен одержать победу. Страшнее смерти позор и неволя. Зубами перегрызть хрящ вражеского горла – только так. Ни шагу назад…

Ураганом бомб, огненным ураганом артиллерии, лезвиями штыков и яростью гнева разгромить германские полчища. Гнездо наше, родина возобладала над всеми нашими чувствами. И все, что мы видим вокруг, что раньше, быть может, мы и не замечали, не оценили, как пахнущий ржаным хлебом дымок из занесенной снегом избы, – пронзительно дорог нам».

А еще Алексей Толстой вспоминал слова одного заграничного писателя шестнадцатого века, побывавшего в Москве, который писал, что «если бы русские знали свои силы, никто бы не мог бороться с ними, а от их врагов сохранились бы кое-какие остатки».

Огромное количество наших войск, способное наносить ощутимые удары по врагу, оказались окруженными под Вязьмой. Это стало результатом ошибок, допущенных Ставкой и командованием фронтов, прикрывавших столицу.

Как писал Герой Советского Союза военный разведчик и писатель Владимир Карпов:

«Почему так получилось? Да очень просто. Немцы стремились к концентрированному сосредоточению сил и достигли этого, а наши командиры выстраивали фронт с почти равномерным распределением количества километров на дивизию. Например, в 30-й армии на дивизию приходилось 17,5 километра фронта, в 19-й армии – 8 километров на дивизию. И вот в стык между этими армиями гитлеровцы бросили 12 дивизий! Только в стык! Значит, превосходство сил противника здесь было подавляющее».

Получалось, что на каждый наш полк, сдерживавший полосу в 4 километра, немцы бросали 12 дивизий! Несколько полков на роту! Кто же удержит такую силищу винтовками и пулеметами? А на наших воинов перли танки – и они держались!

Даже отступив до Москвы, ни Сталин, ни наши полководцы не понимали этой скорее не тактики, а стратегии врага. Начало операции «Тайфун», в ходе которой попало в окружение пять наших армий, убедительно подтверждает это недопонимание. Линейная оборона наших войск не выдерживала ударов, а поэтому образовывались большие бреши…

Получается, мы повторили оборонительную стратегию французов, о которой уже говорилось выше.

Со временем Г.К.Жуков признается, что «…благодаря упорству и стойкости, которые проявили наши войска, дравшиеся в окружении в районе Вязьмы, мы выиграли драгоценное время для организации обороны на Можайской линии.

Пролитая кровь и жертвы, понесенные войсками окруженной группировки, оказались не напрасными. Подвиг героически сражавшихся под Вязьмой советских воинов, внесших великий вклад в общее дело защиты Москвы, еще ждет должной оценки».

В один из этих октябрьских напряженных дней Сталин позвонил командующему Западным фронтом Жукову и спросил:

– Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас об этом с болью в душе. Говорите честно как коммунист.

Жуков медлил с ответом, и эти секунды молчания для Сталина были тягостными. А Жуков понимал, какая степень ответственности лежит на нем, берущем на себя – положительный или отрицательный – ответ. Конечно, проще было уклониться, сказать, что на этот момент он не готов с ответом, но прямой характер не позволял мямлить, прятаться за неопределенность, и он бесхитростно и твердо заявил:

– Москву, безусловно, удержим. Но нужно еще не менее двух армий и хотя бы двести танков.

– Это неплохо, что у вас такая уверенность. Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября. Танков пока дать не сможем.

Такая была обстановка…

* * *

Немцы, вооруженные планом «Тайфун», видели в нем ключ от Москвы. Думается, читателю будет интересно знать, что собой представлял этот зловещий план захвата, а потом уничтожения советской столицы. Перед вами один из экземпляров приказа по группе армий «Центр» на первое наступление.

Командование группы армий «Центр»

Оперативный отдел, № 1620/41

Документ командования. Секретно.

Штаб группы армий

26.9.1941 г.

15 экз., экз. № 2

Секретный документ командования!

Документ Командующего.

Передавать только через офицера!

Приказ по группе армий на наступление.

1. После сурового ожидания группа армий переходит в наступление.

2. 4-я армия с подчиненной ей 4-й танковой группой переходит в наступление, сосредоточив главные силы по обе стороны шоссе Рославль – Москва. Добившись прорыва, армия поворачивает крупными силами на автостраду Смоленск – Москва по обе стороны Вязьмы, прикрываясь с востока.

3. 9-я армия с подчиненной ей 3-й танковой группой прорывает позиции противника между автострадой и районом вокруг Белой и пробивается до ж.д. Вязьма – Ржев. Главный удар наносить пехотными частями и поддерживающими их моточастями в направлении Холм.

Предполагается поворот на восток, у верхнего течения Днепра в направлении автострады у Вязьмы и западнее ее, прикрываясь с востока. Обеспечить наступление армии на северном фланге.

Дорогу через Еткино на Белой предусмотреть для нашего подвоза.

4. На внутренних флангах 4-й и 9-й армий между районами Ельня и автострадой имитировать наступление, пока оно не будет предпринято позже, и по возможности сковать противника путем отдельных атак с ограниченными целями.

5. 2-я армия прикрывает северный фланг 4-й армии. Она для этого прорывает позицию по Десне с основным ударом на своем северном фланге и наступает в направлении Сухиничи – Мещовск. Обеспечить армию от действий противника из гор. Брянск – Орджоникидзеград. Использовать возможность захватить город, особенно ж.д. пути и переходы, не обращая внимания на линию разграничения с 2-й танковой группой.

6. 2-я танковая группа – предположительно 2 дня до наступления армии – наступает через линию Орел – Брянск. Первый фланг примыкает к Свопе и участку Оки, левый фланг наступает на позицию по Десне с юга и ликвидирует противника в дуге Десны, взаимодействуя с 2-й армией.

7. Разграничительные линии…

8. Группа армий «Юг» выдвигает свой северный фланг (6-я армия) на восток севернее Харькова. Группа армий «Север» прикрывает 16-й армией линию группы озер сев. Жеданье – Ильмень.

9. Усиленный 2-й воздушный флот разбивает русскую авиацию перед фронтом группы армий «Центр» и всеми средствами поддерживает наступление армий и танковых групп.

Перед лицом этих задач бомбежки Москвы должны отойти на второй план и будут возобновлены только тогда, когда это разрешит наземная обстановка.

Для того чтобы затруднить противнику подвоз снабжения и свежих сил, ж.д. линии на восток от линии Брянск – Вязьма – Ржев постоянно подвергать налетам.

10. День и час наступления я укажу в соответствии с отданными мною 24.9 распоряжениями командующим армий и других соединений.

Подписал: генерал-фельдмаршал фон Бок.

Этот приказ для Москвы был самым опасным. После серии неудач и постоянного отступления на восток у солдат и командиров Красной Армии мог появиться синдром неверия в свои силы. И нередко он появлялся в силу усталости. Войска были крайне измотаны в постоянных боях, а на смену выбитых вставало под Москвой много необученных воинов, особенно из ополчения.

Понятно, Москва – это не вся Россия, но с потерей столицы было бы еще труднее собраться для нанесения крупного удара по врагу, какой получился в декабре 1941 и январе 1942 года.

* * *

Советские войска на Дальнем Востоке, исходя из опыта событий на озере Хасан и реке Халхин-Гол, представляли собой крепкий кулак для японских милитаристов. Вообще, наша дальневосточная группировка в период Великой Отечественной войны состояла из сухопутных войск, Военно-воздушных сил, Военно-морского флота и войск ПВО территории страны.

Организационно они входили в состав Дальневосточного и Забайкальского фронтов, Тихоокеанского флота, Краснознаменной Амурской флотилии. Войска ПВО состояли из Дальневосточной и Забайкальской зон ПВО территории страны. Охрану сухопутных и морских рубежей несли пограничные войска.

Что касается советского военного кулака на Дальнем Востоке, то он был достаточно внушительный по своей огневой мощности. Ставка Верховного Главнокомандования, учитывая реальную опасность агрессии со стороны империалистической Японии, в течение почти всей войны была вынуждена держать на Дальнем Востоке:

– от 32 до 59 расчетных дивизий сухопутных войск,

– от 10 до 29 авиационных дивизий,

– до 6 дивизий и 4 бригад войск ПВО территории страны.

Общая численность войск составляла свыше 1 млн солдат и офицеров.

Вооруженность группировки:

– от 8 до 16 тыс. орудий и минометов,

– свыше 2 тыс. танков и самоходных артиллерийских установок (САУ),

– от 3 до 4 тыс. боевых самолетов,

– более 100 боевых кораблей основных классов.

По официальным данным, в общей сложности эти войска составляли в разные периоды войны от 15 % (в начале войны) и до 30 % (в конце войны) боевых сил и средств всех советских вооруженных сил.

Надо сказать, что перегруппировка войск стратегического значения с Дальнего Востока к западным границам Советского Союза была проведена еще накануне вероломного вторжения вермахта на нашу территорию. Как бы ни пытались некоторые писаки утвердиться во мнении, что советская разведка не сработала в начале Великой Отечественной войны, – это элементарная ложь. Да, элементы шапкозакидательства были. Многажды советские воинские гарнизоны по всей огромной территории СССР оглашались глотками солдат в песне со словами:

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней…

Да, Сталин не мог допустить, чтобы Красная Армия могла быть признана слабее какой-либо другой армии мира. Подобную информацию он не хотел ни видеть, ни слышать.

Но объективные данные были другими. Гитлер, поставив на колени почти всю Европу, взял курс на Восток. На Третий рейх теперь работала вся Европа, а мы по воле политиканов заявляли, что наша армия «всех сильней». Для поддержки штанов – это нужное идеологическое мероприятие, а вот для трезвой оценки и выработки конкретных упреждающих мер – нет. Первыми опровергли слова модной строевой песни С.К.Тимошенко и Г.К.Жуков. 15 июня они обращаются к Сталину с просьбой дать санкцию на приведение войск в боевую готовность. В докладной на имя вождя честно говорилось:

«Мы не можем организованно встретить и отразить немецких войск, ведь Вам известно, что переброска войск к нашим границам при существующем положении на железных дорогах до крайности затруднена».

Получив докладную и прочитав ее, он резко встал со стула, а скорее, вскочил. Раскурил трубку и стал мерить шагами кабинет. Желваки заходили за скулами его желтоватого, рябого, побитого оспинами лица. Мысль написать отповедь тут же бросила его вновь к столу. Размашистым почерком он быстро набросал эмоциональный текст:

«Вы, что же, предлагаете провести мобилизацию, сейчас поднять наши войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы оба это или нет?»

Данные нашей разведки, в том числе и перепроверенные, порой жестко отвергались Сталиным. Немаловажную роль в этом подлом деле неверия сыграли, конечно, и кремлевские шептуны, вращающиеся возле уха Хозяина, и в первую очередь Берия. Он всегда держал свой массивный нос по ветру, зная, что хочет в нужный момент услышать от него Иосиф Виссарионович. Недостатка в подпевалах среди партийных чиновников тоже не было.

И все же настойчивые потоки информации от зарубежной агентуры нашей разведки серьезно повлияли на выработку скорректированных планов советского военно-политического руководства по переустройству стратегии развертывания войск.

Так, во второй половине апреля 1941 года в связи с резким обострением военно-политической обстановки в Европе и прямой подготовкой фашистской Германии к нападению на Советский Союз Кремль принял ряд срочных решений. Предполагалось в незамедлительном порядке значительно усилить за счет войск внутренних военных округов, а также Дальнего Востока и Забайкалья Западную группировку войск Красной Армии.

К 22 июня 1941 года с дальневосточного фронта и Забайкальского военного округа туда прибыли полевое управление 16-й общевойсковой армии, 2 стрелковых и механизированный корпуса. В том числе – 4 стрелковые, 2 танковые, моторизованная дивизии и 2 отдельных полка, а также 2 воздушно-десантных бригады – всего свыше 57 тыс. человек.

С ними в эшелонах было доставлено на фронт:

– более 670 орудий и минометов,

– 1070 легких танков.

Эти войска участвовали в оборонительных операциях на Западном и Юго-Западном стратегических направлениях в первый месяц Великой Отечественной войны. Часть из них полегла на полях сражений Родины. Во время пребывания автора в Ельне на открытии часовни в честь павших советских воинов в 1941 году, в том числе и десантников, он обратил внимание на памятные доски. Они были поставлены на полях сражений с немцами. Воевала там и Дальневосточная воздушная пехота. О павших воинах меткими словами в то суровое время сказал Михаил Исаковский. Они высечены на скрижалях памяти:

Вечная слава и вечная память

Павшим в жестоком бою!

Бились отважно и стойко с врагами

Вы за Отчизну свою.

Пусть же проходят за годами годы, −

Вас не забудет страна:

Свято и ревностно память народа

Ваши хранит имена.

Большие потери в людях и военной технике заставили, не дожидаясь окончательного развертывания новых формирований, снять с южных и дальневосточных границ некоторые кадровые соединения и части.

По другим данным, в летне-осеннюю кампанию 1941 года из состава войск, находящихся на Дальнем Востоке и Забайкалье, Ставка использовала: 12 стрелковых, 5 танковых и моторизованную дивизий. В общей сложности войска состояли из более 12 тыс. человек, свыше 2 тыс. орудий и минометов, 2209 легких танков, свыше 12 тыс. автомашин, 1500 тракторов и тягачей.

В годы войны дальневосточная группировка не только выполняла свою основную функцию – прикрывала наши рубежи на Дальнем Востоке, но и внесла достойный вклад в разгром немецко-фашистских полчищ в европейской части СССР. Кроме того, она явилась одним из главных источников пополнения стратегических резервов Ставки, особенно в битве под Москвой.

Блестяще проведенная органами госбезопасности операция «Снег» позволила Сталину смелее принимать решения на усиление истощенной тяжелыми, изнурительными боями обороны столицы свежими частями с Дальнего Востока. Конечно, это был риск, но он оказался оправданным.

«Сибирские дивизии», как тогда называли дальневосточников, шли и шли не только в первый год войны. Большой поток войск с берегов Тихого океана и Амура шел и в 1942 году, в период второй главной битвы за Сталинград. Дальневосточники и сибиряки там тоже показали примеры мужества, стойкости и героизма.

Писатель Петр Андреевич Павленко в статье «Сибиряки» вспоминал:

– Они прибыли в разгар великой битвы за Москву. В вагонах, запорошенных снегом, звучало неторопливо:

На тихом бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой…

Из вагонов на жесткий мороз степенно выходили в распахнутых ватниках, в гимнастерках с раскрытыми воротами, деловито умывались на ледяном ветру…

В эту же ночь зазвучал сибирский говор на дорогах по направлению к западу от Москвы. По деревням Подмосковья разнеслось сразу:

– Сибиряки подошли!

Они ударили по немцу с ходу. Пехотинцы, разведчики, артиллеристы – они влили в ряды защитников Москвы свежую сибирскую кровь. Заскрипели лыжи, привезенные из родной тайги. Заработали таежные охотники-следопыты…

Медленен, даже угрюм и неразговорчив сибиряк, когда делать нечего. Но в бою нет злее, упорнее и веселее его. Опасность захватывает его целиком, и весь он – в ней…

Сибирский говор промчался за Кубинку, раздался у Волоколамска, где сибиряки-артиллеристы громили дзоты, прозвучал у Наро-Фоминска и Рузы и дальше к Можайску, и еще за Можайск – на Запад…

Немцы очень быстро узнали о приходе сибиряков, вернее почувствовали на себе. Входя в деревню, обязательно расспрашивали жителей, не сибиряки ли тут действуют. Качали головами, если оказывались сибиряки.

Москва обязана сибирякам и дальневосточникам!

* * *

Разведывательные службы Японии и военное командование внимательно следили за ходом боевых действий на советско-германском фронте и, естественно, за состоянием группировки советских войск на Дальнем Востоке.

От плененного японского штабного офицера в начале сентября 1941 года наша военная контрразведка получила документальные данные о том, что в войска Квантунской армии ушла директива, в которой, в частности, говорилось:

«Для завершения проводимой непрерывной подготовки к операциям против Советского Союза не только Квантунская армия, но и каждая армия и соединения первой линии должны прилагать усилия к тому, чтобы, наблюдая за постепенно происходящими изменениями военного положения Советского Союза и Монголии, иметь возможность в любой момент установить истинное положение. Это особенно относится к настоящим условиям, когда все более и более возникает необходимость быстро установить признаки переломного момента в обстановке».

Ясно, какой «переломный момент» они ожидали, – фиксирование оттока советских дивизий на Запад, чтобы нанести внезапный удар. Учителя у самураев были достойные – гитлеровцы.

А тем временем на помощь Москве скрытно, как правило, ночью, а днем – под прикрытием выхода частей якобы то на ученья, то с целью передислокации гарнизонов, то по подразделениям, по другим, не настораживающим противника причинам, полки уходили на погрузку в эшелоны. Личному составу предоставлялись «теплушки», как правило, двухосные товарные вагоны, а боевой технике платформы и четырехосные пульманы.

По рассказам очевидцев тех событий, всему личному составу не доводилась информация, куда направляются армейские железнодорожные составы. А тем, кому становилось известно о пункте разгрузки, категорически запрещалось распространяться об этом.

«Но шила в мешке не утаишь, – говорил участник тех событий капитан Соболев В.И., – мы догадывались, куда нас везут, а потом и вовсе узнали – на помощь Москве».

Немного конкретной истории.

Первый воинский эшелон с войсками из состава Дальневосточного фронта ушел на Запад через четверо суток после начала войны – уже 26 июня 1941 года. У советского командования были все основания спешить из-за ограниченной пропускной способности Транссиба. Об этом «бутылочном горлышке» прекрасно был осведомлен японский генштаб.

Когда обстановка под Москвой осложнилась до предела, 10 октября первый секретарь Хабаровского крайкома ВКП(б) Г.А.Борков отправил И.В.Сталину письмо с предложением использовать для обороны Москвы не менее десяти дивизий с Дальнего Востока. Через два дня последовала реакция на это письмо. 12 октября в Кремле состоялась встреча И.В.Сталина с командующим Дальневосточным фронтом (ДВФ) генералом И.Р.Апанасенко, главкомом Тихоокеанского флота (ТОФ) адмиралом И.С.Юмашевым и первым секретарем Приморского обкома ВКП(б) Н.М. Пеговым.

Речь шла о передислокации войск и артиллерии из региона под Москву.

Сталин торопил развитие этой инициативы.

– Товарищ Апанасенко, на вас я возлагаю ответственность за эту операцию. Переброска должна проходить под вашим личным контролем. Поняли?

– Так точно, товарищ Сталин, – коротко по-армейски ответил генерал.

– Ну, вот и хорошо, что вы поняли. Но учтите еще одно обстоятельство – с учетом ограниченной пропускной способности Транссиба надо сделать все возможное, чтобы указанный транспортный негатив не помешал бы в проведении этого секретного мероприятия. Максимально нужно сократить сроки переброски войск.

– Будем делать все, чтобы решить задачу, и я считаю, что она решаема с учетом общей обстановки и знания местных условий. У нас есть резервы, – четко отчеканил командующий Дальневосточным фронтом.

– Тогда на этом и закончим. – Сталин привстал из-за стола, чтобы дотянуться до потухшей трубки. – Свободны, товарищи…

С учетом слабой пропускной способности единственной железнодорожной ветки, эвакуации на Восток промышленного оборудования и населения с Запада, технических возможностей и инструкций наркомата путей сообщения (НКПС) переброска войск могла занять несколько месяцев. Но железнодорожники нарушили все возможные технические ограничения. Дальневосточные дивизии были переброшены на Запад в течение… трех недель!!! Поезда шли при полной светомаскировке, без световых сигналов, со скоростью курьерских – 800 км в сутки. Это были хорошо оснащенные и обученные дивизии, отличающиеся высокой боеспособностью.

Со временем танковый стратег вермахта генерал-полковник Гейнц Гудериан по поводу переброски наших войск с Дальнего Востока напишет:

«Эти войска с невероятной до сих пор скоростью, эшелон за эшелоном, были направлены на наш фронт».

Исповедь солдата

О событиях битвы под Москвой, как правило, читатели осведомлены из мемуаров, написанных полководцами. Так уж заведено, подобные мемуары нередко повествовали о жизни, которую мемуарист хотел бы прожить. Как отмечал польский поэт и автор коротких афоризмов Станислав Ежи Лец, – описание жизни человека, выдуманное им самим, является подлинным.

Но мне хотелось вложить в рукопись книги слова солдатской правды, услышанные от рядового бойца из заснеженных окопов зимы образца 41–42-х годов под Москвою, пережившего ад одного из крупнейших сражений Великой Отечественной войны.

Работая над этой книгой, автор взял эксклюзивное интервью у коренного жителя столицы, участника Московской битвы, воевавшего рядовым 77-го стрелкового полка Шорина Валентина Алексеевича, ставшего в последующем видным дипломатическим работником.

За особые заслуги перед Советским Союзом и Российской Федерацией в области внешней политики распоряжением Президента РФ В.В.Путина от 29 декабря 2001 года № 724-рп ему было установлено дополнительное к пенсии пожизненное ежемесячное материальное обеспечение. А заслуг у этого человека много, но о них в другом повествовании. Мемуаров он не писал. А когда автор спросил у него – почему, ответ последовал четкий и глубокий по смыслу:

– Хм… Мемуары – это публичная исповедь в грехах своих ближних. А я не хочу плодить грехи.

– Валентин Алексеевич, как вы попали на фронт и когда? – интересуюсь у бывалого солдата, обожженного войной на всю оставшуюся жизнь.

– 17 июня 1941 года после окончания десятого класса 434-й средней школы бывшего Сталинского района Москвы у нас был выпускной вечер. Помню, нашего классного руководителя и директора школы мобилизовали в армию. Выступал перед нами новый директор, призвавший нас, парней, на фоне неспокойной ситуации и возможной войны с немцами поступать в военные училища…

– Подавали заявления?

– Да! С нашего класса, если память не изменяет, трое уехало поступать в военные училища: Таушнянский, Либерман, Шмырев…

– А каким запомнился вам день 22 июня?

– Помню, в этот день мы, пацаны соседских дворов, до умопомрачения играли на небольшом пятачке «ничейной земли» в футбол. Такую землю для игр в футбол, лапту, городки можно было тогда встретить в любом микрорайоне столицы. Ворота обозначили брошенными на землю майками и рубахами. Играли несколько многочасовых таймов с переносом окончания матча «до последнего гола». Этих последних голов, наверное, было штук десять – так хотелось играть. Сил было полно в молодом теле…

Узнали о начале войны только к исходу дня. Когда пришло осознание, что враг опасный, война будет большая и, по всей вероятности, надолго, побежали в военкомат с просьбой призвать в армию. Растерянный военком нас почему-то прогнал, заявив, что у него много забот с призывниками 20-го года рождения, а вы, мол, еще «зеленые фрукты», должны немного «поспеть».

Но вскоре и нас, восемнадцатилетних, погрузили в машины и отправили на рытье противотанковых рвов. Ехали ночью, поэтому трудно было ориентироваться на местности. На утро подвезли к Днепру в районе между Вязьмой и Смоленском. Жили в зданиях опустевших клубов, школ, ферм. Организаторы кормить нас часто забывали. Мы завидовали проходящим на запад войскам с дымящимися на ходу полевыми кухнями. Радовались, когда останавливалась какая-то часть. Командиры отдавали приказ накормить и нас…

– А когда вас призвали в армию?

– Вскоре… Я оказался в 77-м стрелковом полку 26-й стрелковой дивизии 8-го стрелкового корпуса 20-й армии Западного фронта. Солдаты в основном были с начальным образованием. У нас в батальоне имелось три роты. Первая, вооруженная автоматами ППШ, вторая – винтовками с боезапасом от 3 до 9 патронов у каждого стрелка, третья – ополченцы без оружия. Им сказали командиры: ваше оружие на поле брани…

Я стал командиром противотанкового орудия – 45-мм пушки – «сорокапятки». Расчет – 7 человек, вес пушечки в боевом снаряжении полтонны. Как правило, ее таскали три лошадки. Они довозили пушку с зарядными ящиками до позиции, затем коневоды уводили наши «живые моторы» в тыл. Берегли «лошадиные силы». В декабре сорок первого в районе Волоколамска наша 26-я дивизия полегла полностью вместе с 77-м стрелковым полком.

Видел проход мимо наших позиций конной группы под командованием генерала Льва Михайловича Доватора. Помню, стоял морозный, заснеженный день. А они все мчались в темных бурках. Я тогда подумал – они ведь мишенями станут на белом фоне заснеженного поля. Через несколько дней доваторцы уже возвращались на лошадях в белых маскхалатах. Недавно я прочитал стихотворение гвардии старшего сержанта Я.Е.Энтина и был поражен точностью передаваемых впечатлений. Оно меня тронуло до глубины души.

Вот послушайте:

В атаку конь тебя несет,

В бою нет ближе друга.

От верной смерти он спасет —

Хоть дождь, хоть снег, хоть вьюга.

Туман, Огонь, Индус, Стратег,

Русалка, Ветер, Гладиатор, —

Такие клички лошадям

Любил давать Доватор!

24 декабря меня, как в прошлом увлекавшегося спортом, отобрали в лыжный батальон 2-го кавалерийского корпуса генерала Белова. Сначала закапризничал – как так, в век моторов и брони буду воевать в лошадином войске. Потом мнение изменилось. Конница 41-го отличалась от своей сестры 21-го года. А потом много хорошего узнал о самом корпусном командире Павле Алексеевиче Белове. Он был действительно отец солдата – ярким представителем того алмазного фонда людей Советского Союза, без которых немыслима бы Победа и Праздник – 9 мая 1945 года.

Павел Алексеевич был очень авторитетный среди командиров, но, к сожалению, до сих пор почему-то мало знаком широкой публике…

* * *

Когда я слушал исповедь солдата, то поймал и себя на мысли, а ведь действительно, как мало знакомо это имя. Стал искать материалы и нашел в этом скромном, высококультурном, образованном генерале очень много такого, за что его можно назвать Человеком.

9 января сорок первого корпус был включен в состав Западного фронта. Это было время, когда в эскадронах оставалось по 6–8 человек из числа начавших войну. Более пяти месяцев остатки корпуса сражались в тылу немцев в ходе Ржевско-Вяземской операции вместе с партизанами. За успехи в боях под Каширой 2-й кавалерийский корпус был преобразован в 1-й гвардейский.

Следует отметить, что гений и грамотность генерала Белова не были по достоинству оценены и обласканы представителем Ставки, командующим Западным фронтом Г.К.Жуковым. Его корпус бросали на самые тяжелые участки фронта – затыкать так называемые «дыры и прорехи».

Так, корпус Белова по приказу Жукова был направлен на взятие Серпухова, но обещанной поддержки выделено не было. И только грамотные действия и личное мужество командира кавкорпуса спасли ситуацию. Был случай, когда по приказу того же Жукова корпус 21 декабря 1941 года был снят с пунктов переформирования и его бросили на освобождение небольшого подмосковного городка. Выяснилось потом, что, таким образом, освобождением ни тактически, ни стратегически не значимого объекта в операциях под Москвой Жуков решил сделать подарок вождю в день его рождения. Белов возмутился, посчитал этот приказ преступным в силу неподготовленности операции и отсутствия артиллерийской и авиационной поддержки.

Из прочитанного большого объема материалов о взаимоотношениях Белова и Жукова сложилось впечатление, что представитель Ставки завидовал интеллекту корпусного генерала и глубокому уважению к нему солдат и офицеров.

Интересный материал о личности генерала Белова приводит Ф.Свердлов со ссылкой на начальника разведки 1-го гвардейского корпуса полковника А.Кононенко, который брал интервью у полковника Л.Любашевского:

– Я был комиссаром штаба Группы войск Белова с начала февраля месяца (1942 года. – Авт.)… Через мои руки проходили все документы фронта. По долгу службы мне поневоле приходилось все их читать и докладывать. Я не собираюсь вникать в их оперативный смысл или ошибочность, дело, пожалуй, не в этом. Все важные документы, как правило, подписывались Жуковым и Булганиным (член Военного совета Западного фронта. – Авт.)

Честно скажу, что во всех документах красной нитью проходила беспощадность Жукова; она была направлена в первую очередь на ограничение прав и инициативы Белова. Именно сковывание инициативы Белова. Жестокость, грубость Жукова, доходящая до оскорбления личности, вот в чем его главная ошибка.

Ошибка, которая не могла не отразиться на боевых действиях нашей группы, хотя, даже в таких случаях, Белов находил в себе силы, терпение, мужество и умение вести дело так, чтобы приказ был выполнен…

Вспоминаю такой случай, когда мы, уходя прямо из-под огня немцев, перебазировали 28 мая штаб в Большую Хотунь. На телеграмму Белова о смене КП Жуков ответил:

«Кто вам дал право принимать самостоятельное решение?»

Долго мне этот документ не хотелось показывать Белову, но долг службы обязывал. Белов, читая принесенную телеграмму, почесал за ухом, покрутил усы и устало сказал:

«До чего же жесткий и бездушный человек!»

Затем вызвал коменданта и приказал всем людям, которых валила с ног усталость, отдыхать. Белову было виднее, чем Жукову, какое решение принимать, и ему нужно было давать инициативу и все права, а не унижать, дергать и оскорблять.

Такое мое мнение…

* * *

– Валентин Алексеевич, вы москвич, на коне, очевидно, не сидели, как восприняли службу в таких архаичных войсках, какими была кавалерия в середине XX века – века брони и моторов? – поинтересовался автор.

– Ничего подобного, кавалеристы зарекомендовали себя грозной силой, прежде всего их сила в маневренности и внезапности ударов с флангов и тыла. Немцы со своей бронетехникой были привязаны к дорогам, а коннице не надо было дорог. Для нее дорогами были поля, леса, перелески. Наши лучшие дороги – бездорожье. Конники внезапно наваливались на врага и наносили неожиданные удары.

Изменилась ведь тактика применения лихих всадников. Как правило, кавалеристы воевали в пешем строю. Полк подходил к линии атаки в конном строю и спешивался. Коноводы, один на три-четыре лошади, уводили их в укрытие.

Кавалеристы совершали длительные, тяжелые и утомительные марши, часто на неподкованных конях. От этой болячки страдали животные и переживали конники.

Долго провоевать в кавалерии не пришлось.

– Почему?

– Я был ранен – пуля раздробила нижнюю челюсть. Санитары сначала доставили меня в палатку какой-то медсанчасти. Внутри ее стояли двухъярусные металлические кровати. Внизу почему-то отдыхал медперсонал, здоровые мужики, а раненые находились наверху – их туда забрасывали, как мешки или снопы.

Я бредил, терял сознание. Меня посчитали кандидатом на тот свет и в этот момент обокрали. Забрали часы, ручку, блокнотик, деньги. Вернули потом только комсомольский билет. Но молодой организм выдержал ранение, правда, при помощи вмешательства врачей. Долго не мог жевать. Но зубы каким-то невероятным способом доктора поставили на место, и они прижились. Невероятно, но факт…

После госпиталя снова на войну – в объятия родной «сорокапятки».

Помню, под Вязьмой весной сорок второго дали команду на изменение позиции. Из моего расчета в семь человек осталось двое. И вот надо было 450-килограммовую пушку переместить уже без лошадей в другое место. Авиация неприятеля бомбит. Артиллерия противника обстреливает. Из какой-то близи долетают даже мины. Кругом стоны, крики, матерщина, ржание испуганных и раненых коней, какофония разных команд. Но больше всех выделялась и запомнилась одна команда – «Вперед! Вперед! Вперед!» Четко до сих пор помню, что за Сталина никто не кричал на нашем участке боевых действий.

Итак, затащили мы вдвоем нашу пушку на пригорок. В аккурат перед оврагом. Внизу, на дне его, вижу, копошится масса солдат. То ли они прятались там от осколков, то ли готовились к броску. Некогда было анализировать. Отдавал команды какой-то командир с большой лысой головой. Вдруг очередной налет, и моего заряжающего сразил прилетевший откуда-то огромный осколок, полоснувший его по шее. И мой помощник покатился под откос…

Я один среди воя снарядов и мин. Разорвалось несколько бомб. Взрывной волной пушку снесло к краю оврага, и она, перевалившись через горбинку, покатилась вниз, как я ни сопротивлялся, упираясь ногами. Упирался так, что разорвалась в паху жила. Кровь сразу же просочилась на брюках. А пушка-то – дура сразу потащила и меня за собой.

Там, на дне большого оврага, я попросил пехотинцев выкатить ее на противоположный его край, чтобы открыть огонь по противнику. Желающих нашлось немного. Вижу, с левой стороны подкатила легковушка – «эмка». Оттуда выскочил какой-то генерал с палкой и закричал матом на лысого, который оказался командиром. При большом звании – полковника. Выскочивший из машины генерал огрел лысого палкой по голове и закричал в приказном порядке – «Вперед! Расстреляю! Я кому сказал – вперед!».

Удар был звучен, так как в него генерал вложил и силу, и гнев одновременно.

Полковник вытащил пистолет. Ну, думаю, сейчас пальнет в обидчика. А он вдруг гаркнул: «Ура, вперед, за мной!» И тут за Сталина никто не прокричал. Комполка мигом на карачках преодолел крутой склон. Солдаты – за ним, меня, естественно, бросили.

Тогда я обратился к генералу:

– Товарищ генерал, помогите… дайте команду переместить пушку.

Он взглянул на меня как-то зло, весь красный от волнения, махнул рукой и вскочил в легковушку. Я узнал его – этим генералом был Георгий Константинович Жуков…

После войны, когда Жуков приезжал в Варшаву к своему другу, министру обороны Войска Польского Рокоссовскому, я, находясь на дипломатической работе, организовывал эту встречу по линии советского посольства. Маршалу я тогда при застолье напомнил тот эпизод. К моему удивлению, в его памяти тоже остался этот фрагмент наступления. Полководец вспомнил. Закивал, рассмеявшись: «Если бы я его не шуганул, погибли бы в этой яме все!»

Запомнил, наверное, потому, что это были драматичные минуты битвы жесточайшей…

* * *

– А какие был дальше ваши фронтовые дороги?

– Осенью сорок второго меня направили в школу младших командиров в Вологде. В основном занимались «шагистикой» и «разбор и сборка винтовки». По плацу ходили строем и горлопанили патриотические песни. Одна была местная. В ней были примерно такие слова:

Школа младших командиров

комсостав стране кует,

смело в бой вести готовы

мы солдат за свой народ!

Осенью сорок второго попал на Калининский фронт в район Ржевско-Сычевской операции. Это был настоящий ад – мы воевали в окружении и выбирались из него. Нам с самолетов сбрасывали хлеб, который невозможно было резать, его кололи штыками на осколки или разбивали молотками. Питались не то что неважно – плохо. Помню, один татарин варил мясистые оковалки лошадиного мяса. Коня убило осколком прямо в голову. Целый день варил, но оно было как резина и почему-то пахло мочой. Пожевал я – вырвало. Меня стали ругать солдаты, хорошо не побили.

Хлеб ходовой товар был. Вот старшина нашей роты и приноровился этот хлеб менять на водку. В основном на самогон. Его уличили в преступлении контрразведчики, арестовали и, наверное, расстреляли. Его увели в штаб, и мы его больше не видели.

Однажды ребята добыли в покинутом немецком блиндаже какую-то спиртовую жидкость. Выпили, а через час все шестеро стали трупами. Мучились страшно. При разбирательстве переводчик указал на этикетку. На ней было написано, что это «яд» и даже для острастки изображен знак «череп и кости». Но страсть расслабиться проигнорировала рассудок.

Запомнился случай, когда для застрявшей в распутице автоколонны, у которой кончилось горючее, головотяпы с самолетов из-за отсутствия грузовых парашютов сбрасывали прямо канистры с бензином и соляркой. Они почти все естественно разбивались. Приходилось пехоте и особенно кавалеристам прикрывать арьергард колонны, пока колонна не покинула это глиноземное месиво, используя крохи топлива из неразбившихся канистр.

Растерянности было хоть отбавляй. Один командир сначала переоделся в солдатскую гимнастерку. А потом, когда началось наше небольшое наступление для выхода из окружения, нарисовал на петлице химическим карандашом или чернилами, уж не помню чем, три квадрата или «кубаря» и стал старшим лейтенантом. Мы его слушали и выполняли команды.

Один эшелон с «сибиряками» попал к немцам. Станцию они захватили внезапно. Погибли практически все. Фашисты не только открыли ураганный огонь по вагонам и платформам с боевой техникой, но затем и подожгли его.

Были нередки случаи, когда наши «катюши» били по своим. Лупили по нам, выкашивая ряды красноармейцев.

Задержанные немецкие военнопленные говорили, что они стреляли по практически безоружным советским солдатам, так как русские придерживали патроны – экономили. Фашисты были правы, – мы каждый патрон берегли, каждый снаряд пытались сохранить, чтобы выстрелить уж наверняка. А вот когда приходилось выбивать немцев из их позиций, то видели груды гильз. Значит, у них было боеприпасов вдоволь, и они их не экономили, знали – подвезут.

Немцы на железнодорожных ветках часто использовали свои и трофейные бронепоезда. Их крупные калибры орудий и пулеметы обстреливали нас, лежащих в полях. Мы были как на ладони.

Зимой появлялось много обморожений. Помню, ампутировали руку одного матроса. Анестезии никакой. Врач заставил его выпить бутылку то ли водки, то ли разведенного спирта, а потом отпилил руку. Несчастный сначала кричал, ругался матом, а потом успокоился. Видно, начал действовать спиртной наркотик – армейское «снотворное».

Под Ржевом осколок мины оторвал у меня часть икры левой ноги. И тут же получил я и второе ранение. Пуля пробила мягкие ткани в области бедра на правой ноге. Целую ночь я куда-то полз, полз на спине, отталкиваясь от земли локтями, а потом потерял сознание.

Обнаружила меня санитарка – думала, как потом рассказывала, что я мертвый. Назвала меня «кузнечиком», когда я рассказал, как передвигался. Вынесла девушка на своих хрупких плечах парня ростом в сто восемьдесят восемь сантиметров. Потерял много крови, но живительный снег Подмосковья спас меня – сосуды, очевидно, вовремя спазмировались от холода.

Довезли на полуторке до госпиталя. Трясло страшно. Катался по кузову, как бревно непривязанное. Посмотрел на ногу – белеет уже заиндевевший на морозе мосол. Руки посинели, а ногти побелели. Перевязка – и прямиком в Москву. Попал в сортировочный эвакогоспиталь № 290. Сейчас это военный госпиталь им. Бурденко. Врачи пришли к заключению – надо ампутировать ногу, так как началась гангрена. Главный военный хирург Николай Нилович Бурденко, осмотрев меня, тоже был такого же мнения. Но военврач Зеленова спасла мне конечность…

Кстати, ее сын служил в моем 77-м полку и погиб под Волоколамском. Она по-матерински отнеслась ко мне. Никогда не забуду ее жертвенность.

Нужно было срочное переливание крови. Необходимого «сока жизни» не было в наличии. А у нее – моя группа крови оказалась. Тогда Зеленова распорядилась, чтобы ее положили рядом со мной для прямого переливания. И вот таким образом она отдала мне часть своей крови. Я ей обязан своей жизнью. Ее уж давно нет, а мне сегодня восемьдесят девять.

Добрая землячка меня всячески опекала. Принимала, наверное, за сына, отдавая нерастраченную свою нежность погодку ее первенца и любимца. После переливания крови и мучительных операций по пересадке кожи и наращиванию мышечной массы я встал на ноги. Это были очень тяжелые операции.

Помню, лежу на госпитальной койке. Полночь. Тишина. Смотрю в проем окна куда-то наверх. Вижу кусок темного ночного неба, словно расшитого бисером. В яркой зимней россыпи звезд висит латунная сковородка луны. Природа как бы приглашает. Я плачу, глядя на эту красоту, не то из-за радости, что я остался жив, не то от грусти, что война меня покалечила и я на всю оставшуюся жизнь буду инвалидом. Переживания не дали мне уснуть до утра. И таких ночей с мучительными внутренними монологами было много.

Часто снились цветные сны с лесами Смоленщины и Подмосковья. И колонны, колонны наших и неприятельских войск. Гудела и грохотала земля от многотонных бронированных чудовищ, нарисованных снами с фантастическими формами. В природе таких танков не было, какие рисовал мне умиротворитель ночного блаженства Гипнос.

Потом проезжала моя почему-то самоходная пушка «сорокапятка» на огромных колесах, а за нею по пыльной дороге то шаркали солдатские ноги в ботинках с обмотками, то вдруг возникала каменная площадь, и по ее торцам, сверкая начищенным хромом сапог, чеканя шаг, проплывали радостные советские воины.

Продолжал я воевать во снах и с немцами. Бил по ним из своей пушки, стрелял из противотанкового ружья, колол штыком, строчил из автомата, бросал в неприятельскую гущу гранаты. Довоевывал то, чего не пришлось сделать дальше. Словно помогал своим товарищам, оставленным на поле брани.

Вот таким образом война для меня и закончилась.

В 1944 году я поступил в МГУ на международный факультет. В октябре того же года распоряжением правительства факультет преобразовали в МГИМО…

Итак, судьба рядового Шорина Валентина Алексеевича молодыми годами была вмонтирована в рамки опасной для столицы и страны вражеской военно-стратегической операции «Тайфун», потерпевшей поражение из-за мужества, стойкости и героизма тысяч наших людей. Казалось, сама суровая природа зимы с сорок первого на сорок второй год не могла стерпеть позора присутствия германских оккупантов на земле Подмосковья и выжигала противника суровыми морозами и кинжальными метелями вместе с армейской местью за поруганную Отчизну.

И враг сильный, очень сильный, отступил, отстреливаясь, и – побежал.

Потом наступила пора для вчерашнего солдата почти двадцатипятилетних загранкомандировок со встречами с интересными людьми в США, Польше, Эфиопии, Венесуэле, на Кубе и в ряде других стран.

И все же под старость вражеские осколки и пули, принятые защитником Москвы, дали о себе знать. Сначала он потерял одну ногу, а потом лишился и другой. Но он не сдался на милость недугу. Он весь проникнут верой, что он нужен людям, а они нужны ему.

– Сущность всякой веры, – заметил в беседе Валентин Алексеевич, – состоит в том, что она придает жизни такой смысл, который не уничтожается смертью. А что касается просьб у Бога, то скажу – я бы уверовал в Бога, да смущает толпа посредников. Их много, я один. За право быть в строю Жизни надо бороться, не уповая на чью-то помощь.

Бывший солдат, ставший уважаемым дипломатом, подробно рассказывал об особенностях первого визита советского лидера в США, о встречах с В.Молотовым и О.Трояновским, Д.Эйзенхауэром и Н.Хрущевым, Ф.Кастро и М.Монро, Г.Жуковым и К.Рокоссовским и многими другими знаменитостями.

Какая насыщенная жизнь!

Рассказ об этих встречах – это уже другая история! А может быть, и другая книга о герое.

Угасание «Тайфуна»

Как известно, группе армий «Центр», возглавляемой фельдмаршалом Федором фон Боком, была поставлена задача – взять Москву. Это был один из строптивых военных стратегов. В 1941 году Бок выражал отдельные элементы несогласия с вторжением в Советский Союз и даже отказался во вверенной ему группе армий выпустить и распространить по частям кейтелевский «приказ о комиссарах». Потом он, конечно, выполнил и выполнял его, но без энтузиазма.

Его штаб превратился в рассадник антигитлеровского заговора. Достаточно назвать такие имена, как глава разведки группы полковник Хеннинг фон Тресков, личные адъютанты Бока – граф Генрих фон Харденберг (родственник Бисмарка) и граф Генрих фон Лендорф-Штейнорт (внук одного из фаворитов Вильгельма I, лейтенанта Фабиан фон Шлабрендорфа) и другие, чтобы поверить в эту мысль.

Как писал о Боке Джон Уиллер-Беннет:

«Хотя он глубоко презирал национал-социализм и находил все более отталкивающей его растущую кровожадность, однако фактически продолжал ему служить. Бок был настолько поглощен собственным тщеславием и эгоизмом, что из-за мелочности характера даже пальцем не пошевелил ради того, чтобы сбросить режим, к которому он не испытывал ничего, кроме презрения. Он являлся одним из тех многих, кто в ответ на все предложения заговорщиков отвечал:

«Если все удастся, я вас поддержу, но я не собираюсь брать на себя ответственность в случае провала».

Его портрет рисовался многими современниками одинаково: серьезный, целеустремленный с аристократическими манерами. Высокий и подтянутый, он был суров, честолюбив, высокомерен и полон рвения. Именно его такие качества, как напористость и амбиции, снискали ему в армии кличку или прозвище «Священный огонь Кюстрина».

Речь шла о причастности майора Бока к незаконной деятельности националистической организации «Черного рейхсвера», а потом разгрома, с его же подачи, а также убийствам своих сослуживцев – «изменников, выступивших против Германии» во время службы в 1923 году в крепости Кюстринского гарнизона.

Он был участник боевых действий в Польше и Франции. Сейчас его ставка дирижировала войсками, нацеленными на советскую столицу. Авторитет Бока в войсках был чрезвычайно высок. Ему в начале восточного похода была поставлена задача – уничтожить крупные силы в районе Минска. В результате большая часть трех советских армий и части еще двух к 29 июня 1941 года оказались окруженными в белорусской столице и вокруг нее.

Несколько недель спустя он уже докладывал в Берлин, что группа армий «Центр» справилась с задачей – русские потеряли убитыми и ранеными 324 000 человек, захвачено 3332 танка и 1809 орудий.

Следующая задача, которую поставил Гитлер фельдмаршалу, разгромить советские войска в треугольнике Брест – Вильнюс – Смоленск. Город Смоленск был взят 29 июля 1941 года. В этом котле германскими войсками было пленено 310 000 человек, захвачено 3205 танков и 3120 орудий.

Спустя три дня его подчиненный генерал-майор Г.Гудериан завершил еще одно окружение, возле Рославля. В плен попали 38 000, захвачено и уничтожено 50 танков и 359 орудий.

2-я армия барона фон Вейхса нанесла удар под Гомелем. В образовавшемся котле оказалось более 84 000 русских. К 24 августа котел был ликвидирован с захватом и уничтожением 144 танков и 848 орудий.

В боях по направлению к Москве Федор фон Бок с блеском выполнил наступательную задачу. По докладам руководству ОКВ русские понесли потери ранеными и убитыми около миллиона человек. Было захвачено или уничтожено 7000 танков и более 6000 орудий, в то время как потери германской стороны составляли менее 100 000 человек.

В связи с этими первыми победами по всей Германии громкоговорители гремели военными маршами. Создавалось впечатление, что вся страна участвовала в походе на Советскую Россию. Праздничное волнение охватило германский народ.

Геббельсовские пропагандисты сновали по стране с выступлениями о новых победах германского оружия и практически скором падении советской столицы.

И все же ради справедливости надо отметить, что группа армий «Центр» и сама понесла немалые потери в боях за Смоленск. К тому же она имела «ахиллесову пяту» на своем правом фланге – отставшую группу армий «Юг», не поспевающую за войсками Бока.

Войска же нашего Юго-Западного фронта угрожали тылам продвинувшейся группы армий «Центр» и могли нанести ощутимый контрудар. Была для немцев при создавшейся обстановке даже опасность их окружения.

Этого очень боялся опытный вояка фельдмаршал Федор фон Бок.

И вот тут Гитлер – главнокомандующий с ефрейторскими знаниями военного дела задумался: куда двигать войска – на юг или на север? Создалась ситуация, как в той русской пословице – пошла бы кума в лес за грибами, да там медведь с зубами.

Фельдмаршалы групп армий «Юг» и «Север» соответственно – Рундштедт и Лееб запросили помощи. И фюрер принимает, как он выразился, «самое тяжелое решение этой войны», решил наступать и на Москву, – взять советскую столицу, и на Юг – получить нефть.

Возник эффект человека, стоящего в двух лодках, которые легко расплывались в разные стороны. И брюки у Гитлера, как изобразили это его решение наши художники-сатирики и карикатуристы Кукрыниксы, разодрались на самой заднице.

19 июля, опасаясь за судьбу группы армий «Центр», Гитлер вынужден был отдать директиву № 33, которая предусматривала приостановление наступления группы армий «Север», а командующему группой армий «Центр» предписывалось навести порядок в своих частях и восстановить боеготовность танковых соединений.

Командующему же группой армий «Юг» ставилась задача по уничтожению советских армий и недопущения их ухода за Днепр и дальше, на восток.

Главнокомандующий сухопутными силами Браухич и начальник генерального штаба Гальдер были поражены глупостью фюрера. Они стали возражать, но их аргументы не принимались во внимание политиками Третьего рейха и подпевалами Гитлера. Они смотрели в рот своему кумиру, подхалимничая, холуйствуя и пресмыкаясь. Эти люди были теми, кто считал, что угодничество есть монета, которую самые небогатые могут уплачивать по своим счетам.

И они платили…

* * *

Интересен один факт. Нашей разведке стало известно, что 28 ноября 1941 года, в самый канун контрнаступления под Москвой, министр иностранных дел Японии Мацуока дал указание японскому послу в Берлине лично при встрече сообщить Гитлеру, что Токио имеет сложные отношения с Вашингтоном. Соединенные Штаты пытаются активизироваться в Тихом океане. И намерение Японии сейчас только одно – проводить масштабные операции на юге. Никакого наступления на север она не планирует.

Для советского руководства это была очень важная информация, перекликающаяся с данными операции «Снег» и сообщениями резидента в Японии «Рамзая» – Рихарда Зорге, которым поначалу не очень доверял достаточно мнительный Сталин.

Вероятность победы в Московской битве определилась в первую очередь наличием резервов, значимость которых на одном из совещаний И.В.Сталин в присутствии членов Государственного Комитета Обороны (ГКО) и маршала Б.М.Шапошникова подчеркнул.

Кончался суровыми погодными условиями страшный и жестокий по военным последствиям 1941 год.

Октябрьская распутица сменилась ранними морозами. Уже в середине ноября зима показала свой нрав – стужами и низкими температурами. В начале декабря ртуть в столбиках градусников неумолимо и стремительно стала опускаться вниз. Морозы доходили до 25–30 градусов. Факторы внезапности, непривычности и резких температурных перепадов удручающе подействовали на немецкое воинство.

Правда, одинаково холодно приходилось и другой стороне. Но на нашей стороне была природная закалка и соответствующая экипировка. Советский Генштаб понимал, что силы у немцев хоть и есть, но они деморализованы многими факторами, в том числе и погодными. Поэтому армейской разведке и военной контрразведке была поставлена задача – в короткий срок собрать максимум данных о психологическом состоянии противника. Показания пленных, данные войсковой, авиа-, радио– и агентурной разведки, анализ официальных радиопередач о настроениях населения, находящегося на территории, временно занятой противником, все это позволило нашему верховному командованию объективно оценить противника.

Теперь мы можем сказать, что Ставка ВГК не ошиблась, давая такие указания Генштабу. Наверное, наши полководцы, учась в академиях, тоже читали труды немецкого военного стратега Клаузевица, который считал, что кульминационным пунктом борьбы является тот момент, когда в результате собственных потерь, понесенных в глубине территорий противника, войска должны перейти к обороне.

«По другую сторону этого пункта, – писал он, явно базируясь на опыте проигранной кампании Наполеона в 1812 года, – лежит перелом, поражение».

Состояние войск Федора фон Бока в те дни действительно подошло к подобному «кульминационному пункту».

На передовые позиции германских армий обрушились войска советского стратегического резерва: 88 соединений Красной Армии атаковали 67 немецких дивизий по всему фронту. Именно в этих сложных условиях основу группировки наших войск составили дальневосточные и сибирские дивизии и отдельные полки.

В составе дальневосточников воевали крепкие физически и сильные духом, закаленные в суровых климатических условиях мужики. Воины были оснащены достойным оружием, боевой техникой и сезонно экипированы.

Так уж выходило, что дальневосточные и сибирские дивизии часто сражались против отборных, элитных германских войск, эсэсовских дивизий «Великая Германия», «Адольф Гитлер», «Мертвая голова», «Рейх» и неизменно громили их.

Командующий 4-й танковой армией вермахта генерал-полковник Хопнер записал в своем дневнике:

«Особенно тяжелые бои в полосе дивизии «Рейх». Здесь нам противостоит 78-я сибирская дивизия… Наши потери очень велики. Командир дивизии СС тяжело ранен. Рядами встают кресты над могилами танкистов, пехотинцев и солдат войск СС».

И действительно, «сибиряки» дрались с песней на устах: «Нам родная Москва дорога…» Командиром упоминаемой сибирской дивизии был генерал Афанасий Белобородов.

О самоотверженности и стойкости воинов этого соединения, по воспоминаниям генерала, говорит такой эпизод:

«Когда КП командира полка Михаила Артемьевича Суханова окружили немцы, раздался звонок. Я взял трубку.

– Прошу дать огонь на меня, – услышал я в трубке спокойный голос.

– Михаил Артемьевич?!

– Прошу дать огонь на меня, – повторил он.

Огонь дали из всех гаубичных орудий.

Немцы потеряли в этом бою двадцать танков, их траншеи были буквально завалены трупами, а снег густо перемешан с кровью.

– Такой массы погибших солдат противника на сравнительно небольшом участке мне еще не приходилось видеть».

Был на исходе шестой месяц войны, а прорабы «Барбароссы» и «Тайфуна», не реализовав своих планов в увязке с «блицкригом», наблюдали, как их цели ускользают от них. Они улетали куда-то вдаль, в холодное зазеркалье, оставляя им реальную, очень горячую, обстановку.

5 декабря 1941 года гитлеровское руководство предприняло очередную попытку наступления на Москву.

«Помнится, зашевелился немец, – рассказывал ветеран битвы под Москвой Алексей Филимонович Бойко, – загудели танковые моторы.

Армейская разведка фиксировала «факельное шествие» во вражеском стане. Это танкисты и водители тягачей отогревали картеры своих броневых машин. Замерзла и смазка, и горючка. В момент, когда настоящие возможности фашистов иссякли, и они еще не успели перейти к обороне, опять надеясь на быструю победу, советские войска 5 и 6 декабря начали контрнаступление по всему фронту – от Калинина до Ельца…»

Кстати, А.Ф.Бойко – участник легендарного ноябрьского 1941 года парада на Красной площади, полковник в отставке, коллега автора по службе в центральном аппарате органов военной контрразведки. Он готовился в спецподразделении НКВД в качестве рядового встретить немцев в столице, если бы они прорвались в город.

– Как вы пережили «Тайфун» и чем готовились встретить фашистов? – спросил бывалого солдата.

– То, что мы можем сдать Москву, судя по событиям октября 1941 года, многим моим сослуживцам казалось реальным. Не случайно же готовилась база для организации подполья в столице в случае ее захвата немцами. Наиболее вероятным направлением входа фашистов в Москву, как нам тогда говорило начальство, может быть со стороны улицы Кутузовская слобода, Можайского и Смоленского шоссе. Сейчас это Кутузовский проспект. Мы обследовали многие чердаки домов вдоль этого направления для организации снайперских гнезд. Планировалось, в случае втягивания неприятельских колонн в город, силами снайперов уничтожать в первую очередь гитлеровских военачальников – генералов и офицеров. Слышал от сослуживцев не единожды, что высказывал намерение прибыть в Москву собственной персоной и Гитлер для принятия победного парада. Думаю, ему бы тут был конец – наши снайпера наверняка достали фюрера с любого места.

– Вы были участником ноябрьского парада на Красной площади. Скажите, как он проходил, какая погода была?

– Ветер. Снег. Одним словом – холодно.

– Был ли Сталин на мавзолее?

– Конечно, был и выступал с речью, хотя всякие сегодня инсинуации по этому поводу распространяют.

– Вы шли в какой коробке?

– В коробке 10-го мотострелкового полка внутренних войск НКВД. Полк входил в состав Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения (ОМСДОН) имени Ф.Э.Дзержинского. Дивизия прибыла в Москву в начале июля 1941 года.

– В какой экипировке вы шли?

– В зимнем обмундировании. Шинели и сапоги. Винтовки наперевес с примкнутыми штыками. Боеприпасов ни у кого не было.

– Располагаясь в столице, сражаясь за столицу, какие еще были у вас функции?

– Боролись с бандитизмом, паникерами, мародерами и другой социальной мерзостью…

В развитие этой темы хочется привести слова, сказанные секретаршей нашего 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР старшим лейтенантом в отставке В.А.Воробьевой во время беседы с ней по случаю ее 90-летия. Кстати, всю войну она проработала в штабном отделе сначала Управления особых отделов НКВД СССР, а затем ГУКР СМЕРШ НКО СССР под руководством В.С.Абакумова.

– Валентина Андреевна, я знаю – вы живой свидетель работы военной контрразведки во время войны. С учетом сталинского режима работы, распространяемого и на СМЕРШ, не боялись вы ходить по ночному городу одной?

– Если честно, то нет. Не боялась. Жила в коммуналке, на Чистопрудном бульваре. Заканчивали работу и в два, и в три, и даже четыре часа ночи. Возвращалась в свою каморку, не оборачиваясь. Знала, если грабители окажутся рядом, на помощь придет милицейский или военный патруль. Система безопасности граждан в городе была отлажена не то, что сегодня – не докричишься.

Вот и связались оценки тех событий двух ветеранов – Бойко и Воробьевой – в единый узелок…

А еще Валентина Андреевна философски заметила, что Сталин через репрессии расправлялся с телами, сегодня наши нувориши через ТВ и другие средства массовой информации борются с нашими душами. Это страшно, потому что за наши души одновременно сражаются и Бог, и Сатана. Последний, я вижу, побеждает…

* * *

Нужно сказать, для гитлеровцев контрнаступление Красной Армии явилось полной неожиданностью. Фашистское командование оказалось не в состоянии отразить внезапный и мощный удар советских войск, начавшийся в 3 часа морозного утра. А наступивший день «прижег облегченного немца» тридцатиградусным морозом. На многих солдатах вермахта было летнее обмундирование – расчет управиться с Советским Союзом в 4–5 недель.

5 декабря перешел в наступление Калининский фронт, а на следующий день – Западный и Юго-Западный фронты.

И вот 6 декабря первая победная ласточка-весть вылетела из Москвы и пошла гулять по эфиру. В ежедневной радиосводке «От Советского Информбюро» прозвучал ликующий голос диктора Юрия Левитана:

«6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся громадные потери».

Вот что говорил после войны начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Гальдер по поводу контрнаступления Красной Армии:

«Под Москвой была поколеблена вера в силу и мощь немецкого оружия. И все же с наступлением лета казалось, что наша армия добьется в России новых побед, но это уже не восстановит мифа о ее непобедимости. Ожидание дальнейших побед оказалось действительно мифом».

Черчилль писал Сталину:

«Я никогда еще не чувствовал себя столь уверенно в исходе войны».

Американский генерал Макартур, командующий войсками США на Дальнем Востоке, воскликнул:

«Размах и блеск сокрушительного наступления Красной Армии, заставившего немцев отступить от Москвы, явились знаменательным достижением всей истории».

* * *

5 января 1942 года Сталин вызвал Жукова как члена Ставки для обсуждения плана уже общего наступления Красной Армии.

Из воспоминаний Г.К.Жукова:

«После информации Б.М.Шапошникова о положении на фронтах и изложения им проекта плана И.В.Сталин сказал:

– Немцы в растерянности от поражения под Москвой, они плохо подготовились к зиме. Сейчас самый подходящий момент для перехода в общее наступление. Враг рассчитывает задержать наше наступление до весны, чтобы весной, собрав силы, вновь перейти к активным действиям. Он хочет выиграть время и получить передышку.

Никто из присутствовавших, как мне помнится, против этого не возразил, и И.В.Сталин развивал свою мысль далее.

– Наша задача состоит в том, – рассуждал он, прохаживаясь по своему обыкновению вдоль кабинета, – чтобы не дать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы еще до весны…

На словах «до весны» он сделал акцент, немного задержался и затем разъяснил:

– Когда у нас будут новые резервы, а у немцев не будет больше резервов…

Изложив свое понимание возможной перспективы войны, Верховный перешел к практическим действиям отдельных фронтов».

Несмотря на первые победы под Москвой, не надо забывать, что сил у немцев еще было много. Кроме потрепанной группы армий «Центр», существовали еще две, на юге и на севере Восточного фронта – группы армий «Юг» и «Север». Свою мощь вермахт еще покажет в битвах. Красную Армию ожидали впереди сражения за Дон, за Сталинград, на Курской дуге, форсирование Днепра и освобождение Киева, Корсунь-Шевченковская, Смоленская наступательные операции, освобождение Белоруссии и другие. Сопротивление было сильное и ожесточенное.

Гитлер считал, что Провидение его не подведет и приведет вермахт к стратегической победе, а пока это только тактические издержки.

Сталин не только торопил военных бить отступающего врага, он хотел знать, как уже упоминалось выше, о моральном состоянии немецких войск. Военные контрразведчики постоянно снабжали Ставку и Генштаб этой информацией.

Вот один из многочисленных документов на эту тему:

Специальное сообщение Особого отдела НКВД Западного фронта «О моральном состоянии немецкой армии». Такие документы полезно знать современнику, не задумывающемуся о войне и увлеченному исключительно материальной, потребительской стороной жизни. Но войны возникали и будут возникать с постоянной периодичностью. Россия для завистников разного пошиба – лакомый кусочек с разных позиций: территории, полезных ископаемых, плодоносности земли, запасов пресной воды и т. д.

29 января 1942 г. Совершенно секретно

НАЧАЛЬНИКУ УПРАВЛЕНИЯ

ОСОБЫХ ОТДЕЛОВ НКВД СОЮЗА ССР

КОМИССАРУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ

БЕЗОПАСНОСТИ 3 РАНГА

тов. АБАКУМОВУ

По материалам ОО НКВД 50-й армии (следственные данные, опрос пленных, письма немецких солдат, агентурные материалы), моральное состояние немецкой армии характеризуется следующим образом.

Военнопленный 445-го отдельного батальона немецкой армии Львичек Альфонс на допросе показал:

«Настроение солдат плохое, солдаты видят своими глазами большие потери немецкой армии, материальной части, артиллерии, автомашин и большие потери пехоты.

Наступившая зима и морозы также сильно повлияли на настроение солдат, так как теплой одежды нет, шинели только летние. Имеются случаи обморожения ног, ушей. Солдаты завшивели. Вшивость и грязь у немцев исключительная. Это действует на солдат, они хотят отдыха и прекращения войны».

Другой военнопленный из полка «Великая Германия» Вожцель Эмиль показал:

«Фюрер обещал нам кончить войну до наступления Рождества, но я понимаю, что война кончится не скоро. Наши солдаты напрасно проливают кровь в России, так как войну, в конце концов, мы все же проиграем. Здесь в России мы все замерзнем».

При отправке немецких солдат в пос. Полотняный Завод Тульской области на Московский фронт многие солдаты плакали и друг с другом прощались, выражали недовольство войной, заявляя:

«Мы хотим домой, нам не нужно никаких завоеваний».

Особенно плохо были настроены австрийцы. Австрийцы в присутствии немцев обычно между собой и с населением не разговаривают. Имеются случаи, когда немцы избивали австрийцев.

Переводчик одного немецкого штаба заявил нашему источнику «Клеопатра» в разговоре:

«В конце концов, победа будет за русскими».

Один из немецких военнопленных показал:

«За последние недели офицеры не отпускают солдат из частей, так как боятся, что солдаты будут вести между собой антифашистские разговоры и выражать недовольство войной. Кроме того, за последнее время в немецкой армии участились случаи дезертирства и невозвращения в часть. Офицеры боятся русского влияния на солдат и предупреждают солдат о том, что среди русских много «шпионов».

Заслуживают внимания следующие факты.

По показаниям военнопленного Хартанен 21.11.1941 года по 2 батальону в 519-м пехотном полку был издан приказ № 3001/40, в котором написано:

«Неоднократно устанавливалось, что в письмах, предназначенных для посылки в Германию, находились вражеские листовки. Также известно, что солдаты распространяют материалы вражеской пропаганды. Предупреждаю, что при установлении виновных последние будут наказаны строжайшим образом».

Наши листовки пользуются популярностью у немецких солдат, об этом рассказывают жители освобожденных населенных пунктов Костино, Берники. Немецкие солдаты подбирают сброшенные нашими самолетами листовки с докладом тов. Сталина, посвященным 24-й годовщине Октябрьской революции. После беглого просмотра эти листовки прятали к себе в шинели.

В деревне Костино, во время наступления нашего подразделения, группа немецких солдат не пошла в окопы, а осталась в доме за читкой доклада тов. Сталина.

Военнопленный Заловичек Альфонс по вопросу существования фашистского закона об увеличении народонаселения показал:

«Впервые об этом законе я узнал из советских листовок. После этого мы стали писать домой, и многие солдаты из нашей части получили письма от своих невест о том, что они забеременели. После этих фактов мы поверили советским листовкам. Я получил письмо от своей невесты Вайнек Ильзы, проживающей в селении Харугер Руды, о том, что она забеременела от одного солдата и теперь моей невестой быть не может».

Ухудшение морального состояния частей противника происходит также под влиянием писем, получаемых солдатами из Германии.

Мать пишет своему сыну на фронт:

«Карл, я проклинаю эту войну и того, кто ее выдумал, так как убили твоего брата, а ему было лишь 22 года».

Десель 16.10.1941 года.

«Когда кончится эта война, я не знаю, так как, по-моему, она продолжится очень и очень долго и лишь только начинается.

Я на все смотрю мрачно и темно, мы еще долго будем солдатами, в этом, видно, пройдет вся наша жизнь. Мой брат Ганс отпущен, наконец, ему дан даже литер на бесплатный проезд. Да, для него война окончена. Жизнь тоже у нас очень нехорошая, еда неважная и даже просто сказать скверная, а условия жизни просто невыносимы».

Фродберг 2.12.1941 года.

«Ты пишешь, чтобы я тебе что-либо купила, но сейчас здесь ничего нет, хотя обегала массу магазинов. Вообще здесь из них большинство совсем закрыты».

Начальник особого отдела НКВД

Зап. Фронта капитан госбезопасности

3 ранга Белянов

Подобных документов этому специальному сообщению на стол Сталину, членам Ставки ВГК и генералам Генштаба ложилось великое множество. Поэтому не приходится удивляться четко выверенным и правильным решениям, принимаемым военно-политическим руководством страны в тот довольно-таки сложный и опасный период контрнаступления частей и подразделений Красной Армии под Москвой.

Среди германских пленных были и такие, которые знали, что немецким диверсантам ставилась задача взорвать символ столичного Кремля и страны – Спасскую башню. Похожее задание вменялось и французам в 1812 году, когда они хозяйничали в Кремле. Несколько французских варваров покушались снять с образа башни ризу – оклад на иконе, но попытки остались безуспешными.

Намерение взорвать Спасскую башню было реально, но преступление французам не удалось. А ведь под нее был сделан подкоп и уже тлел фитиль порохового заряда. Однако один из казаков отряда под предводительством генерала Иловайского успел сбить шашкой оставленный зажженным фитиль прежде, чем он добрался до пороха.

Надо отметить, что в кризисном состоянии войск не только с психологической точки зрения проявилась более опасная проблема – кризис военной экономики Германии. В сентябре – ноябре сорок первого Берлин понял, что надо срочно перестраиваться во имя победы над Советским Союзом.

Примером беспокойства может служить доклад командующего резервными войсками вермахта генерал-полковника Фридриха Фромма начальнику штаба Верховного командования сухопутных войск Францу Гальдеру. Так, он в беседе 25 ноября заявил своему начальнику:

– Военно-экономическая ситуация в рейхе катастрофична. Мы можем скоро остаться без горючего. Наши потери на Восточном фронте увеличиваются с каждым днем из-за отсутствия зимнего обмундирования. Значительная часть обмороженных солдат уже не возвратится в строй – они стали инвалидами.

– Не паникуй, Фридрих, ошибки очевидны, но впереди у нас весна и лето.

– Нет, нет, Франц, я же не об этом. Я о нашем рейхе – он не выдержит такого напряжения… Растянутая пружина под огнем теряет свои качества упругости. Наш фронт уже не пружина, а пережженная проволока.

– Я с тобой солидарен. – Поправил перекосившиеся очки-пенсне Гальдер. – Будем вместе разворачивать фюрера в нужную сторону.

– Его трудно переубедить.

– Постараемся…

Сделаем небольшое отступление. В дальнейшем Фридрих Фромм был посвящен в планы заговора 20 июля 1944 года против Адольфа Гитлера, но отказался от активного участия в операции «Валькирия», хотя и не препятствовал ее подготовке. Он был готов поддержать заговорщиков только в случае гибели фюрера. Но, как известно, операция по устранению Гитлера не удалась, и вот, чтобы устранить свидетелей и спасти свою жизнь, Фромм приказал арестовать и расстрелять организаторов заговора Штауффенберга, Мерца фон Квирнхайма, Ольбрихта и фон Хафтена. Но этот акт предательского самосуда не спас его. По приказу Гиммлера, на следующий день после казни своих единомышленников Фромм был арестован и приговорен Народной судебной палатой к смерти. Расстрелян 12 марта 1945 года в каторжной тюрьме в Бранденбурге…

Через четыре дня уже к самому Гитлеру обратился имперский министр вооружения Фриц Тодт. 29 ноября он достаточно смело заявил фюреру:

– В военном и военно-экономическом отношении война уже проиграна.

– ???

– Для выполнения военно-промышленных программ не хватает сырья и рабочих рук.

– Как же так? – вскипел Гитлер. – А куда девались 450 тысяч военнопленных?

– Двадцать процентов отправлено в деревни – посланы, мой фюрер, поднять сельскохозяйственное производство. Поля ведь не обработать немецкими хозяйками. Большая часть оставшейся рабочей силы страдает сыпняком и дистрофией. Поэтому она неработоспособна…

Гитлер нагнал страха на всех жалобщиков.

Но промышленники не унимались. Они обратились к Кейтелю, конечно, не из соображения гуманности, а из потребности в рабочих руках – с протестом по поводу катастрофического положения пленных, работающих у них на предприятиях. Фельдмаршал среагировал солдафонски:

– Ваши соображения основаны на рыцарских представлениях о войне. Здесь же речь идет об уничтожении определенного мировоззрения. Поэтому я одобряю эти мероприятия и оправдываю их.

Это потом, на Нюрнбергском процессе, он станет открещиваться от подобных заявлений и действий. Представится этаким голубком, который был под прессом своего хозяина. Он во всем с ним соглашался. Это было безропотное животное, а поэтому к нему прилипло меткое название «Лакейтель», которым его нарекли сослуживцы, в том числе и с большими погонами.

* * *

И вот самая гигантская, до предела растянутая по фронту от мурманских сопок до днестровских лиманов пружина войны в самый критический момент – в битве под Москвой – сжалась до предела.

Но, как известно со школьной скамьи по законам физики, всякое действие вызывает равное противоположно направленное противодействие. И возвратная сила этой пружины, которую они не могли долго держать, ударила по немцам.

Немцы не выдержали контрнаступления и побежали.

Как писал Василий Соколов в романе «Вторжение», в военной истории нередки явления, когда нападающая сторона, чем ближе стоит к победе, тем дальше оказывается от победы, и, наоборот, противоборствующая сторона, которая терпела неудачу за неудачей, поражение за поражением, становится как бы обновленной, в переломный кризисный момент копит силы для ответного удара и наносит его с такой ярой мощью, что ранее слывший непобедимым противник вынужден бежать очертя голову.

Нечто подобное бывает и в спорте, особенно в таких видах, как борьба и бокс.

Неожиданное советское хорошо и заранее подготовленное Ставкой ВГК контрнаступление для разгрома неприятеля на Московском стратегическом направлении, начатое 5 и 6 декабря, захлестнуло и переполошило весь немецкий Восточный фронт.

Собираясь в решающий поход на Москву, немецко-фашистское командование развернуло свои войска в линию, образовав группой армий «Центр» стрелу, которая упиралась на своеобразную тетиву длинного фронта. Эту стрелу они выпускали не раз, объявляя заранее, что советские войска вот-вот будут разбиты, что части и подразделения Красной Армии выдохлись, что они разочарованы сериями крупных поражений и уже не верят своему правительству и командирам.

У нас же была своя тетива на луке, с вложенной в нее острой стрелой – Западным фронтом, усиленным на севере 1-й Ударной армией и заново сколоченной 20-й.

На южном фланге фронта вступила в сражение 10-я армия…

Шумно и тесно было на дорогах, ведущих к позициям. Фронт с ожесточенными боями продвигался вперед, оставляя за собой груды искореженной военной техники врага. Это было уже поверженное оружие вермахта – металлолом.

По дорогам, по тропам, по целине, несмотря на глубокие снега, тянулись полковые обозы; ездовые, чтобы согреться, по старому русскому обычаю размахивали руками и разминали ноги – шли рядом, плечом подпирая сани на взгорьях или сдерживая на крутых съездах.

Вихрем проносились и тотчас исчезали в метели лыжные батальоны в белых халатах. Среди них было много сибиряков. Гарцевали конники, держа наготове клинки. Мчались батареи и дивизионы гвардейских минометов. Глухо рокотали танки, тягачи, тракторы, натужно стонали грузовики.

И вся эта армада наступающей Красной Армии устремилась на запад, чтобы догнать и встретиться снова с врагом, с одной праведной целью – добить его, перепуганного и деморализованного, но еще достаточно сильного для сопротивления.

* * *

Считаю уместным привести описание всего лишь одного дня из дневника командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Федора фон Бока о битве за Москву.

«1.12.1941 г.

Поскольку у меня сложилось впечатление, что вчера Браухич не понял меня и что, несмотря на все, в высших инстанциях все еще царит переоценка моих сил, я направил главному командованию сухопутных войск нижеследующую телеграмму.

«На неоднократно посылавшиеся главному командованию сухопутных войск запросы и донесения группы армий с указанием на угрожающее состояние войск был получен ответ: наступление следует продолжать даже при наличии опасности, что войска полностью сгорят.

Однако ведущееся сейчас наступление с использованием всех тактических возможностей осуществляется, в общем и целом, фронтально. Для более крупных маневров с целью охвата противника, как уже докладывалось, сил нет, а теперь нет и возможности в большом объеме перебрасывать войска.

Наступление приведет к дальнейшей кровавой борьбе за ограниченный выигрыш территории, а также к разгрому частей противника, но оперативное воздействие оно вряд ли окажет.

Представление, будто противник перед фронтом группы армий был «разгромлен», как показывают бои за последние 14 дней, галлюцинация. Остановка у ворот Москвы, где сходится система железнодорожных и шоссейных путей почти всей Восточной России, равнозначна тяжелым оборонительным боям с численно намного превосходящим врагом.

Силы группы армий уже не могут противостоять ему даже ограниченное время. И если бы даже невероятное стало возможным, а именно, поначалу захват еще какой-то территории, то для того, чтобы окружить Москву и отрезать ее от юго-востока, востока и северо-востока, сил даже приблизительно не хватило бы.

Таким образом, наступление представляется не имеющим ни цели, ни смысла, поскольку очень близко придвинулся тот момент, когда силы группы будут исчерпаны полностью.

Что должно произойти тогда, надо решать сейчас. В настоящее время группа армий действует на фронте протяженностью свыше 1000 км, имея в резерве несколько слабых дивизий. В этой группировке она, при большой убыли старшего офицерского состава и при сократившейся численности активных штыков, уже не в состоянии противостоять планомерно ведущемуся наступлению противника.

Учитывая неспособность железных дорог обеспечить потребности группы армий, нет также никакой возможности подготовить растянутый фронт для оборонительной борьбы или даже просто обеспечить эту борьбу».

Это объективное описание состояния своих войск фельдмаршалом Боком, данное первого декабрьского дня сорок первого года, говорило, что Гитлер неадекватно оценивал обстановку и, больше того, толкал дивизии группы армий «Центр» в мясорубку. В словах – «наступление следует продолжать даже при наличии опасности, что войска полностью сгорят».

Вот образчик вмешательства с чисто ефрейторским уровнем оценки обстановки «верховного главнокомандующего» в полководческие дела опытного фельдмаршала Федора фон Бока, заявлявшего, что «с целью охвата противника, как уже докладывалось, сил нет, а теперь нет и возможности в большом объеме перебрасывать войска».

А ведь это было еще перед нашим контрнаступлением – гитлеровские войска выдохлись, пообносились, вымерзли. Техника стала непослушной из-за морозов…

* * *

Лютовали ранние, крепкие декабрьские морозы. Курил поземкой ветер, загривками опоясывая дороги. Воздух обжигал губы при разговорах. Но как можно было молчать, не обмолвиться с товарищем, с другом, с сослуживцем, то и дело встречая на обочинах дорог скрюченные, почерневшие трупы замерзших немцев. Они казались уснувшими и как бы продолжавшими страдать от холода. Как можно было не прореагировать на искореженные вражеские танки, машины и орудия, отмеченные зловещей свастикой.

Иногда появлялись вражеские самолеты, но они, скорее, вели разведку, чем пытались отбомбиться или обстрелять колонны.

Сразу же после первого поражения немцев под Москвой, а точнее, 16 декабря 1941 года, фельдмаршал фон Бок на встрече с личным адъютантом Гитлера полковником Рудольфом Шмундтом пожаловался ему на пошатнувшееся здоровье – мучила язва желудка – и попросил его доложить об этом фюреру.

– А что у вас за болезнь? – поинтересовался полковник.

– Язва замучила. Ее тут многие наши солдаты и офицеры называют «русской болезнью» от переживаний, недоеданий и сумасшедшего холода.

– Сегодня я буду в Берлине, что можно передать фюреру?

– Растут жалобы частей на достигнутое русскими превосходство в воздухе. Еще чаще жалуются на нехватку зимней одежды, снабжение которой поставлено неудовлетворительно. Эшелоны с зимним обмундированием постоянно запаздывают, в результате даже сейчас далеко не все части обмундированы по-зимнему. Качество зимнего обмундирования также оставляет желать много лучшего.

Ощущается провал с работой железных дорог – не хватает вагонов, локомотивов и квалифицированного технического персонала. Неспособность наших локомотивов, оборудования и наскоро отремонтированных станционных сооружений функционировать в условиях русской зимы.

Могу твердо и справедливо заметить о нашей недооценке способности противника к сопротивлению, а также его резервов в плане личного состава и материальной части…

Шмундт закивал головой в знак согласия с фельдмаршалом, а потом тихо промолвил:

– Я обязательно обо всех этих безобразиях доложу в Берлине. Удачи вам.

Через два дня раздался звонок Кейтеля, который сообщил, что Гитлер предлагает ему взять длительный отпуск для лечения. Бок с радостью согласился, и в тот же день его сменил фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. Надо отметить, что Гитлер при встрече с Боком заявил, что не считает его виновным в неудаче под Москвой.

После смерти 17 января 1942 года командующего группой армий «Юг» фельдмаршала фон Рейхенау, буквально на следующий день Гитлер вызвал фон Бока в Ставку.

– Как ваше состояние здоровья сегодня? – спросил фюрер.

– Спасибо. Немного подлечился. Доктора считают меня вполне работоспособным, – ответил с достоинством фельдмаршал.

– Тогда принимайте группу армий «Юг».

– Есть, мой фюрер, – только так мог ответить сын видного прусского генерала.

Но недолго провоевал Бок на южном фланге Восточного фронта. Из-за очередных размолвок с Гитлером летом 1942 года он передал бразды своего правления войсками генерал-полковнику фон Вейхсу и 15 июля был зачислен в резерв фюрера, но больше так и не потребовался главнокомандующему его военный талант.

Жизненная дорога Бока завершилась в 1945 году. Когда советские войска находились на подступах к Берлину, Бок получил от Манштейна телеграмму, в которой говорилось, что преемник Гитлера гросс-адмирал Карл Денниц занят в Гамбурге формированием нового правительства. Бок тотчас же уехал из города, возможно, надеясь получить какую-нибудь командную должность.

4 мая машина Бока попала на Кильском шоссе под обстрел британского бомбардировщика. Через несколько дней английские солдаты обнаружили его изрешеченное пулями тело. Под обстрелом погибли также его жена и дочь.

Таким образом, Федор фон Бок стал единственным из фельдмаршалов Гитлера, кто пал от вражеской пули. Ему было 64 года.

Судьбы других фельдмаршалов таковы: Паулюс сдался в плен, Клюге отравился, Вицлебена и Кейтеля повесили, остальные арестовывались союзниками и после следствия и символического суда отпускались на волю. Доживая свой век, они со временем спокойно уходили из жизни.

Интересно в связи с этим письмо Гюнтера Ганс фон Клюге, отозванного с фронта из-за провала наступления в Нормандии и образования так называемого «фалезского котла». Фельдмаршал написал это письмо Гитлеру перед тем, как отравиться.

Это произошло 19 августа 1944 года в Меце, где он остановился на обратном пути в Германию по вызову фюрера. Говорят, он приказал шоферу сделать привал, расстелил одеяло, предался воспоминаниям о времени, проведенном здесь во время Первой мировой войны, написал письмо, а затем зубами раздавил ампулу с цианистым калием.

В записке говорилось:

«Мой фюрер!

Когда вы получите эту записку, меня уже не будет…

Не знаю, сможет ли фельдмаршал Модель, хорошо зарекомендовавший себя в самых разных ситуациях, изменить положение к лучшему. Я от всего сердца хотел бы на это надеяться. Если же этого не случится и если новое оружие – особенно то, воздушное оружие, которое вы с таким нетерпением ожидаете, – не принесет вам успеха, тогда, мой фюрер, вы должны решиться закончить эту войну. Немецкий народ перенес столь невыразимые страдания, что пришло время положить конец его мукам.

Должны найтись пути, ведущие к такому решению, и прежде всего для того, чтобы предотвратить низвержение рейха в ад большевизма…

Я всегда восхищался вашим величием и вашей железной волей, сохранявшей вас и национал-социализм. И если ваша судьба окажется сильнее и вашей воли, и вашего гения, то только потому, что этого пожелало Провидение. Вы вели прекрасную и достойную битву. История будет свидетельницей этого. И если это когда-нибудь станет необходимым, докажите свое величие и положите конец битве, ставшей безнадежной.

Я покидаю вас, мой фюрер, как тот, кто был вам значительно ближе, чем вы, возможно, думали, с сознанием до конца исполненного долга».

Гитлер, конечно же, прочел послание Клюге, но не стал комментировать его в ставке ни с кем из оруженосцев. Он приказал, чтобы фельдмаршала похоронили скромно, без особых почестей, но разрешил, чтобы гроб несли военные.

В центральных газетах Германии можно было прочитать в некрологах, что смерть полководца наступила в результате инсульта – кровоизлияния в мозг.

Говорят, после двух проигранных зимних кампаний в России – Московской и Сталинградской – Гитлер так и не оправился от потрясений, которые он испытал с поражениями на советско-германском фронте. В разговоре с одним из своих приближенных Гитлер признался, что необъятные просторы России вызывают у него ужас и что при виде снега ему делается дурно.

Именно в это время Гитлер, по-видимому, впервые явственно ощутил, что его ждет бесславный конец.

«Парад» вермахта в Москве

Как же хотелось фюреру устроить парад победы в Москве, но почему-то он не прочитал замечания Жомини относительно вторжения Наполеона:

«Россия – страна, в которую легко проникнуть, но из которой трудно вернуться».

В первые недели вторжения казалось, что стремительно наступающие немецкие войска все сметут на своем пути. Три бронированных клина групп армий «Север», «Центр» и «Юг» своими успехами как бы подтверждали этот тезис. Они мощными стальными поршнями как бы выдавливали наши войска с западных рубежей СССР со стратегической задачей № 1 – взять Москву, а потом выдавить оставшиеся войска и мирное население за Урал, на произвол судьбы. Это была задача № 2. Для решения третьей дележной проблемы они бы пригласили, и в этом нет никакого сомнения, своего дальневосточного союзника – Японию. Но из расчетов получились одни просчеты.

А ведь начиналось все так интересно и многообещающе. Красная Армия откатывалась все дальше и дальше на Восток.

Выступая в штабе группы армий «Центр», нацеленной на уничтожение Москвы, Гитлер заявил, что город надо взять в тиски, а потом окружить, чтобы ни один житель не мог его покинуть. Всякую попытку выхода подавлять силой. Потом он смотрящим ему в рот генералам и старшим офицерам признался, что город и его окрестности будут затоплены и там, где стоит Москва, появится море, которое навсегда скроет столицу русского народа от цивилизованного мира.

Интересна также встреча фюрера с Геббельсом, состоявшаяся 16 июня 1941 года, как раз накануне нападения на СССР. Гитлер был в настроении. Он похвалил своего главного воспитателя нации за высокий уровень пропагандистской работы.

– Итак, Йожеф, мы стоим перед историческим событием – сокрушением большевизма. Погода, правда, стоит относительно неважная, но это нам на руку. Это значит, что зерновые на Украине еще не созрели, значит, нам создаются самой природой гарантии захвата всего урожая.

Он встал и, потирая влажные от пота руки, прошелся по кабинету несколько раз от стола к окну и обратно, а потом неожиданно переменил тему и заговорил о судьбе Наполеона.

– Нельзя повторять ошибок корсиканца – втягиваться в просторы России. Надо блицкригом разбить Красную Армию и захватить нужные нам территории Советского Союза. Действовать необходимо стремительно и молниеносно.

– Но, мой фюрер, на границе с Германией Советы сосредоточили тоже немалые силы. Подтянули войска, – заметил Геббельс. Он говорил об очевидном явлении, о котором до этого никогда не говорил с ним.

– Такое скопление войск противника нам на руку, – наши танки и самолеты сделают из советской техники металлолом. Главное – внезапность, – вставил опять банальные два слова колченогий человечишка.

– Режим секретности соблюден, – продолжал Гитлер. – Правы мы или не правы, но мы должны победить. Другого нам не дано. Это необходимо и правильно в моральном отношении. Когда мы одержим победу, то кто будет нас спрашивать о методах? Кто, кто, кто посмеет? В любом случае мы уже столько всего натворили, что нам необходимо победить, в противном случае весь наш народ, – и в первую очередь мы сами со всем тем, что нам дорого, будем сметены…

– Мой фюрер, – заискивал Геббельс, – сегодня мы, как никогда, сильны и сможем одолеть жидо-большевистскую власть, угрожающую нам. Раз и навсегда.

– Сила во все времена приводила к мирному и мировому правлению. – Гитлера потянуло на философию. – А вот отсутствие силы обязательно приводит к беспорядкам. А еще, скажу тебе, сила обязательно приводит к знатности, а отсутствие силы обязательно приводит к низкому положению, нищете и голоду. Все, что лишено силы, становится уродливым и смешным, и все, что обладает ею, облагораживается…

Начальник штаба 5-й танковой армии вермахта генерал-майор Ф.Меллентин с присущей тенденциозностью писал, что «в начале войны авиация русских, технически значительно уступавшая нашей, была подавлена германскими военно-воздушными силами. А танковые дивизии все дальше и дальше продвигались в глубь России…

Москва уже не являлась столицей по существу бесформенного государства, стоящего на низкой ступени развития, а представляла собой звено административной машины Сталина, важный промышленный район, а также – что имело, пожалуй, решающее значение – была центром всей железнодорожной системы европейской части России».

Так говорил враг, тоже забывший нашу пословицу, что русские медленно запрягают, но быстро едут.

Фельдмаршал фон Бок как один из немногих гитлеровских полководцев понимал, что поражение под Москвой – это знаковое сражение, за которым последует явление. Его группа армий была самая сильная в вермахте, и она споткнулась.

«Нет, на такой территории, как в России, воевать даже восьмидесятимиллионным государством, каким является Германия, невозможно, – рассуждал Бок. – Мне кажется, что мы скатились с ледяной горки и опять попасть на ее вершину – невозможно. Я не паникую, а оцениваю обстановку трезво. Сила Красной Армии в ее резервах, очень больших резервах. Советы успели вовремя переправить промышленные предприятия на восток. И они уже заработали, набирая с каждым днем обороты своей мощи. Подошедшие Дальневосточные дивизии сделали свое подлое нам дело».

Потом он вспомнил прочитанный перевод статьи «Новый этап советско-германской войны и Япония» из ноябрьского за 1941 год номера токийского журнала «Кайдзо». Ему эта информация была доставлена самолетом «для расширения политико-стратегического кругозора». В статье говорилось, что Япония радуется победам своего союзника – Германии и желает ей дальнейших успехов. Япония, несомненно, должна использовать международную обстановку, сложившуюся благодаря победам Германии, в целях выполнения своего собственного великого дела.

В конце декабря этот материал для него уже устарел и становился ненужным. Его войска вынужденно, спешно и в панике откатывались от Москвы вместе с идеей провести мощный военный парад на Красной площади, поставить памятник Гитлеру в советской столице и обелиск в честь победы германского оружия над Советской Россией. Для грандиозных памятных сооружений по приказам гитлеровцев наши военнопленные и местные граждане, работавшие на житомирских гранитных карьерах, грузили и отправляли по назначению платформы с красным гранитом. Но камень, в конце концов, достался нашим послевоенным строителям. И сегодня его можно видеть на цоколях некоторых зданий в начале Тверской улицы Москвы.

* * *

Победный парад для войск вермахта в Москве в холодном декабре 1941 года не состоялся. Но он прошел в жарком июле 1944 года… Прошел прогоном почти 60 тысяч захваченных в плен на 1-м, 2-м и 3-м Белорусских фронтах немцев по московским улицам. В своей основе это были остатки воинства группы армий «Центр», не выполнивших план операции «Тайфун».

Растерянность Сталина в связи с немецкой агрессией улетучивалась по мере побед войск Красной Армии, и к 1944 году, когда вся территория страны была очищена от «коричневой скверны», он задумался «опустить» Гитлера через прогон, как скота, его части плененного войска по улицам Москвы. Как говорится, тернии рождают лавры. Победные лавры для Красной Армии, для Советского Союза и его народа-труженика виднелись на горизонте завершающейся войны.

При очередном докладе Лаврентия Берии вождю последний намекнул своему исполнительному наркому:

– А почему бы, Лаврентий, нам не подергать Адольфа за усы? Успех никогда не может быть окончательным, а провал – может. У него на горизонте провал, но пока он еще куражится.

Берия, не понявший намека, поднял глаза на стоящего Сталина.

– Товарищ Сталин, а что вы имеете в виду? Провести нашу или армейскую операцию.

– Совместную!

– ???

– Сейчас я поясню. Собрать в Москве немецких военнопленных, желательно битого в Белоруссии воинства группы армий «Центр», и устроить парад, о котором так вожделенно мечтал Гитлер. Но мечта его оказалась химерой. Так вот надо провести это войско улицами столицы – с генералами и офицерами во главе, которые желали поучаствовать на параде в сорок первом. Как моя затея? – Вождь уставился на наркома, слегка прищурив уставшие с хитринкою глаза и поглаживая роскошные усы. Он это делал тогда, когда делился какой-то придуманной им неожиданно инициативой, у которой воображение становилось глазами души.

Это была какая-то фантазия, но фантасты – это как раз люди, которым не хватает фантазии, чтобы понять действительность. Он ее понял уже давно.

– Думаю, от такого мероприятия задергался бы в кресле Адольф, – подобострастно взглянул нарком на Верховного Главнокомандующего, как вассал на своего сюзерена.

– Готовьте операцию. Живые генералы для прогона найдутся?

– Найдем пару десятков. Старших офицеров в звании полковников полно.

– Вот и хорошо.

– Я думаю, надо сыграть на контрастах, – предложил Берия.

– Каких?

– Разрешить генералитету идти при всех регалиях, а у оборванной солдатской массы их нет. Сыграть на классовой разнородности.

– Делай, Лаврентий, делай что хочешь, только чтобы москвичи и гости столицы получили моральное удовлетворение, – отчеканил Сталин, делая вид, что ему надо заняться другими делами. – Только смотри, чтобы никто не допускал никаких актов насилия к немцам. Победителю надо быть великодушным.

Все рекомендации и пожелания вождя, как всегда, четко уловил Лаврентий Павлович:

– Разрешите идти?

– Да, вы свободны… Занимайтесь делами и, кстати, готовьте это мероприятие к июлю.

– Ясно, товарищ Сталин.

По рассказам свидетельницы того времени и дальней родственницы автора, москвички Котовой Анны Ефимовны:

«Помню город взорвала новость – немцы в Москве! И стали мы друг у друга спрашивать, задавая дурацкие вопросы, как и почему они оказались в Москве, где прорвались, а может, десантировались? С другой стороны, все мы тогда были достаточно информированы о победах Красной Армии. Хотя телевидение отсутствовало, черные бумажные тарелки радиоприемников слушали и газеты читали систематически.

И все же первые сведения о «немецком параде» мы получили через радио. Именно в день прогона пленных, который начался в 11 часов 17 июля с ипподрома по Ленинградскому шоссе, улице Горького через площадь Маяковского и дальше…»

Сведения о том, что «немецкий парад» готовится, были под большим секретом. Собирали военнопленных противника с вышеперечисленных фронтов и на эшелонах доставили в Москву на Ходынское поле.

НКВД СССР за подписью Берии подготовил два сообщения в Государственный Комитет Обороны: первое № 756/Б о плане конвоирования немецких военнопленных через Москву и второе за № 763/Б от 17 июля 1944 года.

Вечером 16 июля немцам раздали усиленный паек – кашу и хлеб с салом, потребовали привести себя в порядок и построиться в коробки по 600 человек с рядами по 20. Из ипподрома колонны направились в сторону улицы Горького, но неожиданно остановились. Из прилегающей улицы в голову передней коробки вывели группу немецких генералов с орденами и медалями, попавших в плен при разгроме группы армий «Центр». Среди них находилось два командира корпусов и семнадцать командиров дивизий.

Германское воинство шло грязное, небритое, оборванное, страдающее от чесотки и педикулеза.

Нужно сказать, что сами немцы не догадывались о прогоне, некоторые даже считали, что их собрали в Москву для массовой казни или показательного расстрела.

Со слов генерал-майора ГРУ Генштаба ВС СССР Виталия Никольского, эта операция по переброске немецких военнопленных с Белорусских фронтов до лагерей называлась «Большим вальсом» с «протанцовкой» их по улицам Москвы.

Пройдет время, и в воспоминаниях многочисленных свидетелей той операции унижения немцев появятся нотки критики властей за этот акт явного невеликодушия. Все правильно – мы добры, отходчивы, человеколюбивы. Но нельзя забывать запах и окраску того времени. Еще шла война, и фронтовой ротапринт похоронок каждый день приносил печаль и горе в родительские и вдовьи дома, делая наполовину сиротами детей. Свежи в памяти москвичей и жителей Подмосковья были и те моральные, физические и материальные раны, которые оставили фашисты в регионе.

«По-всякому реагировали москвичи на проход колонны немцев, – вспоминала теща автора, Тихонова Лидия Алексеевна. – Я стояла на улице Горького.

Москвичи заполнили тротуары. По середине улицы текли колонны немецких военнопленных. Создавалось впечатление, что конвой был каким-то многослойным. Ближе к тротуару шли солдаты с винтовками наперевес, а между ними и немцами цокали копытами лошади кавалеристов с карабинами за спиной и саблями в руках.

Одни люди застывали, как каменные, катая желваки, и злыми глазами глядели на военнопленных.

Пацаны бросали через головы наших солдат при винтовках с примкнутыми четырехгранными, как мне тогда казалось, какими-то удлиненными штыками, то камешки, то картофелины – кто что.

Помню, кто-то из толпы швырнул даже старый башмак в сторону колонны. Люди неодобрительно зашумели, но когда кидали картофелины в мундирах, куски, а то и буханки хлеба и другие продукты, народ молчал. Много было криков со стороны юнцов – «Гитлер капут!», «Гитлер капут!» В ответ из колонны, не всегда, но раздавалось – «Найн!», что означало с немецкого на русский язык – «Нет!». Отмечались и факты матерщины в адрес немцев и плевков в их сторону.

И все же, особенно у женщин, на лицах было больше сострадания, чем ненависти…»

– А как вели себя в колонне плененные генералы вермахта? – спросил я Лидию Алексеевну.

– Большинство шло с достоинством, глядели прямо, держа головы высоко и гордо. Но были и такие, которые буравили асфальт глазами. Они были в форме и даже с наградами – увешаны всякими «крестами».

– Какая была форма на остальных?

– Одежда на них была обветшалая и грязная. Много было обмундирования порванного. На ногах разная обувь, вплоть до самодельных «чуней» из резиновых автомобильных покрышек. Видела и таких солдат вермахта, кто шел босыми. Они пританцовывали от жаркого асфальта. Стояла звенящая тишина, слышно было лишь шарканье тысяч подошв о раскаленный асфальт, кое-где он даже поблескивал от таянья на солнце. И еще запомнился тяжелый запах пота и немытых долгое время тел, а также исходило зловоние от дерьма. Наверное, многие страдали поносами. Конвоиров было мало. За ушедшими колоннами пленных потом прошли поливальные машины. Они смывали оставленную грязь на улицах. Помню, у одной из машин была привязана березовая метла. Заметала следы прошедших вчерашних оккупантов…

* * *

По результатам прогона военнопленных Берией в тот же день был подготовлен Сталину своеобразный отчет.

НКВД

г. Москва

«17» июля 1944 г.

№ 763/Б

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ товарищу СТАЛИНУ.

НКВД СССР докладывает о результатах конвоирования через город Москву немецких военнопленных, захваченных войсками Красной Армии 1-го, 2-го и 3-го Белорусских фронтов.

Движение колонн военнопленных с Московского ипподрома началось ровно в 11 часов утра сегодня, 17 июля, по маршруту Ленинградское шоссе, улица Горького, площадь Маяковского, Садово-Каретная, Садово-Самотечная, Садово-Черногрязская, улица Чкалова, Курский вокзал и по улицам: Каляевской, Ново-Слободской и 1-й Мещанской.

По этому маршруту прошло 42 000 военнопленных, в том числе колонна военнопленных генералов и офицеров численностью 1227 человек, из них 19 генералов и 6 старших офицеров (полковники и подполковник).

Движение колонн военнопленных на этом маршруте продолжалось 2 часа 25 минут.

Вторая часть колонн военнопленных прошла от площади Маяковского по улицам:

Большая Садовая, Садово-Кудринская, Новинский бульвар, Смоленский бульвар, Зубовская площадь, Крымская площадь, Большая Калужская улица, станция Канатчиковая Окружной железной дороги.

По этому маршруту прошло 15 600 военнопленных, и движение колонн продолжалось 4 часа 20 минут.

Колонны шли по фронту 20 человек.

Движением колонн руководил командующий Московским военным округом генерал-полковник Артемьев.

По прибытии к пунктам погрузки военнопленные немедленно погружались в железнодорожные эшелоны для отправки в лагеря военнопленных.

К 19 часам все 25 эшелонов военнопленных были отправлены к местам назначения.

Из общего числа проконвоированных через город 57 600 военнопленных 4 человека были направлены в санлетучку ввиду ослабления.

Военнопленные генералы по прибытии на Курский вокзал были погружены на автомашины и доставлены по назначению.

При прохождении колонн военнопленных население вело себя организованно.

При прохождении колонн военнопленных со стороны населения были многочисленные восторженные возгласы и приветствия в честь Красной Армии, нашего Верховного Главнокомандования и в честь генералов и офицеров Красной Армии.

Было большое количество антифашистских выкриков:

«Смерть Гитлеру», «Смерть фашизму», «Сволочи, чтобы они подохли», «Почему вас не перебили на фронте» и т. д.

Никаких происшествий в городе во время прохождения колонн военнопленных не было. Улицы города по прохождении колон военнопленных были соответствующим образом очищены и промыты…

Внизу стояла подпись народного комиссара внутренних дел Союза ССР Лаврентия Берии.

После прочтения отчета о проведенном «параде» немецких военнопленных Сталин сказал Берии:

– Молодец, Лаврентий, мероприятие прошло успешно. Теперь надо ждать отзывов на радио и в прессе как у нас, так и за рубежом.

– А кто осмелится сказать, что мы неправильно что-то сделали. На наших плечах лежит продолжающаяся война. Для немцев, особенно Гитлера, это очередной Сталинград, – заискивающе поглядывая на вождя, вещал нарком внутренних дел. – Это, в конце концов, наше внутреннее дело…

Унижение било в Гитлера прицельно. Говорят, когда ему принесли снимки с этого прогона, он со злостью их отшвырнул от себя и затопал ногами.

«Сталинское же представление» стало сразу же использоваться на Западе в антисоветской пропаганде. По существу это был первый идеологический залп по Советскому Союзу в начинающейся «холодной войне».

Не любили почему-то вспоминать об этом спектакле и в СССР. Но такие спектакли знала история многих войн.

Мины замедленного действия

1945 победный год принес Абакумову две радостные вести: наконец-то ему, руководителю легендарного СМЕРШа, заместителю народного комиссара обороны Сталина, присваивается звание генерал-полковника, и его избирают депутатом Верховного Совета Союза ССР 2-го созыва. К присвоению воинских званий Сталин относился с «экономной осторожностью».

В марте 1946 года Виктора Семеновича Абакумова назначают заместителем, а с 7 мая 1946 года министром госбезопасности (МГБ) СССР. Назначение было произведено в пику Берии, которого Сталин начал серьезно подозревать в нелояльности к нему. Став министром, Виктор Семенович дал понять Лаврентию Павловичу, что будет выполнять только указания вождя. Он тут же начал изгонять из своего аппарата ставленников Берии и укомплектовывать министерство выходцами из ГУКР СМЕРШ.

1946 год был не только годом качественных подвижек и изменений в судьбе В.С. Абакумова, вышедшего из войны горячей и тайной победителем вместе со своим детищем – легендарным СМЕРШем – и беззаботно ходившего по минному полю человеческих страстей: зависти, эгоизма, жадности, трусости, тщеславия, лживости, лицемерия, злобности, склочности и многих других психологических фугасов. Их расставляли его старшие партноменклатурные недруги, втягивая, а скорее, толкая его вперед. Они расчищали им и его соратниками это поле начавшейся новой войны – «холодной».

Политическими командармами была троица – Берия, Маленков и Хрущев и, естественно, стареющий вождь, которому то мерещилось, то чувствовалось реально, что годы и его оруженосцы стали активно работать против него. Но для Абакумова Сталин был по-прежнему святым, мудрым и честным, таким, каким он был и для «советского Суворова» – Рокоссовского. Именно он – полководец от Бога, когда Хрущев попросил его написать какой-нибудь пасквиль на Сталина после его смерти, ответил коротко и честно: «Не смогу – он для меня святой!»

Этот ответ стоил маршалу, дважды Герою Советского Союза, побывавшему в заточении перед войной, снятия с должности замминистра обороны в течение суток.

А вот как этот период становления Абакумова на новой должности описал В.Степаков в книге «Апостол» СМЕРШа»:

«Заняв пост министра, Абакумов в кратчайший срок выдавил из МГБ большую часть выдвиженцев Берии, оставив лишь тех, кто беспрекословно подчинялся ему. По Лубянке какое-то время даже циркулировал диковинный слух о том, что якобы последних, чтобы убедиться в их преданности, Виктор Семенович заставлял целовать свой сапог и приносить клятву верности. Вероятно, этот слух распространяли изгнанные из МГБ выдвиженцы Берии.

Однако вскоре министр МГБ сделал новый беспрецедентный ход: его подчиненные фактически завербовали начальника охраны Берии полковника Саркисова, который начал регулярно докладывать им о любовных и сексуальных похождениях Лаврентия Павловича».

Скоро у Абакумова накопилось, как он выражался, «этого дерьма» столько, что он прекратил брать сводки. В них речь шла о женах такого количества высокопоставленных людей, что малейшая утечка этих материалов смогла сделать Абакумова не только вечным врагом Берии, но и немалой части руководителей партии и страны, не говоря уже о мужьях случайных женщин, приглашенных в машину на улицах столицы.

По прямому указанию Сталина Абакумов инициировал так называемое мигрельское дело, непосредственно затрагивающее авторитет и даже судьбу самого Берии. Так под себя он, того не ведая, закладывал мины замедленного действия, об опасности которых молодой министр не думал, а порою даже забывал о местах, где они находились.

* * *

История создания комиссии по проверке деятельности командования ВВС и возбуждения в дальнейшем МГБ СССР уголовных дел против авиаторов исходила не только от жалобы Василия Сталина своему отцу. Действительно, Василий как-то «проговорился» родителю о приемке от промышленности самолетов Як-9 с явными дефектами. Однако нужно заметить, что о потоках жалоб летчиков, инженеров и техников на некачественные истребители знало руководство ВВС, но всячески скрывало этот негативный процесс – берегло честь мундира.

О недостатках в военной авиации писал в своем пространном письме также командующий ВВС МВО генерал-лейтенант авиации Н.А.Сбытов.

Действительно, трудно было утаить шило в мешке. Объективные данные были таковыми – одних злосчастных Як-9 с недоработанным, прошедшим только заводские, а не государственные испытания, мотором ВК-107А поступило в войска почти 4 тысячи. Из них 2267 сразу попали на прикол из-за недоработок. Всего же, по словам бывшего члена Военного совета ВВС Н.С.Шиманова, за годы войны ВВС приняли не менее 5 тысяч бракованных самолетов. В результате вследствие конструктивного и заводского брака, по данным СМЕРШ, в период с 1942 года по февраль 1946-го произошло 756 аварий и 305 катастроф. А примерно в 45 тысячах случаев самолеты не смогли вылететь на боевые задания из-за поломок, случившихся на земле.

Шиманов на следствии показал, что бывший нарком авиапромышленности Шахурин «создавал видимость, что авиационная промышленность выполняет производственную программу, и получал за это награды. Вместо того чтобы доложить народному комиссару обороны, что самолеты разваливаются в воздухе, мы сидели на совещании и писали графики устранения дефектов на самолетах. Главком Новиков и главный инженер ВВС Репин преследовали лиц, которые сигнализировали о том, что в армию поступают негодные самолеты».

Новиков потом в ходе расследования объяснял приемку представителями ВВС заведомо бракованных самолетов стремлением дать фронту как можно больше техники, чтобы поскорее достичь победы над немецко-фашистскими захватчиками. Объяснение явно граничило с ненормальностью человека или явным вредительством. Как можно было воевать на неисправных самолетах?

А вот еще один факт, рассказанный автору книги участником Великой Отечественной войны, полковником в отставке Александром Ивановичем Ночевкиным, в то время служившим пулеметчиком в подразделении по охране одного из аэродромов 131-й истребительно-авиационной дивизии (ИАД). Это было в районе Люблина (Польша). По наведенным понтонным мостам через Вислу и Западный Буг шли части и подразделения 1-го Украинского фронта. Истребительной авиации была поставлена задача – не допустить фашистских бомбардировщиков к переправам. Во время прорыва к переправе нескольких «Юнкерсов» наши истребители Як-3 обрушились на них сверху в пике. Самолеты эти были скороподъемными и скоростными. Работали на малых высотах. Они обычно не поднимались выше 5 тыс. метров. На этой высоте Як-3 имел наилучшие качества. Вблизи от земли он превосходил противника, и многие немецкие летчики теряли чувство скорости и разбивались в крутых виражах, пытаясь следовать за «яком». Маневренность и скоростные качества Як-3 не имели равных в мире. Но это так, в качестве рекламы.

– Но вдруг вижу, – говорит Александр Иванович, – у двух «яков» отваливаются крылья, и фюзеляжи, как стрелы, врезались – один в землю, другой в Вислу. Летчики, естественно, погибли.

Срочно была создана комиссия, принявшая решение проверить весь авиапарк полка с самолетами Як-3. Для этой цели на края плоскостей положили определенный груз, примерно равный по нагрузке при пикировании, и крылья многих самолетов обломались.

Таким образом, стали проверять машины и в других частях дивизии. Результат, как потом говорили летчики, оказался аналогичным. Самолеты были срочно отправлены на завод-изготовитель.

В литературе о войне упоминается еще один эпизод. Когда Сталину доложили о случаях, что на истребителях часто отрывается на плоскостях и фюзеляжах перкаль, он вызвал авиаконструктора Яковлева.

– Что за чертовщина у вас с самолетами? Мне докладывают, они разрушаются в воздухе – склейка не выдерживает?

– Да, товарищ Сталин, перкаль нормальная, а вот краска и клеи невысокого качества, – правдиво ответил Александр Сергеевич.

– Сколько вам надо времени для устранения этого недостатка? – нахмурился Верховный Главнокомандующий.

– Пару месяцев, – без паузы ответил Яковлев.

– Даю вам две недели, и чтобы проблема была решена. Идет война – некогда раскачиваться месяцами.

– Есть, товарищ Сталин, – только это и мог сказать генеральный конструктор.

К чести авиаконструктора, все самолеты, прошедшие по рекламации, в короткий срок были качественно отремонтированы с дополнительным усилением крепления плоскостей.

* * *

В декабре 1946 года главкому ВВС Красной Армии А.А.Новикову принесли на подпись представление на гвардии полковника В.И.Сталина к присвоению первичного генеральского звания – генерал-майора.

Новиков несколько раз прочел представление и, не найдя достаточно оснований, чтобы Василий Сталин стал генералом, бумагу не подписал. Прошло несколько дней, и на квартиру маршала последовал звонок по телефону «ВЧ».

– Товарищ Новиков, с вами говорит Сталин. Как вы смотрите на то, чтобы Василию Сталину присвоить звание генерала?

– Товарищ Верховный Главнокомандующий, Василий Иосифович очень молод, ему не хватает образования, ему бы подучиться малость… Поступить в Военно-воздушную академию, – аргументировал свои доводы главком.

Сталин до конца выслушал маршала, а потом со сталью в голосе изрек:

– Представление к званию писать не надо. Подавайте общим списком, – сказал и тут же положил трубку.

Новиков после этого понял, какую непростительную ошибку он допустил.

1 марта 1946 года постановлением Совета Народных Комиссаров СССР Василию Иосифовичу Сталину было присвоено звание генерал-майор авиации. А 24 марта ему исполнилось четверть века – 25 лет.

Думается, именно подобная информация заставила Абакумова быстро подключить к расследованию Лихачева и других сотрудников своего следственного аппарата.

И вот уже в Кремль полетела весточка от Виктора Семеновича.

Совершенно секретно

СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

« апреля 1946 г.

№…

Товарищу СТАЛИНУ

При этом представляю заявление на Ваше имя арестованного бывшего главнокомандующего ВВС – главного маршала авиации Новикова А.А.

АБАКУМОВ

Министру вооруженных сил СССР

И. В. С Т А Л И Н У

от бывшего главнокомандующего ВВС,

ныне арестованного НОВИКОВА

З а я в л е н и е

Я лично перед Вами виновен в преступлениях, которые совершались в Военно-воздушных силах, больше чем кто-либо другой.

Помимо того, что я являюсь непосредственным виновником приема на вооружение авиационных частей недоброкачественных самолетов и моторов, выпускавшихся авиационной промышленностью, я как командующий Военно-воздушных сил, должен был обо всем этом доложить Вам, но этого я не делал, скрывая от Вас антигосударственную практику в работе ВВС и НКАП.

Я скрывал от Вас безделье и разболтанность ряда ответственных работников ВВС, что многие занимались своим личным благополучием больше, чем государственным делом, что некоторые руководящие работники безответственно относились к работе. Я покрывал такого проходимца, как Жаров, который, пользуясь моей опекой, тащил направо и налево. Я сам культивировал угодничество и подхалимство в аппарате ВВС.

Все это происходило потому, что я сам попал в болото преступлений, связанных с приемом на вооружение ВВС бракованной авиационной техники. Мне стыдно говорить, но я также чересчур много занимался приобретением различного имущества с фронта и устройством своего личного благополучия…

Только теперь, находясь в тюрьме, я опомнился и призадумался над тем, что я натворил. Вместо того чтобы с благодарностью отнестись к Верховному Главнокомандующему, который для меня за время войны сделал все, чтобы я хорошо и достойно работал, который буквально тянул меня за уши, – я вместо этого поступил как подлец, всячески ворчал, проявлял недовольство, а своим близким даже высказывал вражеские выпады против Министра Вооруженных Сил.

Настоящим заявлением я хочу Вам честно и до конца рассказать, что, кроме нанесенного мною большого вреда в бытность мою командующим ВВС, о чем я уже дал показания, я также виновен в еще более важных преступлениях.

Я счел теперь необходимым в своем заявлении на Ваше имя рассказать о своей связи с Жуковым, взаимоотношениях и политически вредных разговорах с ним, которые мы вели в период войны и до последнего времени.

Хотя я теперь арестован и не мое дело давать какие-либо советы, в чем и как поступать, но все же, обращаясь к Вам, я хочу рассказать о своих связях с Жуковым потому, что мне кажется, пора положить конец такому вредному поведению Жукова, ибо если дело так далее пойдет, то это может привести к пагубным последствиям.

За время войны, бывая на фронтах вместе с Жуковым, между нами установились близкие отношения, которые продолжались до дня моего ареста.

Касаясь Жукова, я прежде всего хочу сказать, что он человек исключительно властолюбивый, очень любит славу, почет и угодничество перед ним и не может терпеть возражений.

Зная Жукова, я понимал, что он не столько в интересах государства, а больше в своих личных целях стремится чаще бывать в войсках, чтобы, таким образом, завоевать себе еще больший авторитет.

Вместо того чтобы мы как высшие командиры сплачивали командный состав вокруг Верховного Главнокомандующего, Жуков ведет вредную, обособленную линию, т. е. сколачивает людей вокруг себя, приближает их к себе и делает вид, что для них он является «добрым дядей». Таким человеком у Жукова был и я, а также Серов.

Жуков был ко мне очень хорошо расположен, и я в свою очередь угодничал перед ним. Жуков очень любил все новости, что делается в верхах, и по его просьбе, когда Жуков находился на фронте, я по мере того что мне удавалось узнать, – снабжал его соответствующей информацией о том, что делалось в Ставке. В этой подлости перед Вами я признаю свою тяжелую вину…

Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандующего, и в то же время Жуков, не стесняясь, выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им. Так, во многих беседах, имевших место на протяжении последних полутора лет, Жуков заявлял мне, что операции по разгрому немцев под Ленинградом, Сталинградом и на Курской дуге разработаны по его идее и им, Жуковым, подготовлены и проведены. То же самое говорил мне Жуков по разгрому немцев под Москвой.

Как-то в феврале 1946 года, находясь у Жукова в кабинете или на даче, точно не помню, Жуков рассказал мне, что ему в Берлин звонил Сталин и спрашивал, какое бы он хотел получить назначение. На это, по словам Жукова, он, якобы ответил, что хочет пойти Главнокомандующим Сухопутными силами.

Это свое мнение Жуков мне мотивировал, как я его понял, не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности, он, по существу, будет руководить почти всем Наркоматом Обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не потеряет свою известность…

Тогда же Жуков мне еще рассказывал о том, что в разговоре по «ВЧ» в связи с реорганизацией Наркомата Обороны, Сталин спрашивал его, кого и на какие должности он считает лучше назначить.

Жуков, как он мне об этом говорил, высказал Сталину свои соображения, и он с ним согласился, но, тем не менее, якобы сказал: «Я подожду Вашего приезда в Москву, и тогда вопрос о назначениях решим вместе».

Я этот разговор привожу потому, что, рассказывая мне об этом, Жуков дал понять, что как он предлагал Сталину, так Сталин и сделал.

Ко всему этому надо еще сказать, что Жуков хитрит и лукавит душой. Внешне это, конечно, незаметно, но мне, находящемуся с ним в близкой связи, было хорошо видно. Говоря об этом, я должен привести Вам в качестве примера такой факт: Жуков на глазах всячески приближает Василия Сталина, якобы по-отечески относится к нему и заботится.

Но дело обстоит иначе. Когда недавно, уже перед моим арестом, я был у Жукова в кабинете на службе, и в беседе он мне сказал, что, по-видимому, Василий Сталин будет инспектором ВВС, я выразил при этом свое неудовлетворение таким назначением и всячески оскорблял Василия. Тут же Жуков в беседе со мной один на один высказался по адресу Василия Сталина еще резче, чем я, и в похабной и омерзительной форме наносил ему оскорбления.

В начале 1943 года я находился на Северо-Западном фронте, где в то время подготавливалась операция по ликвидации так называемого «Демянского котла», и встречался там с Жуковым.

Как-то во время обеда я спросил Жукова, кому я должен писать донесения о боевых действиях авиации. Жуков ответил, что нужно писать на имя Сталина, и тогда же рассказал мне, что перед выездом из Москвы он якобы поссорился с Верховным Главнокомандующим из-за разработки какой-то операции и поэтому, как заявил Жуков, решил не звонить ему, несмотря на то что обязан делать это. Если, говорил Жуков, Сталин позвонит ему сам, то тогда и он будет звонить ему.

Рассказывал этот факт мне Жуков в таком высокомерном тоне, что я сам был удивлен, как можно так говорить о Сталине.

В моем присутствии Жуков критиковал некоторые мероприятия Верховного Главнокомандующего и Советского правительства…

После снятия меня с должности главнокомандующего ВВС, я, будучи в кабинете у Жукова, высказал ему свои обиды, что Сталин неправильно поступил, сняв меня с работы и начав аресты людей из ВВС.

Жуков поддержал мои высказывания и сказал: «Надо же на кого-то свалить». Больше того, Жуков мне говорил: «Смотри, никто за тебя и слова не промолвил, да и как замолвить, когда такое решение принято Сталиным». Хотя Жуков прямо и не говорил, но из разговоров я понял, что он не согласен с решением правительства о снятии меня с должности командующего ВВС…

Припоминаю и другие факты недовольства Жукова решениями правительства. После окончания Корсунь-Шевченковской операции командующий бывшим 2-м Украинским фронтом Конев получил звание маршала. Этим решением правительства Жуков был очень недоволен и в беседе со мной говорил, что эта операция была разработана лично им – Жуковым, а награды и звания за нее даются другим людям.

Тогда же Жуков отрицательно отзывался о Ватутине. Он говорил, что Ватутин неспособный человек как командующий войсками, что он штабист, и если бы не он, Жуков, то Ватутин не провел бы ни одной операции…

В тот же период времени Жуков в ряде бесед со мной говорил и о том, что правительство его не награждает за разработку и проведение операций под Сталинградом, Ленинградом и на Курской дуге…

Жуков везде стремился протаскивать свое мнение. Когда то или иное предложение Жукова в правительстве не проходило, он всегда в таких случаях очень обижался.

Как-то в 1944 году, находясь вместе с Жуковым на 1-м Украинском фронте, он рассказал мне о том, что в 1943 году он и Конев докладывали Сталину план какой-то операции, с которым Сталин не согласился. Жуков, по его словам, настоятельно пытался доказать Сталину правильность этого плана, но Сталин, дав соответствующее указание, предложил план переделать. Этим Жуков был очень недоволен. Обижался на Сталина и говорил, что такое отношение к нему очень ему не нравится.

Наряду с этим Жуков высказывал мне недовольство решением правительства о присвоении генеральских званий руководящим работникам оборонной промышленности…

Осенью 1944 года под Варшавой Жуков также рассказал мне, что он возбудил ходатайство перед Сталиным о том, чтобы Кулика наградили орденом Суворова, но Сталин не согласился с этим, то он, Жуков, стал просить о возвращении Кулику орденов, которых он был лишен по суду, с чем Сталин также не согласился…

Хочу также сказать Вам и о том, что еще в более близкой связи с Жуковым, чем я, находился Серов, который также угодничает, преклоняется и лебезит перед ним. Их близость тянется еще по совместной работе в Киеве. Обычно они бывали вместе, а также посещали друг друга…

Когда я был снят Сталиным… Серов говорил мне о том, чтобы я пошел к Маленкову и просил у него защиты. Во время моего пребывания в Германии Серов содействовал мне в приобретении вещей…

Когда мне стало известно об аресте Шахурина, Репина и других, я был возмущен этим и заявлял в кругу своих родственников, что поскольку аресты этих лиц произведены с ведома Сталина, то просить защиты не у кого.

Вражеские разговоры я в апреле 1946 года вел со своей бывшей женой Веледеевой М.М., которая проездом останавливалась в Москве…

В разговорах с моей теперешней женой Елизаветой Федоровной и с Веледеевой я обвинял правительство и лично Сталина в том, что они не оценивают заслуг людей и, несмотря ни на что, изгоняют их и даже сажают в тюрьму…

Повторяю, что, несмотря на высокое положение, которое я занимал, и авторитет, созданный мне Верховным Главнокомандующим, я все же всегда чувствовал себя пришибленным. Это длится у меня еще с давних времен.

Я являюсь сыном полицейского, что всегда довлело надо мной, и до 1932 года я все это скрывал от партии и командования…

Признаюсь Вам, что я оказался в полном смысле трусом, хотя и занимал большое положение и был главным маршалом.

У меня никогда не хватало мужества рассказать Вам о всех безобразиях, которые по моей вине творились в ВВС, и о всем том, что я изложил в настоящем заявлении.

Новиков.

30 апреля 1946 года.

На такое унижение и соглашательство, на такой оговор себя и других сослуживцев мог пойти только слабовольный или сломавшийся человек. Наверное, маршала-летуна принудили «признаться» ретивые следователи угрозами и обещаниями, а может, и гипноз тестя Абакумова – Смирнова Н.А. – известного гипнотизера-врача, часто выступавшего на подмостках московских цирков под псевдонимом «Орнальдо». Он же занимался и массовым гипнозом. Нельзя исключать, что Смирнова и Мессинга органы могли использовать во время подготовки и организации политических процессов 30–40-х годов путем психологического влияния на подследственных.

Проблемы бракованных самолетов, которые принимало ведомство Новикова с ведома Маленкова, можно объективно связать с потогонной системой фронтового обеспечения. Следует заметить, что в этом отношении не безгрешны были и немцы.

В 1954 году в связи со своей реабилитацией и проходившим тогда судебным процессом Абакумова, Новиков составил заметки, где старался в благоприятном для себя свете выставить обстоятельства своего ареста и доказать собственную невиновность. Он, в частности, утверждал:

«Находясь в состоянии тяжелой депрессии, доведенный до изнеможения непрерывными допросами без сна и отдыха, я подписал составленный следователем Лихачевым протокол моего допроса с признанием моей вины во всем, в чем меня обвиняли…

Делу о приемке самолетов был дан ход… хитрый, рвущийся к власти Васька хотел выдвинуться…»

Александр Александрович Новиков прекрасно знал, что в это время «рвущийся к власти Васька» томится там же, где когда-то держали самого маршала. И валил на него всю вину за возникновение «дела о приемке самолетов».

* * *

Авторитет Жукова как полководца и основного стратега войны к концу сороковых был в народе непререкаем. Он и сам о себе и своей роли в войне говорил с близкими товарищами откровенно. И в этих словах было много правды. Но чертовская человеческая зависть – люди готовы завидовать даже красивым похоронам и по другой стороне ограды фиксировать траву всегда зеленее, чем у себя. А еще замечено, когда тебя все любят, то многим это не нравится. Так уж устроен характер у «гомо сапиенса».

Среди полководцев то ли от зависти, то ли от несдержанности, то ли от четкого улавливания действительно негативных черт характера слышались острые оценки деятельности Жукова.

Маршал Еременко:

«Жуков – узурпатор и грубиян… Он всех топтал на своем пути… Это человек страшный и недалекий. Он умеет воевать только количеством убитых и строит на крови свою карьеру».

Маршал Голиков:

«Жуков – это унтер Пришибеев».

Маршал Бирюзов:

«У Жукова один метод – подавлять».

Генерал-полковник авиации Байдуков:

«Жуков – это зверюга!»

Маршал авиации Голованов:

«В Ленинграде Жуков гнал на немецкие пулеметы вооруженных одними винтовками и гранатами балтийских моряков. Гнал питерских рабочих из народного ополчения. Впереди были немецкие пулеметы, а сзади свои. Жуков лично заставлял пулеметчиков стрелять по отходящим».

Секретная телеграмма № 34976 от 28.9.1941 г. командующему Ленинградским фронтом, подписанная Жуковым:

«Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны».

Думается, все эти личностные характеристики Жукова хорошо знал и ощутил на себе Абакумов, которого чуть было не арестовал Георгий Константинович в Берлине сразу же после войны. Этот факт достаточно широко освещался в литературе.

* * *

Прежде чем говорить о взаимоотношениях Жукова и Сталина, необходимо вспомнить, какое это было время – победители делили лавры. Каждый хотел в своем венке иметь побольше листвы, чтобы он был погуще, позеленее, понарядней. Помогали приобретать листву полководцам писатели, поэты, художники, драматурги и скульпторы. Старались увековечить их подвиги.

Героический образ советского воина всегда волновал Василия Николаевича Яковлева – одного из крупнейших портретистов того времени. В 1945 году он задумывает большое полотно с обобщенным символическим образом советского воина-победителя. Этот воин на белом коне должен был предстать на фоне Бранденбургских ворот, озаренных красноватыми сполохами только что закончившейся битвы. Властным жестом конник сдерживает вздыбленного коня, под копытами которого поверженные знамена противника со зловещей фашистской свастикой. Но художнику не хватало живой портретности, которую Репин называл «самым главным торжеством картины» и которая была присуща всем написанным лучшим полотнам самого Яковлева: портретам «Буденного», «Панфилова», «Партизана», «Яковлева» и других.

Огромная картина была уже почти готова – оставалось «прилепить» голову. Помог случай. Он был приглашен как лауреат Сталинских премий в Кремль на торжественный прием, посвященный Победе. И здесь он впервые увидел Г.К.Жукова. Этого было достаточно. Маршал стоял рядом. Нужно было, не теряя ни минуты, запечатлеть полководца. Он вынул из кармана папиросную коробку и на внутренней ее стороне быстро нарисовал лицо Жукова.

Когда прием окончился, он заторопился в мастерскую и буквально за одну ночь по сделанному в Кремле эскизу и живому впечатлению дописал всадника, превратив его в портрет Г.К.Жукова.

Абакумову, у которого до этого с Жуковым были натянутые отношения, доложили об этой картине. Он ознакомился с полотном и, конечно, был поражен помпезностью героя – Жукова. Наверное, можно предположить, что он видел на коне безымянного героя, а может, даже самого Генералиссимуса, а не маршала, так как Конев и Рокоссовский тоже претендовали на эту роль. И тогда было бы полотно с «Тремя богатырями». Но случилось то, что случилось. Об этом, естественно, узнал Сталин – полотно было запрещено для показа…

После смерти Сталина «серый цековский кардинал» Суслов на пленуме ЦК КПСС в октябре 1957 года с одобрения Хрущева так высказался по поводу полотна Яковлева:

«О том, что товарищ Жуков потерял элементарное чувство скромности, говорит и такой факт. Министр поручил купить и в целях, видимо, личной рекламы поставить в Музей Советской Армии написанную одним подхалимом-художником картину, представляющую такой вид: общий фон – горящий Берлин и Бранденбургские ворота, на этом фоне вздыбленный белый конь топчет знамена побежденных государств, а на коне величественно восседает товарищ Жуков.

Картина очень похожа на известную икону «Георгий Победоносец».

Мы глубоко ценим заслуги товарища Жукова в Великой Отечественной войне, но у каждого, кто взглянет на эту картину, не может не возникнуть чувства досады и обиды за то, что вся величественная победа над фашизмом нашего народа, нашей партии, наших славных Вооруженных сил приписывается только одному лицу – товарищу Жукову…»

Эти слова сказаны, когда министр обороны СССР Маршал Советского Союза Г.К.Жуков был предательски снят Никитой Хрущевым со своей должности. Получается, Суслов бил лежачего, которого Хрущев так же боялся, как Сталина, Берию и Абакумова.

Двое последних были казнены по его указанию, а великий художник-портретист В.Н.Яковлев назван «подхалимом». По всем оценкам, это позорное имя больше подходило к «тени» вождей Сталина, Хрущева, Брежнева, где Михаил Суслов умело приспосабливался к каждому.

* * *

Кремлевские шептуны капали на мозги Сталину, – мол, Жуков часто хвалится, что он первый герой войны, что он спаситель России, что «заелся» и не считается ни с кем, игнорирует партийные директивы, не любит партработников, привез очень много трофеев и т. д. и т. п. Как должен был поступить Сталин? Естественно, начать проверку с последнего обвинения.

Он вызвал Абакумова и поставил задачу – прояснить «правдоподобность полученной информации». Теперь что оставалось делать министру госбезопасности? Да взять под козырек служебной фуражки.

И вот уже на столе у вождя лежит документ:

Совершенно секретно

СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

Товарищу СТАЛИНУ И.В.

В соответствии с Вашим указанием 5 января с.г. на квартире Жукова в Москве был проведен негласный обыск.

Задача заключалась в том, чтобы разыскать и изъять на квартире Жукова чемодан и шкатулку с золотом, бриллиантами и другими ценностями.

В процессе обыска чемодан обнаружен не был, а шкатулка находилась в сейфе, стоящем в спальной комнате.

В шкатулке оказалось:

часов – 24 шт., в том числе: золотых – 17 и с драгоценными камнями – 3;

золотых кулонов и колец – 15 шт., из них 8 с драгоценными камнями;

золотой брелок с большим количеством драгоценных камней;

другие золотые изделия (портсигар, цепочки и браслеты, серьги с драгоценными камнями и пр.).

В связи с тем, что чемодана в квартире не оказалось, было решено все ценности, находящиеся в сейфе, сфотографировать, уложить обратно так, как было раньше, и произведенному обыску на квартире не предавать гласности.

По заключению работников, проводивших обыск, квартира Жукова производит впечатление, что оттуда изъято все то, что может его скомпрометировать. Нет не только чемодана с ценностями, но отсутствуют даже какие бы то ни было письма, записи и т. д. По-видимому, квартира приведена в такой порядок, чтобы ничего лишнего в ней не было.

В ночь с 8 на 9 января с.г. был произведен негласный обыск на даче Жукова, находящейся в поселке Рублево, под Москвой.

В результате обыска обнаружено, что две комнаты дачи превращены в склад, где хранится огромное количество различного рода товаров и ценностей.

Например:

шерстяных тканей, шелка, парчи, панбархата и других материалов – всего свыше 4000 метров;

мехов – собольих, обезьяньих, лисьих, котиковых, каракульчевых, каракулевых – всего 323 шкуры;

шевро высшего качества – 35 кож;

дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и др. дворцов и домов Германии – всего 44 штуки, часть которых разложена и развешана по комнатам, а остальные лежат на складе.

Особенно обращает на себя внимание больших размеров ковер, разложенный в одной из комнат дачи;

ценных картин классической живописи больших размеров в художественных рамках – всего 55 штук, развешенных по комнатам дачи и частично хранящихся на складе;

дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) – 7 больших ящиков;

серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов – 2 ящика;

аккордеонов с богатой художественной отделкой – 8 штук;

уникальных охотничьих ружей фирмы Голанд-Голанд и других – всего 20 штук.

Это имущество хранится в 51 сундуке и чемодане, а также лежит навалом.

Кроме того, во всех комнатах дачи, на окнах, этажерках, столиках и тумбочках расставлены в большом количестве бронзовые и фарфоровые вазы и статуэтки художественной работы, а также всякого рода безделушки иностранного происхождения.

Заслуживает внимания заявление работников, проводивших обыск, о том, что дача Жукова представляет собой, по существу, антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами, причем их так много, что 4 картины висят даже на кухне. Дело дошло до того, что в спальне Жукова над кроватью висит огромная картина с изображением двух обнаженных женщин.

Есть настолько ценные картины, которые никак не подходят к квартире, а должны быть переданы в государственный фонд и находиться в музее.

Свыше двух десятков больших ковров покрывают полы почти всех комнат.

Вся обстановка, начиная с мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах, – заграничная, главным образом немецкая. На даче буквально нет ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе в дачу.

На даче нет ни одной советской книги, но зато в книжных шкафах стоит большое количество книг в прекрасных переплетах с золотым тиснением, исключительно на немецком языке.

Зайдя в дом, трудно себе представить, что находишься под Москвой, а не в Германии.

По окончании обыска обнаруженные меха, ткани, ковры, гобелены, кожи и остальные вещи сложены в одной комнате, закрыты на ключ и у двери выставлена стража.

В Одессу направлена группа оперативных работников МГБ СССР для производства негласного обыска на квартире Жукова.

О результатах этой операции доложу Вам дополнительно.

Что касается необнаруженного на московской квартире Жукова чемодана с драгоценностями, о чем показал арестованный Семочкин, то проверкой выяснилось, что этот чемодан все время держит при себе жена Жукова и при поездках берет его с собой.

Сегодня, когда Жуков вместе с женой прибыл из Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него в квартире, где и находится в настоящее время.

Видимо, следует напрямик потребовать у Жукова сдачи этого чемодана с драгоценностями.

При этом представляю фотоснимки некоторых обнаруженных на квартире и даче Жукова ценностей, материалов и вещей.

АБАКУМОВ

10 января 1948 года.

Исходя из очередного архивного документа, реакция Сталина была быстрой и суровой – изъять! В феврале Абакумов докладывает вождю препроводительную записку к акту об изъятом имуществе у Жукова и сам акт с перечислением трофейного имущества.

СОВ. СЕКРЕТНО

экз. № 1

СССР

Министерство

Государственной

Безопасности

СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР

товарищу СТАЛИНУ И.В.

3 февраля 1948 г.

№ 3726/А

гор. Москва

Докладываю, что МГБ СССР взято обратно с базы госфондов все имущество, изъятое у маршала Жукова.

Это имущество, а также хранившиеся в МГБ СССР ценности, изъятые у Жукова, в соответствии с Вашим указанием, 3 февраля с.г. переданы по акту и подробным поштучным описям Управляющему Делами Совета Министров СССР тов. Чадаеву.

От МГБ СССР имущество и ценности передали:

Заместитель Министра генерал-лейтенант Блинов,

Начальник отдела «А» генерал-майор Герцовский,

Управляющий Делами полковник Кочегаров,

Зам. начальника Финотдела подполковник Боровиков,

Сотрудники отдела «А» подполковник Воробьев, подполковник Балишанский, майор Баринов и капитан Гусев.

От Управления Делами Совета Министров СССР имущество и ценности приняли:

Управляющий Делами Чадаев,

Зам. Управляющего Делами Опарин,

Зам. начальника Хозуправления Макаров,

Начальник хозяйственной группы КИРИЛЛИН.

При этом представляю акт и описи на переданное имущество и ценности.

АБАКУМОВ

А К Т

О передаче Управлению Делами Совета Министров Союза ССР изъятого Министерством Государственной Безопасности СССР у Маршала Советского Союза Г.К. Жукова незаконно приобретенного и присвоенного им трофейного имущества, ценностей и других предметов.

1.

Кулоны и броши золотые (в том числе один платиновый) с драгоценными камнями – 13 штук,

Часы золотые. – 9 штук,

Кольца золотые с драгоценными камнями – 16 штук,

Серьги золотые с бриллиантами – 2 пары,

Другие золотые изделия (браслеты, цепочки и др.) – 9 штук,

Украшение из серебра, в том числе под золото – 5 штук,

Металлические украшения (имитация под золото и серебро) с драгоценными камнями (кулоны, цепочки, кольца) – 14 штук,

Столовое серебро (ножи, вилки, ложки и другие предметы) – 713 штук,

Серебряная посуда (вазы, кувшины, сахарницы, подносы) – 4 штук,

Металлические столовые изделия под серебро (ножи, вилки, ложки и др.) – 71 штука.

2.

Шерстяные ткани, шелка, парча, бархат, фланель и другие ткани… 3420 м.

Меха – скунса, норка, выдра, нутрии, черно-бурые лисы, каракульча и другие – 323 штуки,

Шевро и хром – 32 кожи,

Дорогостоящие ковры и дорожки больших размеров – 31 штука,

Гобелены больших размеров художественной выделки – 5 штук,

Художественные картины в золоченых рамах, часть из них представляет музейную ценность – 60 штук,

Дворцовый золоченый художественно выполненный гарнитур гостиной мебели – 10 предметов,

Художественно выполненные антикварные вазы с инкрустациями – 22 штуки,

Бронзовые статуи и статуэтки художественной работы – 29 штук,

Часы каминные антикварные и напольные – 9 штук,

Дорогостоящие сервизы столовой и чайной посуды (частью некомплектные) – 820 предметов,

Хрусталь в изделиях (вазы, подносы, бокалы, кувшины и другое) – 45 предметов,

Охотничьи ружья заграничных фирм – 15 штук,

Баяны и аккордеоны художественной выделки – 7 штук,

Пианино, рояль, радиоприемники, фарфоровая и глиняная посуда и другие предметы, согласно прилагаемых поштучных описей.

Всего прилагается 14 описей.

Сдали: Заместитель Министра Госбезопасности СССР

Генерал-лейтенант Блинов А.С.

Начальник отдела «А» МГБ СССР

Генерал-майор Герцовский А.Я.

Приняли: Управляющий делами Совета Министров СССР

Чадаев Я.Е.

Зам. Управделами Совета Министров Союза ССР

Опарин И.Е.

После дела авиаторов под креслом министра ГБ взорвалась теперь жуковская мина. Абакумов для маршала Победы останется на всю жизнь не другом, а недругом.

* * *

Пройдет неполная неделя после дела авиаторов, и один из очередных недругов Абакумова генерал Серов отправит Сталину письмо, в котором попытается извалять в грязи своего соперника.

Сов. Секретно

Товарищу СТАЛИНУ И.В.

Я извиняюсь, товарищ Сталин, что еще раз вынужден беспокоить Вас, но сейчас сложилась такая обстановка вокруг меня, что решил написать Вам.

С тех пор, как я послал Вам, товарищ Сталин, объяснительную записку по поводу лживых показаний Бежанова, Абакумов арестовал до 10 человек из числа сотрудников, работающих со мной и в том числе двух адъютантов. Сотрудники МГБ и МВД СССР знают об этих арестах, «показаниях» и открыто говорят, что Абакумов подбирается ко мне.

Я работаю по-прежнему, не обращая внимание на происходящее, однако считаю необходимым доложить Вам об этом, товарищ Сталин, т. к. уверен, что Абакумов докладывает неправду.

Этой запиской я хочу рассказать несколько подробнее, что из себя представляет Абакумов.

Насколько мне известно, в ЦК ВКП(б) делались заявления о том, что Абакумов в целях карьеры готов уничтожить любого, кто встанет на его пути. Эта истина известна очень многим честным людям.

Несомненно, что Абакумов будет стараться свести личные счеты не только со мной, а также и с остальными своими врагами – это с тт. Федотовым, Кругловым, Мешиком, Рапава, Мильштейном и другими.

Мне Абакумов в 1943 году заявил, что он все равно когда-нибудь Мешика застрелит. Ну, а теперь на должности Министра имеется полная возможность найти другой способ мести. Мешик это знает и остерегается. Также опасаются Абакумова и другие честные товарищи.

Товарищ Сталин, я не сомневаюсь, что Абакумову долго такими методами Вы работать не позволите. Я приведу несколько фактов, известных мне в результате общения с Абакумовым на протяжении ряда лет.

Сейчас для того, чтобы очернить меня, Абакумов всеми силами старается приплести меня к Жукову. Я этих стараний не боюсь, т. к. кроме Абакумова есть ЦК, который может объективно разобраться. Однако Абакумов о себе молчит, как он расхваливал Жукова и выслуживался перед ним как мальчик.

Приведу факты, товарищ Сталин.

Когда немцы подошли к Ленинграду и там создалось тяжелое положение, то ведь некто иной, как всезнающий Абакумов, распространял слухи, что «Жданов в Ленинграде растерялся, боится там оставаться, что Ворошилов не сумел организовать оборону, а вот приехал Жуков и все дело повернул, теперь Ленинград не сдадут».

Теперь Абакумов, несомненно, откажется от своих слов, но я ему сумею напомнить.

Второй факт. В Германии ко мне обратился из ЦК Компартии Ульбрихт и рассказал, что в трех районах Берлина англичане и американцы назначили районных судей из немцев, которые выявляют и арестовывают функционеров ЦК Компартии Германии, поэтому там невозможно организовать партийную работу. В конце беседы попросил помощь ЦК в этом деле. Я дал указание негласно посадить трех судей в лагерь.

Когда американцы и англичане узнали о пропаже трех судей в их секторах Берлина, то на Контрольном Совете сделали заявление с просьбой расследовать, кто арестовал судей.

Жуков позвонил мне и в резкой форме потребовал их освобождения. Я не считал нужным их освобождать и ответил ему, что мы их не арестовывали. Он возмущался и всем говорил, что Серов неправильно работает. Затем Межсоюзная Комиссия расследовала, не подтвердила факта, что судьи арестованы нами, и на этом дело прекратилось. ЦК Компартии развернул свою работу в этих районах.

Абакумов, узнав, что Жуков ругает меня, решил выслужиться перед ним. В этих целях он поручил своему верному приятелю аферисту Зеленину, который в тот период был начальником Управления СМЕРШ (ныне находится под следствием), подтвердить, что судьи мной арестованы. Зеленин узнал об аресте судей и доложил Абакумову.

Когда была Первая Сессия Верховного Совета СССР, то Абакумов, сидя рядом с Жуковым (имеются фотографии в газетах), разболтал ему об аресте мной судей.

По окончании заседания Абакумов подошел ко мне и предложил идти вместе в Министерство. По дороге Абакумов начал мне говорить, что он установил точно, что немецкие судьи мною арестованы, и знает, где они содержатся. Я подтвердил это, т. к. перед чекистом не считал нужным скрывать. Тогда Абакумов спросил меня, а почему я скрыл это от Жукова, я ответил, что не все нужно Жукову говорить. Абакумов было попытался прочесть мне лекцию, что «Жукову надо все рассказывать». Что «Жуков первый заместитель Верховного» и т. д. Я оборвал его вопросом, почему он так усердно выслуживается перед Жуковым. На это мне Абакумов заявил, что он Жукову рассказал об аресте судей и что мне будет неприятность. Я за это Абакумова обозвал дураком, и мы разошлись. А сейчас позволительно спросить Абакумова, чем вызвано такое желание выслужиться перед Жуковым.

Мне неприятно, товарищ Сталин, вспоминать многочисленные факты самоснабжения Абакумова во время войны за счет трофеев, но о некоторых из них считаю нужным доложить.

Наверно, Абакумов не забыл, когда во время Отечественной войны в Москву прибыл эшелон более 20 вагонов с трофейным имуществом, в числе которого ретивые подхалимы Абакумова из СМЕРШ прислали ему полный вагон, нагруженный имуществом с надписью «Абакумову».

Вероятно, Абакумов не забыл, когда в Крыму еще лилась кровь солдат и офицеров Советской Армии, освобождавших Севастополь, а его адъютант Кузнецов (ныне «охраняет» Абакумова) прилетел к начальнику Управления контрразведки СМЕРШ и нагрузил полный самолет трофейного имущества. Командование фронтовой авиацией не стало заправлять бензином самолет Абакумова на обратный путь, т. к. горючего не хватало для боевых самолетов, ведущих бой с немцами. Тогда адъютант Абакумова не растерялся, обманным путем заправил и улетел. Мне об этом жаловался командир авиационного корпуса и показывал расписку адъютанта Абакумова. Вот какие подлости выделывал Абакумов во время войны, расходуя моторесурсы самолета СИ-47 и горючее. Эти безобразия и поныне прикрываются фразой: «Самолет летал за арестованными». Сейчас Абакумов свои самолеты, прилетающие из-за границы, на Контрольных пунктах в Москве не дает проверять, выставляя солдат МГБ, несмотря на постановление Правительства о досмотре всех без исключения самолетов.

Пусть Абакумов расскажет в ЦК про свое трусливое поведение в тяжелое время войны, когда немцы находились под Москвой. Он ходил как мокрая курица, охал и вздыхал, что с ним будет, а делом не занимался. Его трусость была воспринята и подчиненными аппарата. Своего подхалима Иванова, ведавшего хозяйственными вопросами, Абакумов посылал к нам снимать мерку с ног для пошивки болотных сапог, чтобы удирать из Москвы. Многим генералам и себе Абакумов пошил такие сапоги. Ведь оставшиеся в Москве в тот период генералы видели поведение Абакумова.

Пусть Абакумов откажется, как он в тяжелые дни войны ходил по городу, выбирал девушек легкого поведения и водил их в гостиницу «Москва».

А сейчас он забыл это и посадил в тюрьму подполковника Тужлова, который в первые дни войны был начальником пограничной заставы, в течение семи часов вел бой с немцами до последнего патрона, был ранен и получил орден «Красного Знамени».

Конечно, сейчас Абакумов, вероятно, «забыл» о разговоре, который у нас ним происходил в октябре месяце 1941 года о положении под Москвой и какую он дал тогда оценку. Абакумов по секрету сообщил мне, что «прибыли войска из Сибири, кажется, дело под Москвой должно пойти лучше». На это я ответил ему: «Товарищ Сталин под Москвой повернул ход войны, его за спасение Москвы народ на руках будет носить». И при этом рассказал лично слышанные от Вас, товарищ Сталин, слова, когда Вам покойный Щербаков доложил, что у него перехвачен приказ Гитлера, в котором он указывает, что 7 ноября будет проводить парад войск на Красной площади.

Когда Вы на это спокойно и уверенно сказали: «Дурак этот Гитлер! Он не представляет себе, как побежит без оглядки из России».

Эти Ваши слова я рассказал Абакумову, он не смеет отказаться, если хоть осталась капля совести. Эти Ваши слова я рассказывал многим.

После разгрома немцев под Сталинградом Абакумов начал мне рассказывать, что «там хорошо организовали операции маршалы Рокоссовский, Воронов и другие». Я ему на это прямо сказал, что организовали разгром немцев под Сталинградом не маршалы, а товарищ Сталин, и добавил: «Не будь товарища Сталина, мы погибли бы с твоими маршалами. Товарищу Сталину обязан весь русский народ». Абакумов на это не нашелся ничего сказать как «да». Да оно и понятно, ведь Абакумов не способен на политическую оценку событий.

Мне во время войны приходилось чаще по службе и реже в быту встречаться с Абакумовым. Я наблюдал и изучал его. У меня составилось определенное о нем мнение, которое полностью подтвердили последние события.

Для того, чтобы создать о себе славу, он идет на любую подлость, даже в ущерб делу. Сейчас под руководством Абакумова созданы невыносимые условия совместной работы органов МГБ и МВД. Как в центре, так и на периферии работники МГБ стараются как можно больше скомпрометировать органы МВД. Ведь Абакумов на официальных совещаниях выступает и презрительно заявляет, что «теперь мы очистились от этой милиции. МВД больше не болтается под ногами» и т д.

Ведь между органами МГБ и МВД никаких служебных отношений, необходимых для пользы дела, не существует. Такого враждебного периода в истории органов никогда не было. Партийные организации МГБ и МВД не захотели совместным заседанием почтить память Ленина, а проводили раздельно, и при этом парторганизации МГБ не нашли нужным пригласить хотя бы руководство МВД на траурное заседание.

Ведь Абакумов навел такой террор в Министерстве, что чекисты, прослужившие вместе 20–25 лет, а сейчас работающие одни в МВД, а другие в МГБ, при встречах боятся здороваться, не говоря уже о том, чтобы поговорить. Если кому-либо из работников МГБ требуется по делу прийти ко мне, то нужно брать особое разрешение от Абакумова. Об этом мне официально сообщали начальник отдела Грибов и другие.

Ведь в МГБ можно только хвалить руководство, говорить о достижениях в работе и ругать прежние методы работы.

Во внутренних войсках, переданных из МВД в МГБ офицерам запрещено вспоминать о проведенных операциях во время войны (по переселению немцев, карачаевцев, чечено-ингушей, калмыков и др.). Можно только ругать эти операции.

А ведь осенняя операция МГБ по украинским националистам была известна националистам за десять дней до начала и многие из них скрылись. Это ведь факт. А Абакумов за операцию представил сотни сотрудников к наградам.

Не так давно Абакумов вызывал одного из начальников Управления и ругал за то, что тот не резко выступал на партсобрании против старых методов работы МГБ.

Везде на руководящие должности назначены работники СМЕРШ, малоопытные в работе территориальных органов МГБ. Сотрудники МГБ запуганы увольнением с работы и расследованиями.

Всем известно, что Абакумов не проверил ни одного органа СМЕРШ и боится это сделать, т. к. найдет там много безобразий.

Приезжающие с периферии сотрудники МГБ рассказывают, что там у многих районных отделов МГБ в течение года не было ни одного арестованного. Спрашивается, что делают 3–4 сотрудника РО МГБ в течение года.

А ведь Вам известно, товарищ Сталин, сколько прибыло в страну репатриантов, а среди них и англо-американских шпионов.

Ведь Абакумов обманул ЦК и провел в штаты МГБ Управление Судоплатова, которое в течение полутора лет ничем не занимается в ожидании работы.

В Управлении кадров МГБ десятки генералов и полковников ходят безработными по году и получают жалование по 5–6 тысяч. Секрет заключается в том, что эти генералы на работе осрамились, а вместе с тем для Абакумова нужные, вот и выжидается момент, куда их можно потом «выдвинуть».

Ради личного престижа Абакумов готов идти на антигосударственные дела.

Я расскажу Вам, товарищ Сталин, историю передачи московской милицией в МГБ регулировщиков уличного движения.

В МВД СССР стали поступать заявления от трудящихся столицы и от приезжих граждан, что милиционеры на главных улицах Москвы грубят и не желают разговаривать с населением. При этом указывали номера постов, где эти милиционеры стоят. Когда мы занялись проверкой, то оказалось во всех случаях это были сотрудники охраны МГБ, стоявшие в форме милиции. Мы вынуждены были написать об этом Абакумову. Вместо принятия мер, Абакумов попросил меня зайти и вместе с Власиком начали оскорблять меня и тов. Круглова, заявляя при этом, что если они захотят, то заберут всех регулировщиков к себе.

Действительно, через двое суток поступило распоряжение о передаче регулировщиков в МГБ.

Сейчас работники МГБ сами говорят, что регулировщики им не нужны, да и практически получается нелепо. На первом посту теперь стоят по 4 человека, вдоль улицы Горького в 100 метрах друг от друга сотрудники МГБ. Зачем, спрашивается, тратить вдвойне государственные средства. А ведь это делается, товарищ Сталин, под видом усиления охраны членов Правительства.

Абакумов чувствует, что рано или поздно вскроются все его дела, поэтому он сейчас и старается убрать лиц, знающих об этих и других фактах.

Товарищ Сталин! Прошу Вас поручите проверить факты, приведенные в этой записке и все они подтвердятся. Я уверен, что в ходе проверки вскроется очень много других фактов, отрицательно влияющих на работу Министерства Государственной Безопасности.

Вместе с этим, я очень прошу Вас, дорогой товарищ Сталин, поручите комиссии ЦК ВКП(б) разобраться с делом, которое создал Абакумов против меня для того, чтобы свести со мной личные счеты.

8 февраля 1948 года

И. Серов

(стилистика и пунктуация текста сохранены).

Документ, а скорее, пасквиль – мелкий, подлый, с попыткой избить «лежачего», так как к этому времени у стареющего Сталина в голове гнездились всякого рода фобии. Навязчивые состояния страха о неверности его окружения заставляли все чаще и чаще тасовать колоду своих оруженосцев, не доверяя им и страшась с их стороны «всяких пакостей и подлостей».

* * *

Сталин в конце 1948 года, видя, как активно вмешиваются в политическую жизнь своих мужей – членов партийного ареопага страны их жены, во многих случаях еврейки, приказал МГБ некоторых арестовать и начать расследование о их причастности к сионистскому заговору. Подобный всплеск отмечался и перед войной. Итак, стены «института еврейских невест» зашатались.

Первой жертвой стала жена В.М.Молотова – Молотова-Жемчужина (Перл Семеновна Карповская, фамилия у нее была от первого мужа, Арона Жемчужина). Кстати, она была близкой подругой второй жены Сталина Надежды Аллилуевой. Вячеслав Михайлович впервые приметил хорошенькую смышленую Полину Жемчужину, приехавшую в Москву из Запорожья, еще в 1921 году на одном из совещаний в Москве. Домой она уже не вернулась, а вскоре стала женой партийного функционера. Ее родная сестра покинула Советскую Россию в годы Гражданской войны и проживала в Эрец-Исраэль в Палестине. Полина была словоохотливой, умной и властной женщиной. Во время войны активно работала в Еврейском антифашистском комитете, который был распущен в начале 1948 года. Потом находилась в резерве Министерства легкой промышленности РСФСР.

Уже упоминаемый автор книги «Апостол» СМЕРШа» В.Степаков вложил в уста своего персонажа М.М.Зарубина (в разведке МГБ служил генерал-майор Василий Михайлович Зарубин) такой монолог:

«Как-то меня вызвал Абакумов и поинтересовался, нет ли чего интересного по Молотову. Вести оперативную работу против членов Политбюро мы не имели ни малейшего права, но приказ министра есть приказ. Я аккуратно, не произнося прямо фамилий, проинструктировал ребят. Они вспомнили об агентурной информации, положенной в свое время под сукно: кто-то из ближайшего окружения жены Молотова сообщал о ее, мягко говоря, не вполне скромном образе жизни… Пока ее супруг надрывался в Совете министров, Министерстве иностранных дел и Комитете информации, Полина Семеновна переживала третью молодость – уделяла много внимания своей внешности, принимала молочные ванны. Довольно свободно вела себя с мужчинами – на улицах, конечно, никого не ловила, но грань дозволенного перешла уже давно.

Абакумов, выслушав эту информацию, поморщился: «Слухи нам ни к чему, но направление интересное. Попробуй вместе с охраной что-нибудь организовать такое…» (его рука изобразила что-то, напоминающее вращение катушек от магнитофона).

Мы залегендировали свой интерес к Жемчужиной и вскоре получили то, что ждал министр. Жемчужина для какого-то небольшого ремонта вызвала к себе электрика. Сделать этот молодой и симпатичный парень ничего не успел – почтенная дама почти насильно уложила его в постель. Виктор Семенович остался доволен».

По версии Степакова, на приеме у Сталина Абакумов доложил о полученном компромате. Иосиф Виссарионович внимательно выслушал, пыхнул трубкой, окутавшись клубом ароматного дыма.

– Хорошо, что еще б… Продолжайте работать, – сказал негромко и усмехнулся в черные усы.

Работа продолжалась.

В 1948 году на официальном приеме в квартире Молотовых присутствовала Голда Меир – посол Израиля в СССР, уроженка Киева. В одной из книг воспоминаний она писала:

«Ко мне подошла жена Молотова – Жемчужина и сказала на идиш: «Я дочь еврейского народа». Мы беседовали долго… Коснулись вопроса о Негеве, обсуждавшегося тогда в Объединенных Нациях. Я заметила, что не могу отдать его, потому что там живет моя дочь, и добавила, что Сара находится со мной в Москве. «Я должна с ней познакомиться», – сказала госпожа Молотова. Тогда я представила ей Сару и Яэль Намир. Она стала говорить с ними об Израиле и задала Саре множество вопросов о кибуцах – кто там живет, как они управляются. Она говорила с ними на идиш и пришла в восторг, когда Сара ответила ей на том же языке. Когда Сара объяснила, что в Ревивим все общее и что частной собственности нет, госпожа Молотова заметно смутилась. «Это неправильно, – сказала она. – Люди не любят делиться всем. Даже Сталин против этого».

Прежде чем вернуться к другим гостям, она обняла Сару и сказала со слезами на глазах: «Всего вам хорошего. Если у вас будет хорошо, все будет хорошо и у всех евреев в мире». Больше я никогда не видела госпожу Молотову и ничего о ней не слышала.

Много позже Генри Шапиро, старый корреспондент «Юнайтед пресс» в Москве, рассказал мне, что после разговора с нами Полина Молотова была арестована»

В середине декабря 1948 года Сталин пригласил к себе в кабинет заместителя председателя Комитета партийного контроля М.Ф.Шкирятова и министра госбезопасности В.С.Абакумова. Вождь потребовал от них подготовить ему записку о П.С.Жемчужиной. Разговор был коротким – оба чиновника поняли, чего хотел прочесть в записке Сталин. Молотову приказал развестись с женой – Вячеслав Михайлович не посмел ослушаться вождя.

Уже 27 декабря записка, за подписями этих двух лиц, лежала на столе в Кремле. Начиналась она словами:

«Товарищу Сталину И.В.

По Вашему поручению мы проверили имеющиеся материалы о т. Жемчужиной П.С. В результате опроса ряда вызванных лиц, а также объяснений Жемчужиной установлены следующие факты политически недостойного ее поведения.

После постановлений Политбюро ЦК ВКП(б) от 10 августа и 24 октября 1939 года она была наказана и предупреждена за проявленную неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей с лицами, не внушающими политического доверия. Жемчужина не выполнила этого постановления и в дальнейшем продолжала вести знакомство с лицами, не заслуживающими политического доверия.

В течение продолжительного времени вокруг нее группировались еврейские националисты и она, пользуясь своим положением, покровительственно относилась к ним, являлась, по их заявлениям, советником и заступником их. Часть этих лиц, оказавшихся врагами народа, на очной ставке с Жемчужиной и в отдельных показаниях сообщили о близких взаимоотношениях ее с националистом Михоэлсом, который враждебно относился к советской власти…»

Дальше шли показания свидетелей Фефера И.С., Зускина В.Л., Гринберга З.Г. на очных ставках, которые подтверждали следующие факты:

– через нее было передано подписанное Михоэлсом на имя товарища Молотова письмо о якобы допускаемых местными советскими органами, в особенности Украины, притеснениях евреев, а также излагался протест против распределения среди трудящихся других национальностей подарков, присылаемых в СССР еврейскими организациями Америки;

– когда в 1947 году стали поступать в партийные и советские органы данные о политически вредной линии в работе Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), Жемчужина предупредила Михоэлса, чтобы он подготовил письмо в Правительство об укреплении комитета. Когда документ был готов, она послала к Феферу в ЕАК брата за письмом, а потом передала через мужа в правительство;

– в 1944 году, после возвращения Михоэлса и Фефера из командировки в США, они занялись составлением письма в Правительство с предложением создать на территории Крыма, по указке сионистов Америки, еврейскую республику. Письмо с проектом «теплого местечка» под южным солнцем они намеревались двинуть через Жемчужину;

– в 1939 году Жемчужина содействовала в ускорении решения вопроса о награждении артистов Еврейского театра и переводе его в театр союзного значения;

– Жемчужина признала свою связь с Михоэлсом и присутствовала в синагоге на его похоронах».

Заканчивалась записка словами:

«В результате тщательной проверки и подтверждения всех фактов рядом лиц мы приходим к выводу, что имеется полное основание утверждать, что предъявленные ей обвинения соответствуют действительности. Исходя из всех приведенных материалов, вносим предложение – Жемчужину П.С. исключить из партии. При этом прилагаем протоколы очных ставок с Фефером, Зускиным и Слуцким.

М.Шкирятов.

В.Абакумов.

* * *

29 января 1949 года Жемчужина была арестована. Ее обвинили в том, что «на протяжении ряда лет находилась в преступной связи с еврейскими националистами». Через два месяца ее мужа Молотова сняли с должности министра иностранных дел СССР. 29 декабря того же года Особым совещанием при МГБ СССР она была приговорена к 5 годам ссылки в Кустанайскую область. В январе 1953 года, при подготовке к новому открытому процессу, она снова арестовывается и переводится в Москву.

Говорят, когда Молотов после задержания жены отважился спросить у Сталина, за что же ее арестовали, вождь махнул рукой в сторону Лубянки и вполне серьезно заметил:

«Понятия не имею. Вячеслав, они и моих всех родственников пересажали». Молотов все понял. Разве мог он после этого остаться другом Абакумову?

В это время покидает живой мир вождь. Сподвижники, лакеи, слуги Сталина собрались в Волынском на Ближней даче недавнего шефа. Он уже лежал на кушетке мертвый – бледный, вытянувшись телом и заостренным лицом. Партийная челядь суетилась. Молотов, повернувшись к Берии, не глядя ему в лицо, сухо проговорил: «Верни Полину». Через несколько дней ее освободили. Ходить она не могла. Оказалось, что весь февраль Жемчужина находилась в Москве – шли ее допросы. Готовился новый процесс, к которому клеилось и «дело врачей», и дело Еврейского антифашистского комитета, в котором Полина Семеновна Молотова-Жемчужина когда-то была на первых ролях. На этот раз фигурантом дела собирались сделать и самого Молотова.

А каковы судьбы жен-евреек других политических чиновников? Говорят, когда пришли арестовывать жену К.Е.Ворошилова, он открыл стрельбу из револьвера и не дал в лапы сотрудников Берии свою Екатерину (Голду Давидовну Горбман). Доложили Сталину о поведении Климента Ефремовича. Он махнул рукой и сказал: «Пусть живет с ней».

Жена секретаря вождя Поскребышева Г.А. – Бронислава Соломоновна Металликова-Поскребышева – сестра невестки Троцкого – была арестована в 1939 году за связь с троцкистами. Подавая на подпись Сталину ордер на арест своей жены, Поскребышев попросил шефа простить ее. Вождь подписал ордер, а потом «пошутил»: «Найдем тебе бабу!» А несчастную Брониславу Соломоновну, продержав в тюрьме три года, в 1941 году расстреляли.

Супруга «всесоюзного старосты», любителя юных балерин, М.И.Калинина Екатерина Ивановна Лорберг была арестована 25 октября 1938 года за связь с троцкистскими элементами. Находилась в заключении до 1945 года. К Михаилу Ивановичу больше не вернулась. Остаток своих дней проживала у дочери. Умерла в 1960 году.

* * *

Началом фабрикации «Ленинградского дела» следует считать постановление политбюро ЦК ВКП(б) от 15 февраля 1949 года «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М.И. и Попкова П.С.». Все трое были сняты с занимаемых постов. В это же время развернулась подготовка фальсификаций в отношении председателя Госплана СССР Вознесенского Н.А.

Первопричиной возникновения «Ленинградского дела» явился на самом деле конфликт между «молодыми» и «стариками» в партийной номенклатуре. Молодежь была образованней давних сидельцев в Кремле, она четко представляла свое будущее. Сталин одно время даже называл Кузнецова своим преемником, что заставляло катать желваки «старикам», тоже рвущимся к трону. Но где же было начало компрматериала на ленинградцев?

Для этого была использована докладная записка заместителя председателя Госснаба СССР Помазнева М.Т. В ней он писал о якобы занижении Госпланом СССР плана промышленного производства СССР на первый квартал 1949 года. На объединенном заседании бюро Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) 21 февраля 1949 года секретарь ЦК ВКП(б) Маленков с помощью угроз добивался от секретарей обкома и горкома признания в том, что в Ленинграде существовала враждебная антипартийная группировка. Потом партийными чиновниками было подключено МГБ, чтобы набрать материал для состава преступления – контрреволюционная, антисоветская деятельность. Сталин контролировал процесс разбирательства. И опять задание Абакумову – ату их, ату!

Закладывается третья мина под министерское кресло Абакумова.

И вот он уже рапортует вождю:

Совершенно секретно

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ВКП(б)

товарищу СТАЛИНУ И.В.

При этом направляю список арестованных по ленинградскому делу. Видимо, целесообразно, по опыту прошлого, осудить в закрытом заседании Выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР в Ленинграде без участия сторон, то есть обвинения и защиты, группу человек 9–10 основных обвиняемых. Остальных обвиняемых осудить в общем порядке Военной коллегией Верховного суда СССР. Для составления обвинительного заключения и подготовки дела к рассмотрению в суде нам необходимо знать лиц, которых следует осудить в числе группы основных обвиняемых. Прошу Ваших указаний. В отношении состава Военной коллегии Верховного суда СССР доложу Вам дополнительно.

В. Абакумов

№ 6370/А «18» января 1950 года.

Более года арестованных подвергали допросам. Им всем предъявляли обвинение в том, что, создав антипартийную группу, они проводили вредительско-подрывную работу, направленную на отрыв и противопоставление ленинградской партийной организации Центральному Комитету партии, превращение ее в орудие для борьбы с партией и ЦК ВКП(б).

Вопрос о физическом уничтожении фигурантов дела был предрешен задолго до процесса, состоявшегося 29–30 сентября 1950 года в Ленинграде в Доме офицеров на Литейном проспекте. Именно для «ленинградцев» в СССР вновь вводилась смертная казнь. До этого, в 1947 году, Указом Президиума Верховного Совета СССР смертная казнь была отменена. Уже в ходе следствия по «ленинградскому делу», 12 января 1950 года, происходит восстановление смертной казни по отношению к изменникам Родины, шпионам и подрывникам-диверсантам. Тем самым был нарушен принцип «закон обратной силы не имеет».

1 октября 1950 года в 2.00, спустя час после оглашения приговора, Н.А.Вознесенский (председатель Госплана СССР), А.А.Кузнецов (секретарь ЦК ВКП(б), М.И.Родионов (председатель Совета министров РСФСР), П.С.Попков (первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии), Я.Ф.Капустин (второй секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), П.Г.Лазутин (председатель Ленгорисполкома) были расстреляны. Прах их тайно захоронили на Левашовской пустоши под Ленинградом.

После расправы над «центральной группой» состоялись судебные процессы над остальными соучастниками. В Москве по приговору суда были расстреляны 20 человек. Тела их вывезли в Донской монастырь и там кремировали. Прах был сброшен в яму.

Надо прямо сказать, что судьбу Кузнецова, Вознесенского, Попкова и других фигурантов так называемого «ленинградского дела» решала комиссия ЦК, что вполне понятно, учитывая положение – служебный статус обвиняемых. В ее состав входили Маленков, Хрущев и Шкирятов. Смерть ленинградских руководителей в первую очередь на их совести.

Как писал сын Берии – Серго Берия, в расследовании этого дела есть одна деталь, «на которую в течение многих лет предпочитают закрывать глаза отечественные историки: все допросы обвиняемых, проходивших по этому «делу», вели не следователи МГБ, а члены партийной комиссии».

Дело в том, что Сталин, назвавший в свое время преемниками в партии Кузнецова, а в правительстве Вознесенского, по непонятным причинам не стал спасать их от шельмования со стороны отдельных членов политбюро. По мнению Судоплатова, мотивы, заставившие Маленкова, Берию и Хрущева уничтожить ленинградскую группировку, были ясны: усилить свою власть. Они боялись, что молодая ленинградская команда придет на смену Сталину.

Борьба за власть внутри верхушки СССР привела к тому, что обычные прегрешения немедленно раскручивались до размеров государственных преступлений. Но напрашивается вопрос, какие прегрешения совершили они? Подтасовка партийных протоколов на состоявшейся 25 декабря 1949 года в Ленинграде объединенной областной и городской партийной конференции по избранию на ответственные должности, то есть – фальсификация результатов голосования, а значит, нарушения партийных норм. При проверке подтвердилось, что 23 бюллетеня с голосами «против» были заменены на положительные. Второе прегрешение – организация Всероссийской торговой оптовой ярмарки в январе 1949 года в Ленинграде без специального разрешения центральных органов. Эту ярмарку по реализации остатков товаров народного потребления на сумму 5 миллиардов рублей, скопившихся на складах Министерства торговли СССР, Попков и Лазутин устроили с разрешения Вознесенского. Организация ярмарки, по оценке специалистов, в условиях плановой экономики привела к разбазариванию государственных товарных фондов и неоправданным затратам государственных средств, и вывозу товаров на национальные окраины страны. Получалось, что «ленинградцы» без уведомления центра сами стали торговать с республиками.

15 февраля 1949 года Политбюро, как уже говорилось выше, принимает постановление, где квалифицирует всю совокупность фактов как государственные действия названных лиц и непартийные методы, которые «являются выражением антипартийной групповщины, сеют недоверие… и способны привести к отрыву Ленинградской организации от партии, от ЦК ВКП(б)».

Но этим дело не кончилось. Вскрылись интересы и госбезопасности. Дело в том, что второй секретарь Ленинградского горкома партии Яков Капустин, находясь в 1935–1936 годах на стажировке в Англии по линии торгпредства, вступил в интимную связь с англичанкой-переводчицей. Однажды ее муж застал их двоих в постели. Была явная подстава. Разразился скандал, который удалось спустить на тормозах. Но в 1949 он всплыл на поверхность. Материалы по Капустину пока нигде не опубликованы, но в открытых источниках упоминается, – «в частности, в донесении от 1 августа 1949 года Абакумов писал Сталину: «… есть веские основания считать Капустина агентом Британской разведки».

Родионов предлагал не только создание Компартии Российской Федерации, но и учредить собственный российский гимн и флаг – традиционный триколор, но с серпом и молотом. Вознесенский занижал планы по ряду отраслей промышленности. В секретариате Госплана пропали 9 секретных документов, а всего за пять лет 236 секретных и совершенно секретных документов. Так был утрачен Государственный план восстановления и развития народного хозяйства на 1945 год (план капитальных работ) № 18104 на 209 листах и много других.

Теперь, что касается роли Абакумова в этом деле. Дело в том, что Политбюро в полном составе, включая Сталина, Маленкова, Хрущева и Берию, единогласно приняло решение, обязывающее Абакумова арестовать и судить ленинградскую группу.

Но что бы ни писали в школьных учебниках по истории партии и что бы ни писал Хрущев в своих воспоминаниях, инициатором дела был не Абакумов, а политики.

Конец апостола СМЕРШа

«В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон…»

Эти слова принадлежат великому Федору Тютчеву, сказаны им в августе 1863 года.

Как известно, 25 февраля 1946 года Указом Президиума ВС СССР Народный Комиссариат обороны СССР был преобразован в Народный Комиссариат Вооруженных Сил СССР, а уже 15 марта – в Министерство Вооруженных сил (МВС) СССР. 27 апреля 1946 года В.С.Абакумова утвердили в должности начальника Главного управления контрразведки СМЕРШ МВС СССР.

Точная характеристика периода стремительного восхождения Абакумова дана П.Судоплатовым. Он вспоминал:

«После окончания войны на первый план выдвигалась проблема реорганизации Вооруженных сил. Вслед за этим Сталин предложил Политбюро рассмотреть деятельность органов госбезопасности и поставить перед ними новые задачи. Позднее Мамулов и Людвигов рассказали мне, что от Меркулова потребовали представить на Политбюро план реорганизации Министерства госбезопасности. На заседании Берия, по их словам (оба они, как я упоминал, возглавляли секретариат Берии), обрушился на Меркулова за неспособность определить направление в работе контрразведки в послевоенное время. К нему присоединился и Сталин, обвинив Меркулова в полной некомпетентности.

На заседании, где присутствовали заместители Меркулова, должны были обсудить новые задачи Министерства госбезопасности. Военная контрразведка СМЕРШ, которая в годы войны находилась в ведении Наркомата обороны, возглавлялась Абакумовым и контролировалась Сталиным, вновь возвращалась в состав Министерства госбезопасности, поскольку Сталин перестал возглавлять Наркомат обороны. Министром обороны был назначен Булганин, сугубо штатский человек, не имеющий военного образования – его срочно произвели в маршалы, после чего последовало это назначение.

Тогда, на совещании, произошла интересная сцена. Сталин, окинув холодным взглядом собравшихся, вдруг неожиданно спросил, почему начальник военной контрразведки не может быть одновременно заместителем министра госбезопасности. Меркулов тут же с ним согласился…»

– Я готов его назначить первым заместителем, – угодливо с явным заискиванием согласился министр.

– Товарищи, видите, Меркулов ведет себя на Политбюро как двурушник, поэтому, я так думаю, его целесообразно заменить на посту министра госбезопасности, – саркастически, подозрительно смежив глаза, заметил вождь.

На самом деле это был повод убрать Меркулова – давнего ставленника Берии, вышедшего у вождя из доверия в тот период. У Сталина как заботливого и пунктуального администратора была уже готовая кандидатура не засветившегося в Центре генерал-лейтенанта Сергея Ивановича Огольцова, полгода как переведенного в Москву с должности начальника Куйбышевского областного управления.

– Я рекомендую на эту должность товарища Огольцова. Генерал-лейтенант. Послужил на самостоятельной должности.

И вдруг Огольцов на это предложение вождя неожиданно ответил:

– Товарищ Сталин, я благодарен за оказанное вами мне доверие, но как честный коммунист, хочу быть откровенен с вами, – я не подхожу для этого высокого поста, поскольку у меня недостает для столь ответственной работы необходимых знаний и опыта.

– Что ж, тогда есть предложение назначить на эту должность товарища Абакумова.

Берия и Молотов промолчали, опустив головы, зато член Политбюро Жданов горячо поддержал эту идею.

Первым заместителем к новому министру госбезопасности и по совместительству – начальником Второго Главного управления (контрразведка) Сталин назначил Евгения Петровича Питовранова.

Вряд ли вождь не знал, что Абакумов ревниво наблюдает за стремительной карьерой своего молодого коллеги и всегда подчеркнуто сдержанно реагирует на его успехи, да и в личных отношениях старается удерживать его «на дистанции». Сталинская «система противовесов» и здесь была тонко вплетена в ткань кадровой политики. За это он не мог осудить Виктора Семеновича как последователя «разумного администрирования». А пока ничего не предвещало опасности – механизм МГБ работал ровно и четко.

У Берии настроение понизилось. Он почему-то надеялся, что именно Меркулов станет министром госбезопасности. В назначении Абакумова на этот пост он видел не столько новое осмысление Сталиным послевоенного времени, сколько реальные шаги в сторону повышения роли органов ГБ в системе государства.

«Прошлые заслуги, заслуги Абакумова в войне со своим СМЕРШем, – рассуждал про себя уязвленный Берия, – по всей вероятности сыграли положительную роль в принятии Сталиным этого решения».

* * *

К концу 40-х годов авторитет когда-то всемогущего хозяина СМЕРШа и взлетевшего опять не без элементов везучести на трон министра Госбезопасности СССР Виктора Семеновича Абакумова поблек. Встречи со Сталиным проходили все реже и реже. Надо отметить, что, начиная с конца тридцатых годов прошлого века, советские спецслужбы перестали служить только партии и народу. Они стали служить лично Сталину.

Сталин системно и циклично проводил замены руководящего состава органов безопасности и разведки, как писал в книге «Галерея шпионажа» Андрей Шаваев, причем понятия «ротации кадров» в ЕГО спецслужбах практически не существовало – было ИСТРЕБЛЕНИЕ кадров после выполнения разведкой, контрразведкой… определенных концептуальных блоковых задач, подводивших итог завершению определенного этапа реализации сталинских тайных внешнеполитических и внутриполитических стратегических замыслов.

Планомерно и последовательно уничтожались носители тайного знания подоплеки политической борьбы и компрометирующих Сталина и его окружение сведений. За исключением четырехлетнего периода Великой Отечественной войны, кадрам спецслужб Сталин не давал ни расслабиться, ни укрепиться.

При Сталине понятие «пушечного мяса» было применено не только к «вмерзшей в снега пехоте», но и к спецслужбам. Во всепоглощающей мясорубке перманентного террора и репрессий выживали путем естественного отбора только самые беззаветно преданные, осмотрительные, сильные духом, удачливые в оперативных и уголовных делах (нередко липовых), фантастически работоспособные, способные не оглядываться назад и по сторонам самородки. Страх и преклонение перед органами безопасности вбивались в общественное сознание на поколения вперед. Сотрудников спецслужб Сталин делал соучастниками своих побед и преступлений, с которыми потом расправлялся. Это было страшное время побед и поражений, дружбы и вражды, гордости и стыда, веры и недоверия…

* * *

Но вернемся к Абакумову. На личном фронте у него тоже произошли изменения. Первая гражданская жена Абакумова Татьяна Андреевна Смирнова к этому времени почувствовала, что супруг снова увлечен кем-то, но не считала, что очередной роман станет для него гораздо серьезней, чем она думала. Вскоре Татьяна Андреевна узнала имя новой любовницы – Антонина Николаевна и тоже Смирнова.

После очередной семейной свары она написала письмо руководству, в котором упрекала мужа в измене и недостойном поведении. «Грубит в разговорах, – писала она в письме, – и даже поколачивает…»

Но что такое донос для влюбленного!

Упаси вас бог познать заботу

Об ушедшей юности тужить,

Делать нелюбимую работу,

С нелюбимой женщиною жить…

(К. Ваншенкин)

С нелюбимой женщиной он жить больше не мог. Он бросает Татьяну Андреевну, оставляя ей обставленную квартиру в доме № 8 по Телеграфному переулку со всем нажитым скарбом, взяв, как говорится, с собой только «зубную щетку». В 1948 году Абакумов переселяется в новый адрес с самой красивой женщиной своего ведомства – Антониной Николаевной Смирновой, высокой, стройной, моложе его на двенадцать лет сотрудницей контрразведывательного отдела МГБ, курировавшего Главный штаб военно-морских сил и некоторые другие его подразделения на периферии.

Именно она «забрала у него покой и сон». Для совместной жизни ему уже подготовили гнездо в доме № 11 по Колпачному переулку, которое, по некоторым данным, обошлось государству в копеечку. Но в таких условиях жили все государственные чиновники, которым доверял Хозяин. Для того, чтобы сделать личную квартиру министру, хозяйственникам министерства ГБ пришлось выселить 16 семей из этого дома, предоставить им всем жилплощадь и потратить на ремонт более 1 миллиона рублей, которые осваивали ежедневно в течение шести месяцев более 200 рабочих, архитектор Рыбацкий и инженер Филатов.

И все же здесь есть один нюанс, который в какой-то степени обеляет Абакумова. Решать, кому что дать, как уже говорилось выше, и у кого что забрать, мог только Сталин. Он и решил забрать то, что дал. Но это будет потом таким образом.

Распоряжением Совета Министров СССР от 25 июля 1951 года за № 12537 и от 26 июля 1951 года за № 12636 квартиры № 2 в доме 11 по Колпачному переулку и № 8 в доме 8 по Телеграфному переулку, а также дача МГБ в поселке Петрово-Дальнее передавались в резерв Правительства СССР

Но разве только тогда были такие почести государственным чиновникам? Этот дом с одним подъездом стоит и поныне в буквальном смысле «вылизанным». Возможно, чиновник новой России обрел свое счастье в его апартаментах надолго, – пожелаем ему удачи. Только вот у 16 выселенных семей и Абакумова оно здесь было мрачным.

Вскоре Антонину Николаевну Смирнову перевели на секретарскую работу в УМГБ по Москве и Московской области – по существующим тогда приказам, близким родственникам было запрещено работать вместе.

В 1951 году, за два месяца до ареста Абакумова В.С., жена подарила ему сына. Назвали младенца Игорем, который долгое время не знал настоящей своей фамилии. Он стал впоследствии видным ученым в области изучения экстрасенсорных способностей человека, академиком Российской Академии естественных наук (РАЕН) и разработчиком системы «глубокого слепого считывания мыслей и информации», которой были крайне заинтересованы компетентные органы.

В советское время он работал заведующим лабораторией психокоррекции в Московском медицинском институте им. И.М.Сеченова, в котором в восьмидесятых годах проводились соответствующие исследования. В научно-исследовательских работах были получены результаты, показавшие, что действительно можно получать достоверный вывод об обладании человеком конкретного знания, минуя его сознание. Некоторые специалисты в этой области называют Смирнова отцом оружия по зомбированию человека.

Дальнейшее развитие направления в указанной области прикладной психофизиологии в интересах государства было приостановлено в 1993 году. Тогда он свои знания отдает бизнесменам, более заинтересованным в обеспечении кадровой безопасности, чем ельцинское неуправляемое государство. Вскоре Игорем Викторовичем создается автономная некоммерческая организация «НИИ психоэкологии РАЕН» – он возглавил ее, проводил свои исследования в полном объеме. И, наконец, победа – был получен патент на изобретение такого феномена как «психозондирование» за № 2218867. Зарегистрирован патент был в Государственном реестре изобретений РФ 20 декабря 2003 года. Этот метод позволяет при обследовании принимаемых на работу выявлять элементы риска, которые могут нанести организации ущерб.

Умер Игорь Викторович в 2005 году.

Откуда же корни этого увлечения? Дело в том, что его дед по материнской линии – отец Антонины Николаевны Н.А.Смирнов являлся профессиональным врачом и одновременно известным гипнотизером, часто выступавшим в двадцатые годы в московских цирках, в Ленинграде, Баку и в других городах под псевдонимом «Орнальдо». Одно время семья жила в Ленинграде в известном доме № 4 на проспекте Нахимсона. Здесь жена доктора Дора Петровна родила в 1920 году дочь Антонину, ставшую женой В.С.Абакумова.

Есть свидетельства, что в Ленинграде на эстраде в Таврическом саду он погружал в сон 30–50 человек. В те годы на тумбах-вертушках можно часто было видеть расклеенные фотографии с объявлением выступлений этого гипнотизера. А по описанию очевидцев, в одной из витрин Столешникова переулка того времени висела огромная фотография человеческих глаз с подписью – «Глаза Орнальдо». Одно из последних его выступлений было в Баку в 1929 году.

По мнению литературоведов, именно сеансы Орнальдо подтолкнули писателя Михаила Булгакова к мысли ввести в сюжет романа «Мастер и Маргарита» эффектную сцену представления Воланда в московском варьете.

По некоторым данным, с начала тридцатых годов он был привлечен к некой секретной работе органами НКВД. Что за работа, можно только догадываться. Нельзя исключать оказание им помощи следствию в получении «чистосердечных признаний врагов народа», а также в устройстве на работу в центральный аппарат органов военной контрразведки своей дочери.

Но существует ли тут какая-нибудь прочная связь – вопрос чисто риторический. Отдадим возможность дать ответ на него исследователям жизни и деятельности Николая Смирнова.

* * *

Нужно сказать, что главный хозяин СМЕРШа никогда не был близок к Сталину, как многие думали и думают. В звании генерал-лейтенанта проходил до конца войны, несмотря на то что находился на высоких государственных должностях. Между Сталиным и Абакумовым всегда стояла прослойка, группа особо приближенных к телу вождя – завсегдатаев вечерних, а скорее, «ночных посиделок и бдений». Виктор Семенович для этих политиканов был «белой вороной», хотя официально во время войны внешне стоял несколько ближе к «самому», но эта близость была объяснима войной и вызывала зависть у «клыкастых», как их называли отдельные партийные клерки с положением пониже. А потому эта «близость» больше вредила молодому, полному сил красавцу Абакумову, особенно в конце сороковых и «роковых» для него приближающихся пятидесятых.

Вот уж действительно, по другой стороне ограды трава всегда зеленее, и люди готовы завидовать даже красивым похоронам. В писательской среде живет аксиома – популярные писатели обычно непопулярны среди писателей.

В Осло в парке Вигеланда, высится 17-метровая скульптурная стела. Из камня-монолита норвежский скульптор Густав Вигеланд создал каменное полотно, олицетворяющее неразрывную связь жизни и смерти. Кажется, нагромождения тел, вытесанных из камня, излучают необыкновенную житейскую философию, и они сами выкарабкиваются из породы. Скульптуры переплетаются, терзают друг друга, любят, страдают, завидуют, обижают и давят ближнего и нижнего.

Что-то подобное было там – НАВЕРХУ в период сталинского правления. А только ли сталинского режима?! Кровавая борьба с подсидками за выживание политических элит вечна, как мир! Клановая борьба под ковром власти тоже вечна, как сама жизнь!

«Плетут интриги мои враги, – в минуты кабинетных бдений размышлял Виктор Семенович, выкуривая одну за другой папиросы. – Плетут, сволочи и завистники, – тонко, подло, зло. Ничего, подставляя другому ногу, посмотри, на чем стоит твоя вторая нога, она тоже может сломаться, поскользнуться, не удержать тело. Все негодяи, к сожалению, общительны – в разговорах милы, а за глаза подлы. Каждый из них готов тебе сказать: «Я человек маленький», а потом бьет ниже пояса. Не способные ни к чему люди– способны на все. Ладно, я любые облыжные обвинения отобью».

* * *

Очередную и последнюю мину заложат под Абакумова политики в конце сороковых. Подожгут бикфордов шнур в 1951 году, а взорвется она только в 1954-м, лишив его права на дальнейшую, счастливую жизнь с красавицей женой и малолетним сыном Игорем.

Беда пришла из далекого 1948 года. Она связана с делом врачей (Дело врачей-отравителей, в материалах следствия Дело о сионистском заговоре в МГБ) – уголовное дело против группы высокопоставленных советских врачей, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских лидеров. Истоки кампании относятся к 1948 году, когда врач Лидия Тимашук обратила внимание органов госбезопасности на странности в лечении Жданова, приведшие к смерти пациента.

Газеты тех лет тиражировали сообщение о том, что «большинство участников террористической группы Вовси М.С., Коган Б.Б., Фельдман А.И., Гринштейн А.М., Этингер Я.Г. и другие были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой для оказания материальной помощи евреям в других странах». Помимо выше перечисленных врачей были арестованы еще два еврея – создатель и хранитель забальзамированного тела Ленина профессор Б.И.Збарский и писатель Лев Шейнин.

В связях с этой организацией ранее были обвинены и проходившие по делу «Еврейского антифашистского комитета» во главе с С.М.Михоэлсом. Огласка дела вылилась в общую кампанию по «борьбе с безродным космополитизмом».

Начиная с 1952 года «Дело врачей» разрабатывалось органами МГБ под руководством подполковника М.Д.Рюмина. Абакумов уже был арестован по приказу Сталина.

А в это время быстро готовилось письмо-донос следователя МГБ подполковника М.Д.Рюмина, инспирированное сверху, на пленника «Матросской Тишины» В.С.Абакумова. За эту работу он получит очередное воинское звание полковника и должности: заместителя министра и одновременно начальника следственной части МГБ СССР.

Что же подвигло следователя с восемью классами образования и бухгалтерскими курсами «настучать на шефа»? Обстоятельства, как субъективные, так и объективные.

Подполковнику Рюмину грозило увольнение из МГБ. Он получил выговор за потерю папки с важными документами. Вместе с тем управление кадров заинтересовалось некоторыми деталями его биографии. Рюмин скрыл, что его отец до революции был богатым скототорговцем, а тесть чекиста в период Гражданской войны служил в армии Колчака.

По распоряжению Сталина, недовольного слабыми результатами следствия по делу о «сионистском заговоре», его уволили из МГБ. С ноября 1952 года он стал работать старшим контролером в Министерстве госконтроля СССР.

Вот как характеризовал Михаила Рюмина оперативный секретарь МГБ майор Бурлака в докладной записке, датированной 15 мая 1953 года:

«У меня сложилось впечатление, что Рюмин малограмотный человек, часто спрашивал, как пишется то или иное слово или какие знаки препинания надо ставить. У него очень маленький словарный запас. Он от начала до конца не прочитал ни одной книги. Пристрастие с спиртным напиткам, вовремя и плотно пообедать – вот, пожалуй, и весь круг интересов Рюмина».

Объективно – он уловил вовремя ветер перемен, дующий не в паруса своего шефа. Заскрипело кляузное перо, из-под которого полились потоки инсинуаций. Их так ждали Берия, Маленков, Серов, Меркулов и другие недоброжелатели Абакумова. Искушенный в интригах Рюмин уже знал, на кого сейчас делать ставку – на самого главного теперь партийного опричника Маленкова. Один из известнейших провокаторов XX века, полутораметровое ничтожество правильно рассчитал, что пухлый вельможа испытывает не самые лучшие чувства к руководству МГБ, и особенно министру Абакумову и его заместителям Питовранову и Селивановскому. Маленков не может простить Абакумову давнее «дело авиаторов», в связи с которым его выслали в Казахстан «на исправление». А ведь могли о нем и не вспомнить или совсем отправить к праотцам».

Заместители его тоже раздражали. В ряде конфликтных ситуаций Питовранов и Селивановский, не говоря уже об Абакумове, не раз обращались лично к Сталину за необходимыми разъяснениями. Маленкова такие контакты просто бесили. Рюмин это тоже хорошо знал.

Маленков и Рюмин, член Политбюро ЦК и рядовой клерк из следственной части МГБ, всю ночь «полировали» окончательный вариант заявления – они его переписывали не менее десяти раз! А на утро следующего дня Маленков лично понес на доклад вождю документ «особой важности», документ, который тоже был нужен Сталину.

Созвонившись и получив санкцию через Поскребышева на визит к Хозяину, Маленков с порога проскрипел:

– Иосиф Виссарионович, снова неполадки в МГБ. Это мягко сказано, – вскрылись преступления.

– Что еще там натворили… кто? – со сталью в голосе спросил Сталин.

– Абакумов замахнулся на власть…

– Ка-а-ак?! На какую власть?

– Мне передали вчера вечером документ – обращение к вам следователя по особо важным делам МГБ подполковника Рюмина. Молодой мужик, но разобрался в ситуации, – щебетал Маленков, протягивая документ Сталину.

Вождь бросил сердитый взгляд на визави после прочтения документа по диагонали:

– Мне думается, такие люди, как Абакумов, не должны возглавлять министерство безопасности страны, – наливался злостью Сталин. – Сгною мерзавца. Я его породил… и доверял…

– Согласен с вами, товарищ Сталин. Этот негодяй, чувствуется, замахнулся на вашу должность, на Политбюро, на правительство.

– Что-о-о, е… его мать, готовил заговор? – сверкнул зелеными оливками глаз Хозяин. – Подключить надо немедленно прокуратуру для прояснения всех шагов заговорщика и его сподвижников.

– Будет сделано, – привстал Маленков. – Свяжусь с Сафроновым…

Как писал А.В.Киселев в книге «Сталинский фаворит с Лубянки» о Е.П.Питовранове, предугадать реакцию Сталина было не сложно – любая информация, содержащая даже отдаленный намек на угрозу его жизни, мгновенно приводила его в ярость. В таких случаях он совершенно терял самообладание и поносил заговорщиков самой грязной матерщиной. На это тоже делали ставку фальсификаторы.

Маленков ушел, а Сталин решил более вдумчиво прочесть обращение. Он стал читать:

«2 июля 1951 г. Совершенно секретно

тов. СТАЛИНУ И.В.

от старшего следователя МГБ СССР подполковника Рюмина М.Д.

В ноябре 1950 года мне было поручено вести следствие по делу арестованного доктора медицинских наук профессора Этингера. На допросах Этингер признался, что он является убежденным еврейским националистом и вследствие этого вынашивал ненависть к ВКП(б) и Советскому правительству.

Далее, рассказав подробно о проводимой вражеской деятельности, Этингер признался также и в том, что он, воспользовавшись тем, что в 1945 году ему было поручено лечить тов. Щербакова, делал все для того, чтобы сократить последнему жизнь.

Показания Этингера по этому вопросу я доложил заместителю начальника следственной части тов. Лихачеву, и вскоре после этого меня и тов. Лихачева вместе с арестованным вызвал к себе тов. Абакумов.

Во время «допроса», вернее, беседы с Этингером тов. Абакумов несколько раз намекал ему о том, чтобы он отказался от своих показаний в злодейском убийстве тов. Щербакова. Затем, когда Этингера увели из кабинета, тов. Абакумов запретил мне допрашивать Этингера в направлении вскрытия его практической деятельности и замыслов по террору, мотивируя тем, что он – Этингер – «заведет нас в дебри».

Этингер понял желание тов. Абакумова и, возвратившись от него, на последующих допросах отказался от всех своих признательных показаний, хотя его враждебное отношение к ВКП(б) неопровержимо подтверждалось материалами секретного подслушивания и показаниями его единомышленника арестованного Брозолимского, который, кстати сказать, на следствии рассказал и о том, что Этингер высказывал ему свое враждебное отношение к тов. Щербакову.

Используя эти и другие уликовые материалы, я продолжал допрашивать Этингера, и он постепенно стал восстанавливаться на прежних показаниях, о чем мною ежедневно писались справки для доклада руководству.

Примерно 28–29 января 1951 года меня вызвал к себе начальник следственной части по особо важным делам тов. Леонов и, сославшись на указания тов. Абакумова, предложил прекратить работу с арестованным Этингером, а дело по его обвинению, как выразился тов. Леонов, «положить на полку».

Вместе с этим я должен отметить, что после вызова тов. Абакумовым арестованного Этингера для него установили более суровый режим, и он был переведен в Лефортовскую тюрьму, в самую холодную и сырую камеру. Этингер имел преклонный возраст – 64 года, и у него начались приступы грудной жабы, о чем 20 января 1951 года в следственную часть поступил официальный врачебный документ, в котором указывалось, что «в дальнейшем каждый последующий приступ грудной жабы может привести к неблагоприятному исходу».

Учитывая это обстоятельство, я несколько раз ставил вопрос перед руководством следственной части о том, чтобы мне разрешили по-настоящему включиться в дальнейшие допросы арестованного Этингера, и мне в этом отказывалось. Кончилось все это тем, что в первых числах марта Этингер внезапно умер, и его террористическая деятельность осталась нерасследованной.

Между тем Этингер имел обширные связи, в том числе и своих единомышленников, среди крупных специалистов-медиков, и не исключено, что некоторые из них имели отношение к террористической деятельности Этингера.

Считаю своим долгом сообщить Вам, что товарищ Абакумов, по моим наблюдениям, имеет наклонности обманывать правительственные органы путем замалчивания серьезных недочетов в работе органов МГБ.

Так, в настоящее время в моем производстве находится следственное дело по обвинению бывшего заместителя генерального директора акционерного общества «Висмут» в Германии Салиманова, который в мае 1950 года убежал к американцам, а затем через 3 месяца возвратился в Советскую зону оккупации Германии, где был задержан и арестован.

Салиманов показал, что в мае 1950 года его сняли с работы и он должен был возвратиться в СССР, однако этого не сделал и, воспользовавшись отсутствием наблюдения со стороны органов МГБ, перебежал к американцам. Далее Салиманов рассказал, что, изменив Родине, он попал в руки американских разведчиков и, общаясь с ними, установил, что американская разведка располагает подробными сведениями о деятельности акционерного общества «Висмут», занимающегося добычей урановой руды.

Эти показания Салиманова говорят о том, что органы МГБ плохо организовали контрразведывательную работу в Германии.

Вместо того чтобы информировать об этом правительственные инстанции и использовать показания арестованного Салиманова для устранения серьезных недостатков в работе органов МГБ в Германии, тов. Абакумов запретил фиксировать показания Салиманова протоколами допросов.

Министерством государственной безопасности в разное время арестовывались агенты американской и английской разведок, причем многие из них до ареста являлись негласными сотрудниками органов МГБ и двурушничали.

В своих информациях по таким делам тов. Абакумов писал: «Мы поймали, мы разоблачили», хотя в действительности – нас поймали, нас разоблачили и к тому же долгое время нас водили за нос.

Попутно несколько слов о методах следствия.

В следственной части по особо важным делам систематически и грубо нарушается постановление ЦК ВКП(б) и Советского правительства о работе органов МГБ в отношении фиксирования вызовов на допрос арестованных протоколами допроса, которые, кстати сказать, почти по всем делам составляются нерегулярно и в ряде случаев необъективно.

Наряду с этим Абакумов ввел практику нарушений и других советских законов, а также проводил линию, в результате которой, особенно по делам, представлявшим интерес для правительства, показания арестованных под силой принуждения записывались с недопустимыми обобщениями, нередко искажающими действительность. Я не привожу конкретных фактов, хотя их очень много, поскольку наиболее полную картину может дать специальная проверка дел с передопросом арестованных.

В заключение я позволю себе высказать свое мнение о том, что тов. Абакумов не всегда честными путями укреплял свое положение в государственном аппарате и он является опасным человеком для государства, тем более на таком остром участке, как Министерство государственной безопасности.

Он опасен еще и тем, что внутри министерства на наиболее ключевые места и, в частности, в следственной части по особо важным делам поставил «надежных», с его точки зрения, людей, которые, получив карьеру из его рук, постепенно растеривают свою партийность, превращаясь в подхалимов, и угодливо выполняют все, что хочет тов. Абакумов.

Подпись (Рюмин)».

Это был заказной пасквиль. Как говорится, гнусному и доброта и мудрость кажутся гнусными, грязи – только грязь по вкусу. Подлецы потому и успевают в своих делах, что поступают с честными людьми, как с подлецами, а честные люди поступают с подлецами, как с честными людьми.

Абакумов сразу становился в позу обороняющегося. Он понимал, что надо ждать не только этого удара. Душа закипала. В глубинах его души с холерическим характером взорвался вулкан, из которого полетели камни и поползли потоки лавы с обидой, местью, осуждением подлости и утверждением порядочности, которой в нем было тоже много.

«Осмелевший пигмей явно поет под музыку сверху, – размышлял Виктор Семенович. – Поет обиженный за увольнение этот человеческий обрубок. Да, безмерна подлость низких и лжецов и тесно на земле от подлецов…»

* * *

Ответ на рюминский выпад не замедлил сказаться. Правда, уже он готовился спешно, в горячке, вынужденно. Надо было оправдываться и обиженно ворчать, как в той сказке Оскара Уайльда «Мальчик-звезда».

– Уф! – проворчал Волк и запрыгал между кустами, подняв хвост. – Какая чудовищная погода! Не понимаю, куда смотрит правительство…

А кунцевская стая уже делала свою погоду, от которой товарищу Абакумову стало невыносимо холодно и неуютно, хотя за окном квартиры в Колпачном переулке в доме 11 полыхало знойное лето 1951 года.

Виктор Семенович бросился к Берии в надежде на помощь, но тот не стал с ним даже разговаривать – нос держал по ветру.

Абакумову позвонил Маленков:

– Зайдите ко мне, – искусственно понизив тональность в голосе, властно проговорил звонивший высокий партийный чиновник и сразу же повесил трубку.

Когда шеф МГБ прибыл к сталинскому паладину, тот, протянув заявление Рюмина, лениво спросил:

– Как обстоят дела с отбывающими наказание авиаторами?

– У Новикова, Шиманова, Селезнева срок заключения, по-моему, уже истек, – ответил, несколько стушевавшись, железный Абакумов.

– Так почему же вы их до сих пор держите? – теперь уже зло поинтересовался Маленков. – Что, опять очередное нарушение соцзаконности?

– Это не в моей компетенции. Вы же знаете, кто принимает такие решения, – последовал ответ обреченного.

«Теперь мне ясно, – подумал Абакумов, – на кого повесят дела: «дело авиаторов», «ленинградское дело», «дело врачей» и другие – на меня. Мне придется отдуваться. Маленков будет мстить – именно по «делу авиаторов» его Сталин сослал на перевоспитание в Казахстан в сорок шестом».

Но в этом рассуждении Виктора Семеновича была полуправда, так как Маленков пострадал больше в результате не одобренной Сталиным инициативы по организации звеньевой работы в колхозах в 1946 году. Вот в основном за что он был переведен на работу в Среднюю Азию. Однако чиновник вскоре был возвращен из периферийной ссылки. Опальный вскоре стал самым приближенным политиком вождя.

* * *

Из записки В.С.Абакумова И.В.Сталину в связи с заявлением следователя Рюмина М.Д.

5 июля 1952 г. ЦК ВКП(б)

Товарищу СТАЛИНУ И.В.

В связи с поданным на Ваше имя заявлением тов. Рюмина даю Вам свое объяснение.

О необходимости ареста Этингера первый раз вопрос был поставлен перед ЦК ВКП(б) 18 апреля 1950 года № 6669/А. В этом документе докладывалось, что Этингер антисоветски настроен, является еврейским националистом и неоднократно допускал вражеские выпады против вождя, что было зафиксировано оперативной техникой. Санкции на арест получено тогда не было. В ноябре 1950 года, 16 числа за № 7278/А я вторично направил записку в гор. Сочи с просьбой разрешить арестовать Этингера. Товарищ Поскребышев А.Н. мне позвонил и передал, что эту записку смотрел, и она направлена в Москву товарищу Булганину Н.А., от которого и получите соответствующие указания. На следующее утро мне позвонил товарищ Булганин Н.А., сказал, что он получил письмо в отношении Этингера, и спросил, как быть? Я ему ответил, что Этингер – большая сволочь и его следует арестовать, после чего товарищ Булганин Н.А. дал согласие на арест, и 18 ноября Этингер МГБ СССР был арестован. После ареста Этингера я его допрашивал в присутствии начальника 2-го Главного Управления МГБ СССР тов. Шубнякова Ф.Г. и зам. начальника отделения этого Управления тов. Тангиева Н.А., которые подготавливали арест Этингера. После того, как я вспомнил, что при этом допросе присутствовали тов. тов. Шубняков и Тангиев, я 5 июля их спросил об этом. Они подтверждают, что действительно при допросе мною Этингера они присутствовали.

В процессе допроса я требовал от Этингера, чтобы он правдиво рассказал о своей вине. Он отнекивался и заявлял, что не виноват и арестован зря. Я продолжал требовать, чтобы он рассказал о своих преступлениях, и тогда Этингер заявил, что он пользовался доверием, лечил зам. министра государственной безопасности Селивановского и даже приглашался для консультаций вместе с профессором Виноградовым к больному тов. Щербакову А.С.

В связи с этим я, несколько пошло, Этингеру сказал, что ему следует рассказать о своей вине и в этом деле, как он замочил Щербакова. На это Этингер заявил, что здесь он ни в чем не повинен, ибо Щербаков А.С. был крайне больным человеком, причем Этингер тогда стал объяснять, в чем заключалась серьезность болезни Щербакова А.С. и что его основным лечащим врачом являлся профессор Виноградов. Почему на допросе Этингера я затронул этот вопрос? Мне было известно из агентурных сводок и от некоторых сотрудников, кого именно, не помню, что многие еврейские националисты считали, что якобы по указанию Щербакова А.С. удаляли евреев из наиболее важных ведомств. Имея это в виду, а также то, что арестованный Этингер сам являлся еврейским националистом и что он бывал как врач у Щербакова А.С., я и счел необходимым задать ему этот вопрос, желая выяснить, не причастен ли Этингер к каким-либо злонамеренным действиям в отношении Щербакова А.С., хотя никаких данных, которые подтверждали бы это, у меня не было. Далее я спросил, знает ли Этингер, кто его допрашивает. Когда он ответил, что не знает, я сказал, что допрашивает его министр государственной безопасности и что у него есть возможность начать правдиво рассказывать обо всем, в чем он виноват, – так будет для него же лучше. Этингер продолжал отрицать, и я, как помнится, ему сказал – пойдите в камеру, подумайте и, когда вас вызовут на допрос, обо всем рассказывайте. Вести допрос Этингера в Следственной части по особо важным делам было поручено одному из старших следователей – товарищу Рюмину, которому 2-е Главное Управление передало разработку и другие имеющиеся материалы на Этингера и обязано было, по существующим в МГБ порядкам, ориентировать следователя обо всех особенностях этого дела.

Спустя несколько дней зам. начальника Следственной части по особо важным делам тов. Лихачев доложил мне, что арестованный Этингер начинает рассказывать о своих антисоветских националистических настроениях. При этом тов. Лихачев, насколько помню, сказал, что Этингер недостаточно ясно, но говорит, что мог бы лучше лечить тов. Щербакова А.С., после чего я предложил тов. Лихачеву вместе со старшим следователем Рюминым привести ко мне на допрос Этингера. На допросе Этингер действительно стал говорить мне, хотя и недостаточно внятно, путано, что у него имелись антисоветские националистические настроения, что он заявлял среди своего близкого окружения о существующем в СССР притеснении евреев и высказывал намерение выехать в Палестину. После этого я потребовал от Этингера рассказать, как он преступно вел лечение товарища Щербакова А.С. Этингер в ответ заявил, что ничего особенного по этому вопросу сказать не может и что вообще о Щербакове А.С. он стал кое-что говорить потому, что у него на следствии требуют показания об этом. Я его вновь спросил – говорите прямо, конкретно и приведите факты, как вы неправильно лечили Щербакова А.С. Этингер опять-таки, как и на первом допросе, заявил, что Щербакова А.С. постоянно лечил профессор Виноградов, а он приглашался лишь периодически, вместе с Виноградовым.

Я потребовал от Этингера, чтобы он повторил те показания, которые давал до этого старшему следователю Рюмину. Как заявил Этингер, следователю он говорил о том, что мог бы настаивать, чтобы Щербаков А.С. имел больше покоя, но на самом деле Щербаков А.С. имел такой покой. Правда, сказал Этингер, Щербаков А.С. был не очень послушным пациентом. При этом Этингер привел пример, когда 9 мая 1945 года, в День Победы, Щербаков А.С. выехал из дома, и врачи только после узнали об этом. Далее Этингер сказал, что следователю он рассказывал по поводу препарата, якобы неправильно применявшегося при лечении Щербакова А.С. На самом же деле, как утверждал Этингер, этот препарат не мог принести никакого вреда. Тогда же Этингер вновь стал объяснять мне серьезность болезни Щербакова А.С., заявляя, что он был болен безнадежно, и это подтвердилось впоследствии (как я понял, Этингер имел в виду результаты вскрытия). После этого я сказал Этингеру – вы не выдумывайте и не крутите, а рассказывайте правду, как вы преступно лечили Щербакова А.С. Однако, несмотря на мои настояния, Этингер ничего нового тогда не сказал.

Таким образом, Этингер как на первом, так и на втором допросе ничего конкретного не сказал, никаких доводов и фактов не привел, а то, что он рассказывал на допросе у следователя Рюмина в отношении лечения Щербакова А.С., Этингер объяснил тем, что от него требовали показаний по этому поводу. Из поведения Этингера у меня на допросе я понял, что путаные и неясные показания, которые он давал тов. Рюмину, появились в результате того, что на первом допросе я сам поставил Этингеру вопрос об этом, а следователь, очевидно, напрямик его спрашивал. Из всего этого я внутренне пришел к выводу, что мои предположения о каких-либо злонамеренных действиях Этингера в отношении Щербакова А.С. не оправдались.

Несмотря на это, после допроса Этингера я дал указание тов. Лихачеву – зам. начальника следственной части по особо важным делам (не помню, был ли при этом тов. Рюмин) – продолжать усиленно допрашивать Этингера с тем, чтобы подробно выявить его преступную деятельность и вражеские связи, одновременно стараться выявить в процессе допросов что-либо существенное касательно неправильного лечения тов. Щербакова А.С. При этом я указал, что допрос Этингера следует вести тщательно, продуманно, чтобы Этингер показывал правду и выдавал свои преступные связи, но не смог бы повести следствие по неправильному пути, а возможно, я и сказал: «завести в дебри». Вот как все это было, насколько я помню. В дальнейшем я докладывал, что Этингер ничего существенного на допросах не дает, что у него продолжались сердечные припадки, которых в общей сложности было больше 20, и что смерть его произошла сразу же после возвращения с очередного допроса от тов. Рюмина. Теперь по поводу заявления т. Рюмина о том, что якобы я намекнул Этингеру, чтобы он отказался от показаний. Этого не было и не могло быть. Это неправда. При наличии каких-либо конкретных фактов, которые дали бы возможность зацепиться, мы бы с Этингера шкуру содрали, но этого дела не упустили бы, тем более, что я сам на первом же допросе Этингеру поставил вопрос, касающийся лечения т. Щербакова А.С. Однако повторяю, Этингер никаких фактов и доводов не привел, больше того, он заявил, что начал говорить что-то по этому вопросу только потому, что на него нажимали и требовали, тогда как в действительности никаких преступных действий в процессе лечения Щербакова А.С. он не допускал.

Что же касается того, что я настойчиво добивался, чтобы Этингер привел конкретные факты и доводы, то, мне кажется, я поступил как министр правильно. Я должен был знать истину, так как нельзя было основываться на его невразумительных и неясных показаниях по такому серьезному вопросу.

Не располагая проверенными и, по сути дела, не имея никаких данных, свидетельствующих о злонамеренных действиях Этингера в лечении Щербакова А.С., докладывать в ЦК ВКП(б), как я полагал, тогда было не о чем. Не соответствует действительности утверждение тов. Рюмина о том, что я якобы заявил, что если Этингер будет давать показания о преступном лечении Щербакова А.С., то придется арестовать половину работников Санупра Кремля и многих работников охраны. Я этого не мог сказать, хотя бы потому, что Этингер не служил в Санупре Кремля. Не мог я говорить и об охране, так как охрана никакого отношения к этому делу не имела… О том, как велось дело Этингера, должен знать и тов. Огольцов, который, как первый заместитель министра государственной безопасности, непосредственно руководит Следственной частью по особо важным делам, утверждает документы, следит за ходом следствия и принимает ежедневно доклады тов. Леонова и его заместителей. В частности, по делу Этингера мною было утверждено только постановление на его арест, а все остальные доклады по этому делу докладывались тов. Огольцову и были им утверждены. Должен сказать, что меня удивляет, почему и по каким причинам делает тов. РЮМИН подобные заявления… Я не могу понять одного: дело Этингера все время находилось на руках у тов. РЮМИНА, никому никогда не передавалось, арестованный Этингер числился за этим же следователем, и больше его никто не допрашивал, и умер Этингер, придя с допроса от тов. РЮМИНА, – почему же тов. РЮМИН написал только теперь о своих сомнениях после смерти Этингера, несмотря на то что со дня допроса мною Этингера по день его смерти прошло несколько месяцев…

Касательно второго вопроса, который описывает в своем заявлении тов. Рюмин, – это об арестованном Салиманове, бывшем заместителе генерального директора акционерного общества «Висмут»… В результате проведенных агентурных мероприятий Салиманов прибыл на квартиру агента МГБ и затем был схвачен и доставлен в секретном порядке в Москву.

Должен сказать, что меня в Москве тогда не было, я находился в Сочи, и, когда мне об этом доложил по телефону тов. Огольцов, я его спросил, верно ли все это, и попросил еще раз все тщательно проверить, поскольку я буду докладывать об этом товарищу Сталину И.В. После того, как мне то же самое подтвердили тов. Питовранов и Шубняков, я позвонил товарищу Поскребышеву с тем, чтобы он доложил об этом Вам, товарищ Сталин.

Что касается длительного составления протокола допроса Салиманова… Следует указать, что в связи с поимкой Салиманова, по линии 2-го Главного Управления МГБ СССР, имелось в виду продумать возможность организации дальнейших агентурных мероприятий против американцев… В отношении нарушений в следственной работе, о чем указывает тов. Рюмин в своем заявлении. Как правило, во всех чекистских органах протоколы допросов составляют следователи сразу.

В Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, где допрашиваются наиболее важные преступники, допрос их связан с известными трудностями по проверке показаний и подбору материалов и документов, подтверждающих их показания. В связи с этим действительно, как раньше, так и теперь, следователи Следственной части по особо важным делам, допрашивая арестованного, составляют необходимые протоколы или делают записи какого-либо факта, а затем уже, на основании нескольких протоколов и записей, составляют более полный протокол…

Вчера, при вторичном вызове в комиссию, тов. Рюмин представил новое заявление, которое мне зачитывали. То, что им написано в этом заявлении, просто-напросто неправильно. Во-первых, тов. Рюмин обвиняет работников Следственной части по особо важным делам МГБ СССР в том, что они избивают арестованных. Я должен прямо сказать, что действительно часто бьют арестованных шпионов, диверсантов, террористов с тем, чтобы заставить их рассказать о своих преступных делах и связях. Но делается это с умом и только с санкции министра государственной безопасности и его первого заместителя, а в местных органах – с санкции начальника органа. Никакого массового побоища и каких-либо других нарушений в этом деле нет, тем более, что на этот счет мы имели разрешение ЦК ВКП(б). Во-вторых, тов. Рюмин заявляет, что ему тов. Лихачев будто бы поручал допрашивать арестованного Салиманова в отношении тов. Кобулова, а арестованного Этингера – в отношении тов. тов. Ванникова и Завенягина. Известно лишь, что Салиманов на допросах говорил, что, будучи у американцев, он назвал им многие фамилии ответственных людей – кто они и где работают, в том числе он указал и о Кобулове, который ранее работал в органах государственной безопасности, а теперь находится в Германии. Также не было никаких оснований, насколько мне известно, допрашивать арестованного Этингера в отношении тов. тов. Ванникова и Завенягина. Во всяком случае, мне никто не докладывал, что эти фамилии как-либо упоминались в материалах разработки или следственного дела на Этингера. Я считаю, что если бы были такие основания, то органы ЧК обязаны были допрашивать арестованного, невзирая на лица, в том числе и о Ванникове и Завенягине… В-третьих, тов. Рюмин утверждает, что мною якобы давались указания допрашивать арестованных о руководящих партийных работниках. Непонятно, о ком и чем идет речь. Действительно, иногда велись допросы арестованных в отношении ряда работников, занимающих ответственные должности, но делалось это, как Вы знаете, по специальному указанию. Тов. Рюмин говорит в своем заявлении о недостатках в следственной работе Министерства государственной безопасности. Это совершенно верно.

Со своей стороны должен сказать, что недостатков в работе органов МГБ гораздо больше, чем об этом пишет тов. Рюмин, и они сводятся, главным образом, к следующему: мы еще недостаточно уделяем время работе с чекистскими кадрами… Со стороны руководящего состава порой не проявляется достаточно требовательности к подчиненным работникам, среди работников органов государственной безопасности есть такие, которые нарушают дисциплину, руководящий состав не всегда умело и тонко принимает надлежащие меры к нарушителям чекистской дисциплины… Наши следователи, хотя и много работают, иногда еще недостаточно целеустремленно допрашивают арестованных, не всегда умело и тонко используют имеющиеся в их распоряжении улики для разоблачения арестованных, а получив признательные показания от арестованных, часто не умеют как следует четко и ясно записать их в протокол допроса… Главным недостатком является то обстоятельство, что не во всех представительствах Советского Союза за границей имеются чекистские работники по обслуживанию советской колонии. Мы никак не можем завершить разгром украинских националистов в Западных областях Украины, а также националистов в Прибалтийских республиках… Эти недостатки я знаю и вместе со своими заместителями всемерно стараюсь их устранить… Я всегда помню Ваши указания, тов. Сталин, о том, что необходимо быть непримиримым к недостаткам в работе с тем, чтобы своевременно выявлять их и устранять… В то же время я с открытой душой должен сказать Вам, товарищ Сталин, что я отдаю все свои силы, чтобы послушно и четко проводить в жизнь те задачи, которые Вы ставите перед органами ЧК. Я живу и работаю, руководствуясь Вашими мыслями и указаниями, товарищ Сталин, стараюсь твердо и настойчиво проводить вопросы, которые Вы ставите передо мной…

Аналогичное объяснение мною представлено в Комиссию Политбюро ЦК ВКП(б) товарищам Маленкову Г.М., Берия Л.П., Шкирятову М.Ф., Игнатьеву С.Д.

(подпись) Абакумов.

* * *

А дальше, понимая, что его ждет в последующем, Абакумов 9 июля 1951 года пишет на имя Сталина целых два письма. Первое после встречи с Берией наедине, где он указывает:

«Я уклонялся от ответа, имея в виду, что это дело специальное, так как они (Шахурин, Новиков и Шиманов. – Авт.) в процессе следствия писали заявления в Ваш адрес в отношении Маленкова Г.М., после этого я отдельно встретился с товарищем Берией Л.П. и попросил его специально доложить товарищу Сталину И.В.».

Второе, после прочтения письменных объяснений Рюмина в кабинете Маленкова:

«Действительно, как Вы знаете, по специальному указанию, арестованные Шахурин, Новиков, Шиманов и другие допрашивались в отношении Маленкова Г.М. При этом показания их в соответствии с полученными указаниями, оформлялись в виде собственноручных заявлений в Ваш адрес и были Вам представлены».

Дело в том, что заявления от имени Шахурина и Шиманова против Маленкова, подобное заявление против Жукова, были подготовлены не в единственном экземпляре. Поэтому Виктор Семенович, оставивший у себя по одному экземпляру в качестве компромата, на всякий случай, лукавил вождю, как и тогда, когда отправлял эти заявления на его имя и указывал на них: «в единственном экземпляре». Он оставил за собою право защищаться и нападать. Мавр сделал свое дело – Мавр может умереть. Чувствовал Виктор Семенович, что дни его сочтены. Но защищаться он мог, однако нападать уже было нельзя, – перед ним стояла непробиваемая стена властных политиков с разочаровавшимся в нем и озлобленным против него вождем. Чем ближе человек подходит к жизненному обрыву, тем почему-то сильнее неодолимое желание оглянуться на свой пройденный путь. У Виктора Семеновича такого желания не было – он верил в свою звезду удачи. Но она ему изменила.

12 июля 1951 года Абакумова вызвали в Прокуратуру СССР. И вот тут он понял, что его звезда удачи закатилась. Что из этого кабинета на волю он не выйдет, хотя надежда некоторое время светилась звездочкой, но до того момента, как Генеральный прокурор, государственный советник юстиции 1-го класса Г.Н.Сафонов не поприветствовал его, как это было прежде. Виктор Семенович знал Григория Николаевича раньше как принимавшего участие в Нюрнбергском процессе. На глазах у министра он стал Генеральным прокурором в начале февраля 1948 года. И вдруг Сафонов встал из-за стола и объявил Абакумову два постановления – о возбуждении уголовного дела по признакам статьи 58 – 1 «б» УК РСФСР (измена Родине, совершенная военнослужащим) и об избрании меры пресечения (содержание под стражей). Но он никаких признательных показаний не давал.

Вспоминает бывший начальник секретариата МГБ полковник И.А.Чернов:

«Арест Абакумова был для меня точно гром среди ясного неба. За что, почему? – об этом нам, аппаратным работникам, ни слова не сказали. И спросить не у кого – обстановка не располагает. Меня сразу же отстранили от должности начальника секретариата и временно зачислили в резерв. Положение, сами понимаете, поганое. Как-то раз прихожу за зарплатой в управление кадров, а там говорят: «Езжай, Иван Александрович, в Казахстан, будешь начальником управления лагерей в Караганде». Надо было соглашаться, а я отказался – хотелось на север. Чтобы забронировать московскую квартиру. Жалко было ее терять: только-только обжил, она первая была в моей жизни, раньше ютился в коммуналке».

Вскоре и Чернова И.А. арестовали, а что касается Абакумова, то его поместили в одиночную камеру тюрьмы МВД, печально известной как «Матросская Тишина». Содержался позднее он в Лефортовской, Бутырской и во Внутренней тюрьмах МВД СССР. Только один начальник тюрьмы знал, кто сидит в «одиночке» под № 15. Уверовав в великую силу и действенность фальсификации и собственную безнаказанность, Рюмин продолжал строчить доносы теперь на заместителей министра, начальников управлений и отделов. Вскоре в «Матросской Тишине» оказались заместитель Абакумова Селивановский, а также генералы Райхман, Белкин и Эйтингон, полковники Свердлов, Матусов и другие. Обыски проводили на квартирах Абакумова, его первой жены и других родственников. Все добытые интересные улики тщательно документировались. Из фотографий следователи составили целый альбом, который потом Маленков показал Сталину. Вождь был в ярости.

– Как я ему мог доверить такой пост? – вскричал Хозяин Кремля. – Он же настоящий перерожденец.

Со страниц прекрасно оформленного толстенного фотоальбома на вождя смотрели не один десяток пар обуви, куча галстуков, множество фотоаппаратов, радиоприемников, костюмов, пальто и разного другого барахла. При обыске на квартире обнаружили 1260 метров различных тканей, использованных для обивки стен его квартиры, 16 костюмов, 7 женских наручных часов, чемодан мужских подтяжек, 65 пар запонок, 22 фарфоровых сервиза, 78 художественных ваз, германские мебельные гарнитуры, холодильники, кинопроектор, автомобиль «Линкольн-зефир» и книги в тысяча пятьсот томов. Но самым опасным для Абакумова было то, что из выдвижного ящика его письменного стола следователи изъяли документы с грифом «совершенно секретно» – компромат на Берию и Маленкова. На первого – его сексуальные похождения, зафиксированные милицейскими протоколами, на второго – копии заявлений о бракованных самолетах в годы войны. На квартире тещи – матери Антонины Николаевны нашли две книги, выпущенные для служебного пользования о работе английской контрразведки и американского ФБР.

С точки зрения тех лет, когда послевоенная нищета господствовала по всей стране, лишняя пара обуви считалась роскошью. Именно всеобщая бедность населения выработала вполне объяснимую шкалу ценностей, когда один или два костюма у одного гражданина служили признаком честности, три – пробуждали подозрения, а четыре и больше вызывали у обывателя лютую ненависть к их владельцу. Из газет пятидесятых годов известна реакция советских граждан на обнародованный факт – после ареста первого секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) П.С.Попкова в ходе обыска у него будто было обнаружено полтора десятка костюмов. И запестрели в газетах призывы рабочих коллективов – сурово осудить перерожденца. Были даже требования расстрелять Попкова, что и было сделано. Здесь нет преувеличений. Достаточно вспомнить реакцию «простых» граждан на имущество помещиков, когда массово поджигали их усадьбы. Сегодня копится злоба на олигархов, прожигающих в том числе и чисто народные деньги за границей.

Интересная одна деталь, перед арестом Абакумова по приказу Берии были переключены телефоны кремлевской АТС: домашний на дежурного офицера в комнате охраны, а служебный – на приемную. Берии «неприятно» было теперь общение даже по телефону с государственным преступником, – боялся измазаться или отвечать на вероятно острые вопросы, касающиеся и его. Это тот Берия, который пресмыкался перед Хозяином, а в марте 1953 года, глядя в остывающее лицо Генсека, в душе желал скорейшего окончания житейской драмы и выстраивал наполеоновские планы. Дочь умирающего отца, Светлана, со временем опишет этот последний акт жизни Сталина. 5 марта 1953 года она была на уроке французского языка в Академии общественных наук. Позвонил Г.М.Маленков и попросил ее срочно прибыть на дачу – «Ближнюю». Дочь вождя встретили Хрущев и Булганин. Взяв ее под руки, сказали: «Идем в дом, там Берия и Маленков тебе все расскажут». Она увидела отца, лежащего на диване еще при жизни. Многие стояли и сновали с заплаканными лицами. А дальше дадим слово самой Светлане:

«Только один человек вел себя неприлично – это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были – честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался в этот момент, как бы не перехитрить и как бы не дохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного. Отец иногда открывал глаза, по-видимому, это было без сознания или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным», каким он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал… В последние минуты, когда все уже кончалось, Берия вдруг заметил меня и распорядился: «Уведите Светлану!» На него посмотрели те, кто стоял вокруг, но никто и не подумал шевельнуться. А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все вокруг одра молча, был слышен его громкий голос, не скрывающий торжества: «Хрусталев! Машину!» Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца, которого вообще-то было трудно обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца и при этом посмеивался в кулак, – для меня несомненно. И это понимали все «наверху»… Сейчас все это гадкое нутро перло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не я одна – многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в этот момент, когда умирает отец, ни у кого в России не было в руках власти и силы большей, чем у этого ужасного человека…»

Но вернемся к Абакумову. Вскоре арестовали и Антонину Николаевну с грудным двухмесячным ребенком – сыном Игорем, лишили квартиры и продержали в заточении два года и восемь месяцев в Сретенской тюрьме МГБ. У матери пропало молоко, и, чтобы мальчик выжил, следователи вынуждены были решить вопрос искусственного питания. В бутылках приносили матери коровье молоко. Только таким образом младенца спасли. В тюремной камере мальчик научился… ходить!

– Гражданка Смирнова, расскажите о конкретных фактах преступной деятельности своего мужа, – хмуро обратился один из дотошных следователей к арестованной.

– Таких данных у меня нет, потому что их никогда не было, – последовал довольно-таки смелый ответ. – Мой муж никакой не преступник. Он честно служил Родине.

В поисках компроматов ее обвиняли даже в связях ее отца и матери с Тухачевским.

* * *

На свободе теперь оставался лишь один, но самый ненавистный Рюмину замминистра – Евгений Петрович Питовранов, с которым автору этих строк довелось общаться в начале шестидесятых во время учебы в ВШ КГБ при СМ СССР. Конечно, Рюмин мог вставить в список «заговорщиков» и эту «какую-то не по-русски звучащую фамилию», но собачий нюх заставлял проявлять осторожность и заручиться личной поддержкой Маленкова. Поэтому трусливая натура Рюмина заставила его «копать» дальше. Он рылся в протоколах допросов, беседовал с подследственными и осужденными, с которыми соприкасался Питовранов, но ничего компрометирующего найти не мог. Идти к Сталину не с чем, а потому при таком раскладе можно и «схлопотать по морде». И вот тогда, посоветовавшись с Маленковым, решили арестовать Питовранова без доклада Хозяину. Как результат работы на свет появилась «Служебная записка», в которой Питовранов прямо обвинялся в несусветной чуши, – «в практической бездеятельности по выявлению сотрудников нелегальной разведки Великобритании МИ-6 и их агентуры на территории Советского Союза». Зарвавшийся Рюмин без доклада Сталину с согласия Маленкова арестовал Питовранова, заполнив собственноручно ордер на его арест. Боясь «гнева цезаря», его не отправили в «Матросскую Тишину» к остальным коллегам, а спрятали в камере смертников непосредственно в подвалах Лубянки. Задача была проста – выбить нужные показания против Абакумова по «делу врачей – сионистскому заговору». Евгений Петрович понимал, что предъявленные обвинения – ложь, но признайся в причастности к «банде врачей», он тут же будет развенчан в глазах Сталина. На это били Маленков и Рюмин – испачкать доброе имя генерала.

Проходили месяцы, а следственное дело по «сионистскому заговору» не продвигалось. Узники «Матросской Тишины» держались стойко, всякий раз отвергая наветы своих коллег. Абакумов вел себя с истязателями мужественно, не признавал за собой никакой вины и не оговаривал подчиненных, хотя его регулярно и тяжело избивали, лишали сна и пищи, подолгу держали в холодном карцере, не снимая кандалов и наручников. Его тошнило от усталости и побоев, он еле передвигался от разбитых и простуженных в холодильнике коленных суставов. В карцере ему в день давали кусок черного хлеба и две кружки некипяченой воды. А истязания продолжались…

Об одной из форм пыток рассказывал сам Руденко председателю Верховного Суда СССР В.Теребилову. Последний вспоминал, что «он (Руденко – авт.), видимо, имел в виду случаи, когда, например, допрашиваемого подследственного раздевали и сажали на ножку перевернутой табуретки с тем, чтобы она попала в прямую кишку…». Если это правда – то это же средневековье. Неужели наши старшие товарищи были такие жестокие, хотя ментально, по-христиански, должны быть терпимы, да и воспитывалось большинство из наших недавних предков на примерах высокой морали и влиятельной нравственности. Жестокое время рождает жестокость, а она, как всякое зло, не нуждается в мотивации – ей нужен лишь повод. Жаждешь крови? Стань гнидой, мерзостью, скотом.

«Расстреляют, не выпустят меня отсюда, с этого каменного мешка, ни Сталин, ни Маленков, – печально размышлял Виктор Семенович. – Если факт не сдается, его уничтожают. Кто-то старательно топит меня. Но я – солдат, а Маленков, Хрущев, Берия – политиканы. Солдат может потерять только жизнь, а политик – все… А вообще-то на кладбище всех ждет одиночество, вечное одиночество и цветы запоздалые. У меня отнимут и это. Вожди привыкли эксплуатировать проклятую человеческую надежду – эту мать дураков. Человеческая надежда одна из благороднейших. Проклятою и матерью дураков ее делают те, кто эксплуатирует чистейшую веру человеческого сердца. Конечно, можно остановить эту дичайшую эксплуатацию из всех эксплуатаций, какие есть в мире. Но к кому обратиться, если из застенков тебя никто не желает слушать. Надежда умрет со мной, но я этим мерзавцам не помогу ничем: ни клеветой, ни ложью, ни просьбой, – у меня мало сохранилось сил, но остался дух. Его не удалить им… Я невиновен – буду твердить палачам до последнего…»

Он хорошо знал, что говорил в мыслях себе и об этой стае политиков…

Естественно о таком поведении бывшего министра докладывали Сталину. Он злился, порой матерился на нового главу ведомства Игнатьева. Вождь кричал ему: «Мы вас разгоним, как баранов». И еще одна деталь, чем чаще Рюмин появлялся перед вождем, тем он больше вызывал у него раздражение. Малограмотный следователь рисовал Сталину чересчур примитивные схемы заговора по образцу и подобию ежовской архитектоники в создании врагов народа. Но всех вождь не разогнал и не мог разогнать, так как система госбезопасности ему была нужна, а вот Рюмина – этого «шибздика», как он его назвал, приказал выгнать из органов. На его место призвали на следовательскую работу новых костоломов, теперь из партийного аппарата, – Месяцева, Коняхина и других, которые благополучно потом вписались в хрущевскую «оттепель».

Месяцев теперь мог поиздеваться над своим вчерашним начальником, к которому, как и ко всем в своей корпоративной среде, Абакумов относился уважительно и шел на встречу в оказании любой помощи подчиненным. Вот история, которую рассказал историку Леониду Млечину бывший «смершевец» Николай Месяцев:

«В 1943 году у меня от воспаления легких умерла мама в городе Вольске. Я узнал через месяц и обратился к Абакумову, чтобы он дал мне отпуск четыре дня побывать на могиле. Он вызвал меня, дал мне десять дней и сам подписал командировочное удостоверение, и сказал: «Обратитесь в городской отдел, там вам помогут». Абакумов не обязан был проявлять такую заботу – звонить в горотдел безопасности, лично подписывать командировку, с которой я стрелой летел на всех поездах. Кому ни покажешь, все берут под козырек… И когда я приехал в Вольский горотдел наркомата безопасности, мне помогли с продуктами».

Так Абакумов отзывался на беду подчиненного.

* * *

Сидя на Лубянке в камере-одиночке, Питовранов ничего не ведал о судьбе своих товарищей. Спасали стихи. Хотя он и знал, что поэзия всегда о смерти, если это хорошая поэзия, но он писал о жизни. Во время размышлений о человеке, его месте в обществе и влиянии на него государственной машины, ему вспомнились однажды слова о России, сказанные фельдмаршалом Минихом в далеком 1765 году: «Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует». Вел себя генерал с подчеркнутым достоинством, часто приводя в ярость своих истязателей. Бить его стали сильнее и дольше – кровь разлакомила тиранов. Евгений Петрович вспоминал:

«Стук надзирателей в железные двери камер гулко прокатывался по тюремным коридорам, возвещая начало очередного дня. Ровно шесть утра. Заправив постель, как того требовали правила тюремного распорядка, начинал утреннюю зарядку. Ежедневно, несмотря на настроение и состояние, превозмогая боль от перенесенных побоев. Лишенный свежего воздуха, на маленьком пятачке камеры пробегал до десяти километров. Без привычных физических нагрузок было бы трудно, даже невозможно выдержать все издевательства не только над плотью, но прежде всего над духом. И еще в ту темную годину выручала любовь к поэзии, к родному слову, русской, народной песне. Редкий день не баловал себя собственным концертом. И откуда только память извлекала уже давно, казалось, забытые народные песни? И сколько же в них оказалось светлого добра, сердечности, искренней грусти… Обычно у двери, с другой, естественно, стороны собирались и смотрели. Стояли всегда тихо, прекращая всякие разговоры, – их, видимо, удивляли старинные и напевные сказы, где героями всегда были «лихие», но честные и отважные люди. В камере-одиночке собственное будущее, даже самое близкое, оставалось непредсказуемым, и в подспудном ожидании худшего я стихийно, непроизвольно обращался к духовным истокам своего народа. Где-то, если хотите, это могло быть… прощание с родиной».

И когда Евгения Петровича Питовранова, основательно избив, препроводили в специально оборудованную, самую глухую и темную подвальную камеру, стало понятно, что живым ему оттуда уже не выйти.

«Какая великая драгоценность время, – рассуждал Евгений Петрович, – его необходимо разумно использовать. Только дурак растрачивает свое время на пустяки. Свободный человек и в тюрьме свободный. За мной никаких грехов нет, поэтому я должен быть свободен от переживаний, а синяки и ссадины заживут. Надо время и знания свои максимально использовать».

– Ну, что ж, дайте бумагу и ручку, пару дней не беспокойте – надо собраться с мыслями.

Следователи приободрились, потирая руки: наконец-то раскололся крепкий орешек! Ради получения нужных им показаний они готовы были завалить его бумагой, ручками и чернилами.

К такому решению арестованный генерал пришел уже давно, но эффективность замысла прямо зависела от хода следствия, что, так или иначе, отражалось в поведении самого Рюмина и остальной его команды, а честнее – банды. Анализируя их поведение, Евгений Петрович безошибочно установил, – дела у них, по-видимому, идут из рук вон плохо, следствие явно уперлось в стену бетонной крепости, и над Рюминым, возможно, сгущаются тучи – дело ведь заведено в тупик.

Питовранов подготовил краткую, но емкую по содержанию записку с критическими мыслями по ряду актуальных проблем контрразведывательной деятельности МГБ и одновременно предложил пути реализации масштабных реорганизационных планов. Уничтожить такой документ следователь не мог. Расчет Питовранова оправдался – недовольный Рюмин понес документ новому министру госбезопасности Игнатьеву, а тот, обнаружив в записке рациональное зерно, побежал докладывать Сталину. Документ лег на благоприятную почву – в это время и у вождя роились планы о новой структуре в системе госбезопасности. Вообще в последние годы жизни Сталин постоянно занимался чекистскими делами, его охватил административный зуд. Ему казалось, что его окружают враги, ждут его смерти, поэтому в его понимании была «глубокая мысль» – он разрушит планы заговорщиков, если будет чаще менять чиновников.

Он поручил Игнатьеву в кратчайший срок разработать в рамках МГБ схему нового мощного разведывательного и контрразведывательного органа – Главного разведывательного управления. Предполагалось, что возглавит его Огольцов, контрразведку – Рясной, а политическую разведку… Питовранов. Распорядившись немедленно освободить Питовранова, Сталин потребовал:

– Пусть немного отдохнет, придет в себя. Потом дайте ему возможность побыстрее и поглубже освоиться с разведкой – это хозяйство очень большое, но, я думаю, он справится.

Потом задержал взгляд своих цепких с желтоватым отливом глаз на новом министре, неожиданно спросил:

– Кто его посадил? Зачем его держали?

Игнатьев опешил – он не знал, как лучше ответить, зная, что заместитель Абакумова посажен в результате сговора Маленкова и Рюмина, а его освобождение означает приговор следствию…

И уже 5 января 1953 года появляется соответствующий приказ по МГБ. Начальником ГРУ МГБ был назначен первый заместитель министра госбезопасности генерал-лейтенант Огольцов, а главки возглавили Рясной и Питовранов.

После смерти Сталина некоторых участников мифического «сионистского заговора в МГБ» Берия освободил и назначил на ответственные посты в МВД, которое возглавил. Такими людьми, например, были Эйтигон и Райхман. После падения Берии их снова арестовали по приказу Хрущева, теперь уже как пособников Лаврентия Павловича. Через 10 дней после кончины Сталина был арестован Рюмин. Из камеры он стал посылать письма Маленкову и молить своего подельника заступиться:

«Как Вы, товарищ Маленков, лучший ученик и соратник товарища Сталина не понимаете, что от евреев исходит основная опасность, они для нас страшнее атомной бомбы».

Но письма эти не помогли Рюмину, системе он был уже не нужен, он был выжатым лимоном. Как говорится, бог шельму метит, – Рюмин получил через год пулю в затылок.

* * *

Впервые об аресте Берии Абакумов узнал в камере. Видно, об этом рассказал кто-то из надзирателей. А потом – из уст прокурорского работника Геннадия Афанасьевича Терехова. Он вызвал его и дал прочесть газету «Правда» о разоблачении Берии. Абакумов прочитал и, никак не прокомментировав, стал дальше читать раздел о спорте.

Евгений Жирнов в одной из статей писал, что «в тюрьме даже во вред себе он продолжал вести себя по-прежнему – прямолинейно с элементами объяснимой грубости. Говорят, что, когда его пришел допрашивать новый генеральный прокурор СССР Руденко, Абакумов спросил: «Ну что, Никита теперь стал у нас самым главным?» «А как ты узнал?» – поразился Руденко. «Ну, кто же, кроме него, мог назначить тебя, мудака, генеральным прокурором?» Руденко взвился от обиды и, покрасневши, прекратил допрос Абакумова и сразу же выскочил из камеры.

А до этого эпизода во время допроса Руденко поинтересовался у Виктора Семеновича его взаимоотношениями с Берией. На что Абакумов сухо ответил: «На квартире и на даче с Берией я никогда не бывал. Отношения у нас были чисто служебные, официальные и ничего другого».

И все же Руденко и следователи в протоколах в угоду власть предержащим назовут его членом банды Берии, который, скорее, был завистником и врагом молодого министра, чем его другом. Что же касается осужденного, то он понял одно – его жизнь стремительно приближается к тому состоянию, когда смерть начинает казаться наиболее заманчивой перспективой, нежели невыносимые условия камерной жизни с хулиганствующими следователями-садистами. Чем ближе человек подходит к жизненному обрыву, тем почему-то сильнее неодолимое желание оглянуться на свой пройденный путь. И вот уже перед полуприкрытыми из-за болей в теле от побоев глазами медленно стали перемещаться картины Хамовников двадцатых годов, – семья, уставшие мать с отцом, возвращающиеся с работы, брат и сестра. Проплыли эпизоды катания на санках у Новодевичьего монастыря, казармы Сумского полка с большим плацем и конюшнями, горластая революционная солдатня, выступления говорливых комиссаров, – он стоит и слушает их порывистые речи.

Потом тридцатые годы с их большими переменами в жизни страны и лично его – Виктора Абакумова. Ростов-на-Дону и снова Москва. Начало войны и, наконец, СМЕРШ – его родное ведомство, которому он многим обязан. Проплывали мимо его победы в поединках с абвером и Цеппелином, участники и дирижеры этих тайных поединков. Нет, он не обижался, что его подчиненные – начальники управлений контрразведки СМЕРШ фронтов стали по званиям вровень с ним – генерал-лейтенантами. Он всю войну проходил в погонах с двумя звездами. Серов – генерал-полковник, Меркулов – генерал армии, Берия – маршал Советского Союза. Обиду размыли обстоятельства места его нахождения в конце карьеры – чекиста, практика, знатока не оперативного ремесла, а искусства. Кто он сегодня – человеческий кокон, выброшенный злыми и невежественными неофитами на свалку. Теми, кто больше всего грелся у тела вождя на его даче и жировал за государственный счет продолжительными ужинами, а теперь запели по-другому. В каждом из них заговорила валаамова ослица, потому что надо отмываться от грехов и даже крови.

«Понимаю, я попал под жернова тогда, когда Огольцов отказался от должности министра. Зачем я согласился? Мне бы хватило славы за СМЕРШ. Но по-другому поступить не мог – доверие Сталина! Ему я верил, как себе. Но он не поверил мне, а взял за истину блеянье этого никудышного человечка Рюмина. Окружение вождя – о, как я ненавижу вас, заглядывавших в рот Хозяину и ждущих его последнего вздоха. Дождались! Вы – шакалы, теперь будете грызть друг у друга глотки. Берия – это первый политический и физический труп. За ним последуют другие – коротконогий Никита способен на длинные подлости. Я сегодня, как никогда ранее, свободен во времени, хотя и привязан к нему, так как время для меня – возможность. А есть ли она у меня? Не верю, чтобы расстреляли министра госбезопасности СССР – не за что! Какой я государственный преступник? В навязанном нам «деле врачей» я сделал то, что должен был сделать нормальный человек – не поверил в заговор. И вот уже корни страшного преступления с намерениями якобы физического истребления правительства обнаружены в МГБ. Арестованы мои добросовестные замы, мои боевые товарищи по работе в СМЕРШе. Разве мог я их оговорить, – это было бы предательство. Тогда я стал бы презирать себя. Теперь перед Богом и своей совестью я чист. Отклонил обвинения в свою сторону и отверг, отринул, оттолкнул ложь и напраслину по адресу товарищей по чекистскому цеху».

А вообще Абакумов, как и все его предшественники – руководители органов госбезопасности, заранее мог и должен был бы считать себя обреченным, потому что рано или поздно Сталин принимал очередное решение, что ему нужен новый человек, более пугливый, менее напористый, чем Виктор Семенович. Он не любил, когда руководители Лубянки долго засиживались. Считал, что они со временем теряют нюх, у них слабеет хватка, падает рабочее рвение, и они успокаиваются на достигнутом, живя вчерашними победами. Еще он всегда опасался, что хозяева Лубянки обрастают широкими связями, становятся слишком авторитетными, а потому и достаточно влиятельными личностями. Настал момент, когда вождь стал подыскивать замену Абакумову, как это делал и с другими столпами ЧК. Сценарий был всегда один – появлялись письма-пасквили. Поэтому рюминское или чье-то другое письмо было ожидаемым. После сталинского рыка в адрес бывшего министра смерть Абакумова стала физическим фактом.

Судоплатов П.А., незаслуженно просидевший по прихоти Хрущева 15 лет в тюрьме, вспоминал, что, несмотря на некоторые натянутости во взаимоотношениях с Абакумовым, он встал на его защиту:

«В 1990 году меня вызвали в качестве свидетеля, когда его (Абакумова. – Авт.) дело проверялось военной прокуратурой; я изменил свое мнение о нем, потому что, какие бы преступления он ни совершал, он заплатил за все сполна в тюрьме. Ему пришлось вынести невероятные страдания (он просидел три месяца в холодильнике в кандалах), но он нашел в себе силы – не покориться палачам. Он боролся за жизнь, категорически отрицая «заговор врачей». Благодаря его твердости и мужеству в марте и апреле 1953 года стало возможным освободить всех арестованных, замешанных в так называемом заговоре, поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем».

Об аресте Берии написано много, здесь же другая тема исследования. Участие же Маленкова в смещении Берии было отмечено в народе появлением поговорки: «Берия, Берия, вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков». Но надо отметить, что «от Хрущева получил пинков и товарищ Маленков», а потом очередь дошла и до самого архитектора «всесоюзной оттепели», оказавшейся на самом деле «болезненным насморком». Его тоже вытолкнули на обочину политического большака.

Новый Генеральный прокурор Роман Руденко после окончания следствия позвонил из Ленинграда в Москву Никите Хрущеву:

– Что будем делать дальше, Никита Сергеевич?

– Кончать его надо, – по-бандитски ответил тот, кто провозгласил себя чистым и незапятнанным в сталинских репрессиях, облачившись в тогу критика культа личности… Начинались новые мучительные экзекуции над людьми и неудачные эксперименты над страной в ходе так называемой «хрущевской оттепели». Некоторые сегодняшние говорящие головы на ТВ твердят: так он же выпустил многих наших соотечественников из заключений. Ну, что можно на это ответить, – Берия тоже отметился подобным либерализмом сразу же по приходе в НКВД на смену Ежову и после смерти Сталина, но он остался и останется Берией. Много архивных документов, уличавших его в кровавых делах в Москве и на Украине, по оценке некоторых видных историков, Хрущев уничтожил, однако, наверное, еще остались архивы, ждущие своего часа. Адептам защиты «кукурузника» будет стыдно, если они откроются.

Мало кому известно, что родной брат Виктора Семеновича – Иаков Абакумов был протодиаконом, который во время молебна в Елоховском соборе молился за «первоверховного вождя Иосифа». Это случилось 4 ноября 1941 года, в день праздника Казанской иконы Богоматери. Храм был переполнен. По словам очевидца: «Такое я услышал впервые! Обладатель низкого звучного баритона, отец Иаков Абакумов начал:

«Богохранимой стране Российской, властем и воинству ея… и первоверховному Вождю…» И вдруг десятками сотен голосов грянули молящиеся, заглушив отца Иакова: «Многая лета!!!»

Священники молились за победу советского оружия с первых дней войны. В одном из журналов «Московская патриархия» за 1945 год было опубликовано стихотворение архиепископа Фотия, который предрекал гибель гитлеровской Германии в начале войны. Его труд заканчивался такими словами: «Не страшен Гитлер нам, ни Гесс, Христос Воскрес. Христос Воскрес!»

Что касается богоборчества, то оно при Хрущеве набрало новые обороты. Он действительно освободил из ГУЛАГа заключенных, но кого в первую очередь? Ведь лучшая часть интеллигенции, духовенства, крестьянства была истреблена еще в 20–30-е годы. Вышли на волю левые недобитки, и именно они-то и начали оголтелую борьбу с религией. Взлетели на воздух уцелевшие в войну красивейшие соборы в Гродно, Витебске, Могилеве и в других городах Союза. Были закрыты тысячи православных церквей. Храмы превращали в базы, склады, мастерские. Мгарьский собор, что на Полтавщине в Лубнах, был превращен в складское помещение. По иконам и фрескам солдаты стреляли, упражняясь попасть в глаз святому. Это было в конце 50-х годов. Автор видел эту картину до реставрации собора. Детей духовенства снова не принимали в вузы. Посещающих церкви комсомольцев исключали из членов ВЛКСМ. В некоторых городах при Хрущеве даже возобновились сцены сожжения икон на площадях.

* * *

Абакумов надеялся, что он выйдет из тюрьмы, и с ним, в конце концов, объективно разберутся, ведь жить без надежды – прозябание. А он был великим жизнелюбом.

Хрущев постоянно нагнетал предсудебную обстановку, влиял на ее ход, вмешивался в деятельность следствия. Так, 7 мая 1954 года он практически призвал к осуществлению средневековой инквизиции, заявив: «Суд над Абакумовым следовало бы организовать здесь, в Ленинграде. Когда умер товарищ Сталин и мы получили возможность после ареста Берии разобраться в делах МГБ, то выяснилось, что Абакумова на костре надо сжечь. Это матерый преступник, заговорщик…»

Эти слова сказал политик… до суда. Только за это надо было бы его судить. Хрущев приказал судить Абакумова в Ленинграде. Он увязал свою прихоть с активным участием бывшего министра госбезопасности в т. н. «ленинградском деле». То есть по месту совершения преступления. Хрущеву хотелось как можно скорее отправить Абакумова на тот свет, чтобы спать спокойнее и реже видеть сны с «кровавыми мальчиками», которых он еще до Абакумова наплодил десятки тысяч на Украине и в Москве.

14 декабря 1954 года в десять часов утра в здании Дома офицеров Ленинградского военного округа открылось судебное заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством генерал-лейтенанта юстиции Е.Л.Зейдина. Государственным обвинителем на процессе был Генеральный прокурор СССР Р.А.Руденко.

Если верить словам К.Столярова, на имя Председателя Военной коллегии Верховного суда Союза ССР генерал-лейтенанта юстиции Чепцова А.А. вскоре пришла шифровка о приведении приговора суда в исполнение. Пружина смерти сработала моментально, но множество нераскрытых тайн осталось, в том числе и тайн о злодеяниях самого Никиты Хрущева.

Виктора Семеновича Абакумова расстреляли в Ленинграде 19 декабря 1954 года, в очередную годовщину со дня образования органов военной контрразведки, авторитет которой он поднял в годы войны на пик славы легендарным СМЕРШем. Ровно через один час пятнадцать минут после вынесения приговора вошли в камеру трое: Генеральный прокурор Союза ССР, действительный государственный советник юстиции Руденко, начальник Внутренней тюрьмы КГБ при СМ СССР подполковник Таланов и врач. Виктор Семенович бросил уставший взгляд на Таланова, у которого кобура висела на широком армейском ремне спереди и слева. Она была расстегнута. Обреченному на казнь не дали возможности даже обратиться с просьбой о помиловании. Жизнь закончилась в сорок шесть лет. И все же он успел выкрикнуть: «Я все напишу в Политбюро…» Это был акт отчаянья. Дальше ему договорить не разрешила пуля, попавшая в голову – как не попасть с расстояния двух метров…

Что хотел, кому и о ком желал перед смертью написать Абакумов, останется тайной навсегда. Но то, что Хрущев торопился расправиться с человеком – хранителем очень больших секретов в делах с кровавым оттенком при прямом участии в их создании челяди кремлевского двора и самого нового правителя СССР, – это факт неоспоримый. Культ Хрущева оказался тоже окрашен в кровавый цвет. Многие говорят, что глумиться над мертвым человеком – большой грех. Но ведь человек, убивающий других людей, – не человек, а дракон. Окружение Сталина так боялось его смерти, как и желало ее. Среди них был и «дорогой Никита Сергеевич».

Неизбежность смерти отчасти смягчается тем, что мы не знаем, когда она настигнет нас. В этой неопределенности есть нечто от бесконечности и того, что мы называем вечностью. Виктор Семенович Абакумов, в отличие от других, увидел, как она – смерть – вошла к нему в камеру. Но как сильная личность он не стушевался перед нею, не плюхнулся навзничь, не стал ползать на карачках, а готовился взять в руки перо и бумагу. Не дали… За свои ли только грехи он сложил голову? На этот риторический вопрос со временем ответят историки и сама госпожа История.

Не будем разводить дискуссий о процентных отношениях справедливости и несправедливости приговора. В любом приговоре можно найти и первое и второе. Как говорил английский ученый-гуманист Фрэнсис Бэкон – один несправедливый приговор влечет большие бедствия, чем многие преступления, совершенные частными лицами. Последние портят только ручьи, только отдельные струи воды, тогда как судья портит самый источник. А судьями у нас, к сожалению, были не частные лица, а политическая власть, генерировавшая следственно-судебные процессы.

А что касается памятника Абакумову на могиле, которой нет и уже никогда не будет, то он, наверное, должен быть таким же черно-белым, какой поставил скульптор Эрнст Неизвестный своему гонителю и, конечно же, палачу Виктора Абакумова – Никите Хрущеву. У него есть могила на Новодевичьем кладбище, у Абакумова – нет.

А если уж и говорить о памяти и памятнике Виктору Семеновичу Абакумову, то он создал его сам вместе с сотрудниками военной контрразведки. Создал в самые тяжелые, в самые опасные годы для страны – в годы Великой Отечественной войны. Создал руководством и осуществлением операций легендарным СМЕРШем!

Для белого цвета в памятнике Абакумову есть еще много места. Одной из ниш для этого цвета является его поведение на протяжении трехлетнего заточения в следственных изоляторах и тюрьмах с дикими сценами издевательств и побоев. Прокуроры в упор глядели на насилие со стороны следователей – и не замечали его. Как говорится – вспышки гнева освещают мрак заинтересованности для палачей. Он же мог выторговать себе «спокойную отсидку» хотя бы до суда, тянуть время, сдавая коллег и недругов, но он был настоящим мужчиной, «расчеловечивание» его не коснулось. Злость делает умных более зоркими, а глупых ослепляет. Он же был аристократ не по крови, а по духу. Поэтому Абакумов никого не оговорил, поэтому ослепленные глупцы на разных ступенях власти так неистовствовали в камерах и за их пределами. Он достойно принял коварную, незаслуженную смерть!

Этот человек был из той когорты людей, которые одинаково верно служат и Отчизне, и царю, потому что они олицетворяют это служение божественности – власть от Бога. И все же у автора возникла аналогия – не все сторожевые собаки ложатся наверх лапами перед бичом разъяренного хозяина, а самые гордые и смелые могут броситься и больно укусить своего хозяина. Хозяин знает таких собак и никогда не поднимает на них свой бич. Так же во все века под страшной тенью тирана всегда находились люди, способные не только возразить, но и восстать против его бесчеловечности и даже повести за собой других. Наверное, ангел-хранитель освобождает таких слуг от страха.

Вот чего больше всего боялся второй тиран после кончины первого – боялся сильного, смелого, яркого свидетеля, который много знал о Хрущеве и на свободе мог броситься в атаку на палача.

Послесловие

Особые отделы НКВД СССР и ГУКР СМЕРШ НКО СССР, между ними ставят знак равенства. Они достойно сделали свое ратное дело по защите Москвы. Вместе с Красной Армией, территориальными органами госбезопасности, милицией и погранвойсками, опираясь на весь советский народ, органы военной контрразведки доказали, что они были непревзойденными мастерами своего тайного ремесла.

В годы Великой Отечественной войны и, в частности, в битве за Москву легендарный СМЕРШ завоевал право считаться самой заслуженной и эффективной контрразведкой в истории, разгромив спецслужбы Третьего рейха.

СМЕРШ, руководимый В.С.Абакумовым, как Советская Армия во главе с плеядой замечательных полководцев во главе с И.В.Сталиным, разгромила вермахт, так военная контрразведка своими действиями уничтожила абвер и СД и спасла Москву от козней хваленых спецслужб гитлеровской Германии.

Content

Анатолий Степанович Терещенко
Как СМЕРШ спас Москву. Герои тайной войны

Предисловие

Накануне

Начало военного лихолетья

Михеев и его поступок

Новый начальник ВКР

Октябрьская смута

Тайное противостояние

Заградотряды во спасение столицы

Юхновский эпизод

Московское подполье

Абакумов в Первой Ударной

Непрошеные «гости»

Невидимая война

Зверства оккупантов

«Снег» против «Тайфуна»

Эшелоны спешат к Москве

Исповедь солдата

Угасание «Тайфуна»

«Парад» вермахта в Москве

Мины замедленного действия

Конец апостола СМЕРШа

Послесловие