Николай Степанович Батюшин

У истоков русской контрразведки. Сборник документов и материалов

Генерал н. с. батюшин. портрет в интерьере русской разведки и контрразведки

В русской армии со времен Петра I генералы обязательно обозначались по роду войск: от инфантерии, от кавалерии, от артиллерии. В XX столетии, открывшем эпоху тотального шпионажа, который окончательно оформился в годы Первой мировой войны, впору было бы ввести генеральское звание от разведки и контрразведки или, по-нынешнему, генерала от спецслужб.

Полновесное генеральское звание за заслуги в освоении нового вида оружия, годного и для мирного, и для военного времени, в российской армии первыми получили два кадровых военных – Николай Августович Монкевиц и его тезка Николай Степанович Батюшин.

Занимаясь поиском и изучением материалов для биографии второго русского генерала от контрразведки Н. С. Батюшина, понимаешь, сколь трудна для современных историков задача воссоздать его реальный облик, ибо судьбы и того, и другого генерала будут понятны лишь в контексте крестного пути, выпавшего на долю первого поколения отечественных военных разведчиков и контрразведчиков.

Пионеры своего дела, верные защитники России, ее пламенные патриоты, они должны были ежедневно своей особой, самоотверженной службой под пристальным вниманием коллег – боевых офицеров и унтер-офицеров преодолевать непонимание, а порой и высокомерие царедворцев и царских генералов, многие из которых, как оказалось, безнадежно устарели для ведения вооруженной борьбы в новую эпоху. Нередко у них проявлялось даже преступно беспечное отношение к делу. Преодолеть барьер неприязненного отношения можно было лишь безупречной нравственностью и безукоризненным поведением.

У февральских временщиков 1917 г. первое поколение разведчиков и контрразведчиков оказалось под подозрением, многие из них – в положении изгоев.

В послеоктябрьский период жандармы, полицейские, разведчики и особенно контрразведчики сразу были отнесены к категории заклятых врагов советской власти. В последующие годы государственные и военные архивы с секретными фондами, содержащими материалы российских спецслужб, нужны были не для изучения истории разведки и контрразведки России, а для поиска в них сведений о бывших их сотрудниках и тех, кто с ними был связан. Если обнаруживали среди выявленных еще живых, то их безжалостно уничтожали только за то прошлое, которым они в душе наверняка гордились. Горько сознавать, что эта работа длилась даже не десяток, а два десятка лет; ее прервала лишь начавшаяся в 1941 г. война.

Что же касается военной эмиграции, то, понятно, сведения закордонных агентов советских спецслужб о Монкевице, Батюшине и им подобных проходили по особо ценной информационной рубрике. Как писала русская писательница Н. Н. Берберова, долгие годы жившая за рубежом, они были людьми из «.„той среды, которой предстояло быть истребленной». А они и на самом деле в подавляющем большинстве были ликвидированы. Они не оставили потомкам ни рассказов о былом времени, о себе, о делах своих, ни каких-либо документов (конечно, если не считать скорбные, весьма специфические биографические рассказы, исповеди, эпизоды, запротоколированные следователями во время допросов тех их них, кто был арестован и допрашивался в советские годы).

В противоположность этому в Европе, вплоть до Второй мировой войны, знатные и не очень знатные участники тайного фронта издавали свои мемуары. Изданные мемуары неравноценны по содержанию. Однако они позволили увидеть общую картину невиданной доселе по своим масштабам секретной войны. Их содержание стимулировало специалистов обобщить результаты работы разведки и контрразведки, наметить современные пути и определить наиболее эффективные формы, методы и средства ее ведения в настоящем, строить прогнозы на будущее, изыскивать возможности по своевременному новейшему техническому обеспечению этой теперь уже не только военной, но и государственной специфической сферы деятельности.

В ряду этой литературы бесспорно на первом месте стоит книга тогдашнего руководителя германских спецслужб Вальтера Николаи «Тайные силы» (1924). Эта книга – организационный отчет о проделанном, мастерски сработанный для увековечивания себя и своих коллег и в назидание потомкам. Отчет производил впечатление не столько изложением гигантского труда контрразведчиков (о главном, сокровенном в своих делах ни один настоящий разведчик публично никогда не расскажет), а в первую очередь своей, скажем, необычной доселе философией. Подрывная работа во враждебном лагере, без чего нельзя добиться победы в войне, по Николаи, есть комплекс целенаправленных системных мер, осуществляемых разведкой, контрразведкой и иными учреждениями, организованными в государственном масштабе.

Вальтер Николаи убедительно показал, что в XX в. специальные службы стали одной из составляющих современного цивилизованного мира, что в функциональном и организационном отношении они принадлежат государству в целом, а не какому-либо отдельному ведомству.

Вторая книга мемуаров, особенно интересная русским специалистам, принадлежала руководителю австро-венгерской аналогичной службы времен Первой мировой войны Максу Ронге и называлась «Война и индустрия шпионажа» (1930). На русском языке она впервые увидела свет в СССР в 1939 г. под названием «Разведка и контрразведка».

Сюжеты тайной войны, относящиеся к Восточному фронту, противоборству с разведкой и контрразведкой России, занимали много места в обеих книгах. Причем к российским коллегам – прямым их противникам по ту линию фронта, в первую очередь к Н. С. Батюшину, – авторы указанных книг относились без высокомерия, тактично и подчеркнуто уважительно. На исторической родине хотя бы тысячную долю этого, если не уважения, то понимания!

Однако исторического спора-диалога теперь уже на ниве литературно-исторической, пропагандистской в те годы не получилось. Российские визави немцев и австрийцев вынужденно молчали, многих уже не было в живых. И лишь в 1939 г. в Софии на русском языке вышла книга «Тайная военная разведка и борьба с ней». Ее автором был Генерального штаба генерал-майор Николай Степанович Батюшин. Как его книга явилась первой в ряду аналогичных книг по истории разведки и контрразведки России времен Первой мировой войны, так и настоящий сборник является первым в серии книг о выдающихся русских разведчиках и контрразведчиках начала XX в., предполагаемых к изданию под эгидой «Общества изучения истории отечественных спецслужб». Делается это совершенно осознанно. Именно они заложили основы этих служб, которые уже век и более служили и служат своему Отечеству…

Николай Степанович Батюшин родился 26 февраля (ст. ст.) 1874 г. в мещанской семье в Астраханской губернии (точное место рождения неизвестно). В Астрахани в 16 лет успешно окончил реальное училище – единственное в то время доступное для детей незнатного происхождения среднее учебное заведение. И сразу же после этого, летом 1890 г., сдав испытательные экзамены по «математическим предметам», был зачислен рядовым юнкером прославленного Михайловского артиллерийского училища в Санкт-Петербурге. Мы, видимо, никогда не узнаем, какая счастливая звезда вела за собой юношу с далекого юга на север империи и те счастливые обстоятельства, которые сопутствовали ему при сделанном выборе.

За три неполных года учебы в одном из старейших военных учебных заведений России, исключительно богатом своими передовыми учебными и педагогическими традициями, провинциальный юноша, рано обнаружив свои природные дарования, сразу вошел в число самых успевающих и дисциплинированных воспитанников. В этот срок он последовательно прошел все военные ступени: рядовой юнкер, унтер-офицер, портупей-юнкер и, наконец, по окончании училища по первому разряду был произведен в подпоручики. Именно здесь он сформировался как личность.

В особой атмосфере альма матер, располагающей к серьезной учебе, самообразованию, у него развились такие ценные качества, как творческое отношение к любому делу, основательность и ответственность в решении задач, которые ставила перед ним жизнь. Сильны были в нем тяга к знаниям, ко всему новому. За годы учебы в столице он приобщился к высоким образцам духовной культуры – литературе, поэзии, театру. Как товарищ он был надежен, в отношениях с друзьями – по-особенному прям и честен, никогда не кривил душой.

Не имея ничьей протекции, кроме симпатий ведущих педагогов училища (преподаватель химии хотел видеть его своим будущим коллегой), Батюшин получает направление на службу по специальности в 4-ю Конно-артиллерийскую батарею Виленского военного округа. Служба идет успешно. Сразу по прибытии он назначен учителем в учебную команду двух батарей, а несколько позже становится уже заведующим этой команды.

Дважды во время службы (в общей сложности почти десять месяцев) командование доверяет ему исполнять обязанности делопроизводителя в святая святых военного ведомства – батарейной канцелярии. 22-летний офицер, практически юноша, допускался к совокупной, а потому особо секретной, информации о боевой части, ее личном и офицерском составе, служебных и личностных тайнах своих сослуживцев. Не тогда ли его командиры, доверяя ему этот специфический род служебной деятельности, уже уловили в нем качество, обязательное для будущего разведчика, – много знать, но мало говорить. Это называется еще человеческой и офицерской надежностью.

Служба требовала от молодого командира полной отдачи. Он решил навсегда связать свою жизнь с армией и знал, что дальше его путь непременно пройдет через учебу в академии.

В октябре 1896 г. поручик Н. С. Батюшин зачислен в Николаевскую академию Генерального штаба, ровно через два года учебы переведен на дополнительный курс академии, который «…окончил успешно и за отличные успехи в науках произведен в штабс-капитаны».

Летом 1899 г., после успешного завершения учебы, откомандирован по старому месту службы (в Виленский военный округ), но с существенным добавлением в офицерском аттестате: «.Для ближайшего ознакомления со службой Генерального штаба» в масштабах округа. Перед офицером, которому пошел всего-навсего 26-й год, но имевшим самое лучшее по тем временам военное образование, открывались новые горизонты. Как ими воспользуется Батюшин? Как проявит себя этот явно честолюбивый офицер? Ответы на эти вопросы не заставили себя долго ждать.

1 июля 1899 г., сразу по прибытии в Вильно, штабс-капитан оказался сначала на дивизионном лагерном сборе 2-й кавалерийской дивизии, дислоцированной в округе, потом в общем сборе и, наконец, в корпусном кавалерийском сборе. Срок трехчастных учений затянулся почти на два с половиной месяца – с 5 июля по 14 сентября.

На этих сборах свежеиспеченному выпускнику академии поручили сначала выполнять обязанности старшего адъютанта и начальника штаба, а затем обязанности и поручения по службе офицера Генерального штаба. Какую оценку получил вчерашний выпускник академии на новом поприще? Временный командующий 2-й кавалерийской дивизией генерал-майор Трегубов в «…аттестации о служебной деятельности причисленного к Генеральному штабу штабс-капитана Батюшина за время участия его в лагерном сборе», заполняя соответствующие графы стандартного итогового аттестационного документа, написал ответ, теперь особо ценный для биографов Батюшина.

На вопрос о том, насколько успешно выполнял обязанности и поручения выпускник академии, генерал собственноручно записал: «Все эти должности и поручения штабс-капитан Батюшин исполнял с безукоризненной точностью и вполне отлично». И далее следуют записи по 4, 5 и 6-му пунктам аттестации: «Отличаясь воспитанной выдержкой, держит себя с большим достоинством и служебным тактом как в обращении к старшим и начальникам, так и вообще ко всем младшим себя»; «Здоров, вынослив и неутомим»; «Самолюбив и чуток к правде и справедливости. Самостоятелен, энергичен, к делу службы относится с любовью и принимает решения на основании здраво-логических выводов, не нуждается в посторонней помощи». Генерал-майор к последнему тексту отдельной строкой добавил явно от себя, без свойственного этому типу документов канцеляризма: «Вообще штабс-капитан Батюшин как человек и офицер во всех отношениях отличный».

Таков ответ на поставленный нами вопрос: большому кораблю явно открывались горизонты большого плавания. И судьба благоволила молодому дарованию.

Два года добросовестной службы в должности старшего офицера конно-артиллерийской батареи, заведующего учебной командой конно-артиллерийского дивизиона завершились приказом по Генеральному штабу от 15 сентября 1901 г. № 38 о том, что Н. С. Батюшин «…причислен к Генеральному штабу с назначением на службу в Варшавский военный округ». В этот же срок вписываются и первая награда – орден св. Станислава 3-й степени (а вообще он станет кавалером шести орденов и трех медалей), и рождение в 1901 г. первого ребенка, дочери (всего у него будет четверо детей – три дочери и один сын).

Вот тот самый поворот судьбы в жизни и деятельности артиллерийского штабс-капитана: он, говоря современным языком, попав в номенклатуру Генерального штаба, прошел служебное испытание и целенаправленно определен на службу в новый для него Варшавский округ. Ну а главное в другом – Батюшин определен осваивать новую для себя отрасль военного дела – разведку. В книге он напишет, что «свою долголетнюю службу» в разведке начал с 1901 г.

Что предшествовало этому назначению, кто увидел в нем будущего разведчика, с кем он встречался и кто убедил высокообразованного классного специалиста сменить профессию, наверняка не получая при этом и малейшей гарантии на успешный карьерный рост в новой должности, мы, пожалуй, никогда не узнаем.

Батюшин об этом повороте в своей судьбе нас, своих потомков, не известил ни прямо, ни намеком. Утешимся лишь тем, что выбор, сделанный столичными генштабистами и самим Николаем Степановичем, оказался исключительно верным. Кому, как не этому офицеру в звании штабс-капитана, в 27 лет уже зарекомендовавшему себя незаурядной личностью, можно доверить новое дело?

Главные служебные вехи Н. С. Батюшина на новом посту, которому он отдал все свои лучшие годы, таковы.

Первая должность его называлась помощник старшего адъютанта штаба округа. Самостоятельным руководителем отделения разведки и контрразведки (официальное наименование должности – старший адъютант штаба округа) станет в мае 1905 г. и пробудет в этой должности до начала Первой мировой войны. Не без внутренней гордости он напишет в своей книге: «Особенную пользу (с позиций разведчика и контрразведчика. – Авт.) принесло мне почти десятилетнее пребывание в должности начальника разведывательного отделения нашего главнейшего военного округа – Варшавского (1905–1914 гг.), на долю которого приходилось две трети границы с Германией и Австро-Венгрией». На практике это означало не что иное, как изнуряющая, без сна и отдыха, без выходных, обязательно с выездами на места, непосредственная оперативная работа на гигантском приграничном пространстве.

Назначению на пост руководителя разведывательного отделения предшествовала командировка на Русско-японскую войну с октября 1904 по май 1905 г. Здесь он исполнял обязанности помощника старшего адъютанта в оперативном отделении управления генерал-квартирмейстера штаба 2-й Маньчжурской армии, даже принял участие в боевых действиях. Именно в условиях военного противоборства с коварным и хитрым противником, несмотря на краткий срок пребывания, он смог реально осознать, что означает в современной войне ее тайная составляющая: масштабы, роль и место в современном вооруженном конфликте.

Становлению Батюшина как разведчика и контрразведчика способствовали старшие, умудренные опытом профессионалы своего дела в штабе округа, заложившие там к этому времени определенные разведывательные позиции и традиции. Так исторически сложилось, что на западных рубежах России, особенно в царстве Польском, на территории которого размещался Варшавский военный округ, клином врезавшийся в территорию двух государств – Германии и Австро-Венгрии, – вырастали первые специалисты этих служб.

По признанию Ронге, разведывательные усилия Австро-Венгрии против великого восточного соседа начали предприниматься в начале 70-х годов XIX в., а в следующие десятилетия шли по нарастающей и при этом в деловом содружестве с немцами.

Назовем лишь несколько имен. Н. А. Монкевиц заложил основы разведывательной деятельности против двух империй – германской и австро-венгерской с территории округа, будучи там на службе с марта 1897 г., последовательно исполняя обязанности сначала помощника, а затем старшего адъютанта штаба округа. Именно к нему в качестве помощника был и направлен Батюшин в 1901 г. Совместная служба их на Саксонской площади Варшавы длилась до лета 1904 г.

Неоценимую услугу разведывательным и контрразведывательным усилиям страны оказывала первая генерация российских военных агентов (атташе) в Австро-Венгрии. Вот их имена: подполковник, а позже полковник Степан Александрович Воронин (1893–1900), полковник Владимир Христофорович Рооп (1900–1905), полковник Митрофан Константинович Марченко (1905–1910), а также их помощники, последовательно сменявшие друг друга (в 19021905 гг), капитаны Н. М. Потапов и М. И. Занкевич. Кстати, полковник Михаил Ипполитович Занкевич будет последним перед войной военным агентом в Австро-Венгрии и попортит немало крови тамошним контрразведчикам. Ронге найдет нужным сказать: «Взамен Марченко мы получили в лице полковника Занкевича столь же опасного руководителя русской агентуры». Тайна вербовки и многолетнего сотрудничества с самым знаменитым в XX в. агентом Редлем, работавшим на российские спецслужбы, скрыта в биографии одного из перечисленных в этом списке лиц.

Об уровне оперативного мышления названных военных агентов можно судить, например, по следующему документу. В 1901 г. В. X. Рооп в специальной записке, направленной в Генеральный штаб, обосновал необходимость организации русской военной разведки в Австро-Венгрии на принципиально иной основе – путем засылки в эту страну высококлассных агентов-нелегалов («под чужими именами на постоянное жительство»). Трудно отказать себе в удовольствии привести фрагмент из этой докладной записки. Рооп пишет: «…Не следует забывать, что времена “иду на Вы” отошли безвозвратно в область преданий и что пренебрежение упорядоченной негласной агентурой в данное время может привести к излишним крупным жертвам в решительную минуту, когда уже не будет возврата.»

Инициатива опытного специалиста, к сожалению, не была поддержана в то время под предлогом, что для этого требовались серьезные средства из бюджета. Дело, как очевидно, было в другом: идея Роопа далеко обгоняла свое время. Но уже во времена Батюшина, ближе к началу войны, она начнет реализовываться.

Уместно заметить, что первые аттестации Батюшину (за 1906, 1907, 1908 гг. – начальные годы Батюшина как руководителя разведки и контрразведки), весьма лестные и объективные, составлял упоминавшийся ранее полковник, а затем генерал-квартирмейстер штаба округа генерал-майор С. А Воронин. Генерал с высшим военным образованием; он имел за плечами уникальный опыт по изучению своего соседа – Австро-Венгрии, так как служил в округе с 1890 г. Был Воронин там и командиром роты, и состоял для поручений при штабе, со временем стал старшим адъютантом штаба округа. Последняя должность позволила выдвинуться ему на пост военного агента в Вене, где он пробыл ровно семь лет (18931900). Генерал-квартирмейстером штаба округа Воронин стал после четырехлетнего пребывания в должности начальника отделения генерал-квартирмейстерской части Генерального штаба в Санкт-Петербурге. В аттестациях Батюшина, написанных, как видим, уникальным знатоком своего дела Ворониным, есть примечательные для младшего по возрасту и имеющему значительно меньший профессиональный опыт оценки: «Умственные способности отличные»; «Воли твердой, настойчив, иногда чрезмерно впечатлителен»; «Работает очень много, причем проявляет инициативу, самостоятельность взглядов и упорство в их проведении. Но в организации самого дела, в наиболее сложных и трудных случаях не всегда выказывает достаточно уменья, живости и сноровки». И, несмотря на это, аттестуемый, по Воронину, является специалистом «выдающимся». Все его аттестации заканчиваются одной фразой – «нравственности безупречной».

На новом поприще учиться пришлось и на горьком опыте в том числе. Четыре месяца спустя после того, как штабс-капитан Батюшин полноправным офицером вошел в парадные двери штаба округа на Саксонской площади Варшавы, случилось невероятное. В конце января 1902 г. он, как и все его коллеги, был буквально потрясен, узнав, что арестован старший адъютант штаба округа подполковник А. Н. Гримм, который являлся агентом разведок двух враждебных России соседних государств. Он был перспективный офицер, по долгу службы имел дело с особо секретными центральными и окружными военными документами, числился на отличном счету у командования и сослуживцев. Этот потомственный дворянин и глава семейства не по принуждению, а по собственной воле, из-за корысти сам предложил свои услуги германской и австрийской разведкам. Те плотно работали с ним начиная с 1895 г.

М. Ронге вынужден признать с горечью: «В 1902 г. разведывательной деятельности против России был нанесен тяжелый удар. В Варшаве был арестован германский агент – русский подполковник Гримм».

После суда над Гриммом, который состоялся в конце мая 1902 г., приговор был конфирмирован высшей властью.

Изменник лишался воинского звания, дворянского достоинства, чинов, орденов и медалей и всех прав состояния, исключался из военной службы и ссылался в каторжные работы на 12 лет «с законными последствиями сего наказания».

О состоявшемся суде и о высочайше утвержденном приговоре официально известила ежедневная газета на русском языке «Варшавский дневник», между прочим, назвав в обоих сообщениях лишь статью Уголовного уложения, не раскрывая перед читателями суть преступления. Надо полагать, что суровая кара, постигшая предателя, стала хорошим нравственным уроком для русских разведчиков и контрразведчиков начала века, что совсем немаловажно, зная, в каких сложных условиях протекала их служба.

Позже, после Русско-японской войны, в округе станет правилом: военное руководство, объявляя приказы по шпионским делам, намеренно детально знакомило офицерский корпус с содержанием таких чрезвычайных происшествий («не делая никаких тайн из описания тех приемов, к которым прибегали шпионы в целях собирания секретных военных сведений»). Положительный эффект такого рода «доверия высшего военного начальства к офицерам» был очевиден: «Во-первых, ликвидировало все кривотолки после судебного разбирательства шпионских дел, а во-вторых, воспитывало в должном направлении офицерскую среду, а через нее и солдат в должном исполнении ими гражданского долга. Невольно просачивалось это затем и в толщу гражданского населения, которое являлось таким образом незаменимым сотрудником агентов правительства», т. е. контрразведчиков. Так оценивал много лет спустя воспитательное значение уроков, связанных со шпионскими делами, генерал Батюшин.

Был сделан и профессиональный вывод на уровне всего военного ведомства. Ужесточались меры по допуску к работе с секретными и совершенно секретными документами и материалами во всех подразделениях. А главное состояло в следующем. По инициативе военного министра Алексея Николаевича Куропаткина специалисты Генерального штаба начали проработку идеи создания в рамках своего ведомства отдельной службы контрразведки. Центральной задачей ее должно было стать противодействие разведывательным усилиям иностранных военных агентов (атташе), в первую очередь из числа стран, принадлежащих к потенциальным военным противникам России. Дело в том, что изменник Гримм некоторое время находился на связи у австро-венгерского военного агента Эрвина Мюллера, выдворенного после случившегося из страны. Тяжелая для армии измена Гримма ускорила обращение А. Н. Куропаткина к императору Николаю II за санкцией об образовании в рамках военного ведомства особого «разведочного отделения». 20 января (2 февраля) 1903 г. царь на рапорте военного министра сделал надпись: «Согласен». Этот день можно считать днем рождения русской военной контрразведки.

В далекой азиатской командировке Батюшину вручили погоны подполковника (предшествующее звание капитана он получил в 1902 г., звания майор в то время в русской армии не было). Очередное по должности звание полковника он также получит в срок – в декабре 1908 г. Руководство разведкой и контрразведкой в самом важном для военной безопасности России Варшавском округе требовало полной самоотдачи. Иногда она прерывалась обязательным участием в сборах по прежней специальности. Это был строго заведенный порядок в большинстве армий мира. Родная армейская стихия оказывалась для него теперь своеобразным отдыхом. Она дополнительно заряжала энергией, убеждала, что выбор сделан правильный, а главное – нужный для Отечества.

С годами Батюшин сформировался полностью как руководитель и оперативный работник. Он отличался исключительной работоспособностью, инициативой, системностью оперативного мышления, имел богатый кругозор специалиста, что позволяло ему принимать нешаблонные решения. Большой вклад в успешную работу отделения вносили его талантливые помощники, офицеры штаба Муев, Терехов и Лебедев.

О реальном вкладе Варшавского округа в безопасность страны можно судить по следующей цифре. В округе, буквально опутанном австрийскими и немецкими агентами, охранное отделение, а затем и контрразведка с 1900 по 1910 г. выявили почти полторы сотни иностранных шпионов (от мелких контрабандистов до офицеров штаба). Об отдельных эпизодах успешной работы контрразведчиков округа рассказывается в книге Батюшина. Правда, до суда удалось довести только 17 дел из 33 обвиняемых. Во всех судебных процессах Батюшин выступал в качестве военного эксперта. Такого рода процессы в России были совершенно новым делом, сама законодательная база ничтожной, и от эксперта требовалось квалифицированно и полно разъяснять сущность преступных деяний по шпионажу.

Несовершенство законодательной базы скоро станет очевидно всем, и в 1912 г. она будет приведена в соответствии с требованиями времени. Забегая вперед, скажем, что инициировал этот процесс Н. С. Батюшин, а непосредственным разработчиком нового законодательства по уголовному преследованию шпионов стал ведущий работник военной прокуратуры округа полковник А. С. Резанов. Совместная работа в штабе округа сделает их на долгие годы единомышленниками и соратниками.

Не хотелось бы, чтобы у читателя складывалось впечатление о легком победном шествии этого талантливого руководителя и оперативного работника к вершинам мастерства разведчика и контрразведчика. Совсем нет. Надо знать, что в те годы обе службы находились в стадии становления. Нерешенных организационных, кадровых, финансовых и правовых проблем было гораздо больше, чем решенных. Инструкций и положений не было и еще не могло быть.

Опыт собирался по крупицам. Идти приходилось в полном смысле по целине. Частично выручали знания, полученные тайными путями об организации и функционировании этих служб в соседних государствах.

Собственно, отделение по разведке состояло из начальника, одного-двух его помощников и нескольких вольнонаемных чиновников. Контрразведкой приходилось заниматься лишь в тех счастливых случаях, когда сама удача шла в руки. Штабы округов испытывали постоянный дефицит в средствах на эти цели. На отпускаемые деньги (сначала 35 тыс. руб. в год, а позже – 8-10 тыс.) трудно было заполучить ценную агентуру и долговременно сотрудничать с ней, приобретать, как водится, за большие деньги предлагаемые зарубежными «инициативниками» секретные документы и шифры, регулярно бывать в командировках, в том числе и за границей.

Постоянной головной болью для руководителя являлось все, связанное с установлением правильных служебных отношений с сотрудниками пограничных и таможенных служб и особенно с жандармскими и полицейскими чинами. Штабу округа по согласованию с руководителем полицейской службы в случае оперативной необходимости выделялся только младший состав – филеры и установщики. Контрразведчики могли пользоваться их услугами и даже руководить их действиями в строго оговоренные сроки. Но без руководителей местных органов безопасности нельзя было осуществлять весь комплекс мероприятий при так называемой «ликвидации» дел по шпионажу, т. е. проведения арестов, обысков, следственных действий в отношении подозреваемых в шпионаже лиц.

По существовавшему закону контрразведчики и их руководитель не имели права на проведение «ликвидации». Это целиком находилось в компетенции жандармерии и политической полиции. Возникала масса несогласованностей, накладок. Правильно выстроенные отношения в процессе оперативной работы между руководителями двух ведомств, или иначе – личностный момент, в таких случаях становились решающими. Всякая попытка принудить чинов иного ведомства исполнять поручения контрразведчиков заканчивалась ничем. В ход шел резонный аргумент: у нас есть свои обязанности, и мы готовы на сотрудничество с вами лишь в «свободное от службы время». На заре контрразведки часто так и случалось.

Не было четко прописанных законов для уголовного преследования шпионов. Случалось не раз, когда изобличенные шпионы покидали суды с гордо поднятой головой, так как имеющиеся статьи Уголовного уложения делали их явно шпионские деяния неподсудными. Ни один год не обходился без того, чтобы начальники штабов западных округов (Варшавского, Киевского, Виленского и Одесского) в прямой форме не ставили перед центром все эти вопросы, требуя скорейшего их разрешения.

Ситуация начала решительно меняться в лучшую сторону с 1911 г. Для вооруженных сил страны были найдены достаточные средства. Соответственно выросли ассигнования на разведку и контрразведку. Разведывательные (таково их официальное наименование с 1907 г.) и контрразведывательные (с 1911 г.) отделения как две автономные службы в штабах округов получили свой правовой статус, штатное расписание, финансовое обеспечение.

Рубежным является июнь 1911 г., когда военный министр В. А. Сухомлинов утвердил два важнейших документа по контрразведке: «Положение о контрразведывательных органах» и «Инструкция начальникам контрразведывательных органов». Их подготовка шла в течение ряда предшествующих лет. Ведущая роль в разработке этих документов принадлежала, конечно, ответственным военным специалистам по разведке и контрразведке западных военных округов, среди которых приоритетными считались суждения Батюшина, поддерживаемого постоянно начальником штаба округа.

Положение и инструкция вместе с сопутствующими документами составили ту правовую основу, на которой развернулось строительство контрразведывательных подразделений на всем пространстве империи. Всего было создано десять отделений КРО в двенадцати существующих военных округах и отдельно Петербургское городское отделение, обслуживавшее в оперативном отношении столицу империи и ее окрестности. В апреле 1912 г. Государственная дума утвердила изменения существовавшего российского законодательства о государственной измене «путем шпионства» (в сторону ужесточения).

Масштабная работа по строительству специальных служб государства явилась вполне оправданной. В воздухе давно пахло грозой. Это особенно остро чувствовалось на западных рубежах страны. Результаты не замедлили сказаться.

Среди множества успешных дел по контрразведке далеко не рядовым оказалось разоблачение начальника гарнизона в спокойном провинциальном польском городке полковника Иоганна фон Штейна. За продаваемые сотрудникам разведки австрийского Генерального штаба военные секреты, добывать которые приходилось в Киеве, Вильно и даже в Санкт-Петербурге, 50-летний полковник, участник Русско-японской войны поплатился 20 годами каторжных работ в Сибири. Разоблачен был и служащий варшавского телеграфа Петр Антосевич, передававший секретные документы немецкому разведчику Эрнсту Бену, работавшему в Польше под видом коммерсанта.

Уместно отметить, что оба эти дела, как и многие другие в предвоенный период, распутывал следователь по особо важным делам Владимир Григорьевич Орлов, судьба которого с тех пор тесно перехлестнется с судьбой Батюшина. Орлов в 1912 г. на основе специального решения, утвержденного царем, был назначен ответственным судебным чиновником для ведения предварительного следствия по шпионским делам на территории трех западных военных округов – Варшавского, Виленского и Киевского. Он наделялся правом не только самому вести наиболее важные уголовные дела, но и истребовать необходимые ему доклады от других следователей, а также получать необходимую информацию из органов контрразведки и охранных отделений.

Н. С. Батюшин со своей командой был на отличном счету как у руководителей Генерального штаба, так и у непосредственного начальства. Вот каким он представлен окружным генерал-квартирмейстером Петром Ивановичем Постовским при аттестации в 1911 г.: «Умный, серьезный, безупречно нравственный. Строг во взглядах на дела чести, всегда правдив, чрезвычайно самолюбив. Настойчив до упорства в проведении того, что считает полезным для горячо любимой им армии. Не допускает компромиссов с совестью ни в себе, ни в товарищах, ни в подчиненных. Всею душой отдается выполнению трудных обязанностей старшего адъютанта разведывательного отделения. Работает очень много, заставляя усердно работать и своих подчиненных. Всегда самостоятелен во взглядах, вполне способен к личной инициативе и принятию на себя ответственных решений. Вполне здоров. Вынослив. Будет отличным начальником штаба дивизии и командиром кавалерийского полка (по другому, в традиционных положительных аттестациях о военных специалистах, написать нельзя. – Авт.). Способен стать во главе ответственного отдела в одном из высших военных учреждений. Выдающийся».

Комментировать этот словесный образ – только портить впечатление от него. Оказывается, надо совсем немного строчек в сугубо канцелярской бумаге, каковой является аттестация, чтобы с их помощью можно и через десятилетия увидеть живого, деятельного человека, о котором его начальнику хочется написать только те слова, которых его подчиненный достоин.

Обращает на себя внимание, что канцеляризмов, стандартных словесных фигур в процитированном документе совсем немного. С такой аттестацией согласились и ее подписали видные военные деятели того времени – начальник штаба округа генерал-лейтенант Н. А. Клюев и командующий войсками округа генерал-адъютант Г. А. Скалон.

Н. С. Батюшин рано станет известной фигурой и по ту сторону границ. Его оппоненты, противники, враги – австрийские и германские руководители спецслужб – знают мертвую хватку разведчика Батюшина, масштабность и последовательность его действий. «Кипучую деятельность» Батюшина признает Ронге: ни себе, ни им он не дает возможности расслабиться ни на один день.

Вот фрагменты из книги Ронге (речь идет о делах накануне войны): «Дом полковника Батюшина на Саксонской площади в Варшаве, где капитан Терехов и капитан Лебедев выработались в прекрасных помощников, сильно беспокоивших нас во время мировой войны, давал в своих стенах приют предприятию, работавшему с массой руководителей – начальников групп, вербовщиков агентов, разведывательных инспекторов и женщин. Эти последние особенно охотно использовались в качестве посредниц и вербовщиков… Вербовщики и посредники Батюшина нередко имели целые бюро. Так как у русских количество играло большую роль, то Батюшин имел большую армию доверенных лиц, хозяев явочных квартир, старших дворников и подручных. Чересчур одинаковое снаряжение агентов Батюшина также, несомненно, вредило образцовой в остальном отношении разведывательной службе».

В книге Ронге калейдоскоп событий, имен, многие из которых имели отнюдь не дружеские отношения с Батюшиным и его коллегами, в том числе и по судебной части. Быть верным часовым на самом передовом форпосте Родины – к выполнению такого долга он подготовлен был всей своей жизнью и исполнял свой долг в высшей степени достойно.

Первая мировая война – он ее упорно именует Великой войной – застала сорокалетнего Николая Степановича Батюшина в период зрелости его как специалиста: разведку и контрразведку он знал досконально и к войне был готов. С первых ее дней он начальник разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями СевероЗападного фронта, а с 29 августа – начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба этого же фронта (причем последняя должность утверждена «высочайшим приказом», т. е. Ставкой Верховного главнокомандования). Уже упоминавшийся В. Г. Орлов в звании младшего офицера находился в его подчинении на скромной должности переводчика, однако с обязанностью участвовать в работе контрразведывательного отделения фронта.

Насколько лично к войне был подготовлен Н. С. Батюшин, настолько к ней не была готова ни русская контрразведка вообще, ни фронтовая в частности. Гибель в районе Мазурских озер (Восточная Пруссия) в августе 1914 г. 2-й армии Северо-Западного фронта стала свидетельством, что германские спецслужбы (в первую голову радиоконтрразведка) оказались в данном случае на высоте, и нужно признать, что они вчистую переиграли наших. А были ли вообще контрразведывательные подразделения в 1 и 2-й армиях? Если бы оказался в окружении командующих этих армий хоть один толковый контрразведчик, разве он мог бы позволить общаться командованию с подчиненными посредством открытой радиосвязи? Или в то время сохранение военных секретов на всех уровнях не было функцией контрразведки и контрразведчики не смели требовать этого от старших воинских начальников? А как сами военачальники относились к тайной, все еще не легализованной службе, скрывшейся в штабах под крылышком генерал-квартирмейстеров? Знали ли эти военачальники о существовании такой службы вообще? Прямых ответов на эти и, возможно, еще более жесткие вопросы мы не всегда можем дать. Однако есть косвенные данные, с помощью которых можно увидеть более или менее реальную ситуацию, сложившуюся в те дни в этой военной сфере.

Действительно, начавшиеся суровые военные будни очень скоро заставили убедиться, что круг функциональных обязанностей этих двух служб совсем иной по сравнению с мирным временем. Нетрудно представить, например, насколько расширился диапазон секретных сведений, которые следовало беречь как зеницу ока. Новейшие технические средства (радиоперехватчики, усовершенствованные воздушные шары, самолеты) сделали привычную работу шпионов, лазутчиков (и с той и с другой стороны) малоэффективной.

Технический прогресс в разведке и контрразведке говорил сам за себя, и в этой области, как оказалось, немцы особенно преуспели. С сожалением отметим, что не только на начальном этапе, но и за весь период войны российская контрразведка так и не смогла обеспечить защиту совершенно секретной информации, распространяемой с помощью радиотелеграфных средств. Войсковое командование в силу новизны этого дела, а иногда по самонадеянности и глупости, не могло и подумать, чтобы к защите этого вида коммуникаций надо своевременно подключить контрразведку. Вместе с тем не нужно снимать определенную меру ответственности и с ведущих контрразведчиков мирного времени, в том числе и Батюшина, которые ни разу прежде не поднимали проблему защиты радиотелеграфной информации специальными техническими средствами. В соответствующих Положениях по контрразведке есть рекомендации о том, как противодействовать шпионажу противника с помощью голубей, воздушных шаров и т. п., но нет и намека на контрразведывательное обслуживание всего комплекса новейших средств ведения войны – радио, телеграфа, шифров, а также целого круга специалистов, причастных к этому делу.

Итак, контрразведка нуждалась в основательной перестройке. Требовалось срочно искать новые пути и средства для решения задач, теперь уже в боевых условиях. Однако как ни парадоксально, как ни горько признавать, но не это было главной заботой лиц, ответственных за специальные службы в русской армии. Сначала нужно было их создать! Ибо случилось привычное, российское: опоздали, не подготовились, война началась так же неожиданно, как неожиданно в наши края, по мнению острословов, приходит холодная зима.

Процесс создания и становления органов контрразведки в действующей армии растянулся на несколько первых месяцев войны. Иначе и не могло быть, поскольку реальных и детально разработанных мобилизационных планов по линии КРО не существовало. Ради исторической точности надо признать, что штабы Варшавского, Виленского и Киевского военных округов по заданию Главного управления Генерального штаба еще в начале 1913 г. подготовили свои предложения по созданию новых КРО на случай войны.

Руководители Виленского и Варшавского округов, например, задолго до объявления мобилизации рекомендовали Главному управлению ГШ либо увеличить штат существовавших КРО, либо прикомандировать к ним необходимое число сотрудников. Это было необходимо для заблаговременного изучения ими обстановки на театре предстоящих военных действий. Эта мера позволила бы быстро создать костяк новых контрразведывательных аппаратов армейского и окружного звена. Однако указанные предложения остались на бумаге и никакого влияния на процесс организационного строительства контрразведки не оказали. Много пришлось делать на пустом месте и наспех в боевых условиях.

Будет, конечно, несправедливо возлагать на кого-либо особую вину за недостатки и неразбериху первых военных месяцев в сфере спецслужб. Тем более говорить о «преступном бездействии высшего командования», как привычно фиксировалось в исторических трудах недавнего прошлого. По нашему мнению, речь должна идти не только и даже не столько о том, как понимали в военном ведомстве роль и место поистине юных органов контрразведки в масштабной современной войне, а о том, какие направления разведывательно-подрывной деятельности противника им прогнозировались.

По взглядам тех, кто разрабатывал стратегию ведения войны, вооруженная борьба предполагалась достаточно манёвренной и скоротечной. Разгром противника мыслился в ходе нескольких крупных сражений уже в 1914 г., в крайнем случае – к весне 1915 г. Поэтому роль контрразведки сводилась в основном к защите секретных мобилизационных планов, стратегических и тактических замыслов ведения боевых действий (особенно на начальном, наиболее сложном этапе войны) и сбережение сведений о новых образцах военной техники.

Проблема обеспечения безопасности в войсках, тем более силами контрразведывательных органов, вообще не ставилась в расчете на чувство патриотизма солдат и офицеров, на их высокий морально-боевой дух в условиях ведения наступательных операций. Естественно, никто не учитывал возможное массовое дезертирство, пацифистскую, националистическую и революционную пропаганду в войсках как противником, так и антиправительственными силами внутри страны.

Недооценка командованием действующей армии и руководством Главного управления Генштаба роли контрразведки в боевых условиях наглядно проявлялась во многом. Например, в статусе КРО в штабной иерархии (второстепенные роли), в тайном существовании контрразведывательных органов от своих граждан и военнослужащих, нежелании вывести их из подчинения (хотя и номинального) начальника разведывательного отделения и предоставить права на прямой доклад начальнику соответствующего штаба.

Много лет спустя Батюшин с горечью скажет: «Почти весь первый год войны контрразведкой никто из высших военных органов не интересовался, и она поэтому велась бессистемно, чтобы не сказать спустя рукава». По его словам, Ставка Верховного главнокомандования не обращала на контрразведку внимания, ее сотрудники работали по собственному усмотрению, без общего руководства и поддержки (эти и другие свидетельства подобного рода читатель найдет в публикуемой книге).

Волевой руководитель фронтовой разведки и контрразведки Н. С. Батюшин, поддерживаемый во всех своих начинаниях генерал-квартирмейстером штаба фронта генералом Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, который, в свою очередь, пользовался безграничным служебным и личным доверием со стороны главнокомандующего армиями фронта генерал-адъютанта Н. В. Рузского, сравнительно легко преодолел неурядицы начального периода войны. Действующий на протяжении двух с лишним лет (с некоторыми перерывами) тандем Батюшин – Бонч-Бруевич оказался исключительно плодотворным для контрразведки.

В кадровом отношении фронтовые и армейские КРО с самого начала не испытывали особых недостатков. М. Д. Бонч-Бруевич вспоминал: «Произведенный в генералы Батюшин оказался хорошим помощником, и вместе с ним мы подобрали для контрразведывательного отделения штаба фронта толковых офицеров, а также опытных судебных работников из учреждений, ликвидируемых в Западном крае в связи с продвижением неприятеля в глубь империи». «Энергичным и знающим свое дело» называл Батюшин, например, начальника контрразведывательного отделения фронта жандармского ротмистра Сосновского.

Велика была территория обслуживания фронтовых и армейских КРО: Прибалтика, Финляндия, побережье Балтийского моря, Петроградский военный округ.

По мере накопления опыта становилось очевиднее, что функции контрразведки гораздо шире непосредственного противодействия усилиям вражеских разведок: «Сама жизнь заставляла все более и более раздвигать рамки понятия о контрразведке» (Батюшин). Контрразведчики учились оценивать любую складывающуюся ситуацию с точки зрения оказания помощи в ведении боевых действий на фронтах войны. Поэтому контрразведчики не могли игнорировать в своей работе многие моменты, не предусмотренные в инструкциях и наставлениях. В Петрограде, где имелась масса заводов, работающих на оборону, – рабочий вопрос, в Финляндии – проявления «центробежных стремлений финнов и шведов», в Прибалтике – столкновения немецких баронов с латышами – представителями коренного населения. В роли куратора фронтовых спецслужб Батюшину приходилось иметь постоянно дела с высшими правительственными чиновниками. Нельзя ему не верить, когда он говорит: «Кажется, не было министерства, с которым мне не приходилось иметь дело, за исключением лишь Святейшего правительствующего Синода».

Скоро пришли и первые результаты, о которых Батюшин рассказывает совсем скупо. Более щедрым в этом смысле оказался М. Д. Бонч-Бруевич, хотя его новеллы требуют серьезной проверки. Здесь уместно сказать, что изучение деятельности контрразведчиков времен Первой мировой войны пока не началась в тех масштабах и с той серьезностью, которой она заслуживает. Можно быть уверенным, что в этой области историков ждут ценные открытия и приобретения.

Среди важных по своим последствиям оперативных мероприятий, осуществленных под руководством Батюшина, нужно остановиться на пресловутом деле С. Н. Мясоедова. В публикуемой книге дана ее оперативная версия, отличная, кстати, от версии, рассказанной М. Д. Бонч-Бруевичем, непосредственным вдохновителем этого дела. Об этом он и не скрывает, когда цитирует с удовольствием М. Лемке, автора книги «250 дней в царской Ставке»: «Дело Мясоедова поднято и ведено главным образом благодаря настойчивости Бонч-Бруевича, помогал Батюшин».

Скандально известный дуэлью с А. И. Гучковым (1912), находившийся в отставке жандармский полковник, близкий человек военного министра Мясоедов с началом войны подвизался в контрразведке 10-й армии Северо-Западного фронта на должности переводчика.

Существуют различные версии, как ему удалось занять эту должность. Однако в рассказах тех, кто убежден в его измене, неизменно присутствуют два момента. Во-первых, в контрразведку Мясоедов пошел служить специально, чтобы с наибольшей пользой работать на Германию, ибо он давно являлся немецким агентом. Во-вторых, способствовал этому не кто иной, как старый друг его, легкомысленный военный министр В. А. Сухомлинов, за что вскоре сам и поплатился.

В результате оперативной комбинации Мясоедов с большой группой подельников будет схвачен с поличным, арестован и осужден. В марте 1915 г. 50-летний полковник позорно окончит свою жизнь – будет повешен. Это событие с помощью газет станет широко известно в стране. После случившегося – в июне того же года – царь под определенным давлением принял отставку Сухомлинова в силу того, что тот оказался скомпрометирован делом Мясоедова.

Военные неудачи России на фронтах, таким образом, списывались с помощью подсказываемой обывателем версии: все дело в нечистых, и даже шпионских, делах столь ответственных лиц империи.

Лица, поднаторевшие в разгадывании дворцовых интриг и подспудных течений, лелеяли свою версию: Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич такой шахматной комбинацией убрал ненавистного ему Сухомлинова, угодничающего перед царем, заменил военного министра удобным для себя А. А. Поливановым. А заодно Верховный главнокомандующий свои военные неудачи прикрыл, как дымовой завесой, шпионским скандалом – дутым делом Мясоедова.

В самом деле, уже в ходе войны родственники осужденных вместе с родственниками казненного преступника будут ходатайствовать о их реабилитации. Активный участник этого дела следователь В. Г. Орлов, до конца дней оставаясь убежденным в измене Мясоедова, тем не менее признавал, что в процессе разбирательства были допущены ошибки и настаивал на скорейшем освобождении невиновных.

Современные нам историки благодаря изысканиям авторитетного специалиста по истории России времен Первой мировой войны К. Ф. Шацилло единодушны во мнении о фальсификаторском характере всего этого скандального дела. Но эти же историки, как и наиболее серьезные очевидцы тех событий, сошлись во мнении: с публичного скандала, связанного с именами Мясоедова и Сухомлинова (последний по обвинению в государственной измене будет арестован в 1916 г.), начинается необратимый процесс крушения царизма. Дело Мясоедова стало лишь первым камнем той гигантской лавины, под которой будет погребена вскоре вся Российская империя.

Оставим и в этом случае свидетелям прошлого очно и заочно спорить между собой, а историкам – право выносить свои авторитетные суждения. В этом сюжете для нас важно другое: контрразведка фронта и персонально ее руководитель полковник Н. С. Батюшин впервые оказались вовлеченными непосредственно в «большую политику». Ее персонажами являлись: царь Николай II и вся его дворцовая камарилья, Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич и Ставка, командование Северо-Западного фронта (Рузский, Бонч-Бруевич), Государственная дума, правительство и военный министр Сухомлинов. Вот для них-то и таскали горячие каштаны из огня господа контрразведчики.

Словом, весной 1915 г. фронтовая контрразведка, географически самая близкая к столице, а по ряду дел – и столичная, впервые открыто вышла на политическую авансцену. Но она была на ней не самостоятельным игроком. Плодами, собранными этой жесткой, ловкой, скрытой от людских глаз организацией, умело воспользовались те, кто являлся истинными актерами на российской исторической сцене. Роль же, безукоризненно исполненная контрразведчиком Н. С. Батюшиным, запомнится многим ее участникам.

За эту «роль» Н. С. Батюшин в апреле 1915 г. особо отмечен: «Объявлено высочайшее благоволение за отлично-усердную службу и труды, понесенные во время военных действий».

Порадуемся вместе с Батюшиным за очередное поощрение. Но здесь же вынесем за скобки два вопроса:

Все ли его коллеги и руководители, причастные к этой службе, разделяли с ним эту радость?

Не было ли среди них тех, кто увидел в его усердии карьеристские замашки – достичь успеха любой ценой, даже участием в неправом деле, только потому, что так нужно властителям России?

Последующие события в биографии Батюшина, а также исключительно трудная его белогвардейская и белоэмигрантская судьба убедят читателя, что поставленные вопросы не являются неуместными. Политическая составляющая в его оперативной работе, похоже, начала слишком заметно давать знать о себе и ему же во вред. Понимал ли это сам Николай Степанович?

Через несколько дней после этого поощрения полковник Батюшин – признанный специалист в тайной войне – отправился… на строевую службу командовать кавалерийским полком в составе родной ему кавалерийской бригады.

Строевая служба его длилась немногим более трех месяцев – с 21 апреля по 30 июля 1915 г.

Объяснение уходу на несколько месяцев со своего поста Батюшина, руководителя фронтовой разведки и контрразведки, материалы, имеющиеся в нашем распоряжении, не дают. Руководствуясь правилом – «все правдиво о неизвестном», можно предполагать, что самого Батюшина, скажем, уже не устраивал масштаб нынешней служебной деятельности. Он перерос рамки руководителя рутинной работы своих подчиненных по засылке в тыл врага лазутчиков и по поиску во фронтовом окружении аналогичных персонажей противника. На его нынешнее место без особого ущерба для дела можно было бы посадить любого способного организатора и ответственного офицера. Но есть и возражение: такой масштабный руководитель, каким видится нам Батюшин, без подсказки со стороны был способен находить резервы в своей службе, которая была столь необходима именно в эти месяцы катастрофического отступления русской армии на восток.

Бескомпромиссного и достаточно прямолинейного по складу характера полковника Батюшина, скажем, могло удручать и иное. На фоне той неразберихи и упущений, что происходили весной и летом 1915 г. на фронте и в тылу (шпиономания, разгул распутинщины в стране уже набирали силу), деятельность контрразведчиков могла казаться ему совершенно бесперспективной. Образно говоря, у него мог наступить своеобразный «кризис жанра». А раз так, не испробовать ли себя в ратном деле? И опять возражение: не такова натура матерого разведчика и контрразведчика, который явно пасует перед обстоятельствами. Много хорошего уже сделано, что мешает делать еще больше, чтобы переломить в итоге неблагоприятную ситуацию. Вера в незыблемый имперский строй в душе Батюшина не была поколеблена ни на йоту тяжелыми военными обстоятельствами весны 1915 г. Напротив, он был убежден, что в трудные для Родины дни надо еще энергичнее бороться с ее врагами.

Наиболее обоснованной видится следующая версия. 17 марта на смену главнокомандующему войсками СевероЗападного фронта Н. В. Рузскому пришел генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев. «У него была манера, – недобро вспоминает М. Д. Бонч-Бруевич, – обязательно перетаскивать с собой на новое место особо полюбившихся ему штабных офицеров. Перебравшись в штаб Северо-Западного фронта, Алексеев перетащил туда и генерал-майора Пустовойтенко. Я остался без должности…» Сломался тандем Рузский – Бонч-Бруевич и как следствие – тандем Бонч-Бруевич – Батюшин. Последнему при новом фронтовом руководстве также, похоже, не нашлось места. Читатель, знакомясь с книгой Батюшина, обязательно обратит внимание на отрицательные характеристики, которые он дает и Алексееву, и Пустовойтенко. Последнего он прямо именует покровителем «шпиона» Лемке, журналиста, якобы пробравшегося в Ставку Верховного главнокомандования с нечистыми намерениями. Можно предполагать, что это отзвук застарелой обиды контрразведчика на двух генералов.

Вскоре все вернулось на круги своя. 12 августа 1915 г. (за несколько дней до этого Северо-Западный фронт был разделен на два фронта – Северный и Западный), дежурный генерал штаба 5-й армии телеграфировал фронтовому командованию: «Вследствие согласия начальника штаба Верховного главнокомандующего на назначение на должность генерала для поручений при генерал-адъютанте Рузском полковник Батюшин откомандирован в г. Петроград по месту назначения».

Последняя запись в сохранившемся послужном списке Николая Степановича, составленном для представления его к генеральскому званию в сентябре 1915 г., выглядит так: «Прибыл и вступил в должность, приказ армиям Северного фронта № 1», и дата – 15 августа 1915 г.

Как видим, лично для Батюшина генералом Рузским, который вернулся командовать Северным фронтом, и с согласия второго человека в военной иерархии тех дней начальника штаба Ставки М. В. Алексеева найдено нестандартное для такого рода военного специалиста решение: он стал особо доверенным лицом, «генералом для поручений при командующем армиями Северного фронта» (генеральское звание он получит этой же осенью).

Судя по некоторым прямым и косвенным данным, задумка у командования ближайшего к столице фронта, поддерживаемого Ставкой, была с дальним прицелом. Начнем с того, что фронтовое командование добивалось и добилось в 1915 г. получения всей полноты власти не только в обширном районе дислокации армий фронта, а это иначе не может быть, но и на территории столичного военного округа и в самом Петрограде. Новый генерал по долгу службы и по поручению командования объезжает с инспекционной целью контрразведывательные отделения в Финляндии, Петрограде, армиях. Наставляет, подтягивает, учит.

В расцвете лет, крепкий физически, по заслугам оцененный фронтовым командованием, известный в верхах, в том числе императору Николаю II, уже не разведчик и контрразведчик в чистом виде, а особо доверенное лицо, куратор этих служб 42-летний генерал Батюшин в середине 1916 г. будет определен на выполнение крупных задач. Эти задачи будут связаны не с воюющим врагом, а напрямую с противниками, находившимися внутри самой империи.

Причем военная элита определила таковыми не революционеров, их партии и партийных лидеров, не радикальное крыло думцев и особо подозреваемых земцев, не руководителей многочисленных общественных организаций и комитетов, облепивших действующую армию. Таковыми стали, как представлялось той самой элите, откровенные разрушители российской экономики в лице финансовых дельцов, биржевых маклеров и иных воротил большого бизнеса, имевших прямой выход на заграницу. Политической полиции, Особому отделу эта публика была явно не по зубам, в том числе и по причине их коррумпированности, что не было большим секретом в высших кругах империи.

Похоже, была и еще одна причина, которую непосредственные участники тщательно скрывают. Есть ряд прямых и опосредованных свидетельств о том, что исключительно узкий круг генералитета предполагал силами контрразведки нейтрализовать антигосударственную деятельность явно зловредного, но «дьявольски» неуязвимого Распутина, плотно окруженного с целью охраны отдельными высшими чинами Департамента полиции. Задача эта представлялась военному руководству особо деликатной: здесь легко было неосторожному сломать себе шею, как уже случалось до этого не раз. Пример блистательного в царском окружении генерала МВД В. Ф. Джунковского был у всех на глазах. Он поплатился своей должностью второго человека в органах госбезопасности, потому что позволил себе высказать свое мотивированное нелицеприятное мнение о Распутине самому царю. 15 августа 1915 г. с ним расстались без каких-либо объяснений.

Для выполнения комплекса этих задач, далеко отстоящих от «чистой» контрразведки, и была создана особая команда, которая вошла в историю под названием «комиссия Батюшина». На деле это означало не что иное, как первый опыт ввода контрразведки (пусть и локальной по масштабу – фронтовой) в самую сердцевину политических интриг, участниками которых являлись все без исключения главные действующие лица режима, приближающегося с большой скоростью к гибели.

Сам Н. С. Батюшин позже об обстоятельствах, связанных с именем Распутина, будет неубедительно говорить лишь как о «революционной пропаганде» неких сил, поставивших целью сокрушить царизм путем компрометирования царя и его семейства. Не исключено, что он, активно работавший против Распутина и его окружения, таким способом старался не дать причислить себя к виновникам гибели самодержавия. Но за него спустя десятилетия рассказал один из «посвященных» – генерал Бонч-Бруевич.

Батюшина, похоже, привлекли к делу, руководствуясь простой логикой, которую его начальник изложил много лет спустя: «Я наивно полагал, что если убрать с политической арены Распутина, то накренившийся до предела государственный корабль сможет выправиться». А вот какие аргументы могли пойти в ход: «Контрразведке было известно, что Распутин является сторонником сепаратного мира с Германией и если и не занимается прямым шпионажем в пользу Германии, то делает очень много в интересах германского Генерального штаба. Влияние, которое Распутин имел на императрицу и через нее на безвольного и ограниченного царя (читателю легко определить, когда эта книга впервые увидела свет: в середине 50-х годов. – Авт.), делало его особенно опасным. Понятен поэтому интерес, с которым контрразведка занялась “святым старцем” и его окружением». И далее очень тонкое замечание: «Генерал Батюшин, взявшийся за расследование темной деятельности Распутина, старался не касаться его отношений с царской семьей, Вырубовой и другими придворными, но это было трудно сделать – настолько разгульный мужик вошел в жизнь царскосельского дворца».

Обратим внимание читателя на два момента.

Во-первых, мемуарист почему-то не говорит о том, кто и когда поручил контрразведке начать оперативную работу по Распутину. Решиться действовать самостоятельно по такому «объекту» она не могла – не тот уровень. И Бонч-Бруевич – не тот уровень! Н. В. Рузский? М. В. Алексеев? Сговор двух генерал-адъютантов за спиной своего Верховного главнокомандующего? Такое предположение имеет некоторые основания.

Во-вторых, Батюшин, бесспорно, осознанно принял участие в этом деле, видимо, оговорив при этом лишь право не касаться личной жизни обожаемого им государя, его семьи и всего близкого его окружения. Сакральный характер монархической власти остался для него непререкаемым на всю жизнь.

Патриот-контрразведчик, но не царедворец и не политик, дав втянуть себя в крупнейшую политическую игру, не сравнимую по масштабам с делом Мясоедова, не смог разглядеть грозившей ему опасности. Она стала для него роковой и в служебном, и в личном плане. Крах задуманного другими игроками стал в итоге его, батюшинским «Ватерлоо».

Карьера, но не жизнь Батюшина близка к завершению. Впереди отдельный подробный рассказ о перипетиях его теперь генеральской биографии, хронологически очерченной второй половиной 1916 г. и двумя месяцами 1917 г. При назначении он мог думать, что наступил его звездный час. И на пике карьерного взлета, как сказал поэт, «на разливе души», неожиданно потерял всё: доброе имя, Великую императорскую Россию и даже любимую Родину вообще, для благополучия которой он отдал свои лучшие годы.

Удар судьбы был непереносимо трудным. В числе первых пострадавших был он и члены его небольшой команды, а не те высшие военные верхи, которые задумали саму акцию по спасению страны от ее внутренних врагов силами… мизерной группы специалистов, знающих толк в применении особого вида оружия – агентуры, и кто дал «добро» руководителю этой группы.

С имени Николая Степановича Батюшина открывается в российской истории XX в. уникальный скорбный список первых лиц специальных служб, отданных на заклание политиками в угоду политике.

Цели, поставленные комиссии военной верхушкой, свидетельствовали о потрясающем политическом инфантилизме ее участников, граничащем с примитивизмом, что вообще-то было присуще огромному числу представителей российского генералитета. Среди них оказался и дважды генерал Н. С. Батюшин: и «генерал для поручений», и генерал по званию.

Крайний монархист по политическим убеждениям, сторонник «сильной руки», а потому – враг демократии и парламентаризма, Батюшин мало разбирался в вопросах права (этой сфере государственной жизни он нигде не учился). В дни своего взлета на оперативный Олимп он и сам мог поверить, что силовыми методами, включая и те специфические, которыми он владел мастерски, можно спасти от гибели империю, особенно если у тебя за спиной стоит генералитет всей страны во главе с Верховным главнокомандующим.

До конца дней своих он так и не осознал, что императорскую Россию, а вместе с ней и не одну тысячу таких, как Батюшин, и еще более мощных фигур, снесли с лица земли революционные волны, а не кучка олигархов и их приспешников. Это была трагедия всей страны, общая беда народа. И разовых усилий для предотвращения этой трагедии оказалось совсем недостаточно. Батюшин, не желая того, попал в расставленные им самим силки. Оперативные силки.

Предваряя рассказ о крушении карьеры генерала-разведчика, нельзя проигнорировать еще одну составляющую проблемы – национальную, а точнее, еврейскую. Ее невозможно ни обойти, ни объехать, так как комиссия, предназначавшаяся для наведения порядка в тылу, в экономической сфере, по внутренней логике вещей должна была столкнуться с проблемой еврейской. Чтобы понять ее сложность именно в годы Первой мировой войны, отсылаем читателя к книге А И. Солженицына «Двести лет вместе (1795–1995)», а именно к главе 12-й «В войну (1914–1916)». Здесь же воспользуемся необходимыми для нашего изложения фактами, взятыми из его книги.

В трех сопредельных европейских империях (России, Австро-Венгрии, Германии) «..жило три четверти евреев всего мира и 90 процентов евреев Европы, причем сосредоточены они были в театре назревающих военных действий, от Ковенской губернии (затем и Лифляндии) до австрийской Галиции (затем и Румынии)». У оперативных работников, сформировавшихся на западных рубежах страны, а именно таким был Батюшин, отношение к евреям как к народу было, скажем, прямо утилитарное, по-имперски высокомерное, подчас даже с неким налетом черносотенства, как сказали бы сейчас. Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить. Это российская историческая данность, ее роковое наследие.

С большой примесью юдофобии – так уж повелось на Руси – формировались жандармы, охранники различных мастей, а позже и контрразведчики. Мало кто знает, например, что в «Инструкции начальникам контрразведывательных отделений» (1911) содержалось двадцать пунктов с перечислением лиц, на которых контрразведчики должны были обращать «особое внимание». Среди различных категорий иностранцев, русских подданных, военных и классных чинов, инородцев упоминались и «комиссионеры (особенно евреи)», а также «лица, втирающиеся в военную среду (особенно еврейского происхождения)». Агентский корпус спецслужб всех трех государств до войны во многом формировался из числа лиц еврейской национальности.

В условиях войны проблема обострилась стократно. Доктор Д. Пасманник, бывший всю войну на фронте врачом, свидетельствует, что к новому, 1915, году «.вдруг по всему фронту и во всех правительственных кругах заговорили о еврейском шпионаже».

В экономической области много нареканий было в адрес евреев-поставщиков. Например, в день вступления в должность Верховного главнокомандующего государь подписал в Ставке приказ, в котором говорилось, что поставщики-евреи злоупотребляют доставками перевязочных средств, лошадей и хлеба для армии; получают от войсковых частей удостоверения, «что им поручена покупка для надобностей войск… но без указания количества покупаемого и района» покупки. Затем «.евреи снимают с них в разных городах значительное число нотариальных копий, раздают их своим единомышленникам» и таким образом получают возможность производить закупки в любом районе империи. «Благодаря еврейской сплоченности и значительным денежным средствам ими захватываются обширные районы для скупки главным образом лошадей и хлеба», а это искусственно повышает цены и затрудняет деятельность правительственных заготовителей.

Добавим к сказанному, что на протяжении нескольких месяцев 1916 г. в стенах Государственной думы шли открытые дебаты по различным аспектам еврейского вопроса, т. е. общественность страны практически без перерыва два военных года была вовлечена в публичную полемику по одной из самых острых проблем российской жизни.

Все сказанное по данному вопросу, на наш взгляд, является дополнительным аргументом в ответе на вопрос, почему верховное командование именно контрразведчика Батюшина привлекло к делу – еврейский аспект постоянно присутствовал в оперативных делах его, начиная с первых дней службы в «органах» в Варшавском военном округе.

А теперь обо всем по порядку.

В конце мая 1916 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев добился разрешения Николая II на создание специальной оперативно-следственной комиссии в рамках Северного фронта. Создание такой комиссии было вызвано сведениями, регулярно поступавшими из Департамента полиции, а также докладами военной контрразведки о подозрительных банковских операциях в пользу Германии Дмитрия Рубинштейна и некоторых других финансовых воротил (среди них сахарозаводчики Абрам Добрый, Израиль Бабушкин, Иовель Гопнер).

Выбор пал на Генерального штаба генерал-майора Батюшина. Тандем «состоящих при штабе фронта» Бонч-Бруевича и Батюшина, поддерживаемый Рузским, вновь заработал безотказно.

В состав комиссии вошли избранные самим Батюшиным квалифицированные офицеры контрразведки. Среди них – поднаторевший за военные годы в делах по борьбе со шпионажем В. Г. Орлов, в то время официально числившийся на должности военного следователя по особо важным делам при штабе Верховного главнокомандующего.

В течение четырех месяцев 1915 г. В. Г. Орлов вел следствие в составе специально созданной комиссии по делу бывшего военного министра В. А. Сухомлинова, а ранее – жандармского полковника С. Н. Мясоедова. В слепом угождении начальству замечен не был, мог с достоинством отстаивать свое мнение. Так, будучи членом комиссии, Орлов установил, что около военного министра Сухомлинова длительное время крутился некий делец А. О. Альтшиллер, который, по оперативным данным политической полиции и контрразведки, являлся австрийским шпионом. Однако эти данные следственным путем не подтвердились, что весьма разочаровало высокое начальство. Об особом мнении Орлова по делу Мясоедова, точнее – некоторых участников этого процесса, ранее уже шла речь.

В комиссию были включены контрразведчики из петроградского КРО – прапорщики Барт и Логвинский. На заключительном этапе комиссия пользовалась также услугами юристов, служивших до войны в Варшавском военном округе и поэтому хорошо знакомых Батюшину. Ими были: полковник Александр Семенович Резанов, соратник Батюшина по Варшавскому округу, помощник военного прокурора столичного военно-окружного суда, автор книги «Немецкое шпионство», написанной на материалах судебных процессов над шпионами в России;

Василий Дмитриевич Жижин, товарищ прокурора варшавской Судебной палаты;

Петр Николаевич Матвеев, судебный следователь по особо важным делам, также из Варшавы, и некоторые другие.

А. И. Солженицын, признав комиссию Батюшина «важной», тем не менее огорчается, что «…не сумели составить ее достойно, добротно», излагая при этом, к сожалению, часть измышлений, сыпавшихся как из рога изобилия на каждого из ее членов в те дни, когда комиссия была повержена: Резанов – «картежник и любитель ресторанной жизни с возлияними»; «другие подозрительные лица». Об Орлове им сказано как об «оборотне», но применительно не ко времени работы комиссии, а к последующим годам жизни и деятельности человека с исключительно сложной судьбой.

Так можно утверждать, совсем не зная характера Батюшина, его безгранично ответственного подхода к любому делу, тем более к делу особой государственной важности. Мы знаем, каким щепетильным и бескомпромиссным был он в оценке людей, особенно тех, с кем нужно было разделить ответственное поручение. Конечно, не исключается, что в отдельных случаях при общем дефиците специалистов Батюшин мог в спешке опрометчиво воспользоваться каким-либо рекомендованным ему офицером с сомнительными в нравственном отношении качествами (прапорщик Логвинский, например), но костяк комиссии был представлен не этими случайными людьми. Роковая ошибка руководителя комиссии, как мы узнаем, была в сотрудничестве с другими лицами.

Эта полемика с Александром Исаевичем не должна помешать нашей абсолютной убежденности в том, что именно ему, Солженицину, на сегодняшний день принадлежит наиболее корректное в анализе и емкое, исторически достоверное изложение так называемого еврейского вопроса в России в период Первой мировой войны. И в контексте этой острейшей на то время в стране социальной проблемы следует рассматривать очень многое из того, что произошло с комиссией генерала Батюшина и последующими судьбами ее членов…

В июне 1916 г. в Петрограде, на дверях дома № 90 на Фонтанке, появилась написанная на белом листе бумаги вывеска: «Комиссия генерала Батюшина». Как зачастую бывает и сейчас, денег на оборудование помещения не дали. Вот как описывает «апартаменты» оперативников и следователей один из проходивших на допрос свидетелей: «С большим трудом поднялся я по грязной лестнице, пахнущей кошками, на третий этаж, нашел нужную дверь. Открыв дверь, вошел в приемную (полутемную переднюю). Единственным предметом мебели тут был грязный топчан, служивший лежанкой для находившегося здесь жандарма. За простым столом, заменявшим письменный, сидел генерал Батюшин».

Примерно так же, как с помещением, обстояло дело с транспортом, связью, командировочными расходами. Но, несмотря на некомфортные условия бытия, комиссия взялась за дело.

А. И. Солженицын, используя неизвестный нам ученый труд 20-х годов (в архивах нами не обнаружены дела оперативных разработок комиссии, хотя в марте 1917 г. они в полном объеме самим генералом были предусмотрительно отправлены в Ставку), пишет, что первой мишенью ее стал банкир Д. Л. Рубинштейн. Он подозревался в «спекулятивных операциях с немецким капиталом», финансовых операциях в пользу неприятеля, дискредитировании рубля, переплате заграничным агентам при заказах интендантства и в спекуляции хлебом на Волге.

Рубинштейн был арестован распоряжением министра юстиции А. А. Макарова 10 июля 1916 г. с обвинением в государственной измене. Последнее – на счет министра Макарова – вызывает сомнение, ибо случись такое, комиссия Батюшина могла бы спать спокойно. В том-то и дело, что министр юстиции здесь ни при чем: банкир был действительно арестован в начале июля в результате дознания, проведенного самими контрразведчиками (по существующему положению, необходимые права для этого у них были). Здесь-то и начались настоящие сложности. Чтобы дознание перевести в стадию предварительного следствия (Рубинштейн уже несколько месяцев сидел в псковской тюрьме, куда переведен был после ареста в Петрограде), тем самым оправдать состоявшийся арест и в последующем осудить арестованного, для этого необходимо было получить согласие Петроградской судебной палаты. Прокурором последней был один из самых авторитетных юристов России Сергей Владиславович Завадский.

Приведем фрагменты из воспоминаний С. В. Завадского, уверяя читателя, что опубликованные в 1923 г. воспоминания его отличаются большой точностью и редко требуют от историков какой-либо особой корректировки. Батюшин же считал Завадского юристом, зараженным революционными идеями и потому пристрастным.

С. В. Завадский пишет: «Теперь я подошел к пресловутому делу о государственной измене банкира Д. Л. Рубинштейна. Дознание по этому делу производили военные власти: особая комиссия, из состава которой я видел и знал только председателя ее – генерала Н. С. Батюшина и еще полковника Рязанова (на самом деле Резанова. – Авт.), носившего чисто русскую фамилию и говорившего по-русски безупречно, но оказавшегося почему-то лютеранином. Мое отношение к делу выражается лучшего всего старым присловьем: с боку припека. Я уже знал, что Рубинштейн содержится в псковской тюрьме по обвинению в измене, когда ко мне явился генерал Батюшин за консультацией. Все вопросы его в это посещение, а затем и в следующие сводились к одному: есть ли состав преступления в том-то и в том-то. Менялись только приводимые генералом факты, потому что обвинений было множество». (Пропустим конкретные факты из этих «обвинений», подаваемых автором несколько в шаржированном виде. – Авт.)

И далее: «Многое я в настоящее время уже забыл, да подробностей и передавать незачем. Достаточно отметить, что протоколов дознания генерал мне не показывал (да и обязан не был), а довольствовался или передачей копий своих донесений по начальству или словесными утверждениями, будто дознанием уже установлено то-то и то-то… Кое-что в словах генерала было для меня странно; однако не верить ему, что дознание вполне изобличило Рубинштейна, я не имел ни повода, ни права, да и спрашивал меня генерал только о составе преступления. Я отвечал, что состав преступления есть, исходя, конечно, из предположения, что установлены соответствующие факты».

Вдохновленный пониманием ситуации со стороны первоклассного юриста, Батюшин в очередной приход к С. В. Завадскому (вместе с Резановым) «.оставил мне все дознание на несколько дней, и я до сих пор не могу забыть того чувства подавленности, которое овладело мною по прочтении этого детского лепета: все слухи, все сплетни, все обрывки без начала и конца. Рассказы генерала были только смелой попыткой реконструкции целого здания из жалких обломков и отдельных кирпичей».

Завадский, спасая ситуацию, пишет для генерала отдельную памятку (шпаргалку), что дополнительно надо установить дознанием, чтобы начать следственные действия, иначе все усилия контрразведчиков обернутся против них и Рубинштейна придется освобождать из тюрьмы. «Батюшин на меня вознегодовал ужасно: против освобождения Рубинштейна он восставал с жаром, говоря, что военное командование этого не потерпит, а дознание, в котором запутался, хотел отпихнуть от себя во что бы то ни стало. Я понимал положение генерала: продолжать дознание без надежды закончить его удовлетворительно, значило бы еще больше отягчать свою ответственность за длительное содержание человека под стражей без достаточных улик, а идти на немедленное освобождение обвиняемого в порядке следственных действий было бы все равно, что разом подчеркнуть неправильность принятой комиссией меры пресечения. Более того, я отдавал себе отчет в своем положении: каких только собак не повесит на меня командование, да и оно ли одно (намек прозрачный: сам царь Николай II. Значит, в беседах с прокурором Батюшин ясно дал понять, кто стоит за его спиной. – Авт.), когда следователь освободит такую крупную дичь среди отысканных военными властями изменников. Но помочь ни генералу, ни себе я ничем не мог, а должен был подчиняться тому, что мне говорили закон и человеческая совесть.

Генерал Батюшин ушел от меня врагом, и более я с ним не видался».

Заключительную часть поучительнейшего эпизода из истории русской военной контрразведки военной поры, одно из ведущих подразделений которой оказалось вовлеченным в крупную политическую игру в качестве активного участника, расскажем своими словами (первоисточником останутся те же воспоминания С. В. Завадского).

Министр юстиции и одновременно по должности генерал-прокурор А А. Макаров, которому после случившегося Батюшин пожаловался на прокурора, предложил Завадскому высказать свое мнение по существу дела. Завадский и министру сообщил то, что сказал Батюшину, получив при этом от самого министра одобрение своей позиции. Несмотря на это, Макаров, руководствуясь состоявшимся на данный счет высочайшим повелением, вынужден был пойти навстречу настойчивым усилиям Батюшина и разрешил передать дело на рассмотрение прокурору Варшавской судебной палаты. Хотя из-за такого решения в ложном положении оказалось высшее звено российской юстиции в лице ее министра и столичного прокурора, но с этим считаться не приходилось, так как нужно было выполнять волю императора.

Завадский печально констатировал: «Я еще был прокурором судебной палаты, когда в Петроград приехали следователь Матвеев и товарищ прокурора Жижин для производства следственных действий о Рубинштейне… Со мною повидаться они… признали излишним». 6 декабря (ст. ст.) по прямому настоянию императрицы, на которую, в свою очередь, воздействовал «святой старец», Рубинштейн был условно освобожден из-под ареста под поручительство. Прямое участие при этом принимал и услужливый министр внутренних дел А. Д. Протопопов. Но следствие не было закрыто, и он вскоре (после смерти Распутина) был арестован теперь уже по постановлению варшавских юристов.

Перед февралем 1917 г. Рубинштейн по законам военного времени как нежелательный элемент был определен административным распоряжением на высылку в двадцать четыре часа в Сибирь под конвоем. Много лет спустя один из современников будет вспоминать: «Надо было видеть, как взбесились все его поклонники, его огромная шайка дельцов, прислужников, маклеров, адвокатов и все “общество”, его окружавшее и кутившее на его широкий счет первоклассного мошенника, обиравшего и морившего голодом русский народ. От этой всей своры некуда было деваться, так как наседали они с приставаниями о различных хлопотах. Конечно, в Петрограде стон стонал (так в тексте. – Авт) об ужасном «антисемитизме», проявленном к этому мученику воровского бизнеса, к этому несчастному Рубинштейну, которому не позволили выехать из Петрограда в собственном автомобиле, а предложили вместе с другими спекулянтами прокатиться до Новосибирска (в те годы – Новониколаевск. – Авт.) в арестантском вагоне за решеткой под конвоем». На самом деле «поездка» в арестантском вагоне не состоялась. Рубинштейн оказался на свободе 28 февраля – был освобожден из тюрьмы «восставшим народом», как писали в то время.

Мы процитировали фрагмент записок Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, твердокаменного большевика из ленинской обоймы, родного брата известного нашему читателю генерала. Вот какую через годы давал он оценку ситуации, сложившейся в стране в этой сфере: «К сожалению, среди самых наглых спекулянтов продуктами первой необходимости было очень много евреев, которые вели себя отвратительно и нагло… В Петрограде возникли спекулянтские еврейские банки, например банк Рубинштейна, которые выделялись своей черной спекуляцией даже среди других таких же банков, принадлежавших русским, английским, французским трестам. Вот именно эти гады еврейской национальности, делавшие то же самое, что и русские, французы, англичане, армяне и другие, выделяясь своей наглостью, безжалостностью, кровавой жаждой наживы, порождали антисемитизм, который в данном случае проявлялся как ненависть к спекулянтам».

Занося на бумагу в 30-е годы такие несвойственные для ортодоксального коммуниста резкие оценки российского еврейства в годы войны, В. Д. Бонч-Бруевич мог и не знать, что послеоктябрьские правители России не один год пользовались услугами этого вездесущего Рубинштейна.

Приведенные суждения Владимира Дмитриевича, не предназначавшиеся для печати, несомненно, явились результатом его бесед с братом-генералом. Но последний, как ни странно, в своих воспоминаниях на этот счет не был столь категоричен. Он не чурался разделить с контрразведкой фронта и штабом 6-й армии, где короткий срок был начальником штаба, и лично с генералом Батюшиным почетную ответственность по многим успешно проведенным, на его взгляд, оперативным разработкам.

Мало того, В. Д. Бонч-Бруевич с гордостью писал, что за одну из них заслужил гнев самой императрицы Александры Федоровны. Так как это были мемуары «красного» генерала, то последнее он с законной гордостью вписал в свой советский «послужной» лист. И в этом контексте тем более непонятно, почему дела Рубинштейна и сахарозаводчиков и вообще работа комиссии Батюшина остались проигнорированными им в воспоминаниях. Информации типа «контрразведке было известно», что «…за назначение Добровольского министром юстиции Распутин получил от привлеченного за спекуляцию банкира Рубинштейна сто тысяч рублей» явно мало. Или: Батюшин «.был для меня своим человеком, и я без всякой опаски посвятил его в свои далеко идущие намерения» (речь шла о Распутине). Наконец: «Рузский командировал меня в Петроград для обследования деятельности контрразведки штаба округа, недавно выделенного из состава фронта, и ознакомления с работой комиссии генерала Батюшина» (это декабрь 1916 г.).

Практически этими строчками и ограничиваются свидетельства генерала по одному из крупнейших дел, имевших место накануне гибели самодержавия. Архивные документы, однако, подтверждают, что Бонч-Бруевич в названном деле играл одну из заглавных ролей.

Авторитетный правовед и внимательный наблюдатель всего происходящего Михаил Павлович Чубинский записал в дневнике в январе 1917 г.: «.Говорят о предполагаемом уходе из прокуроров палаты С. В. Завадского, и это будет очень печально. С. В. тонкий и умный юрист, который достойно и энергично вел себя в таких сложных и щекотливых делах, как дело Рубинштейна, Манасевича-Мануйлова и других. Удивительно, что даже такой правый, сдержанный и типичный бюрократ, как министр юстиции Макаров, ушел, не выдержав прекращения дела Мануйлова». (О Манасевиче-Мануйлове речь еще впереди.)

Тут же в дневнике характерная приписка, весьма ценная для нас: «Д. Л. Рубинштейн – видный финансист, биржевик и банковский деятель, является одной из колоритнейших фигур нашего времени. Почти гениальный в спекуляциях, чуждый морали, смело оперирующий на границе гражданского и уголовного права, он завоевал себе очень влиятельное положение и в то же время являлся неисчерпаемой темой для рассказов и анекдотов, сделавших его имя чрезвычайно популярным».

Аргументированно, в спокойных деловых тонах сам Н. С. Батюшин излагает эпизоды, связанные с делами Рубинштейна, сахарозаводчиков и иными объектами оперативной разработки. Тем самым приобщаешься к новому историческому первоисточнику, о котором наверняка не знали братья Бончи и, возможно, не знает Солженицын.

Вот один фрагмент: «Устанавливать за ним (Рубинштейном. – Авт.) наружное наблюдение было бесполезно, настолько он был ловок. При обыске, например, у него был найден дневник установленного за ним Департаментом полиции наружного наблюдения. Он был в хороших отношениях с директором этого Департамента Климовичем. Да вообще у него были хорошие знакомства в высших сферах. Накануне, например, обыска у него обедал министр внутренних дел Протопопов. Его очень хорошо знала А. А. Вырубова. Про Распутина, которому он доставал любимую им мадеру, и говорить нечего. Ввиду этого разработка дела Рубинштейна представляла огромные трудности не в техническом отношении, а главным образом благодаря его колоссальным связям в Петрограде.

При обыске у него, между прочим, был найден секретный документ штаба 3-й армии. Вероятно, у него было бы найдено несравнимо большее количество секретных документов, если бы он не был предупрежден о готовившемся у него обыске человеком, близко стоявшим к председателю Совета министров Штюрмеру, что выяснилось лишь впоследствии». Этим человеком, возможно, был главный агент данной разработки И. Ф. Манасевич-Мануйлов. Как видим, в этом изложении упор сделан на оперативную, а не на политико-юридическую сторону всего того, что именуется «делом Рубинштейна».

И последний штрих из исторического, хотя и кратковременного, «сотрудничества-противостояния» контрразведки и юстиции. Снова Завадский: «Дело кончилось ничем, но как именно это произошло, я не знаю. Рубинштейна впервые я увидел в Зимнем дворце, в столовой, где завтракали члены и следователи верховной комиссии (!), исследовавшие злоупотребления старого режима. Зачем он туда пришел, меня никто не осведомил, но тогда я собственными глазами удостоверился, что он уже выпущен на свободу. А затем я был вызван в качестве свидетеля сенатором В. А. Бальцем, стоявшим во главе комиссии, в задачу которой входило расследование злоупотреблений специально военного ведомства. Оказалось, что под стражею находится уже генерал Батюшин: ему, если не ошибаюсь, вменялось в вину включение ложных сведений о ходе дознания по делу Рубинштейна в письменные доклады начальству».

На наш взгляд, острейшая коллизия Завадский (Макаров) – Батюшин (Ставка) – это лишь видимая часть айсберга. Нет сомнения, что истинное противостояние имело другой, общеимперский масштаб.

На самом деле, на одной чаше весов – вся головка российской империи: Верховный главнокомандующий царь Николай II, Ставка, ближайший к столице фронт во главе с умным и проницательным главнокомандующим Н. В. Рузским. Их боевой, ударной силой был особый отряд – комиссия во главе с опытнейшим и надежным контрразведчиком Н. С. Батюшиным.

На другой чаше весов – небольшая кучка взлелеянных войной наглых финансовых и биржевых воротил, дельцов и попросту проходимцев (тот же Распутин чего стоил!), для которых воюющее российское государство и его народ – неисчерпаемый источник для их паразитирования, обогащения, достигаемого с помощью всех мыслимых и немыслимых средств. Их сила – в капитале, с помощью которого можно было привлечь на свою сторону (и привлекались) деятелей любого уровня разлагающегося отечественного государственного аппарата. Великая Россия для них стала своеобразным ломберным столиком, на котором эти игроки делали свои, к сожалению, беспроигрышные ставки. В этом своем качестве они, по мнению защитников России и патриотов вообще, являлись подлинными ее врагами. А о том, что болезнь существующего режима зашла глубоко и в определенной мере уже не поддавалась лечению вопреки мнению ее «врачевателей», знало не так уж много лиц.

Итог этого, по-своему исторического, противостояния таков: победителем оказалась клика корыстных антигосударственников, больше похожих на врагов отечества, а вовсе не императорская Россия с ее могучей армией и военной контрразведкой, органами правосудия. Это страшная гримаса истории, а никакой не закономерный результат для всех иных держав, кроме России! Особую ответственность за поражения такого рода делят между собой все его участники, начиная с самого царя. Затем следует генералитет, за ним – в очередь – жандармерия, политическая полиция, контрразведчики и юристы всех рангов. Конечно, и его величество Капитал. Но каждому на весах истории отмерено свое. В первую очередь царю – за «…самодовольное и бездарное правление, при котором сама судьба России уплывала из рук правителей» (Солженицын). Вот почему контрразведка так и не смогла реализовать свои возможности.

Все сказанное здесь относится к «большой истории», к «большой политике». Но совсем не безразлично осмыслить такой частный вопрос: почему вместо сотрудничества с органами правосудия контрразведка оказалась в состоянии конфликта, противоборства с ней? Какой здесь скрыт урок? Глубоко неправыми будут те, кто в конфликте юриста и контрразведчика увидят лишь субъективный момент. Будто одна из сторон попыталась «поставить на место» другую. Наше мнение иное. Случившееся – сотрудничество, вылившееся в противостояние, – стало возможным в силу ряда объективных причин.

Во-первых, в воюющей России, как ни покажется странным, не было единого правового пространства. По «Положению о полевом управлении войск в военное время», утвержденному за несколько дней до начала войны, страна искусственно расчленялась на две «отдельные части» – фронт и тыл. Характер взаимоотношений между гражданской администрацией и военным командованием сразу же приобрел особую остроту. Вся полнота власти на обширных территориях театра военных действий (ТВД) перешла к военным.

Ставка Верховного главнокомандования стала фактически вторым правительством империи. Механизма взаимодействия ее с Советом министров, законодательными органами создано не было. Попытки же в течение войны найти некий консенсус в действиях двух властных центров не удались. Это привело в конце войны к кризису государственного управления. В такой ситуации сильно страдала юриспруденция. В тылу она функционировала в традиционном формате, а на ТВД – бездействовала, так как полный набор репрессивных средств и возможностей был у армейского командования. Рассматриваемая коллизия есть не что иное, как частный случай проявления такого объективно существующего в стране противоречия.

Во-вторых, юриспруденция и контрразведка – это разноплановые государственные органы по своим функциям. Их представители по-разному смотрят на пути и средства достижения своих целей, ибо природа их различна, несхожа. Коллеги-юристы (Завадский, Чубинский) по роду своей деятельности не обязаны стараться узнать заранее о том, где и как некое лицо или группа лиц совершают преступления против государства. Для них зло только тогда считается таковым, когда оно будет доказано судом. Оперативный же работник в отличие от них способен получать информацию о преступлении в момент его совершения. Он способен видеть изнанку этого преступления, знать многое об его участниках, определить истинные масштабы содеянного. Для него то же самое зло – нечто осязаемое почти каждодневно, и он считает необходимым как можно скорее положить этому конец. Поэтому немудрено, что оперативные начала до поры до времени могут просто не стыковаться с существующим правовым регламентом. Это особенно понятно, ибо речь идет о молодой отечественной контрразведывательной службе, которая еще не успела органически вписаться в российское правовое поле.

Гражданские и военные юристы в большинстве своем не накопили опыта по работе со шпионскими делами, в основе которых лежали оперативные материалы – агентурные донесения, сведения, полученные от добровольных осведомителей, сводки наружного наблюдения, корреспонденция, полученная путем перлюстрации, и т. п.

Добавим к этому, что они практически ничего не знали об иностранных разведках, их структуре, организации, методах работы. Вот почему юриста Завадского буквально шокировали «слухи, сплетни, обрывки без начала и конца», т. е. то, что в контрразведке называется оперативными материалами, видимо, не сведенными Батюшиным в систему, и он отвергает их. Хотя как гражданин, а тем более как законник, он отлично понимает, с какого рода преступными делами, страшными по своим отрицательным последствиям для Отечества, он столкнулся. Закон превыше всего, и пусть весь мир летит в тартарары, если закон не соблюдается – вот безупречное кредо Прокурора с большой буквы С. В. Завадского.

Оперативные работники, в свою очередь, должны были иметь хотя бы минимум знаний юриспруденции, чтобы грамотно с точки зрения права вести оперативные дела. Но для этого нужны были элементарные знания основ права, навыки и умение пользоваться ими на всех стадиях оперативной разработки. Вот что знал и чему мог научить опытный контрразведчик Батюшин: «Ликвидация дела (т. е. обыски, аресты, выемки. – Авт.) должна быть произведена в один день, а буде возможно и в один час, дабы помешать преждевременному разглашению этого факта… Быстрый просмотр отобранных по ликвидации материалов сразу же дает картину состава преступления и его квалификацию, почему и дальнейшее расследование должно вестись в рамках тех статей Уголовного уложения, под которые подходит это преступление. По ходу дела должны быть посвящены в него тот следователь по особо важным делам, который будет вести это дело, и прокурор судебной палаты, как наблюдающий за следствием орган. Должен сказать, что за мою почти десятилетнюю практику перед Великой войной у меня никогда не было расхождений в оценке этих улик с высшими чинами варшавской Судебной палаты.

Все приходит с опытом, но при непременном условии, что сама контрразведывательная система должна быть вписана в правовой режим страны. Однако и законов, и опыта в России тех лет было явно недостаточно. Все находилось еще в стадии приобретения, накопления.»

Но в природе самой оперативной деятельности есть то, что постоянно создает коллизию, которую назовем условно: «Завадский – Батюшин», или «юрист – оперативник». У контрразведчика свое собственное видение ситуации. Он может искренне не понимать Завадского как законника, «удивляться» его буквоедству, из-за этого даже «сердиться» на него. Он убежден: при «ликвидации дела», т. е. при проведении выемок, арестов, обысков, «.надобно пользоваться пока сравнительной свободой действий контрразведки в административном порядке, так как все действия судебных властей скованы буквой закона». Это опять Батюшин.

Вот она реальная коллизия. Контрразведчики, пользуясь оперативными средствами, насквозь видели преступную, антигосударственную сущность в махинациях финансовых и экономических оборотней типа Рубинштейна и Кº, для которых любовь к Отечеству – пустой звук. Можно легко представить душевное состояние контрразведчиков при оперативной работе с таким «контингентом», их естественный порыв вырвать с корнем зло, и чем скорее, тем лучше для истекающей кровью родины. Но на их пути вставал его величество Закон, пусть не совсем приспособленный для условий войны, но пока единственно действовавший. И с этим нельзя не считаться. Сам Батюшин отлично понимал ситуацию: неслучайны его неоднократные консультации с прокурором. Вместе с тем генерал был совершенно искренне убежден и в другом: «…Очень часто могут быть трения в лучшем случае из-за слишком формального отношения прокурорского надзора в столь тонком деле, как шпионство, главной базой коего являются косвенные улики и убеждение судей, а не прямые улики».

Безусловен исторический факт: разведчики и контрразведчики всех стран мира на протяжении минувшего века, особенно в условиях чрезвычайных – военных, всегда находились под воздействием некоей «магии» результатов, полученных оперативным путем. Подавляющее большинство контрразведчиков всех рангов всегда отдают предпочтение этим данным, особенно в делах по шпионажу и измене родине. В таких случаях часто происходит определенная психологическая абберрация: законность видится ненужной формалистикой, а истина кроется в добытых с таким трудом и с такими ухищрениями фактах. Очень медленно будет пробивать себе дорогу понимание того, что главное для контрразведчика – преодолеть свои эмоции, обуздать собственные пристрастия и преференции. Но это всегда дается с трудом. А подчас и сами руководители не были заинтересованы в таком «оперативном аскетизме». Это особенно характерно для времени становления специальных служб. Ушедший век, к сожалению, изобиловал бесчисленными фактами подобного рода. Век начавшийся едва ли станет исключением.

Острота коллизии, имеющей под собой объективные основания, со временем снимается в любом государстве и быстрее всего там, где сильны правовые начала и традиции. Юристы всегда могут понять контрразведчиков, а последние – первых, не доводя дело до разрыва отношений. В России же было все не так.

В последний год существования империи, уже охваченной кризисными явлениями, конфликты и недоразумения, носившие локальный характер, превращались в такие, что их трудно было разумно разрешить. А если в конфликте участвовали сильные мира сего, то он сразу приобретал взрывоопасный, общероссийский характер. Пример тому – судьба самой комиссии Батюшина и ее руководителя.

В оперативной деятельности, при всей очевидной значимости объективных моментов, человеческий фактор тем не менее имеет решающее значение. Генерал Н. С. Батюшин, досконально зная природу контрразведки, в этом был твердо убежден. В его отношении к самому себе и к своим подчиненным он руководствовался принципом, чтобы оперативные работники всегда ставили государственные интересы выше личных.

По Батюшину, руководитель разведки и контрразведки должен быть по образованности «с веком наравне», по интеллекту – «…обладать особым синтетическим умом, дабы в мелочах улавливать общую картину, то есть обладать некоторым даром прозрения», по своей природе – быть «…вполне застрахованным от разного рода увлечений, свойственных его возрасту, быть своего рода аскетом, находя выход своей энергии в азарте работы по тайной разведке. Но самое главное – он при огромном хладнокровии должен быть абсолютно честным человеком.»

В анналы мировой истории спецслужб можно смело включить такое его изречение: «Если вам, ваше превосходительство, даже во сне приснится, что ваш начальник разведывательного отделения нечистоплотен в денежном отношении, то вы его, проснувшись, смените, так как контролировать его нет возможности».

Так называемый человеческий фактор оказался в конечном счете определяющим в судьбе самой комиссии. Роль пресловутой арбузной корки, наступив на которую сломали себе шею такие опытнейшие генералы-контрразведчики, как Бонч-Бруевич, Батюшин, сыграл ключевой агент этой разработки – Иван Федорович Манасевич-Мануйлов.

С точки зрения оперативника выбор Манасевича в этом качестве был безупречным. По должности он являлся в то время личным секретарем председателя Совета министров Б. В. Штюрмера и одновременно одним из фаворитов Распутина. Есть сведения, что Распутин специально приставил его к главе правительства.

Будучи сам высоконравственной личностью, Батюшин, привлекая к сотрудничеству Манасевича, человека сомнительной репутации, видимо, полагал, что у того, кому лично доверял глава правительства (добавим еще: благодаря долголетней выучке в системе МВД Манасевич хорошо знал эту систему изнутри), существует хоть малая толика порядочности, столь необходимая в делах особой государственной важности. Но здесь и случился просчет, загубивший дело. Оказалось, человеческая подлость, негодяйство не имеют нижнего предела, как геройство – верхнего. Это должны были знать матерый контрразведчик Батюшин, а вместе с ним и Бонч-Бруевич.

Ловкий и беззастенчивый делец не брезговал частными сомнительными аферами, биржевой игрой, шантажом в отношении финансистов, полагая, что он надежно защищен со всех сторон: Распутина, правительства, контрразведки. Прозрение к контрразведчикам пришло слишком поздно, когда нужно было из-за Манасевича спасать всю комиссию.

Дадим запоздалое слово Бонч-Бруевичу: «Оказалось, что русский Рокамболь, снабжая комиссию ложными сведениями, отводил меч правосудия от таких прохвостов, как арестованный, но уже освобожденный банкир Рубинштейн, и обделывал свои темные и прибыльные делишки. Комбинации Манасевича обратили на него внимание Департамента полиции. Спасаясь от полиции, Манасевич запутывал факты и ставил комиссию Батюшина в такое положение, при котором она невольно начинала защищать его от уголовного преследования за излюбленный им шантаж».

Манасевич был взят с поличным в августе 1916 г. Дело авантюриста сразу приобрело громкое общественное звучание. В ходе следствия было установлено (и вменялись ему в вину): шантаж Соединенного банка и вымогательство у его руководителей 26 тыс. руб., шантаж и запугивание немца Утемана, директора и совладельца фабрики «Треугольник», незаконное получение крупных сумм денег от Русско-Французского банка и многие другие преступления. Слушание дела было назначено на 15 декабря. Но Распутин и императрица Александра Федоровна добились от Николая II высочайшего повеления о прекращении дела. Российская Фемида смогла исполнить свой долг лишь 13–18 февраля 1917 г. По приговору суда Манасевич-Мануйлов был лишен всех прав и состояния, приговорен к полутора годам исправительных арестантских рот.

Роль Батюшина, желавшего, видимо, спасти лицо своей комиссии, оказалась исключительно двусмысленной: заведомый преступник, конечно, должен получить по заслугам, но он – основной источник тайной информации по главному делу комиссии. Признать это – значило бы подписать смертный приговор самой комиссии, дискредитировать все то стоящее, чего она достигла. Генерал предпринимает какие-то шаги, может быть, и не совсем удачные. Об этом можно судить по письму царицы Александры Федоровны к Николаю II еще в декабре 1916 г.: «На деле Мануйлова прошу написать “прекратить дело” и переслать его министру юстиции. Батюшин, в руках которого находилось все это дело, теперь сам явился к Вырубовой и просил о прекращении этого дела, так как он, наконец, убедился, что это грязная история, поднятая с целью повредить нашему другу». Расследование и особенно суд над ставшим знаменитым на всю страну проходимцем прозвучали реквиемом для комиссии Батюшина и его карьеры.

Есть мнение, что сам судебный процесс над Манасевичем был организован, чтобы скомпрометировать комиссию Батюшина. Общественное сознание легко было убедить в том, что имевшие дело с Манасевичем-Мануйловым сами были шантажистами, прохвостами, людьми, нечистыми на руку, прихвостнями свергнутого режима.

Мнение о провокационном характере судебного процесса над Манасевичем генерал высказал публично в печати спустя пять лет после случившегося. Он, признавая, что Манасевич-Мануйлов был «осведомителем комиссии, таким же как банкиры братья Животовские, Лесин и др.», писал: «Сфабрикованное директором Соединенного банка в Москве графом Татищевым при содействии высших чинов нашей администрации дело Манасевича-Мануйлова преследовало двоякую цель: с одной стороны, очернить вверенную мне комиссию, дабы тем ослабить улики против графа Татищева, обвинявшегося на основании данных вверенной мне комиссии по тем же статьям Уголовного уложения, что и Дм. Рубинштейн, с другой стороны, для левых кругов, подготовлявших “великую и бескровную”, процесс этот являлся пробным камнем для определения устойчивости власти, в достаточной уже степени расшатанной г.г. Протопоповыми, Добровольскими и другими».

Хотя такое утверждение было полемически заостренным ответом на непрекращающиеся злобные нападки «обиженных» комиссией, кстати – также эмигрантов, на ее бывшего руководителя, данное мнение Батюшина сбрасывать со счета не следует.

Батюшин допрашивался на суде первым из свидетелей. После допроса он был убежден, что ему удалось отвести от комиссии и от себя лично клеветнические наветы со стороны обвинения и адвокатуры пострадавшей стороны. Однако иллюзия длилась недолго. Через несколько дней погибло самодержавие и к власти пришли демократические временщики.

Вчерашние враги государства благодаря своей дьявольской изворотливости в одночасье преобразились в «жертвы» царизма. С этой позиции им оказалось наиболее просто взять реванш у контрразведчиков. Но готовилась не банальная месть своим недавним обидчикам. Под личиной демократов они пытались сохранить и максимально расширить свои возможности продолжать безнаказанно грабить российское государство. Такая игра стоила свеч.

К делу были привлечены профессионалы высокой пробы. Удар наносился расчетливо и хладнокровно. Спустя годы, не зная многих деталей, поражаешься, как тонко был сработан и реализован на практике сценарий по абсолютной компрометации всей комиссии во главе с Батюшиным. В финале предполагалось, что генерал и контрразведчики не только будут арестованы, но что им будут предъявлены именно те статьи обвинения, которые совсем недавно фигурировали в оперативных досье на сегодняшних «мстителей».

Начнем с оценки выбора времени и места для нанесения удара.

Новоявленные демократы очень торопились, видимо, руководствуясь русской пословицей «куй железо, пока горячо». «Операция» стартовала уже 18 и 20 марта 1917 г. В газете «Русская воля» за подписью некоего Вл. Самойлова появились одна за другой две статьи под заголовком «Генерал Батюшин и Кº». Всего вторую неделю в Царском Селе под надзором находятся отрекшийся Николай II с семьей. Бывшие царские министры и сановники арестовываются и направляются в Петропавловскую крепость. По мнению «сценаристов», под шумок произвольных арестов самое время открыть камеры Петропавловки также и для приспешников этой царской камарильи, их «всесильных охранников» – «генерала Батюшина и Кº».

Далее о мести.

Газета «Русская воля», «либеральнейшая» из самых либеральных органов печати, основанная в конце 1916 г. министром внутренних дел А. Д. Протопоповым, действительно собрала у себя под крышей плеяду видных литераторов и профессоров – А. В. Амфитеатрова, Леонида Андреева, В. И. Немировича-Данченко, Н. А. Гредескула, Э. Д. Гримма, А. И. Зилоти, упоминавшегося уже М. П. Чубинского и многих других интеллектуалов, чьи имена находились на слуху у всей России. Блеск имен мешал многим увидеть подспудное: газета издавалась на средства банков, и потому, естественно, она была проводником интересов крупного капитала и в первую очередь того хищнического, который необыкновенно возрос в условиях военного времени. Как мы знаем, одной из «первых скрипок» здесь был Д. Л. Рубинштейн и Кº.

А теперь о самом ударе – о содержании двух статей, тональность которых была строго выдержана в духе торжествующей демократии и проклятий недавнему «ненавистному прошлому». От этого эффект воздействия на читателя приобретал особую привлекательность.

Читатель, знакомясь с этими статьями, должен был усвоить главное.

С одной стороны, есть «запуганные и беспомощные» жертвы, «плутократы (!), пострадавшие от комиссии», – миллионер Животовский, 23 калашниковца (?), Утеман, киевские сахарозаводчики (из них названа только фамилия Доброго), фабрикант Лурье, член правления Русско-Азиатского банка Н. А. Гордон и брат его – председатель табачного синдиката Б. А. Гордон, «приезжий богач» Шриро, бывший член частного Коммерческого банка Шкафф, банкир Рубинштейн, члены правления Соединенного банка и его «маклеры» – М. Д. Шкафф, Н. А. Шаскольский, М. В. Гущин и Алексей Рубинштейн, а также граф Татищев. У большинства этих людей лишь один «недостаток»: «Они настолько проникнуты рабьей психологией старого режима, что им еще не верится в то, что над Россией уже высоко взошло солнце правды и нелицеприятного суда». Автор надеялся, что наконец-то они перестанут молчать и заговорят, расскажут, как это было.

А с другой стороны – «шакалы», «шантажная шайка», «всесильные и неприкосновенные провокаторы и шантажисты». Назовем их также поименно, как в статье: полковник Резанов, прапорщик Логвинский, товарищ прокурора Варшавской судебной палаты Жижин, Матвеев, Манасевич-Мануйлов и особняком стоит «.„тогдашний глава царского правительства» Штюрмер. Все они члены… “Торгового дома Батюшина”, предназначенного под видом борьбы “с германскими шпионами и русскими предателями” обделывать свои грязные делишки».

И на голову читателей обрушилась целая куча фактов, имеющих особую убедительность, так как они были поданы в виде цифр, обозначающих размеры взяток. Назовем вслед за газетой несколько из них. Животовскому освобождение из тюрьмы обошлось в 800 тыс. руб., братьям Гордонам удалось «доказать свою политическую благонадежность» за 1 млн 300 тыс. руб. У прапорщика Логвинского, который приобрел квартиры в Москве, Пскове, обнаружены: капитал в 600 тыс. руб. и купчая на дом в 350 тыс. руб. «На нужды батюшинского правосудия» ушло 238 тыс. руб. в виде взяток от трех финансистов.

Этот факт преподносился следующим образом: «Боязнь предстать пред светлые очи всесильного ген. Батюшина, который беспристрастия ради арестовывал попутно с обвиняемыми и всех свидетелей, была так велика, что запуганные маклеры предпочли отделаться относительно незначительным «пожертвованием» и внесли на нужды батюшинского правосудия 238 000 рублей (Шаскольский – 100 000, Шкафф – 90 000 и Алексей Рубинштейн – 48 000)». А вот банкиру Рубинштейну комиссией было «выставлено требование» откупиться с помощью 1 млн руб., причем половина этой суммы предназначалась Штюрмеру. Обратим внимание: собственно Н. С. Батюшину получение каких-либо взяток газета не инкриминировала. Она, как видим, распространила этот вид преступления на весь «Торговый дом», хозяином которого был генерал.

Для Батюшина пуля была отлита из более надежного материала – политического. Вот этот газетный пассаж: «Достойна внимания также и политическая физиономия сотрудников генерала Батюшина. Товарищ прокурора Варшавской судебной палаты Жижин – свойственник генерала Батюшина – известен тем, что через его руки прошли на виселицу около 300 борцов за польскую свободу. Этот ретивый слуга старого режима и царский холоп совместно с генералом Батюшиным устроили в знаменитом 10-м павильоне Александровской цитадели в Варшаве такой политический застенок, с ужасами которого трудно что-либо сравнить».

Итоговая фраза, завершавшая обе публикации, была ключевой: «В распоряжение А. Ф. Керенского представлены документы, подтверждающие справедливость этого заявления».

О каком «заявлении» идет речь, читатель ничего не знает (можно допустить, что обе статьи – это одно «заявление»), но зато он должен был быть уверен: материалы и документы настолько основательны по содержанию и безупречны в своей истинности, что уместно их представить на рассмотрение самому министру юстиции А. Ф. Керенскому. Кто и когда представил министру юстиции эти материалы (и было ли это сделано на самом деле), насколько правомочно до решения суда публиковать порочащие группу лиц сведения – все это мелочи, над которыми сейчас никто и не должен задумываться, поскольку речь шла ни мало ни много о преступлениях охранителей старого режима.

Несмотря на то что в обеих статьях правильно только написание фамилий персонажей и занимаемые ими должности, а все остальное – клевета и ложь, дело было сделано.

Отравленная стрела попала точно в цель. Об этом можно судить по следующему факту. В личном деле Н. С. Батюшина есть обе эти газетные статьи, наклеенные на плотную бумагу, с карандашными пометками по тексту и автографом прочитавшего. Им был начальник штаба главнокомандующего армиями Северного фронта генерал Юрий Никифорович Данилов, по должности – прямой начальник Батюшина. Обращают на себя внимание две его пометы. Данилов двумя вертикальными чертами на полях отметил пассаж о взятке в 238 тыс. руб. в пользу батюшинской комиссии, а также подчеркнул и расписался под двумя заключительными строчками о представлении документов в распоряжение Керенского. Умный генерал, вместе с Рузским и С. С. Савичем находившийся 1 марта в вагоне Николая II и первым услышавший из уст самого царя о решении отречься от российской короны, отчетливо понял, кто будет в новой демократической России решать судьбу «комиссии Батюшина».

Уничтоженный политически и морально в глазах своих коллег и всей России, Н. С. Батюшин тем не менее был на свободе и исполнял обязанности по делам комиссии, готовясь к худшему. Свою задачу теперь он видел в том, чтобы надежнее (а где, как не в Ставке) сохранить от уничтожения материалы своих оперативных разработок. И это ему удалось сделать. Но и злейшие враги его были начеку. Эстафету по завершению уничтожения комиссии и ее главы взяли на себя «Биржевые ведомости» – главный финансовый рупор России. Однако подключилась она к этой кампании несколько неуклюже.

15 (28) марта 1917 г. Вечерний выпуск «Биржевых ведомостей» (т. е. за 3–5 дней до названных статей в «Русской воле»). Анонс публикации: «Немецкий шпионаж в России». Сначала обращение военного министра А. И. Гучкова на этот счет. Далее интервью корреспондента с «известным знатоком контрразведовательного дела в России полковником» А. С. Резановым. Содержание интервью соответствует знаниям и должностному положению полковника. Оно нам особенно интересно, потому что у товарищей по оружию, надо полагать, были во многом схожими взгляды на проблему борьбы со шпионажем врагов.

В интервью обращает на себя внимание то обстоятельство, что нет конъюнктурных «проклятий» в адрес свергнутого режима. Это свидетельствует о политической корректности контрразведчика. О ситуации на текущий момент им сказано так: «Немцы со свойственной им системностью (в газете «систематичностью». – Авт.) не замедлили использовать то ослабление надзора, которое было вызвано последними событиями, и усилили свою шпионскую деятельность в России».

О недавнем прошлом (наверняка здесь содержится и какая-то часть суждений Батюшина): «…При прежнем режиме борьба с немецким шпионажем была довольно затруднена и потому, что тогдашнее высшее военное начальство недоверчиво относилось ко всем указаниям относительно необходимости усиления борьбы с немецким шпионажем. Я сам много раз составлял подробную докладную записку, и ни одна из них не получила практического осуществления, а я нажил массу неприятностей по службе и прослыл шпиономаном».

О перспективах борьбы со шпионажем: «Вы спрашиваете, возможна ли борьба с германским шпионажем в России во время войны? (Видимо, надо было сказать – во время революции? – Авт.) Отвечу утвердительно. Военное министерство может вести с немецким шпионажем успешную борьбу. Ведь этот шпионаж ничего особенного не представляет – он основан исключительно на системности (в газете «систематичности». – Авт.) и добросовестном исполнении немецкими шпионами своих обязанностей. Этими способами можем бороться и мы».

По иным суждениям, высказанным автором интервью, приводимым им примерам, прогнозам на будущее можно утверждать, что уровень контрразведывательного мышления одного из близких соратников Батюшина был достаточно высок.

27 марта, т. е. спустя неделю после публикации второй статьи в «Русской воле». Вечерний выпуск «Биржевых ведомостей». Сенсационный заголовок: «Розыски и арест генерала Батюшина» и детективное ее содержание.

«С первых же дней революции скрылся неизвестно куда пресловутый генерал Батюшин, который стоял во главе комиссии, расследовавшей действия банков и т. п… Сподвижник генерала Батюшина полковник Резанов сначала скрылся, потом местонахождение его было обнаружено, и Резанов был арестован (о недавнем интервью с ним молчок. – Авт.)». И далее: «О генерале Батюшине существовало предположение, что он скрылся за границу. До сведения властей дошло, что Батюшин имеет удостоверение, что он стоит во главе контрразведки (?). Благодаря этому он имеет возможность переходить русскую границу и отбыть в Стокгольм. Тщательные розыски генерала Батюшина дали, однако, свой результат. Батюшин был обнаружен в Пскове, где он скрылся недалеко за городом. В ближайшее время Батюшин будет перевезен в Петроград».

Все написанное не что иное, как провокация, потому что Батюшин находится на свободе, и никто не охотится за ним. Похоже, «Биржевка» подсказывает демократическим властям, где надо искать генерала и что надо с ним делать. С аналогичными публикациями выступают еще несколько газет.

Провокация сработала. 8 апреля в свой очередной приезд по делам службы в Петроград Н. С. Батюшин будет задержан и отправлен в дом предварительного заключения, где будет находиться до ноября 1917 г. За все время пребывания в качестве задержанного он ни разу не был вызван каким-либо следователем на допрос.

«Биржевка» еще несколько раз возвращалась к Батюшину. В мае она пугала своих читателей о возможном освобождении генерала и членов его комиссии, так как у них обнаружились ходатаи перед министром юстиции. Напоминала лишний раз, что это за злодеи Батюшин и Кº: они «совершали налеты на банки и банкиров». В июле еще порция: «под давлением извне» из-под ареста освобожден Резанов. Это предлог, чтобы припугнуть: «В настоящее время некоторые безответственные личности ведут усиленные хлопоты об освобождении из тюрьмы и самого доблестного генерала Батюшина, и прапорщика Логвинского. Существует у иных тенденция во что бы то ни стало сорвать дело Батюшина и не довести его до конца. Ведет это дело сенатор Бальц». Чтобы читатели не забыли, вскоре еще одно напоминание: «Батюшин самовольно возбудил и вел дело киевских сахарозаводчиков».

Это рассказ об одной лишь газете. А их было много. О Батюшине и комиссии писали, не жалея черных красок, и в этом смысле однообразно. Отрабатывали плату. После июльских событий «Биржевке» было не до низкой мести и мелкотравчатой клеветы в отношении Батюшина – надвигался и на нее девятый вал.

Нашелся лишь единственный человек, кто публично с помощью печати пошел в бой за доброе имя Батюшина. Им оказался всеми признанный «охотник за провокаторами» журналист Владимир Львович Бурцев, общероссийская знаменитость тех дней. А коллегам-генералам из Ставки, из Генерального штаба, из штаба фронта было не до Николая Степановича. Не до жиру, быть бы самим живу. Для коллег-контрразведчиков и бывших соратников, лишь небольшая часть которых в весенние и летние месяцы 1917 г. была привлечена к реформированию военной контрразведки в сугубо демократическом духе, имя генерала, давшего вовлечь себя в политические игры и вышедшего из них с запятнанной репутацией, стало явно одиозным. Дыма без огня не бывает! – опасливо мог рассудить каждый из них.

В то переломное и судьбоносное время для России имя и сама жизнь любого ее гражданина, какими бы достоинствами он ни обладал, являлись ничтожно малой величиной, которыми можно было пренебречь. Похоже, это закон всех революций. Батюшин попал под этот закон, как зазевавшийся путник под колеса бешено мчащейся кареты.

Карьера Николая Степановича Батюшина – второго по счету генерала от спецслужб России (после Н. А Монкевица) завершилась на 44-м году его жизни. Впереди еще сорок трудных лет существования без Родины, без доброго имени. Об этой половине его жизни мы практически ничего не знаем. Обозначим то немногое, что известно в виде кратких заметок.

Освобождение из заключения, когда уже были советские охранники (пригодились навыки хитроумного контрразведчика), бегство из большевистского Петрограда на юг к Алексееву, третьестепенные роли в Добровольческой армии, в эмиграции (Белград). Имя его так и осталось одиозным и для друзей, и для бывших коллег. «Проклятье Рубинштейна» (его выражение) висело над ним всю оставшуюся жизнь. В самые трудные годы его надежным товарищем оставался лишь В. Л. Бурцев.

По скудным материалам, проливающим свет на жизнь Батюшина, этой неординарной личности, в условиях эмиграции, можно судить, что жизненные невзгоды не раздавили его. Он был в курсе всей мемуарной и научной литературы, посвященной России ХХ столетия. Имел свой твердый взгляд по ключевым вопросам довоенной и послевоенной отечественной истории. Как и все мыслящие эмигранты, мучился в раздумьях о главном – что и почему случилось с горячо любимой им Родиной. С особым тщанием следил за публикациями на тему разведки и контрразведки в годы Первой мировой войны. Известно также, что в 1930 г. он по собственной инициативе встретился с Вальтером Николаи и Максимилианом Ронге. Достойные вчерашние противники остались при своих: никто из них не поведал друг другу о своих сокровенных профессиональных тайнах. Батюшину-изгнаннику это делало особую честь.

Нами выявлены пока лишь две ранее публикуемые работы Н. С. Батюшина – «Тайная военная разведка и борьба с ней» и «Мои юнкерские годы». Каково реальное творческое наследие его – неизвестно.

Неизвестна и судьба некоторых прямых потомков генерала.

Женат он был на потомственной дворянке Агриппине Владимировне Депрейс, уроженке Казанской губернии. У них было четверо детей: дочери Ольга (1901), Татьяна (1905), Елена (1907) и сын Михаил (1903).

Как ни странно, власти послевоенной коммунистической Югославии мало обращали внимания на довольно значительную диаспору старых русских эмигрантов. Положение изменилось после того, как в 1948 г. наступил разрыв отношений между режимом Тито и Москвой, а также группой стран народной демократии, находившихся в сфере влияния СССР Вот тогда-то в сложившейся атмосфере острой политической конфронтации и шпиономании руководству титовской госбезопасности (УДБ) пришла мысль взять русскую эмиграцию под свой контроль. Для этого из числа русских эмигрантов, проживавших в Югославии, ими была создана изолированная группа – своего рода «интеллектуально-гуманитарная шарашка», в задачу которой было поставлено создание специального справочника, пригодного для оперативного использования сотрудниками УДБ. Работа была в основном завершена к 1955 г., но поскольку именно в том году в Югославию приехал Н. С. Хрущев и между ним и Тито произошло «историческое замирение», интерес местных органов ГБ к этой работе пропал.

Уникальный справочник пропылился в югославских архивах до начала миллениума. И только в 2006 г. стараниями ученых Института современной истории в Белграде он был опубликован в открытой печати под общим названием «Белоэмиграция в Югославии. 1918–1941» (в 2-х томах). Здесь есть информация и о Н. С. Батюшине. В частности, отмечено, что он – «генерал, шеф царской контрразведывательной службы и участник многих коррупционных афер во времена царизма» (С. 67), принадлежит к числу наиболее авторитетных руководящих деятелей русских монархистов, проживающих в Югославии, является членом Русского комитета в Югославии (с. 367).

Из других документов нам также стало известно, что в разные годы жизни в эмиграции Батюшин являлся также членом Совета объединенных офицерских обществ в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (СХС), Окружного совета русских монархистов, председателем Всероссийской земской общины. Он поддерживал тесные связи с такой радикальной монархической организацией, как «Союз верных», а также с белградским отделением Российского общевоинского союза (РОВС), был (до 1926 г.) членом Высшего церковного управления Русской православной церкви за границей (РПЦЗ).

Судя по всему, в Югославии Н. С. Батюшин жил до конца 1940 – начала 1950-х гг.

Как бы то ни было, но в начале 1953 г. мы застаем его вместе со своей племянницей Николаенко в Триесте, на севере Италии, где он долго хлопотал о предоставлении ему возможности проживать в одном из домов для престарелых в Бельгии. Почему именно в Бельгии? Наверно, потому, что там не было его врагов и там, в Брюсселе, находилась штаб-квартира генерал-лейтенанта А. П. Архангельского – председателя Генерального объединения ассоциаций старых русских комбатантов в Бельгии и одновременно руководителя РОВС, старого соратника генерала Батюшина.

Долгая жизнь русского генерала Николая Степановича Батюшина завершилась в 1957 г. в Бельгии. Об этом пережившие его соотечественники и мы, историки, смогли узнать из некролога:

«Батюшин Николай Степанович (26 февраля 1874 – 10 марта 1957, Брен-ле-Конт, Бельгия). Ген. – майор Ген. штаба. Окончил Михайловское артиллерийское училище и Академию ГШ. Участник Русско-японской войны. В 1917 г. возглавил комиссию по борьбе со шпионажем при штабе Северного фронта. В Гражданскую войну состоял при штабе Крымско-Азовской армии ген. Пархомова, затем находился в штабе армий Вооруженных сил Юга России. Эмигрировал в Югославию. Преподавал в Белграде на отделении Высших военных научных курсов ген. Н. Н. Головина. Автор книги “Тайная военная разведка и борьба с ней” (София, 1939). Умер в доме для престарелых в г. Брен-ле-Конт (Бельгия)».

Скупое сообщение о его кончине первоначально напечатало «Новое русское слово» (Нью-Йорк. 1957, 10 марта, № 15961). Приведенный некролог за подписью «В. П.» появится в журнале «Часовой», Париж – Брюссель. 1957, № 376.

Сегодня в Российской Федерации проживают потомки Н. С. Батюшина, его внук и правнук.

Внук – Михаил Николаевич Кузнецов, полковник в отставке, участник Великой Отечественной войны.

Правнук – Андрей Михайлович Кузнецов, капитан 1 ранга, имеет ряд государственных и ведомственных наград. Кандидат исторических наук, доцент, профессор Академии военных наук.

В 2003 г. по инициативе Общества изучения истории отечественных спецслужб был начат непростой процесс по перезахоронению праха легендарного генерала на Родине. В итоге 20 октября 2004 г. (в год 130-летия со дня рождения Н. С. Батюшина) прах Николая Степановича был доставлен из Брюсселя в Москву самолетом Аэрофлота. Перезахоронение его состоялось 30 октября в Москве на Николо-Архангельском кладбище с отданием воинских почестей. Информация об этом событии прошла по многим российским и мировым СМИ.

И. И. Васильев, А. А. Зданович

Тайная военная разведка и борьба с ней

Предисловие

Изданием своих лекций я преследую следующие цели:

1. Обратить особенное внимание на огромное значение военной тайной разведки на войне, так как и после Великой войны она не занимает еще у нас подобающего ей места. Между тем наши полууспехи в течение прошлой войны есть результат пренебрежения этой существенной отраслью военного дела.

2. Отвести в период подготовки к войне должное место политической тайной разведке и ее оружию – политической пропаганде как главному средству воспитания народа и постоянной поддержки на должной высоте нравственного его элемента, – главного фактора победы на войне.

3. Уяснить значение экономической разведки, являющейся важным козырем в деле победы над врагом.

4. Отдать должную дань уважения скромным, но честным работникам на тяжелой ниве тайной разведки, упорным и систематическим трудом коих мы обязаны тем, что в Великую войну вышли настолько подготовленными в военно-разведывательном отношении, как ни в одну из прошлых. Некоторые из них, как полковник Вицнуда (Виленский военный округ), генерал Ростковский (Одесский военный округ), полковник Духонин (Киевский военный округ), своими жизнями заплатили за исполнение долга перед Родиной или же умерли в изгнании; другие же, как генерал Ефимов (Виленский военный округ), и генерал Свечин (Петербургский военный округ) здравствуют вне пределов своего отечества. Это тем более необходимо сделать, что не в интересах большевиков говорить о плюсах Императорской России. Сведений о других моих коллегах и об их работе, особенно на азиатских фронтах, у меня нет, почему и в своих лекциях у меня в этом отношении большой, но не по моей вине пробел.

Издание этих лекций явится моим скромным ответом на сетования бывшего начальника разведывательного отделения штаба австро-венгерского Верховного главнокомандующего генерала Ронге в его последнем труде «Der Meister der Spionage» на упорное молчание русских сотрудников по тайной разведке. Главная причина тому – отсутствие материальных средств на издание подобного рода трудов, невзирая на упорные о том просьбы моих слушателей. Появлением в свете моих лекций я обязан содействию моих товарищей по мундиру, за что и приношу им глубокую благодарность.

Н. Батюшин

31 декабря 1938 г.

Значение тайной разведки вообще и военной в частности

Тайная военная разведка – мощное средство победы в руках Наполеона, графа Мольтке и Гинденбурга. Значение политической разведки во время Великой войны. Скудость литературы по тайной военной разведке. Труды генерала Ронге, контр-адмирала Консетт, полковника Николаи и др. Увеличившееся значение тайной разведки при скоротечности будущих войн.

«Gouverner c’est prevoir» (управлять, значит предвидеть), говорят французы. Даром предвидения, или глазомером, как выражался наш великий полководец фельдмаршал Суворов, обладает, однако, чрезвычайно ограниченное количество выдающихся людей. Управлять же той или иной областью государственной деятельности приходится многим, подчас заурядным даже лицам. Мудрейший русский царь Иоанн Грозный со свойственной ему резкой ясностью в выражениях приводит в разговоре с мудрым правителем Борисом Годуновым следующую грань между этими двумя разрядами людей:

Не на день я, не на год устрою

Престол Руси, но в долготу веков;

И что вдали провижу я, того

Не видеть вам куриным вашим оком.

Тебя же, знай, держу лишь для того,

Что ты мою вершишь исправно волю,

А в том и вся твоя заслуга.

(«Смерть Иоанна Грозного», гр. А. Толстой)

Тайная разведка, или скрытное проникновение в планы противника путем систематической работы людей даже средних дарований, заменяет правителям недостаток государственного провидения, или чутья, а потому и является необходимым политическим фактором в каждом государстве. Даже такой великий полководец, как Наполеон, отводил очень важное место тайной разведке не только в разработке планов войны, но даже и при выполнении стратегических операций. Ульмская, например, операция, приводимая в учебниках стратегии как классический образец вождения войск, в значительной степени обязана работе выдающегося шпиона Шульмейстера из баденских контрабандистов, достигшего за свои услуги Наполеону поста начальника венской полиции и умершего, однако, в нищете.

Нацеленные в 1870 г. на Париж германские армии на основании донесения верного германского агента в Париже о выступлении маршала Маг-Магона из Шалонского лагеря для нанесения удара в правый фланг немцев, в направлении на Мец, сворачиваются графом Мольтке с этого пути для захождения левым плечом, что и приводит к разгрому французов и надлому всей кампании.

Огромные успехи немцев на русском фронте в начале войны 1914–1917 гг. при действии против 2-й армии генерала Самсонова под Варшавой и Лодзью объясняются точным знанием ими не только сил, но и намерений противника, о чем подробно будет говориться в отделе радиотелеграфной разведки. Для подтверждения этого достаточно привести следующие выдержки из книги командира 1-го германского корпуса генерала фон Франсуа «Сражение на Марне и Танненберге». На странице 201 он говорит, что в 8 часов утра 12/25 августа 1914 г. в Монтово генерал Людендорф сообщил следующие сведения о противнике:

«6-й русский армейский корпус (генерала Благовещенского) как фланговое прикрытие Наревской армии (т. е. 2-й) наступает через Ортельсбург на Бишофсбург.

13-й русский армейский корпус (генерала Клюева) наступает от Нейденбурга на Алленштейн. Передовые его части – на линии Гидендорф – Куркен.

23-й русский корпус (генерала Кондратовича) – на линии Надрау – Паульсгут.

15-й русский корпус (генерала Мартоса) ведет бои на линии Гардинен – Мишалкен против 20-го немецкого корпуса.

1-й русский корпус (генерала Артамонова), левый фланг Наревской армии, двигается от Млавы через Сольдау, Уздау на Гильгенбург. Русские кавалерийские дивизии стоят у Ляутенбурга и Страссбурга».

Это является директивой 2-й русской армии на несколько дней вперед, и на подобном в высшей степени ценном и незыблемом основании не так уже было трудно разработать операцию окружения 2-й русской армии по тем трафаретным образцам и на том же почти месте, как то систематически проводилось немцами на их военных играх. В этом отношении особенный интерес представляет веденная под руководством графа Шлиффена военная игра 1905 г. как провозвестник поражения генерала Самсонова и русской 2-й армии, и помещенная 15 сентября и 1 октября 1928 г. в «La Revue de Paris» статья французского майора Koeltz «La Geneze de Tannenberg».

Наши противники настолько были избалованы точным знанием расположения и намерений своего неприятеля, что отсутствие данных ставило их в тупик. Так начальник разведывательного отделения штаба австро-венгерского Верховного главнокомандующего генерал Ронге пишет в своей книге «Военный и промышленный шпионаж» о моменте перемены шифра русскими под Лодзью: «У нас было катастрофическое положение. Как раз в тот именно момент, когда сильное сжимание, казалось, достигло высшего напряжения и капитуляция 2-й и 5-й русских армий, окруженных под Лодзью, должна была совершиться, отказалось действовать наше лучшее разведывательное средство. Наша и немецкая службы подслушивания по радио набросились совместно на вновь полученные шифрованные радиограммы… И общими усилиями новый ключ был разгадан к 22 ноября».

Должным образом оценивая значение тайной разведки на войне, генерал Людендорф так говорит в своих воспоминаниях о ней: «Наше разведывательное отделение очень хорошо работало по распространению ложных сведений, и ни русским, ни державам Согласия не удалось проникнуть в наши намерения. Получать точные сведения о неприятеле вообще очень трудно; иначе ведение войны, особенно с неприятелем, обладающим меньшим количеством сил, было бы совсем легко».

Не менее велико значение тайной разведки и в области политической, вернее говоря, дипломатической, что особенно рельефно выступает из расшифровки межсоюзническим центральным морским бюро по разведке держав Согласия в Фолькстоне в январе 1917 г. телеграммы германского министра иностранных дел Циммермана германскому посланнику в Мексике с предложением последней вступить в войну на стороне держав Союза, оттянув для этого из Согласия и Японию. В случае успеха Мексике предлагалось обратное возвращение территорий Техаса, Новой Мексики и Аризоны, уступленных Мексикой С. А. С. Штатам после войны 1846 г. Эта телеграмма имела колоссальное значение при решении президента Вильсона стать на стороне держав Согласия, объявив войну Германии.

Вообще значение тайной разведки настолько велико, что живший в IV в. до Рождества Христова китайский мудрец У. Цзе сказал: «Разведанный противник наполовину побежден».

Невзирая, однако, на столь огромное значение тайной разведки, научная литература о ней чрезвычайно бедна. Главная причина тому – нежелание государств делиться результатами этой деликатной, дорогой и чрезвычайно трудной работы и компрометировать лиц, оказавших им ценные услуги.

Отсутствие научных трудов по тайной разведке заполняется на книжном рынке многочисленными произведениями лиц, никакого отношения к шпионству не имеющих, про которых поистине можно сказать, что они «к былям небылиц без счета прилагали». То же надо сказать и про фильмы на шпионские темы с переодеваниями, гримировками и прочим. В действительности все в области шпионства делается настолько просто, что едва ли нашелся бы предприниматель, который согласился бы взять все это за сюжет для своего фильма.

Этим стремлением к фантастическим прикрасам руководителей шпионской работы и самих шпионов заражаются нередко и профессиональные шпионы. Так, бывший в 1915–1916 гг. в Ставке нашего Верховного главнокомандующего шпион Михаил Лемке говорит обо мне в своих воспоминаниях «250 дней в царской Ставке (25 сентября 1915 г– 2 июля 1916 г.)»: «Этот полковник (Батюшин) – очень ловкий человек: так, до войны во время маневров у нас в присутствии императора Вильгельма Батюшин сумел достать на час его записную книжку, которую и сфотографировал» (с. 468). Все это не соответствует истине хотя бы потому, что ни на каких маневрах в присутствии императора Вильгельма я не был. Увидев же меня 25 мая 1916 г. в Ставке, Михаил Лемке настолько разочаровался во мне, что пишет: «Сегодня был вызван по делам службы из Северного фронта г.-м. Батюшин. Наружность обыкновенная, совсем не разведывательная» (с. 833). Да и сам Лемке ничего из себя «разведывательного» не представлял.

Автор сочинения «Шпионство и контршпионство во время Великой войны (по данным военных архивов Рейха)» австрийский полковник Зеелигер так говорит о шпионской литературе: «90 процентов шпионских историй являются из области сказок и фантазий» (см. «L’espionnage pendant la grande Guerre», par Albert Pingand, Revue des deux Monds. 1.07.1934.).

Вместе с тем в этой же статье автор ее Альберт Пенго приводит рассказ о спуске 14/27 августа 1914 г. в районе 2-й армии генерала Самсонова аэроплана с летчиком, капитаном бароном Келлером с пакетом из Ставки, в коем от имени великого князя Николая Николаевича говорилось о необходимости дальнейшего энергичного наступления генерала Самсонова, невзирая ни на какие препятствия. Через 24 часа после этого 2-я армия была пленена, что не помешало, однако, ей соединиться по телефону с Варшавой, откуда было сообщено, что никакого летчика генералу Самсонову не было послано. Я, как бывший в то время начальник разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта, в состав коего входила 2-я армия генерала Самсонова, могу утверждать, что эта история относится также к тем 90 процентам, о которых говорит полковник Зеелигер. Я полагаю, что серьезные научные сочинения по шпионству не составляют и 10 процентов общего количества по этому предмету книг.

Мне известны как таковые: труд о тайной разведке генерала Клембовского, изданный задолго еще до Великой войны, и вышедшие уже после нее труды начальников разведывательных отделений штабов германского и австро-венгерского верховных главнокомандующих полк. Николаи и генерал-майора Ронге – «Geheime Machte» («Тайные силы») и «Kriegs und Industrie Spionnage» («Военный и промышленный шпионаж»), на которые я буду часто ссылаться. Следует упомянуть еще о капитальном труде английского контрадмирала Консетта «The Triumph of the unarmed Forces» («Торжество невооруженных сил»), относящемся к области экономической разведки за время Великой войны.

Надлежит указать еще на труды по тайной разведке, касающиеся Англии:

Bywater and Ferrabe – Intelligence Service;

Fitch – Scotland Yard contre l’espionnage;

Mac Kenna – Souvenirs d’une espionne;

Silber – Les armes invisibles;

Basil Thomson – La Chasse aux espions;

Robert Boucard – Les Dessous de l’espionnage anglais;

С. А С. Штатов – Johnson – L’Intelligence service americain.

Судить о ценности этих трудов я, не бывший на фронтах наших союзников, не берусь.

Вышеупомянутые мною труды являются историческими главным образом исследованиями, свою же скромную работу я постараюсь посвятить технике этого сложного и чрезвычайно ответственного дела, широко иллюстрируя ее примерами из своей долголетней службы разведывательному делу начиная с 1901 г., прерванной лишь участием в Русско-японской войне и командованием полком в Великую войну. Особенную пользу принесло мне почти десятилетнее пребывание в должности начальника разведывательного отделения нашего главнейшего военного округа – Варшавского (1905–1914), на долю которого приходилось по две трети границы с Германией и Австро-Венгрией. Весьма лестные отзывы об этой моей работе моих бывших противников, вышеупоминавшихся – германской службы полковника Николаи и австро-венгерской генерал-майора Ронге, дают мне смелость поделиться своими скромными знаниями по тайной разведке с будущими офицерами Генерального штаба, дав им надежную базу для их стратегической работы.

Я далек от мысли считать этот первый опыт научного изложения основ тайной разведки совершенным, и если я взялся за него, то отчасти и потому, чтобы установить ту печку, от которой должны танцевать, более при том умело, будущие разведчики, тем более что значение тайной разведки при скоротечности будущих войн и распространении их буквально на все области деятельности народов, не исключая и психической, должно еще более возрасти.

Руководителям государственной жизни народов настоятельно необходимо точно и наперед притом знать, что ожидает их с открытием военных действий, так как даже на импровизации в смысле парирования, например, неприязненных действий противника из воздуха – времени не будет. Можно иметь прекрасно обученную, снаряженную и хорошо руководимую армию и не иметь успеха на войне, раз не будет главного фактора при выполнении операции – неожиданности. Примером тому – наши полууспехи в Великую войну, невзирая часто на численное наше превосходство над противником, который благодаря знанию наших планов успевал к решительному пункту сосредоточивать превосходные силы, оставив, например, против нашей 1-й армии генерала Ренненкампфа две кавалерийские бригады и ландверные формирования, как то имело место в период окружения немцами нашей 2-й армии под Танненбергом.

Обращаясь к послевоенному времени, мы видим небывалый успех Италии в Абиссинской войне, смело бросившей вызов повелительнице морей Англии; политические победы над ней Японии на Дальнем Востоке; успехи германской дипломатии в Европе при молчаливом одобрении той же Англии. Все это результаты не только блестящего состояния вооруженных сил этих государств, но не менее блестяще поставленной тайной разведки, правильно оценившей беспомощность в данный момент владычиц морей Англии и С. А. С. Штатов. Достаточно сказать, что если тоннаж боевого флота каждой[1] из этих держав обозначить единицей, то тоннаж Германии и Японии составят лишь по три пятых каждого из этих государств. То есть соотношение будет 2:6/5.

Изо всего вышесказанного ясно видно, что горько заплачут в будущем те государства, которые недооценивают значения тайной разведки в период мира!

Понятие о тайной разведке и виды ее

Определение понятия о тайной разведке. Виды тайной разведки: а) политическая; б) военная и морская; в) экономическая; г) научная и техническая. Политическая тайная разведка. Центр ее – Министерство иностранных дел и его официальные представители за границей. Расшифровка донесений иностранных миссий – важный фактор политической разведки. Мнение об этом первого лорда английского адмиралтейства Фишера (1904–1910) и генерала Ронге. Пример удачной постановки политической разведки у нас в период разделов Польши. Отрицательные примеры постановки ее у нас в Русско-японскую войну, Великую войну и в Добровольческую кампанию, а у германцев – перед самой Великой войной и в период насаждения у нас большевизма. Пропаганда – главное оружие политики, как армия и флот – в стратегии. Двоякая цель пропаганды. Примеры удачной постановки политической пропаганды: англичан – в Германии и революционеров – у нас. Процесс Манасевича-Мануйлова – пробный шар революционеров перед Великой войной. Средства политической пропаганды – печать, кино, радио, варьете, различного рода общества, преследующие пацифистские цели, т. е. насаждения Царства Божия на земле. Использование большевиками и национал-социалистами Германии политической пропаганды как могучего средства перевоспитания народов.

Тайная разведка есть систематический сбор сведений о вероятном противнике. Так как война является экзаменом народов на дальнейшее их существование, захватывающее все стороны их материальной и духовной деятельности, поэтому тайная разведка делится на: а) политическую; б) военную и морскую; в) экономическую; г) научную и техническую.

А. Политическая тайная разведка. Центром политической тайной разведки является Министерство иностранных дел с его аккредитованными в иностранные государства представителями: послами, посланниками, консулами и пр. Находясь в иноземных государствах, чины посольства, естественно, чувствуют пульс их народной жизни, а вращаясь в обществе, особенно в чиновном, они невольно подмечают те неуловимые поначалу сдвиги их внешней и внутренней политики, которые потом могут превратиться в акты огромной важности. Заблаговременное, точное знание этих политических перемен и использование их в пользу своего государства и является главными задачами чинов посольства.

Для этого им нужны особые осведомители – люди, поддерживающие связь со стоящими у кормила власти лицами, т. е. нужна тайная агентура. Так как обнять чинам миссии всю многогранность современной жизни затруднительно, то им придаются специалисты в лице военных, военно-морских, торговых, а иногда и финансовых агентов. Подчиняясь главе миссии в общем порядке службы, они вместе с тем непосредственно зависят от соответствующих министерств: военного, морского, торговли и промышленности, финансов, работая по своей специальности и их указаниям.

Разрешение сложной задачи, выпадающей на долю политической разведки, в значительной степени облегчается, если будет умело организовано дешифрирование получаемых агентурным, конечно, путем телеграмм разных миссий и местных учреждений.

Первый лорд английского адмиралтейства, т. е. морской министр Фишер (1905–1910) так пишет об этом вопросе в своих воспоминаниях: «Жаль, что не только в последней войне, но также особенно в Бурской, наши шпионы и наши разведывательные пункты были не на высоте. То, что мне сказал султан, произвело на меня такое впечатление, что я сам взялся за это дело, и благодаря патриотизму некоторых англичан, занимавших высокое положение в торговле на Средиземном побережье, я смог создать в Швейцарии частное тайное центральное разведывательное бюро, а Провидение так устроило, что благодаря счастливому стечению обстоятельств я был в состоянии получать все шифрованные донесения из разных иностранных посольств и консульств, а также и ключи к шифрам» («Geheima Machte», Oberst W, Nicolai, с. 13). Не менее определенно говорит генерал Ронге о расшифровке сербских телеграмм. «Благодаря богатому опыту Балканской войны 19121913 гг. и перед Великой войной, – в своей книге “Kriegs ind Industrie Spionage” он пишет, – расшифровка сербских телеграмм уже не представляла никаких затруднений». Не расшифровкой ли австрийцами сербских телеграмм, особенно посылаемых в Петербург, следует объяснить несговорчивость Австро-Венгрии в период натянутых перед Великой войной дипломатических отношений с Россией?

Во всяком случае, в будущем научно поставленная работа по расшифровке телеграмм явится самым верным и быстрым средством освещения в руках политической разведки, главные старания которой должны быть направлены или на привлечение специалистов по разгадке шифров, или же агентов для покупки таковых какою угодно ценой, памятуя, что все для этого расходы окупятся сторицею. Само же получение шифрованных телеграмм из иностранных миссий или из местных почтово-телеграфных контор особого труда не представит.

Расцветом политической разведки надо считать эпоху Людовика XIV, а у нас – Екатерины Великой, когда в Польше, например, мы распоряжались как у себя дома.

Печально работала наша политическая разведка перед Русско-японской войной, в которую мы вступили, не спросясь броду. Если бы мы отдавали себе отчет в недружелюбном к себе отношении и Англии, и С. А. С. Штатов, то, вероятно, нашли бы способ мирным путем ликвидировать политические несогласия с Японией. Также неудовлетворительно работала наша политическая разведка перед Великой войной. Если бы мы знали наперед, что в результате Великой войны будет крушение трех серединных империй, в том числе и нашей, к чему приложили руки и наши союзники, то едва ли мы начали бы эту войну, какими бы гуманными лозунгами они нас ни манили. Еще печальнее результаты политической разведки в Добровольческой армии. Для каждого участника Белого движения священны лозунги борьбы с большевиками, запечатленной кровью ее бесчисленных павших и замученных героев за дело освобождения поруганной Родины. Но совершенно с другой, чисто меркантильной, точки зрения смотрели на нашу эпическую борьбу якобы идейно помогавшие нам союзники. В июле 1919 г. на сделанный в английском парламенте запрос правительству по поводу английской политики по отношению к большевикам военный министр Черчилль дал нижеследующие разъяснения: «Меня спрашивают, почему мы поддерживаем адмирала Колчака и генерала Деникина, когда первый министр (Ллойд Джордж) придерживается мнения, что наше вооруженное вмешательство было бы актом величайшей глупости. Я отвечу парламенту с полной откровенностью. Когда был заключен Брест-Литовский договор, в России были провинции, которые не принимали участия в этом постыдном договоре, и они восстали против правительства, его подписавшего.

Позвольте мне сказать вам, что они образовали армию по нашему наущению и, без сомнения, в значительной степени на наши деньги. Такая наша помощь являлась для нас целесообразной военной политикой, так как если бы мы не организовали этих русских армий, германцы захватили бы ресурсы России и тем ослабили бы нашу блокаду. Они получили бы доступ к хлебным запасам Дона, к минеральным богатствам Урала, нефти Кавказа. Они снабдили бы себя всем тем, чего в течение почти четырех лет наша блокада их лишала. Таким образом, Восточный фронт нами был восстановлен не на Висле, а там, где германцы искали продовольствия. Что же случилось затем? Большевизм хотел силой оружия принудить к послушанию восставшие против него окраины, сопротивлявшиеся ему по нашему наущению.

Если после того, как восставшие окраины, подвергаясь риску, оказали нам помощь, мы сказали бы им: “Благодарствуйте, мы очень благодарны вам, вы послужили нашим целям, но теперь вы нам больше не нужны и пусть большевики режут вас”, – тем самым мы высказали бы зложелательность с того момента, как мы их просили и обещали помощь, и в особенности после того, как они предприняли этот шаг и способствовали тем столь много победе союзников. Наша обязанность оказывать им помощь» («Times». 1919. 30 июля).

На выраженное некоторыми членами английского парламента опасение, не слишком ли дорого будет стоить англичанам оказываемая адмиралу Колчаку помощь, тот же военный министр Черчилль прибавил: «Эти посылаемые снаряды являются избытком запаса английской армии; продать этот избыток на рынке нельзя, если же хранить снаряды в Англии, то парламенту придется ассигновать деньги на постройку сараев и нанимать присмотрщиков за хранением, а потому такая посылка снарядов не может считаться убыточной для английской нации».

То же почти говорит английский лорд Мильнер в своем письме от декабря 1918 г. к одному английскому корреспонденту: «Вы спрашиваете, какое право имеем мы посылать наши войска для вмешательства во внутренние дела России и сколько времени это будет продолжаться после заключения перемирия? Ваш вопрос показывает, что вы ошибочно понимаете факт и деятельность английского правительства. Мы хотели как нельзя дольше воздержаться от вмешательства в дела России. Но мы имели нравственную обязанность спасти чехословаков[2], и была срочная военная необходимость помешать обширным провинциям России, боровшимся против большевиков, быть захваченными большевиками и тем устранить возможность передачи ресурсов Германии. Я не говорю уже об огромных военных запасах, нам принадлежащих и находившихся во Владивостоке и Архангельске, которые большевики хотели передать Германии. Наше вмешательство увенчалось успехом. Чехословаки были спасены от истребления. Ресурсы Сибири и Украины не попали в руки неприятеля, и мы помешали, чтобы южные порты России сделались базами германских подводных лодок. Вот те наши результаты, которые помогли поражению Германии» (см. «Journal de Geneve», 20.12.1918 г., Лондон, 19.12.1918).

Были, однако, и правдивые англичане, как автор книги «Правда об интервенции в России» («The truth of the intervention in Russia», Bern, Promachos House, 1918) Филипп Прайс, который, между прочим, говорит в ней: «Как человек, проживший эти четыре года в России и видевший страдания русского народа, я категорически заявляю, что анархия и голод, теперь (в 1919 г.) царящие в России, суть последствия преднамеренной работы европейских правительств, и в этом отношении английское правительство, а равно и германское вели себя, как коршуны одной и той же стаи, и то что Германия делала на Украине, Англия делала то же самое в Сибири и к востоку от Волги».

Вышеприведенные разъяснения руководителей английской политики министров Черчилля и Мильнера, делаемые не в тиши дипломатических кабинетов, а опубликованные в газетах и притом в период операций наших белых армий, ясно показывают, насколько убого была поставлена у нас политическая разведка.

Для уяснения истинных причин помощи противобольшевистским армиям со стороны наших союзников не надо было даже иметь дорогостоящей тайной агентуры, а лишь только систематически читать иностранные газеты. Уяснив же причины, можно было должным образом использовать выигрышность своего военно-политического положения. В самом деле, антибольшевистские армии нужнее были нашим союзникам, чем последние нам. В этой недооценке себя и заключается кардинальный недочет политической разведки антибольшевистских армий. Для суждения об удовлетворительной постановке в Германии тайной политической разведки в мирное время может служить секретный отчет о военной игре офицеров Генерального штаба 1905 г., веденной графом Шлиффеном. Политическая обстановка в ней очень близка к той, что имела место в Великую войну. Тогда уже считалось, что Италия, как член Тройственного союза, не выступит на его стороне, а будет соблюдать нейтралитет. Таковой же нейтралитет, но благожелательный по отношению к Германии будет блюсти и Бельгия. Англия не только будет на стороне России и Франции, но даже пошлет свои три корпуса на континент. Но чего не предвидела германская политическая разведка – это того, что английская пропаганда в Великую войну поднимет против Тройственного союза почти весь мир, и даже С. А. С. Штаты откажутся от своей формулы Монроэ – о невмешательстве в неамериканские дела. Не предвидела германская политическая разведка также и того, что затяжная война и физическое истощение германского народа как следствие блокады нашими союзниками приведут к революции в стране и к крушению трех серединных европейских монархий.

Еще менее того она была осведомлена о вреде большевизма для себя самой, направляя в Россию агентов с Лениным во главе, памятуя, казалось бы, мудрое правило, что на войне не все средства хороши. Будь германская политическая разведка накануне Великой войны на должной высоте и знай немцы приблизительные последствия ее, никогда они не начали бы ее с таким легким сердцем.

Да и победительница – Англия, руководившая политической разведкой держав Согласия, результатом чего и было крушение серединных империй, никак тоже не предполагала, что через 20 лет после того она сама покатится в пропасть по наклонной плоскости и ее политические деятели не раз упрекнут близорукость своей политики, особенно в период стояния у власти Ллойда Джорджа, разрушившей императорскую Россию – необходимейший фактор мира на азиатском континенте. И чем ближе будет закат английской мощи в Индии и Австралии, тем сильнее будет ее разочарование в дальновидности своих политиков времен Великой войны.

В этом отношении была права английская газета «Morning Post», еще 13 августа 1918 г. писавшая: «Наши политические деятели, которые поддерживали революцию и даже большевизм, нанесли английским интересам в России непоправимый ущерб» (Н. Е. Муров. Плоды народовластия. Париж, 1923. С. 65.).

Так же как армия и флот являются оружием стратегии, так слово или пропаганда вообще есть оружие политики, причем и стратегия, и политическая пропаганда должны работать рука об руку, имея лишь одну цель – победу над врагом.

Политическая пропаганда преследует двоякую цель – поднятие настроения среди собственного населения путем хотя бы раздутия своих успехов и преувеличения неудач противника и понижение духа своего противника непосредственным воздействием или же через нейтральные страны. Эта двоякая задача политической пропаганды видна из организации ее в Великую войну в Англии. Стоявший во главе всей политической пропаганды союзников лорд Бивербрук имел трех помощников. Одного для неприятельских стран – лорда Нордклифа, одного для нейтральных стран – лорда Розенмера и одного для пропаганды в собственной стране – лорда Киплинга («Мои военные воспоминания. 1914–1918 гг.». Эрих Людендорф, с. 356). Методы политической пропаганды должны быть чрезвычайно деликатны, дабы лозунги ее не били в глаза своей резкостью, а как бы носились в воздухе, незаметно создавая настроение масс, т. е. народное движение. Конечно, такая тонкая работа по плечу лишь недюжинным натурам, которые за плату или в погоне за создаваемой им работодателями славой творят дело политической пропаганды, развращая народные массы.

Достаточно сказать, что граф Лев Толстой, как разрушитель существовавших до него религиозных и социальных устоев русского народа, затмил собой талантливого писателя и художника, творца «Войны и мира», «Анны Карениной» и др. Еще задолго до революции яд злостной политической пропаганды разливался по всей России благодаря работе таких талантливых артистов, как Орленев, создавший тип безвольного царя Феодора Иоанновича в бывшей до конца 90-х годов под запрещением трагедии гр. Алексея Толстого того же имени; талантливого артиста Шаляпина с его романсами «Как король шел на войну», «Блоха» и пр., художественным исполнением коих нельзя было не увлекаться. А в воздухе между тем как бы сама собой носилась параллель между царем Феодором Иоанновичем и императором Николаем II; проводилась резкая грань между положением на войне царя и обыкновенного смертного и пр. А кто из нас не увлекался точно по щучьему велению идеализацией «Дна» Максима Горького и вообще отбросов человечества, песнями каторжан, сделавшимися излюбленными номерами наших увеселений! Все это делалось как-то само собой, и не было никакой возможности найти главных заправил этой систематически ведомой разрушительной работы, неустанно подрывавшей главные устои, на которых зиждилось государство российское. Взывать к печати было бесполезно, ибо она-то и являлась главною цитаделью этих разрушителей.

Выбор объектов пропаганды представляет собой тоже немало затруднений, так как, желая разрушить моральные устои страны, надо принимать во внимание и психологию народа. В этом отношении работа английской пропаганды заслуживает большой похвалы. Желая надломить боевую мощь Германии, английская пропаганда никоим образом не решается развенчивать ее народного героя фельдмаршала Гинденбурга, а все свои стрелы направляет на бывшего в тени фактического генералиссимуса ее армии генерала Людендорфа, беспощадно заливая его грязью клеветы.

То же самое делалось и у нас еще задолго до революции. Грубо колебать в глазах русского народа престиж монарха было бы нецелесообразно, а потому к этому адскому делу осторожно приступает революционная пропаганда сейчас же после неудачной Русско-японской войны и следовавшей за ней малой революции. Для этого она придвигает к ступеням императорского трона простого мужика, хлыста по своим религиозным убеждениям Распутина, снабдив его даже чудодейственной силой. В книге его секретаря еврея Арона Симоновича «Распутин и евреи» подробно описана встреча Распутина, возвращавшегося с богомолья в Иерусалиме к себе, в тобольскую деревню, с приехавшими помолиться в Киев великими княгинями Анастасией и Милицей Николаевными. Случайно якобы приходит к ним во двор

Распутин, им заинтересовывается великая княгиня, приглашают даже его пить с ними чай и в разговоре узнают, что Распутин умеет лечить гемофилию, неизлечимую болезнь, которой страдал наследник-цесаревич. Благодаря этому, из чувства любви матери к ее единственному сыну, Распутин вводится ими не только в царский дворец, но даже полонит душу императрицы. При содействии подкупленных лиц мистифицируются чудеса не только над А. А. Вырубовой, но и над самим наследником-цесаревичем. Достигнув этой главной своей победы, пропаганда приступает к ее эксплуатации путем распускания не столько в простом народе, сколько в кругах интеллигенции гнусных инсинуаций на государыню и ее дочерей и достигает в конце концов своей цели – расшатывания доверия народа к монарху. Особенно знаменательна в этом отношении речь П. Н. Милюкова в Государственной думе 2 ноября 1916 г., договорившегося чуть ли не до государственной измены самой императрицы.

Сила этой пропаганды была настолько велика, что даже такой, казалось бы, столп правого крыла Государственной думы, как Пуришкевич, идет в заговор с одним из лидеров кадетской партии в Государственной думе Маклаковым для убийства Распутина, этого мавра, сделавшего уже свое дело, т. е. в достаточной степени уже поколебавшего императорский трон в глазах почитавшего его русского народа. В интересах революционной пропаганды Распутин должен быть убран не руками создавших его левых партий, а правыми деятелями, для чего в заговор приглашается даже член императорской фамилии – великий князь Дмитрий Павлович.

Убран был, наконец, с политической арены Распутин. Но Россия продолжала катиться в пропасть при дружном содействии своих союзников, в слепоте своей не желавших видеть, что они рубят тот сук, на котором покоится залог их победы и их будущего благополучия. Достаточно сказать, что оттяжка войны на полтора года вынудила союзников втянуть в нее С. А. С. Штаты, заплатить жизнями сотен тысяч людей и миллиарды денег для того, чтобы через 20 лет выполнять желания побежденного их злейшего врага – Германии.

Я воочию убедился в силе революционной пропаганды на бывшем в феврале 1917 г. в Петербурге процессе против состоявшего при председателе Совета министров Штюрмере чиновника Манасевича-Мануйлова, бывшего вместе с тем и секретарем Распутина. Этот установленный расследованием по приказанию главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского провокационный процесс нужен был революционной пропаганде лишь для того, чтобы убедиться в слабости правительства, а попутно через голову покойного Распутина забрызгать грязью императорский трон. Процесс этот был создан директором Департамента полиции генералом Климовичем при содействии директора Соединенного банка в Москве графа Татищева. На процессе фигурировали корифеи нашей адвокатуры Карабчевский, Аронсон и др. От пускавшейся лишь по билетам в зал суда публики ломились скамьи.

Я был допрошен первым как свидетель со стороны защиты и смело, по совести высказал свой взгляд на это провокационное дело. Желание гражданского истца Карабчевского, в свою очередь, спровоцировать меня и тем аннулировать мои показания нашло горячую и резкую отповедь с моей стороны сначала ему, а затем и ставшему на его сторону председателю Петроградского окружного суда Рейнботу. Это заставило Карабчевского и его московского коллегу прекратить постановку дальнейших мне вопросов, а во время последовавшего затем перерыва заседания суда извиниться передо мной председателю суда Рейнботу за резкость его поведения.

Подошли ко мне адвокаты защиты с Аронсоном во главе благодарить за должную отповедь Карабчевскому, который принужден был перевернуть неиспользованными несколько страниц с намеченными мне вопросами, при помощи которых он меня «загонял бы», по словам Аронсона. Я ничего не понимал во всем происходившем, и только представившийся мне после этого капитан 1 ранга из Ревеля, фамилию коего я забыл, разъяснил, какой террор царил до моего показания в зале суда; лишь я поставил на место председателя его Рейнбота, а равно своими показаниями разъяснил сущность процесса, за что он дважды меня благодарил. Судить о том, что было до меня в зале суда, я не мог, так как был допрошен на четвертый, на сколько помню, день заседания, находясь до этого в особой комнате для свидетелей.

Из вышеизложенного видно, что даже представители нашей юстиции во главе с ее министром Добровольским, поставившим вопреки желанию императрицы, как это видно из ее писем государю, на суд это провокационное дело Манасевича-Мануйлова, были также заражены революционной пропагандой.

Примером удачно поставленной нами политической пропаганды является многолетняя славянофильская пропаганда, центром коей являлось Славянское благотворительное общество в Петербурге, членами коего наряду с известными славянофилами, как профессор Ламанский и др., являлись и военные: генерал граф Игнатьев, Паренсов и др. Моральный и материальный успех этого общества покоился на симпатичности русскому любвеобильному сердцу идеи защиты слабых, а особенно славян, от насилия турок и австро-венгерских правительств, приведшей нас к ряду осложнений до Великой войны включительно.

Это общество располагало значительными средствами, часть коих шла на поддержание славянофильских идей между нашими заграничными братьями-славянами. Я достоверно знаю, что лидер словаков, писатель и поэт Гурбан Ваянский, ездил в Петроград за субсидиями.

Эта пропаганда среди славян бывшей австро-венгерской монархии была чрезвычайно плодотворна, и результаты ее сказались в сотнях тысяч пленных на Юго-Западном фронте. В самом начале войны меня, однако, удивляло сравнительно малое количество пленных чехов по сравнению с другими славянскими народностями, почему я и начал было разочаровываться в продуктивности славянофильской пропаганды в Чехии. Вскоре, впрочем, этот пробел был исправлен.

Генерал Ронге очень подробно описывает перипетии смелой борьбы лидеров славян, как Крамарж, Клофач и другие, с австрийским правительством, которая в конечном результате привела к крушению австро-венгерской монархии. Немалую роль в этой борьбе сыграли сокольские общества, явившиеся тем славянофильским цементом, который связал воедино национальные стремления, главным образом, печать, а затем радио, кинематограф, театр, варьете и пр. В военное время вести пропаганду непосредственно в неприятельской стране весьма затруднительно, особенно если к этому не приняты меры еще в мирное время путем основания там своих органов печати, кино, театров и пр. Ввиду этого пропаганда должна вестись через прессу нейтральных стран, где помещение соответствующих статей сопряжено с затратой больших денежных средств. Но и эта работа должна вестись с большой осмотрительностью, дабы не возбуждать подозрения у противника. Надо и в этом отношении отдать должную дань английской пропаганде, которая, кажется, кроме Швеции, держала в своих руках всю прессу нейтральных стран, не жалея на это денежных средств. Генерал Людендорф на 370-й странице своих воспоминаний говорит об этом так: «Лорд Нордклиф был прав, утверждая, что речь английского государственного лица стоила Англии 20 тыс. фунтов стерлингов, когда немцы ее перепечатывают, и 100 тыс. фунтов стерлингов, когда они на нее не отвечают».

Кроме денежных субсидий печать можно держать в руках и при помощи контроля отпуска бумаги, красок для печатания, аренды типографий и пр., что имело место в Добровольческой армии.

Пожалуй, самым опасным средством политической пропаганды являются международные общества, преследующие якобы исключительно лишь гуманные цели – насаждение Царства Божия на земле, а не политическую работу, будут ли то масонские ложи – как смешанные по своему составу, французская, английская, американская и др., или находящиеся в той или иной зависимости от них бесчисленные пацифистские и другие общества, Общество христианской молодежи (так называемое ИМКА) (YMCA – Young Men Christian Association – Христианская ассоциация молодежи. – Ред.) и пр.

Документально обоснованными трудами профессора Сапешко, Винберга, Нечволодова, Петровского, Иванова, Маркова, Людендорфа, Свиткова и др. установлена причастность масонских лож к разрушительной политической пропаганде, хотя и прикрытой гуманными лозунгами.

Разрушительные политические, религиозные и социальные цели масонства ярко, кратко и документально изображены в окружном послании Собора архиереева (Архиерейский собор. – Ред.) Русской Православной Церкви за границей в 1932 г., перепечатанном в «Церковной жизни» 1935 г., № 2. На странице 353-й своих военных воспоминаний генерал Людендорф таким образом характеризует разрушительную политическую работу масонства в Великую войну: «Работали и ложи (масонские) всего мира, издавна руководимые Англией, работали с совсем жутким влиянием этого могущественного из тайных союзов, служа англо-саксонской и, следовательно, интернациональной политике».

Задачи и средства разного рода международных пацифистских обществ изложены в книге Анны Нильсон «ABC der Friedens bewegung», изданной в 1936 г. в Вене и Ревеле. Целями этого пацифистского движения, т. е. установления Царства Божьего на земле, служат не только бесчисленные международные общества взрослых и молодежи, но даже союзы инвалидов и религиозные общества (экуменическое движение).

О своей политической пропаганде в лагерях русских военнопленных в Австро-Венгрии открыто говорит секретарь Общества христианской молодежи (ИМКА) Ю. Ф. Геккер в книге «Христианский союз молодых людей». Если даже не углубляться в область политической пропаганды, все же вред всех вышеупомянутых международных обществ виден из того, что центр управления ими находится вне пределов воюющих государств, обыкновенно в С. А. С. Штатах или же в Швейцарии, и контроль над их служебными сношениями почти невозможен. Между тем, находясь в воюющих государствах, члены этих обществ невольно впитывают в себя настроения народных масс, что является особенно ценным в моменты надлома войны, и, помимо даже своей злой воли, легко могут поделиться впечатлениями с коллегами за границей, т. е. нанести тем существенный вред интересам той страны, где они работают. Этим обстоятельством и следует объяснить закрытие во всех странах, где национальное чувство народов достигает надлежащей высоты, масонских лож, за которым логически должно следовать и воспрещение действий всякого рода международных пацифистских обществ, как разрушающих воинственный дух народов. Ярким примером тому могут служить Германия, Италия и другие государства. Следует иметь в виду, что в императорской России масонские ложи были закрыты еще в начале XIX столетия, а из международных общественных организаций было разрешено открыть незадолго до Великой войны под контролем правительства и духовенства Общество христианской молодежи под названием «Маяк», воспретив ему, однако, примыкать к международному комитету.

Более радикальным в этом отношении является национал-социалистическое правительство Германии, которое ведет энергичную борьбу с католической религией отчасти и потому, что высший центр духовного управления католической части германского народа находится не в самой стране, а за границей.

Результаты политической пропаганды союзников в Великую войну были настолько велики, что не только жители нейтральных стран, но и самой Германии все более и более убеждались в агрессивных ее стремлениях, совершенно забывая, что причиной войны являлась борьба между Англией и Германией за морскую гегемонию, остальные же союзники, не исключая и России, были лишь статистами.

Если победа на стороне Антанты, то это надо приписать главным образом искусно веденной ею политической пропаганде через тыл разложившей и фронт армии. Ллойд Джордж знал, что делал, говорит генерал Людендорф, когда благодарил лорда Нордклифа по окончании войны от лица Англии за веденную им пропаганду. Это был художник в деле влияния на массы («Мои военные воспоминания», с. 354).

Огромное значение политической пропаганды в деле крушения тыла серединных империй, приведшего к крушению и на фронте, учли и большевики, и немцы. Первые не жалеют средств, чтобы пропагандой держать в неведении истинно русские народные массы, делая из советского ада недосягаемый для всего остального буржуазного мира «земной рай», действуя по поговорке «клевещите, клевещите, что-нибудь останется». Политической грамоте ими отводится поэтому такое же место при обучении солдат, как и строевым занятиям.

Не менее талантливо использовало печальные для себя результаты политической пропаганды во время Великой войны и германское национал-социалистическое правительство, упорно и систематически перевоспитывая свой народ под руководством талантливого министра пропаганды Геббельса. Только этой главным образом пропагандой и надлежит объяснить неслыханные до сих пор результаты народных голосований, дающие почти 100 % голосов за правительственные предложения. Это достигается трудом огромных кадров пропагандистов, для обучения коих, говорят, основана в Гамбурге особая академия с трехгодичным курсом на 15 000 слушателей. Этим единодушием германского народа вместе с блестящим состоянием вооруженных сил Германии надлежит объяснить небывалые успехи ее внешней политики в наши дни.

Из вышеизложенного вытекает, что Великая война наряду с огнестрельным оружием выдвинула в равное с ним положение и психическое[3] оружие – слово, явившееся могучим средством политической пропаганды, действующее на моральный элемент народов, – главный фактор, по словам Наполеона, победы над врагом.

Б. Военная и морская тайные разведки. Начало чистой военной тайной разведке кладет Наполеон I, а создает ее во Франции Наполеон III в виде специальной полиции. Отрицательный пример постановки ее у нас в Русско-японскую войну и положительный после нее. Краткий исторический очерк развития у нас военной тайной разведки. Войсковой и тыловой районы тайной разведки. Оценка результатов ее нашими противниками: генералами фон Франсуа, Ронге и полковником Николаи. Морская тайная разведка и отличие ее от сухопутной.

Раньше военная и морская тайные разведки соединялись с чисто политической разведкой, являясь ее пасынками, со всеми присущими этому положению недостатками. Лишь Наполеон I отводит должное место тайной разведке, привлекая для этого трудного дела выдающихся агентов, не считаясь с денежными затратами на нее. Можно с уверенностью сказать, что блеск наполеоновских побед в значительной мере был обязан рациональному использованию результатов тайной разведки.

Франции же в лице Наполеона III принадлежит инициатива постановки разведывательного дела на твердые основания путем учреждения декретом от 22 февраля 1855 г. специальной железнодорожной полиции – Police speciale des chemins de fer. Первоначальное назначение ее было: наблюдение за служащими частных железных дорог и выполнение паспортных формальностей на границах государства, а затем эта полиция все более и более входила в контакт со вторым отделением военного министерства, т. е. с разведывательным отделением, особенно с 1875 г., когда Франция была накануне войны с Германией. В войне 1870–1871 гг. эта специальная полиция, разбросанная по всей Франции, явилась главной базой разведывательной службы французов.

У нас начало рациональной постановки тайной разведки относится к периоду создания по примеру Германии самостоятельной должности начальника Генерального штаба, т. е. ко времени после Русско-японской войны 1904–1905 гг. Ввиду этого часть организации у нас тайной разведки принадлежит первому начальнику Генерального штаба генералу Палицыну.

До этого времени разведывательное дело было каким-то пасынком в отчетных отделениях штабов военных округов, ведавших службой офицеров Генерального штаба. Ничтожность отпускавшихся на это дело средств указывала, что дело тайной разведки у нас было не в почете. На Варшавский, например, военный округ, на который приходилось по две трети границы с Германией и Австро-Венгрией, отпускалось 2–3 тысячи рублей в год. Если к этому добавить полное отсутствие каких-либо разработанных для этого трудного дела положений и сведущих лиц, то можно себе представить в каком печальном положении оказались мы во время Русско-японской войны.

Ни о какой сети постоянно живущих в Японии и Маньчжурии, ставших театром военных действий, постоянных резидентов не приходилось и думать, надобно было все импровизировать и притом в стране, языка и обычаев коей мы совсем не знали. Служа в 1904–1905 гг. помощником начальника оперативного отделения во 2-й Маньчжурской армии, я видел, как начальник ее разведывательного отделения подполковник Розанов и особенно его помощник капитан Рябиков бились как рыбы об лед, стараясь наверстать не по их вине потерянное. Тяжесть положения усугублялась незнанием японского языка настолько, что в нашей, например, армии не было переводчика, умевшего читать японскую скоропись. Взамен его у нас был бурят-переводчик, знавший китайский язык и возивший с собой словари иероглифов, общие по китайскому, японскому и корейскому языкам. Переводчик, умевший читать японскую скоропись, имелся лишь в штабе главнокомандующего. Можно себе представить, как задерживалось использование японских документов, которые бывали захвачены.

Этой нашей беспомощности собирался помочь богатый китайский купец-русофил Тифонтай при посредстве своих многочисленных торговых контор, прося за это поистине благое дело миллион рублей. К великому сожалению, генерал Куропаткин на это не согласился, находя подобную сумму чрезмерной. За эту не в меру скупость нам пришлось заплатить сотни миллионов рублей и тысячами жизней, ибо всю Русско-японскую войну мы вели вслепую. Главным источником осведомления у нас был опрос пленных, которых было не так-то много.

Чтобы заполнить этот недостаток, действительной тайной разведке пришлось обратиться к ее суррогатам в виде не ответственных за нее комиссаров трех провинций – наших офицеров Генерального штаба и отдельных офицеров-любителей. Получаемый из этих источников буквально сырой, непроверенный материал слался в штабы армии, загромождая их этим хламом.

Ведь главное достоинство донесений – их достоверность, что может определить лишь лицо, пославшее агента, а это как раз и не имело здесь места.

Печальный опыт постановки тайной разведки в Русско-японскую войну дал толчок на верхах к созданию ее на рациональных началах. На запрос начальника разведывательного отделения Главного управления Генерального штаба полковника Адабаша штабы военных округов разработали подробные планы, как, казалось бы, следовало организовать это новое, буквально ни на верхах, ни на низах неведомое дело. Даже книги о тайной разведке Клембовского нельзя было достать, а потому все приходилось создавать по наитию свыше.

За основание тайной разведки была принята сеть постоянных резидентов, поселенных в наиболее важных в стратегическом отношении пунктах неприятельской территории, связь между которыми и разведывательными отделениями штабов военных округов поддерживалась при помощи агентов для связи. Был принят приблизительный прожиточный минимум для резидентов и агентов связи, что определяло главные статьи расхода на тайную разведку. К этому пришлось прибавить некоторые ассигнования на приобретение документов, случайные расходы и пр., что сразу же подводило финансовый фундамент под рациональную постановку этого нового дела.

Бывший тогда начальник штаба Варшавского военного округа, герой Русско-японской войны, генерал-лейтенант Самсонов одобрил разработанные мною на вышеизложенных основаниях предположения, и мы стали ожидать их утверждения начальником Генерального штаба. Взамен этого пришло оттуда указание составить такое же предположение и по организации контрразведки, т. е. борьбы с неприятельскими шпионами. Это ставило и вторую, пассивную область тайной разведки – контрразведки на должное место, поручая это дело военному ведомству, а не жандармскому сыску, как то имело место до сих пор, о чем подробнее будет упомянуто в отделе контрразведки.

Не ожидая утверждения Положения о тайной разведке, что имело место после съезда в Петербурге начальников разведывательных отделений пяти западноевропейских военных округов: Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского и Одесского, Главное управление Генерального штаба одобрило в принципе предложенные штабами округов Положения и с каждым годом увеличивало отпуск денежных средств на тайную разведку. В частности, в Варшавском военном округе увеличение этих расходов на тайную разведку шло крупными шагами: 10 000, 15 000, 25 000, 35 000 и, наконец, 55 000 рублей – максимальное годичное ассигнование на тайную разведку (но без расходов на контрразведку) перед Великой войной. При этом было указано, что размер этих ассигнований может быть увеличен лишь по статье на приобретение секретных документов. Эту сумму в 55 000 рублей для важнейшего военного округа – Варшавского нельзя было почитать чрезмерной, но ее совершенно было достаточно для работы мирного времени, и штаб Варшавского военного округа ни разу не обращался за ее увеличением, невзирая на обилие приобретаемых им секретных документов.

На это обстоятельство надлежит обратить внимание, вопреки ходячему мнению, поддерживаемому и иностранными специалистами по тайной разведке, о колоссальных якобы у нас на нее ассигнованиях и нередко о расходовании их не по назначению. Полковник Николаи на странице 34-й своего труда «Тайные силы» («Geheime Machte») говорит, что в то время как Германия на тайную разведку расходовала в год 450 000 марок, или 216 000 рублей, Россия израсходовала на это дело в 1912 г. 13 миллионов рублей, а за одно полугодие 1914 г. – 26 миллионов рублей. Если отпуски денежных средств на ведение тайной разведки в России были значительнее, чем в Германии, то не надо забывать, что императорская Россия, занимая одну шестую часть земного шара, раскинулась на двух материках, а потому и тайная ее разведка должна была вестись в мировом масштабе.

В то время как максимальное ассигнование на тайную военную разведку Варшавскому военному округу было 55 000 рублей, таковое же для Виленского военного округа, на долю коего приходилась одна треть границы с Германией, было 35 000 рублей, для Киевского, на долю коего приходилась лишь одна треть границы с Австро-Венгрией, – 55 000 рублей.

Объяснение последнего увеличенного ассигнования заключается в том, что по не понятным для меня причинам кроме официальной тайной разведки штаба Киевского военного округа таковая велась там еще лично генералом Сухомлиновым по должности начальника штаба Киевского военного округа, помощника командующего войсками и, наконец, командующего войсками этого военного округа, а затем это перешло и на его преемника генерала Иванова.

Это ненормальное дублирование, вопреки мнению штаба Киевского военного округа, ведения тайной разведки принесло огромный вред и оказалось впоследствии провокацией, о чем подробнее будет сказано в отделе работы при помощи фиктивных документов.

Положением о тайной разведке были поделены районы ее между соответствующими военными округами, причем границы разведок ограничивались обыкновенно меридианами столиц соответствующих иностранных государств: Берлином, Веной и пр.; границы эти не соприкасались, а накладывались, т. е. заходили одна на другую. Так в район разведки Варшавского военного округа входил и Львов, Киевскому военному округу надлежало разведывать крепость Перемышль, что объяснялось условиями выполнения первоначального плана войны. Что лежало за этими районами, т. е. глубокий тыл неприятельской армии, это являлось объектом тайной разведки Главного управления

Генерального штаба. Таким образом, меридианы столиц разграничивали войсковой район тайной разведки, подлежавший ведению штабов военных округов, от тылового, подведомственного Главному управлению Генерального штаба.

Положение о тайной разведке, окончательно принятое на съезде начальников разведывательных отделений пяти западно-европейских округов, положило резкую грань между прежней бессистемной, анемичной тайной разведкой и поставленной после Русско-японской войны на прочные научные основания, причем ведение ее было обеспечено отпуском достаточных денежных средств – этого главного нерва надежной подготовки к войне.

Последующая блестящая работа нашей тайной разведки в мирное время вполне оправдала возложенные на нее надежды и сопряженные с этим расходы, чем в первую очередь обязана она генералу Палицыну и полковникам Адабашу и Монкевицу как представителям Генерального штаба, и полковникам Свечину (Петербургский военный округ), Вицнуда и Ефимову (Виленский военный округ), Галкину, Духонину (Киевский военный округ) и Ростковскому (Одесский военный округ) как начальникам разведывательных отделений западных пограничных округов.

Следует при этом заметить, что дело тайной разведки создано исключительно русским умом и без всякого указания или давления нашей союзницы Франции. Никаких положений или инструкций в этом отношении мы от нее не получали, вопреки утверждениям германских и австро-венгерских специалистов этого дела, а своим тяжелым опытом, учась на своих собственных ошибках, мы творили это новое, далеко не легкое и очень деликатное дело. В Великую войну мы вступили вполне подготовленными в военно-разведывательном отношении, удачно разрешив все поставленные на период мирного времени тайной разведкой задачи, и повторяю, достигли этого своим собственным умом, нередко делясь даже результатами своих достижений со своей союзницей. От нее же разведывательное, например, отделение, во главе коего я стоял почти десять лет, ничего не получило. Несомненно, то же самое имело место и у моих соседей.

В заключение я хочу привести мнение командира 1-го германского корпуса (Кёнигсберг) генерала фон Франсуа о работе нашей тайной разведки в мирное время, не говоря уже о похвале ей моих бывших противников. На странице 128–129 своей книги «Сражение на Марне и Танненберге» генерал фон Франсуа так характеризует работу нашей тайной разведки перед Великой войной:

«Шпионская деятельность русских с каждым годом усиливалась. Во всех пограничных гарнизонах Восточной Пруссии, а также в малых пограничных городах находились неприятельские тайные агенты, которые, часто прикрываясь личиной учителей и учительниц языков, так ловко действовали, что к ним трудно было придраться. Когда я осенью 1913 г. прибыл в Кенигсберг, число шпионских дел в военных судах было очень велико. Самое скверное было то, что старшему писарю кавалерийской инспекции удалось сфотографировать почти все секретные бумаги несгораемого шкафа, между коими были «Указания охраны границы и распоряжения по стратегической разведке», и продать все это неприятельским агентам. Также имелись данные о государственной измене бывшего полкового писаря Кирасирского (третьего) полка, который после военной службы работал чиновником в политической полиции».

Германской службы полковник Николаи на странице 36-й своей книги «Geheime Machte» пишет: «В 1912 г., когда русская разведка усилила свою деятельность против восточных немецких крепостей, в Торнскую крепость был поселен старший писарь в целях охраны секретных планов и документов в самом помещении штаба этой крепости. Немного времени спустя русские шпионы это установили. Разведывательное отделение штаба Варшавского военного округа под руководством особенно энергичного и успешно работавшего Генерального штаба полковника Батюшина заагентурило себе этого предназначенного для охраны писаря. Снабженный фотографическим аппаратом, писарь этот выдавал все, к чему имел доступ. Полковник Батюшин не боялся даже приезжать для личного инструктирования в Торн, а также в Бреславль, где он также имел у себя на службе писаря в крепости».

Должен сказать, что я никогда не ездил на свидания со своими агентами на неприятельскую территорию, но очень часто бывал там проездом, и неизменно под своей фамилией и никогда со мной не было там никаких недоразумений.

Тот же генерал фон Франсуа на странице 229 своей книги так характеризует результаты нашей тайной разведки после захвата немцами в Нейденбурге после поражения армии генерала Самсонова секретных документов, планов и карт, касающихся самих немцев: «Большое количество карт лежало среди захваченных документов, между ними находились копии наших секретных планов и карт всех восточных крепостей. Карты Кёнигсберга были точны во всех мельчайших подробностях. Только шпионским путем могли русские получить этот ценный материал».

На самом деле секретные карты всех восточных германских крепостей, в том числе и Кёнигсберга, были получены и размножены в тысячах экземплярах разведывательным отделением штаба Варшавского военного округа, как и план крепости Перемышль, оказавший неоценимые услуги при взятии этой крепости.

Что касается тылового района тайной разведки, то это было дело Главного управления Генерального штаба, которое и вело ее через военных агентов, входивших в состав наших заграничных миссий, а также через своих секретных сотрудников.

Как правило, военный агент изучал вопросы, касающиеся иностранных государств, только по опубликованным для всеобщего сведения источникам, тактично иногда запрашивая соответствующие учреждения по интересующим его вопросам. Но соблазна для военного агента в смысле предложения купить секретные документы бывает столько, что он отступает от этого мудрого правила и нередко за это платится уходом со своего поста. Так, принуждены были покинуть свои посты военные агенты в Вене – полковники Марченко и Занкевич, а в Берлине – полковник Базаров. Предварительное следствие по делу арестованного в 1902 г. в Варшаве шпиона, полковника Гримма, установило его связь с австро-венгерским военным агентом в Петербурге Магером Эрвином Мюллером, которому тоже пришлось покинуть свой пост, чем, по словам генерала Ронге, был нанесен большой удар австро-венгерской тайной разведке в России.

Причиной подобных печальных явлений является незнание основ ведения тайной разведки, выражающееся в непосредственных сношениях военного агента с владельцем документов, а не через посредника, и притом на территории того государства, при котором аккредитован военный агент, т. е. нарушение элементарных требований конспирации.

Морская тайная разведка ведется на тех основаниях, что и военная. Задача ее – сбор сведений военно-морского характера, т. е. направлена она на выяснение существующего, а равно строящегося боевого флота вероятных противников, обучения его личного состава и его боевых задач. Ввиду этого главными пунктами ее наблюдения являются военно-морские базы и морские верфи. Прикованность флота к этим пунктам значительно облегчает ведение тайной разведки флота по сравнению с сухопутными войсками, всегда более разбросанными и обладающими большей свободой маневрирования. Невзирая на общность задач, ведение морской и военной тайных разведок обыкновенно возлагается на особые руководящие органы, друг другу не подчиненные, хотя и обменивающиеся получаемыми сведениями и документами.

У нас морская тайная разведка получила более рациональную организацию после создания Морского Генерального штаба.

Главной задачей морской тайной разведки в военное время является неустанное наблюдение за выходом неприятельского флота или части его в море. Ввиду быстроты передвижения флота и скоротечности морских сражений быстрота донесений приобретает здесь первенствующее значение, и нигде расшифровка неприятельских радиограмм с целью заблаговременного проникновения в боевые планы противника не будет иметь такого значения как в морской тайной разведке. Это дело рационально было поставлено у англичан под видом работы «Комнаты № 40», благодаря чему им заблаговременно удалось узнать о выходе германского флота в открытое море, результатом чего Ютландское морское сражение для них было не неожиданным.

Не менее успешно была организована морская радиотелеграфная служба и у нас в Балтийском и Черном морях, о чем более подробно будет говориться в отделе радиотелеграфной разведки.

В. Экономическая тайная разведка. Цепь экономической тайной разведки в мирное и военное время. Экономическое содействие Англии и некоторых нейтральных стран блокированной Германии во время Великой войны, по сведениям английского контр-адмирала Консетт. Подтверждение этого положения расследованием комиссии генерала Батюшина о вывозе во время войны 1914–1917 гг. сахара через Финляндию и Персию, жмыха и пр. Милитаризация в Германии всего хозяйства страны в мирное время.

Главное назначение экономической разведки в мирное время – изучение своих противников в торгово-промышленном отношении, дабы определить наиболее уязвимое место в этом отношении в случае закрытия границ для свободной торговли. Короче говоря, экономическая разведка противников должна определить, могут ли они жить без подвоза, т. е. средствами страны, и сколько времени, дабы иметь возможность прекратить этот подвоз путем блокады или же скупкой необходимых предметов продовольствия в странах, их поставляющих.

Великая война установила, что Англия собственных запасов продовольствия имеет лишь на шесть недель, остальные же десять с половиной месяцев в году она должна жить подвозом. Ввиду этого посланник С. А. С. Штатов в Англии Пейдж телеграфировал президенту Вильсону после выхода России из рядов воюющих государств, что потери тоннажа английского торгового флота от беспощадной подводной войны Германии настолько велики, что если С. А. С. Штаты не поддержат оружием Англию, то ее продовольствия хватит лишь на шесть недель, после чего она принуждена будет капитулировать перед Германией. Это обстоятельство в связи с выше упоминавшейся перехваченной радиотелеграммой германского министра иностранных дел Циммермана германскому посланнику в Мексике и принудило президента Вильсона объявить войну Германии.

Экономическая блокада Германии проводилась Англией не только путем морской блокады, но и при помощи контроля морской торговли граничащих с Германией нейтральных государств: Швеции, Норвегии, Дании и Голландии.

Бывший во время Великой войны английским военно-морским агентом в северных государствах Европы контр-адмирал Консетт издал в высшей степени интересную книгу «The Triumph of the unarmed Forces» («Торжество невооруженных сил»), в коей при помощи сравнительных таблиц ввоза предметов первой необходимости в вышеназванные страны в мирное время и за период Великой войны доказал огромное увеличение его за время и за период Великой войны. Естественный из этого вывод – этот излишек шел в Германию.

Тоже следует сказать и относительно недостававших в Германии металлов, которые в большом количестве везлись из Швеции. Генерал Людендорф на странице 341-й своих военных воспоминаний пишет так об экономической разрухе в Германии: «В 1917 г. нас, Австро-Венгрию и Константинополь, спасла (в продовольственном отношении) одна Румыния… Нейтральные страны, особенно Дания, Голландия и Швейцария, доставляли нам многое». Для того чтобы лишить Германию недостающих ей предметов, Англия принимала, например, такие меры, как скупку у Норвегии ее улова сельди, хлеба у Румынии и пр. Мало того, Англия не останавливалась, по словам ее министров Черчилля и Мильнера, перед денежными затратами для создания русских Добровольческих армий, дабы тем лишить Германию после заключения Брест-Литовского договора огромных запасов хлеба, скота, нефти, металлов и пр. на юге России, на Урале и в Сибири, а равно помешать передаче большевиками Германии больших запасов огнестрельных припасов, ставших им из-за прекращения военных действий ненужными.

Приблизительно в том же виде, как и в Германии, представлялась экономическая разруха и в России в период Великой войны, как то установлено разведыванием учрежденной приказом начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал-адъютанта Алексеева 31 мая 1916 г. моей комиссии для борьбы с военными, шпионами и мародерами тыла. В район этой комиссии входила не только территория Европейской России, но и оккупированная часть Персии.

Толчком для расследования причин царствования тогда у нас экономической разрухи явилось исчезновение с рынка сначала сахара, а затем хлеба и других предметов первой необходимости, и это в такой земледельческой как Россия стране – бывшей житнице Европы. Правительство решило взять в свои руки контроль над распределением сахара и пр., учредив Бюро по продаже сахара – Центросахар, введя даже и хлебные карточки.

Невзирая на то, что во главе Центросахара стал энергичный, глубоко знающий свое дело Черныш, неподкупной притом честности, утечка сахара была все-таки огромная. Всего Россия производила около 90 млн пудов рафинада в год, причем значительная часть его вывозилась за границу, между прочим, в Персию – 5 млн пудов, в Финляндию – 2 млн пудов и пр. С началом войны вывоз сахара в воюющие страны прекратился, и тем не менее войскам пришлось давать вместо сахара-рафинада сахарный песок, да и того было ограниченное количество, поэтому было сокращено потребление его и населением.

Расследованием моей комиссии и отобранными [документами] у наших сахарных королей Абрама Доброго, Израиля Бабушкина и Иовеля Гопнера – председателей правлений Александровско-Корюковского, Тульско-Черкасского и Могилянского сахарных товариществ было документально установлено, что около 30 млн пудов рафинада, или одна треть годового его производства, была сосредоточена на нашей границе с Персией, на Кавказе и в Средней Азии. Согласно показаниям Иовеля Гепнера, сахар этот даже почтовыми посылками отправлялся в эти районы из мест его производства.

Вместе с тем произошла метаморфоза и с вывозом сахара в Персию, размер коего был повышен на 2,5 млн пудов, т. е. на 50 процентов, якобы ввиду увеличившегося его потребления персами. Кроме того, вместо мягкого, так называемого марсельского рафинада, официально разрешенного к вывозу в Персию, употребляемого персами для холодных напитков, стал якобы ими требоваться наш русский, т. е. крепкий рафинад. Так как головы мягкого рафинада были небольшие, 10-фунтовые, то для введения наших правительственных агентов в заблуждение большие головы рафинада приходилось спекулянтам распиливать, подгоняя их под 10-фунтовый вес. Бакинский уполномоченный сахарозаводчиков при этом цинично заявлял, что в настоящее время персы стали настолько цивилизованы, что уже не довольствуются мягким рафинадом, а требуют себе наш русский рафинад.

Дальнейшим, однако, расследованием было установлено, что этот сахар-рафинад переправлялся нелегальным путем через границу, а затем караванами шел на Багдад для снабжения наших противников.

То же приблизительно было установлено и с отправкой во время войны за границу жмыха для корма скота.

Значение экономической разведки, вернее говоря, установление экономической мощи страны настолько серьезно оценено Германией после проигранной ею не в очень честном бою войны, что она решила еще в мирное время учредить экономический штаб страны, входящий в состав военного министерства и объединяющий в себе руководство всем милитаризованным хозяйством Германии: добывающей и обрабатывающей промышленности, ремеслами и торговлей. Начальник этого штаба полковник Томас в статье «Германское милитаризованное хозяйство» («Die deutsche Werwirschaft») так определяет его назначение: «Раз такое государство, как Германия, выигравшее все свои сражения, затем из-за недостатка продовольственных средств и сырья должно было рушиться, то является настоятельная необходимость сделать все в этой области, дабы снова не поставить безопасность его в рискованное положение». («Illustrierte Zeitung», 26 ноября 1936 г.). Ввиду этого главной задачей объявленного 6 сентября 1936 г. четырехлетнего плана Германии является возможная независимость страны от заграницы на случай будущей войны.

Г. Научная и техническая тайные разведки. Важность научной и технической тайных разведок. Щедрость Дмитрия Рубинштейна во время Великой войны на всякие военные открытия. Значение новинок в области воздухоплавания, применение химического оружия, герцевских волн к управлению судами, торпедами, аэропланами. Принимаемые Германией меры для охраны своих научных и технических секретов.

Вышеупомянутый полковник Томас в той же своей статье говорит: «Весь мир знает, что будущая война будет не только войной оружия, но что также и весь народ со всей его народной мощью, его хозяйством, его возможностями и знанием и его духовными и материальными ценностями должен будет принять участие в ней». Значение новинок в военном деле настолько велико, что распространяться об этом излишне. Только этим обстоятельством и можно объяснить, как лихорадочно следят народы за научными открытиями и как стараются они их скрыть от пытливых взоров своих будущих противников. Даже наше законодательство оберегало всякого рода научные открытия, раз они могли быть использованы на благо обороны государства.

Особенное рвение в охране научных и технических секретов проявляет в настоящее время Германия. Отдел, например, вооружений военного ее министерства, являющийся как бы техническим штабом не только для сухопутной, морской и воздушной армий, но и для милитаризованного хозяйства страны, помещается в отдельном, вновь построенном здании, снабженном не только всеми техническими приспособлениями, до типографии, фотографии и радиостанции включительно, но и всевозможным комфортом – как клуб, парикмахерская, массажисты и пр. – в целях возможной изоляции служащих от внешнего мира. Бетонированные подвалы с несгораемыми шкафами за железными решетками, по коим проходит ток высокого напряжения, хранят плоды изысканий корифеев германского ума.

При посещении здания посторонними лицами, снабженных удостоверениями с фотографическими карточками их владельцев, контролируется даже время входа в здание и до входа в соответствующее бюро. Внутри здания, где занимается около 2000 человек, действует особая полиция с огромными полномочиями. И, невзирая на все эти строгости, в 1935 г. две служащие этого отдела были осуждены на смерть за продажу полякам чертежей мотора, работающего на древесном бензине (essence de bois).

В этом отделе проектируются образцы дальнобойных, по преимуществу, орудий; была спроектирована управляемая подводная мина, испробованная в 1935 г. в Северном море; разработана стратосферная ракета, управляемая с земли, теоретически могущая достигнуть высоты в 15–20 тыс. метров и сбросить свой заряд в любом пункте; ведутся опыты над размагничиванием магнето радиоволнами с целью снижения аэропланов; ведутся опыты над «лучами смерти», зажигающими на расстоянии деревянные постройки; производятся опыты над разработкой суррогатов сырья и пр.

Об этой интенсивной работе германского ума в области хотя бы технологии так говорит в вышеупомянутой статье полковник Томас: «Если в настоящее время открыты где-нибудь новые пути для обеспечения питания Германии или для производства немецкого сырья, и если инженеры и химики пытаются разрешить эти задачи, то это не есть маневр взаимной конкуренции, но проявление нового хозяйственного духа».

Можно себе представить, какой переворот в авиации может произойти после применения, например, высокопробного бензина, который при той же конструкции аппарата значительно увеличит скорость его полета и тем даст ему огромное преимущество над противником.

Изобретение в государстве нового отравляющего газа даст большое ему преимущество над врагом в силу хотя бы того, что не будет заготовлено против него соответствующих масок.

В Великой войне у нас в сухопутной армии совершенно неудовлетворительно было поставлено радиотелеграфное дело как в смысле излишней болтливости радиостанций, так и в незамысловатости наших шифров, что и было удачно использовано нашими противниками. Так, генерал фон Франсуа говорит в своей книге «Сражение на Марне и Танненберге» («Marne Schlacht und Tannenberg») на 274-276-й страницах: «Русские кавалерийские начальники не проявляли инициативы, но выказывали наивную ревность в пользовании радиотелеграфом, который они называли “радиоболтуном”. В главной квартире находился профессор математики, который умел расшифровывать все русские шифрованные телеграммы. Благодаря этому мы получали сведения о предполагаемых передвижениях русских войск и могли принимать контрмеры».

В этом отношении наша довоенная тайная и научная, и техническая разведки не смогли проникнуть в тайны расшифровки неприятельских радиограмм, что сильно сыграло на руку нашим врагам. Не помогли нам в этом отношении и наши бывшие союзники, что служит еще новым доказательством полной независимости тайной сухопутной разведки от союзников.

Какими новинками одарит в будущей войне Германия своих противников – трудно сказать, но, несомненно, не одними лишь чисто военными достижениями.

Эта погоня за новинками военного дела приобретает особенное значение при затяжных, как прошлая, войнах. Этим и надлежит объяснить афишировавшуюся Дмитрием Рубинштейном щедрость на всякие военные открытия. В начале войны он предложил военному министру 2 млн рублей на военно-технические опыты, поставив лишь одно условие, – приглашать его на первые испытания новых военных изобретений. Кроме того, он обещал и в будущем субсидировать эти опыты в случае истощения внесенной суммы. Так по крайней мере он показывал, будучи арестован. Что сталось с этими деньгами, мне не известно.

Тайная военная разведка

А. В мирное время. Конечная цель тайной военной разведки, установление состава вооруженных сил противника в мирное и военное время, а равно его первоначального плана войны. Личная и документальная военные разведки. Органы личной тайной разведки: военные агенты и тайные агенты-резиденты. Требования, предъявляемые в смысле внутренних качеств, знания военного дела и конспирации. Трудность поддержания с ними связи. Фиктивные почтовые адреса. Очередные и срочные донесения тайных агентов-резидентов. Командировка специалистов для проверки сведений тайных агентов-резидентов.

Конечной целью тайной военной разведки в мирное время является установление и постоянное освещение данных, касающихся: 1) вооруженных сил противника в мирное и военное время, 2) данных для разработки за противника первоначального плана войны или даже проверки и освежения его, если он был получен документальной разведкой.

Изучение организации вооруженных сил противника требует очень продолжительной, систематической работы, ибо обнимает собой не только их устройство в узком смысле слова, но и вооружение, снаряжение и снабжение как в мирное, так и в военное время.

Изучение организации вооруженных сил во время войны затрагивает весьма обширный, держащийся в глубокой тайне вопрос о переходе армии на военное положение, т. е. ее мобилизацию и второочередные, и третьеочередные формирования. Насколько труден для разрешения последний вопрос, можно судить хотя бы по тому, что существование германских резервных и ландверных[4] корпусов в военное время французской тайной разведкой установлено не было, хотя резервные корпуса фигурировали на секретных германских военных играх. Не совсем удачно разбирались противники и в вопросе формирования наших второочередных дивизий.

Если определение боевого состава армии противника, т. е. установление числа дивизий, является трудным делом для тайной разведки, то не менее надобно затратить энергии и средств для определения сроков готовности армий в пунктах их мобилизации – их мобилизационной готовности. Подобные же почти затруднения встречаются и в вопросах вооружения, столь ревниво охраняемых от пытливых глаз противника. Наличие в Германии 42-сантиметровых пушек и 32 ^-сантиметровых мортир у Австро-Венгрии в прошлую войну было не особенно приятным сюрпризом для их противников.

Мобилизованные в районах мирного своего расположения войсковые соединения должны быть перевезены в исходные пункты для боевых действий, т. е. в районы сосредоточения, определение коих является самой трудной задачей тайной разведки. Для разрешения этого вопроса сначала теоретически намечаются районы сосредоточения, а затем тщательно изучаются в дорожном (железные дороги, автострады, водные пути) отношении и в смысле подготовки их для артиллерийского, интендантского, военно-инженерного и санитарного снабжения перевозимых сюда войсковых масс. Подробное изучение путей должно быть завершено установлением их суточной пропускной способности, что и определит сроки боевой готовности армий в их районах сосредоточения.

В прежнее время все железнодорожные линии, ведшие из районов мирного расположения корпусов в район сосредоточения, рекогносцировались со специалистами железнодорожного дела в целях определения на основании длины наибольшего по времени перегона пропускной способности железных дорог как базы для определения скорости перевозки войск в районы сосредоточения. В настоящее же время железные дороги считаются уже недостаточно обеспеченными от нападения с воздуха, почему в Германии, например, лихорадочно выполняется план постройки сети асфальтированных шоссейных дорог высокого сопротивления воздушным бомбам, так называемых автострад, на основании специального закона – Автомобильный дорожный проект Адольфа Гитлера (Adolf Hitler Autobahnprojekt).

Согласно ему ежегодно будет строиться 5000 км автострад шириной в 16 м для движения в обе стороны.

Таким образом, изучение организации вооруженных сил вероятных противников особенно в военное время, их обучения, мобилизации и боевого развертывания сопряжены с затратой колоссальной энергии и упорного систематического труда, не говоря уже о расходовании на это немалых денежных средств. Завершением этой важнейшей работы тайной военной разведки мирного времени является постановка первоначальных целей войны для сосредоточенных таким образом вооруженных сил противника. Это и ставит грань, отделяющую работу мирной тайной разведки от тайной разведки военного времени.

Удовлетворить вышеприведенным многообразным требованиям можно или путем личной, или же документальной разведки. Личная тайная разведка производится самим тайным агентом или его помощником и заключается в фиксировании в памяти или же при помощи фотографического аппарата того интересного в военном отношении, что они сами видели, – будут ли то фортификационные постройки, технические сооружения (мосты, виадуки, водокачки, склады горючего и пр.), обучение войск, маневры и пр. Документальная же разведка заключается в добывании секретных неприятельских документов, трактующих не только об этом, но и о намерениях противника в случае войны.

Органами личной тайной военной разведки являются военные и гражданские представители государств в составе их заграничных миссий и тайные агенты. Военный агент может выполнять функции личной разведки лишь на тех маневрах и упражнениях войск, на которые его изредка приглашает военное министерство, свобода же наблюдения тайного агента ничем в этом отношении не стесняется. Ввиду этого сеть тайных агентов, раскинутая на важнейшей в военном отношении части территории противника, и является главной основой личной разведки.

Предоставленный самому себе тайный агент сам ставит себе задачи в пределах назначенного ему района, сам проверяет сведения и только тогда посылает их своему руководителю в назначенные сроки или же срочно в случае их важности. Все это требует от агента большого напряжения ума и нервов, не говоря уже о знании основ военного дела, конспирации и приемов по поддержанию связи со своим руководителем, что вызывает необходимость обучения тайных агентов в мирное время по возможности поодиночке, а в военное – очень небольшими группами в целях той же конспирации. Обучение агентов, помимо усвоения теоретических военных знаний, должно изощрять зрительную память обучающихся, заставляя фиксировать лишь главное, научить их заметать свои следы в запрещенных для посещения публики районах и другим приемам конспирации, а главное – умению держать язык за зубами. Это ставит повышенные требования и к личным качествам тайных агентов в смысле воздержания от увлечения картами, женщинами и пр., дабы обеспечить продолжительность и продуктивность работы от тех сетей, которые умелой рукой контрразведки расставляются для поимки столь опасных для государства врагов.

Местами поселения тайных агентов должны быть наиболее интересные в военном, торгово-промышленном, дорожном и других отношениях пункты неприятельской территории с указанием каждому из них подлежащих наблюдению районов, в коих ничто вновь появляющееся в области деятельности ума человека не должно ускользать от их наблюдения. Агенты соседних районов не должны друг друга знать, дабы арест одного из них не мог повлечь за собой ликвидацию части или даже всей шпионской сети. В этих же целях руководитель шпионской сети никоим образом не может жить на неприятельской территории, а должен находиться в своем государстве, т. е. в пределах недосягаемости неприятельской контрразведки.

При подобных условиях поддержание связи агентов с руководителем тайной разведки представляет немалые трудности в мирное время, которые во сто крат увеличиваются с объявлением войны, т. е. с закрытием государственной границы для свободных сношений. В мирное время связь с агентами поддерживается по фиктивным адресам, причем каждый агент должен иметь свой фиктивный адрес, как правило меняемый ежемесячно. Делается это для того, чтобы арест одного агента не мог повлечь за собой изъятие и других его коллег, пользующихся тем же почтовым адресом. Можно себе представить, какое получается обилие адресов, часто при том меняемых. Ключ к этим адресам, естественно, является секретом преогромной важности, а потому вносится в особую секретную книгу, где имеются все данные, касающиеся тайных агентов: их фиктивные имена и фамилии, адреса личные, приметы, краткие личные сведения, наблюдаемые ими районы, специальные задачи, сорт почтовой бумаги, условия вознаграждения, шифр и прочее. Книга эта должна храниться в особом отделении несгораемого шкафа, ключ от коего имеется только у руководителя тайной разведки, ибо всякая небрежность в деле хранения этой книги может разрушить все дело тайной разведки, уничтожить плоды долголетних трудов, не говоря уже о могущем быть лишении свободы невинных тайных агентов.

Вообще надо иметь в виду, что в деле тайной разведки нет мелочей, а все главное. Для иллюстрации я приведу случай, имевший место со мной в Варшаве вскоре после Русско-японской войны. Долго учившийся у меня шпионскому делу тайный агент был командирован в Торн. Некоторое время спустя он завел тайную переписку с одним из моих военных писарей, предложив ему за плату указать фамилии тех тайных агентов, которые ежемесячно у меня бывают, сообщить названия тех секретных германских планов, которые перечерчиваются у меня «инженерами с голубыми кантами на воротниках», т. е. офицерами-топографами; откуда эти планы получены и пр. Возмущенный подобным дерзким предложением писарь доложил обо всем этом мне, что дало мне возможность войти в сношение через него с руководителем германской тайной разведки в целях выяснения ее нитей в Варшаве, в первую очередь отправителя вышеупомянутого письма из Торна писарю.

Каково же было мое удивление, когда через несколько дней я лично получил письмо от этого же агента из Лондона, в коем он сообщал, что был арестован немцами, но бежал в Англию; он давал свой лондонский адрес, прося поставить ему новые задачи по Германии, так как ему все же удалось установить там связи. Это письмо, написанное почерком моего агента, меня смутило, и я начинал уже верить версии его бегства и вынужденной, под угрозой, переписки его из Торна с моим писарем. Рассмотрев, однако, рубашки обоих конвертов, я убедился, что конверты писем из Лондона и Торна одни и те же, т. е. здесь имела место провокация.

Начальник штаба Варшавского военного округа генерал Самсонов посоветовал мне прекратить переписку, что я по своей неопытности и исполнил, не выяснив варшавских нитей германской тайной разведки. Мой писарь послал этому провокатору письмо с указанием тех «негодяев, которые предают германские интересы», написав несколько фамилий этого агента-провокатора, под которыми он проживал в Варшаве и уехал в Торн. В ответ пришло его письмо, полное ругательств и угроз выдать мне писаря с головой за его якобы прежнюю работу с немецкими шпионами. С той поры я завел для каждого агента особый сорт почтовой бумаги и конвертов и если делал в этом отношении отступления, то только для агентов, живущих в разных государствах.

В целях скрытия от служащих в почтовом ведомстве своих фиктивных адресов я использовал одного пожилого почтальона в Варшаве с ведома и по указанию его высшего начальства, доверив ему все свои фиктивные адреса, приуроченные к улицам того района, где он разносил письма. Таким образом, адресованные мне агентами письма попадали в общую кучу, рассортировывались по районам, на общих основаниях передавались соответствующим почтальонам, а затем уже попадали ко мне. Работа эта производилась за сравнительно небольшое ежемесячное вознаграждение (не свыше 25 рублей), была укрыта от пытливых глаз низших служащих, а главное – никаких перебоев и отказов не давала.

Для отправки писем своим агентам я широко использовал услуги начальников шести пограничных железнодорожно-полицейских отделений – в Граево, Млаве, Александрове, Калишае, Сосновицах и Границах, которые лично или через доверенных лиц опускали мои письма в соответствующих государствах, для чего у меня имелся запас их почтовых марок. Этим же способом я отправлял, притом в простых письмах, из разных заграничных городов деньги своим агентам – исключительно в валюте той страны, где они проживали. Мне всегда была не по душе корреспонденция «до востребования» с денежными к тому же в нее вложениями, так как и она сама своими адресами, и ее получателями невольно мозолила глаза почтовым чиновникам.

Генерал Ронге в своей книге «Военный и промышленный шпионаж» очень подробно описывает, как такой первоклассный агент австро-венгерской службы[, как] полковник Редль, попался только потому, что сношения с ним велись письмами «до востребования» с денежными вложениями в русской валюте. Долго лежавшее на почте письмо дало повод не только обратить на него внимание, но даже и вскрыть его, что в связи с деньгами в русской валюте повело к установлению наблюдения за его получателем и раскрытию полковника Редля.

Каждый поселенный в известном районе агент-резидент обязуется найти себе подходящее занятие, которое узаконило бы присутствие его в городе и давало бы ему достаточно досуга для выполнения лежавших на нем обязанностей. Дело это нелегкое, особенно в западноевропейских государствах, где предложения труда превышают спрос на него. Вторая трудность для агента будет заключаться в том, чтобы не показать себя расточительным в денежном отношении в глазах его окружающих и не навести тем на себя подозрения.

Как правило, каждый агент-резидент обязан посылать не чаще двух раз в месяц донесения о важных, по его мнению, событиях в своем районе. Если даже таковых нет, то все-таки получение письма агента в срок может указывать на пребывание его на свободе, что для руководителя тайной разведки весьма существенно. Так как война захватывает ныне все области проявления человеческого ума, то в донесениях могут быть сведения о таких явлениях, мимо которых обыкновенный человек ежедневно проходит, не придавая им особенного значения: постройка или исправление дороги, моста, железнодорожной платформы, аэродрома, военного магазина и пр., не говоря уже о предметах, имеющих непосредственное отношение к военному делу, как постройка укрепления, казарм, подземных складов и пр.

Получаемые таким путем сведения проверяются руководителем тайной разведки при помощи других средств тайной разведки, как печать, данные документальной разведки и пр., классифицируются, а затем по мере накопления их они явятся основой для командирования специалистов с целью их проверки на месте.

Этим путем были подробно изучены нами укрепления Восточного фронта Германии – в Кенигсберге, на Мазурских озерах, в Данциге, Кульме, Грауденце, Торне, Познани и Бреславле, а также и австро-венгерские крепости Краков и Перемышль и укрепления у Ярослава, Львова и др.

К области личной тайной разведки должна быть отнесена работа чинов вышеупомянутых пограничных железнодорожно-полицейских отделений, а также и частей пограничной стражи, которые, лично посещая пограничные зоны неприятельской территории, могут собрать очень ценные о них сведения, а равно и найти среди населения по обе стороны границы подходящих агентов как для личной, так и для документальной разведки.

Б. В военное время. Мобилизация сети тайных агентов. Поддержание связи с тайными агентами по опыту Великой войны. Торговые конторы как наиболее надежное средство тайной разведки во время войны. Допрос пленных – переходная ступень к документальной разведке. Переводчики и разного рода пособия для допроса пленных. Использование материалов, находимых у убитых, раненых, пленных, а равно взятых в виде военной добычи. Перебежчики.

Выше очерченная сеть агентов тайной разведки на территории противника является базой для работы в военное время, служа как бы ее мобрезервом. Мобилизация резервов путем уплотнения сети вербовкой новых агентов, снабжение их на продолжительное время инструкциями, деньгами, если нужно паспортами нейтральных государств, и прочим производится в период натянутых дипломатических отношений между государствами. В этот же период должна быть организована новая система связи с руководителем тайной разведки на случай закрытия границ. Таким образом, этот предмобилизационный для войск период является для тайной разведки ее мобилизационным периодом, периодом чрезвычайно интенсивной ее работы.

В этот и последующие затем периоды ведется неустанное наблюдение в районах их сосредоточения войск в исходное для начала боевых действий положение. Теперь задача агентов-резидентов облегчается простотой постановки заданий, но бесконечно зато усложняется по невероятной трудности доставка донесений, в большинстве случаев кружным путем. Между тем своевременность и достоверность этих донесений имеют огромное значение, так как точное определение начала скрытой мобилизации противника означает ускорение мобилизации своих войск, что не безразлично для дипломатических переговоров, предшествующих объявлению войны. Если граф Мольтке говорил, что с объявлением мобилизации у него наступало самое спокойное время, то в деле тайной разведки этого сказать нельзя, ибо воля противника играет здесь первенствующее значение, а потому арест звена сети может смешать все карты и свести на нет долголетнюю упорную работу мирного времени, и притом в любой момент, будь то в мирное или в военное время. Ввиду этого война тайных сил разведки ведется непрерывно, и войсковая мобилизация лишь количественно усиливает эту борьбу, но никоим образом не качественно, а потому переход от мирного положения на военное менее чувствуется в штабах руководителей тайной разведки, чем в штабах крупных войсковых соединений. Нигде так остро не стоит требование к офицеру Генерального штаба быть всегда готовым поддержать на должной высоте в смысле выполнимости план операции независимо от изменения боевой обстановки – как в тайной разведке, где обстановка зачастую принимает самые причудливые формы, чаще всего неблагоприятные.

Как выше было сказано, на войне поддержание связи со своими агентами является первостепенной задачей, ибо этим обеспечивается своевременность получения от них донесений. Для иллюстрации я приведу организацию этого дела нашими союзниками в Великую войну согласно книги полковника Николаи «Тайные силы» (с. 103–109).

В Великую войну для относительно свободных сношений воюющих сторон оставались следующие окна – нейтральные страны Дания, Голландия и Швейцария, через которые и шел поток шпионов и их донесений. Путь этот был не только кружен, но и небезопасен со стороны неприятельской контрразведки, особенно при переходе государственных границ. Приходилось поэтому прибегать к техническим средствам для преодоления стены штыков и укреплений в виде аэропланов, воздушных шаров, парашютов, почтовых голубей, радио – для поддержания связи со своими агентами.

В мае 1915 г. впервые немцами была установлена высадка спустившихся в этапном районе армии военных шпионов, снабженных почтовыми голубями для посылки донесений. Это были старшие французские офицеры, под штатским платьем носившие французский и немецкий мундиры. Первый – для того, чтобы сойти за военнопленного, а второй – для введения в заблуждение немцев. В 1915 г. в руки немцев попало таким образом девять воздушных шпионов, из коих четверо были в форме, и пять аэропланов, а в 1917 г. – семь воздушных шпионов и один аэроплан. Обычно каждый такой шпион был снабжен шестью почтовыми голубями.

Столь значительные потери при спуске принудили наших союзников более целесообразно разрешить этот вопрос: англичан – путем пускания небольших воздушных шаров для свободного полета, а французов – спуском с аэроплана при помощи парашютов. Употребляемые англичанами воздушные шары обладали при диаметре в восемь с половиной метра вместимостью в 310 кубических метров, поднимали одного человека и имели дальность полета до 50 километров. Назначением этих шпионов было не столько посылка донесений, сколько организация разведывательного пункта в тылу германской армии с посылкой донесений в Голландию.

Французы с 1917 г. практиковали спуск шпионов с аэроплана при помощи парашюта. Уже в 1917 г. немцы насчитали три случая спуска таких шпионов. Об использовании парашютов в бою много говорится в книге германского майора Schuttel, изданной в 1935 г., «Fallschirmtruppen und Luftinfanterie» («Парашютные войска и воздушная пехота»).

В 1917 г., когда политическая пропаганда союзников в Германии давала уже должные плоды, стали применять четвертый способ сношения с тылами германских армий – в виде спуска с аэроплана в небольших корзинах при помощи парашюта почтовых голубей и воздушных шаров для донесений. Кроме наставлений, как надо поступать с голубями, и пищи для них, там находились: вопросный лист, образец донесений, французские деньги и следующее обращение: «Сопротивление бошей наступлению союзников приходит к концу. Союзники уже очистили часть французской территории. Для продолжения наступления нужно, чтобы союзники хорошо были осведомлены о расположении противника и о его намерениях… Посылкой донесений Вы окажете своей стране ценную услугу и приблизите конец войны».

В декабре 1917 г. в необитаемых местах тыла германских армий было найдено таких корзин с голубями 63, в январе 1918 г. – 41, в конце мая 1918 г. в одной только армии – 45. На фронте наблюдались постоянно летящие голуби, несшие, по словам полковника Николаи, важные военные

донесения. Попадать в них было очень трудно, и только 11 голубей было подстрелено. Эта система, по-видимому, дававшая нашим союзникам хорошие результаты, была введена ими с 1918 г., причем корзины с голубями перебрасывались при помощи небольшого, в пять метров в диаметре, воздушного шара с надписью: «Немецкий воздушный шар, может быть уничтожен». Впоследствии этот шар сжигался автоматически сам после того, как корзина с голубями достигала земли. Опасение за жизнь почтовых голубей, спускаемых в необитаемых местах, заставила союзников перебрасывать через фронт при помощи небольших воздушных шаров небесного цвета пакеты с одним-двумя сложенными воздушными шарами, наставлением для их наполнения, иногда и химическими препаратами для добывания газа.

Этим же путем союзники сбрасывали и отправительные[5] радиостанции с четырьмя аккумуляторами по сто вольтовых сухих батарей каждая и 30-метровую антенну. Дальность действия такой станции – пятьдесят километров. Немцы часто находили в тылу своих армий подобным образом переброшенные радиостанции, но ни разу не удалось открыть подобную радиостанцию в действии.

Из вышеприведенной исторической справки видно, насколько труден для удовлетворительного разрешения вопрос о поддержании связи с агентами в военное время. Наиболее надежным и простым средством является переброска почтовых голубей при помощи аэропланов и парашютов, так как полет воздушных шаров зависит всецело от попутного ветра, которого в нужный момент может и не быть.

Несомненно лишь одно, что в будущем бесшумные и невидимые аэропланы, в связи с успехами техники в смысле портативности передающих радиостанций, значительно продвинут разрешение трудного вопроса о поддержании связи с тайными агентами в военное время.

Попутно надо хоть несколько слов сказать об использовании нашими союзниками вышеупомянутых средств связи со своими агентами и для целей политической пропаганды путем сбрасывания с аэропланов газет и листовок на французском и немецком языках. Однако в 1916 г. высшее германское командование объявило, что впредь это будет считать актом шпионства, и тогда союзники стали применять для этой цели воздушные шары, которые могли поднять до 400 газет каждый и летать при этом на расстояние до 600 км. С этих воздушных шаров начиная с 1917 г. стали сбрасываться не только листовки, но политические брошюры и книги, доказывающие виновность в войне Германии и видевшие ее спасение в революции. Чтобы судить о количестве сбрасывавшихся летучек, достаточно сказать, что в июле 1918 г. таковых было найдено в одной только армии 300 тыс. экземпляров.

Трудность поддержания связи со звеньями сети тайных агентов заставляет прибегать к разведке глубокого тыла противника при помощи торговых предприятий нейтральных стран, служащие которых, свободно путешествуя по своим делам по неприятельской территории, могут одновременно собирать и чрезвычайно ценные в военном отношении сведения. Мысль эта не нова, ее лелеял еще в 1904 г. китайский купец русофил Тифонтай; ее, судя по воспоминаниям, широко использовал первый лорд английского адмиралтейства Фишер; ее, наконец, разнообразно применяли наши союзники в Голландии и отчасти в Швейцарии. Голландия во время Великой войны кишела подобного рода псевдоторговцами и купалась в разбрасываемых ими деньгах.

Успех подобного рода предприятий отчасти покоился и на том расчете, что Германии нужны были сырье и продовольствие, которые она могла получить только через нейтральные страны. Благодаря этому получался заколдованный круг – союзники через торговые конторы нейтральных стран облегчали себе ведение тайной разведки в глубоком тылу противника, помогая вместе с тем перенесению Германией голода в результате их блокады.

Невзирая на все принимаемые меры, результаты тайной разведки в военное время были весьма ограниченны. Это общее мнение как наших союзников, так и противников; вот почему личная тайная разведка является на войне подсобным средством, главным же ее орудием является совокупность[6] личной и документальной тайных разведок – допрос пленных и изучение найденных у них, а также у убитых и раненых, а равно захваченных в виде военной добычи материалов как официального, так и личного характера. Таким образом, допрос пленных является переходной ступенью к чисто документальной разведке, т. е. к получению секретных документов противника.

Для опроса пленных нужны прежде всего переводчики, знающие их язык, затем различного рода пособия в виде квартирного расписания войск с указанием фамилий начальствующих лиц, описания форм обмундирования для того, чтобы создать у спрашиваемого впечатление, что мы все уже знаем и нет потому смысла ему что-либо скрывать.

Если у нас было достаточное количество офицеров, знающих немецкий язык, зато совершенно не было лиц, знакомых с венгерским языком. Ввиду этого вскоре после аннексии Боснии и Герцеговины я решил организовать при штабе Варшавского военного округа курсы венгерского языка для офицеров Варшавского гарнизона, поручив ведение занятий словаку Гурбану Ваянскому, сносно владеющему русским языком. Курсы были двухлетние, и занятия на них велись лишь зимой, ранней же весной производились слушателям экзамены. Главное внимание на курсах было обращено на ведение разговора на этом совершенно неизвестном русскому человеку языке. Успешно окончившие курсы могли ехать за свой счет в отпуск в Венгрию, лучшие же по баллам слушатели получали на это премию по 300 рублей.

Главное, однако, затруднение при ведении занятий на курсах встретилось в полном отсутствии у нас в России не только учебников на русском[7] языке, но даже и словарей. Обращение за помощью к нашей Академии наук делу не помогло. Пришлось и учебник, и словарь составлять Гурбану Ваянскому и мне. Таким образом, честь издания первого в России венгерского учебника и словаря принадлежит штабу Варшавского военного округа.

Таким нелегким путем, без специальных отпусков средств от казны был создан у нас отдел в сто приблизительно офицеров-переводчиков венгерского языка, который явился единственным источником, из коего черпали своих переводчиков сначала формировавшиеся в Варшавском военном округе 4-я и 5-я армии, а затем и остальные армии Юго-Западного фронта, действовавшие против Австро-Венгрии.

В Германии вопрос о переводчиках был разрешен иначе. Там это дело – изучение языка – предоставлялось инициативе каждого офицера. Выдержав экзамен, он получал заграничную командировку, а, кроме того, добавочное жалованье за знание соответствующего языка.

Ведение допроса пленных, особенно офицеров, требует известного навыка и знания психологии человека, попавшего в столь тяжелое положение. Откровенность показаний зависит в значительной степени и от учета основных черт национального характера, поэтому мерами устрашения здесь делу не поможешь. Более ценных пленных должны допрашивать высшие чины разведывательного отделения.

Особенный интерес при опросе пленных представляют имеющиеся у них документы и знаки отличия, скрытно ими носимые и указывающие на принадлежность их к известной части. Это важно не только для проверки показаний допрашиваемых, но и для документального установления войсковой части, не существовавшей в мирное время. На основании подобных неоспоримых данных, а равно и данных документальной разведки, составляются подробные боевые расписания войсковых частей противника, находящихся на фронте, с целью дальнейшего неукоснительного наблюдения за ними, что будет иметь особенное значение при ведении войны противником по внутренним операционным линиям, т. е. при переброске войсковых его масс с одного фронта на другой, как то имело место у немцев в Великую войну. В 1916 г. помощник английского военного агента майор Тернхилль вручил мне в штабе Северного фронта в Пскове составленную таким образом книгу с указанием не только всех войсковых частей германской армии, но и против какого союзнического фронта они находятся.

На основании показаний массы австро-венгерских пленных, взятых после нашей первой галицийской победы 1914 г., штабом Юго-Западного фронта был подробно разработан вопрос о расположении против него частей противника, чем были внесены весьма существенные коррективы к имевшимся у нас документальным данным о плане развертывания австро-венгерских войск в первоначальный период войны.

Особенный интерес представляют материалы, взятые у пленных, убитых и раненых офицеров высших чинов и офицеров Генерального штаба. По утверждению наших противников, подобными материалами было установлено ими наше наступление в Силезию в ноябре 1914 г., переброска сибирских корпусов на европейский театр войны и пр.

Из вышеизложенного видно, что умело веденный допрос пленных, особенно взятых на широком фронте, является одним из надежнейших средств тайной разведки, так как показания одних пленных перекрестной и очной ставкой могут быть проверены показаниями других пленных, а главное – подтверждены захваченными материалами, т. е. средствами уже документальной разведки. Существенный, однако, недостаток этого средства разведки заключается в том, что оно не дает возможности заблаговременно проникнуть в намерения противника. Это, впрочем, можно отчасти достигнуть умелым опросом пленных и перебежчиков, особенно перед намечающимися противником операциями большого размера.

Полковник Николаи в своей книге «Тайные силы» приводит два таких случая показаний – француза и англичанина перед большим сражением 1918 г.: «Таким образом, незадолго до общего сражения взятый в плен француз выдал весь план наступления в таких подробностях и с такой точностью, что ему не поверили. То же самое сделал английский сержант весной 1918 г., дав настолько обширные и для своего положения невероятные показания, что они остались под сомнением, и только впоследствии была установлена их достоверность» (с. 126).

А. Керсновский, описывая эрзинджанскую операцию 1916 г., имевшую целью отобрать у нас Эрзерум и Трапезунд, говорит, что «благодаря счастливой случайности нам удалось заблаговременно узнать этот план через перебежавшего к нам майора турецкого Генерального штаба, черкеса по происхождению, оскорбленного несправедливым к нему отношением германо-турок и отомстившего сообщением всех их (турок) планов» («История Русской армии», ч. IV, с. 863).

Как сказано было выше, опрос пленных является переходной ступенью от личной тайной разведки к документальной.

Документальная тайная разведка

А. В мирное время. Назначение документальной разведки. Использование секретных документов противника. Перечень главнейших документов, приобретенных нами до Великой войны. Определение достоверности секретных документов противника. Фиктивные документы. Гелиотропический фиктивный документ Главного управления Генерального штаба. Фиктивные документы Киевского военного округа. Проект использования фиктивных документов для введения в заблуждение противника. Журнал «Военное дело за границей» как заслуживающий подражания способ использования строевых офицеров для целей разведки. Болтливость наших и немецких газет во время войны.

Назначение документальной тайной разведки – получение секретных документов, касающихся вообще ведения войны, но в первую голову тех материалов, которые подвели бы базу, притом достоверную, под разработку противником планов ведения войны. Таким образом, личная тайная разведка во всем ее объеме проверяется данными документальной разведки, материалы же последней должны согласоваться со сведениями личной разведки или же служить основанием для постановки ей дополнительных задач. Только подобной перекрестной проверкой и может быть установлен действительный план развертывания вооруженных сил противника в исходном для первоначальных боевых действий положении.

Как правило, агенты-резиденты шпионской сети не принимают в целях их безопасности участия в документальной разведке, служа в крайнем случае лишь первоначальным посредником между владельцем секретного документа и руководителем тайной разведки.

Передача документа не должна совершаться на территории того государства, которого он касается. Если в крайности и может быть сделано это исключение для военного агента, то обязательно передача должна быть произведена через посредников.

Если нарушение правил конспирации недопустимо в сношениях с агентами личной разведки, то тем более это является преступлением в отношении агента, работающего по документальной разведке. Посылка письма «до востребования» с вложением в него еще русских денег погубила такого ценного для нас агента, как полковника Редля.

Получаемые документальной разведкой материалы, написанные от руки или на машинке, разного рода наставления, брошюры, уставы, книги, чертежи, планы и пр. очень редко представляются в безвозвратное пользование, а в большинстве случаев подлежат быстрому возвращению. Копировать столь драгоценный материал можно только при помощи фотоаппарата.

Очень часто в моем распоряжении документы бывали всего лишь сутки и не было случая, чтобы они своевременно не были на месте. Особенное затруднение представляет фотографирование переплетенных книг. Первоначально их разброшюровывают по отдельным страницам и кладут последние между двумя толстыми зеркальными стеклами одну пару страниц возле другой. Сначала фотографируется одна сторона, а затем другая. Сфотографированную этим способом книгу очень нелегко отличить от оригинала, но переплетение ее в ту же обложку требует большого искусства. Немало затруднений представляет фотографирование планов и чертежей в несколько цветов, так как синий цвет на фотографии почти не выходит. Желтый фильтр – синий цвет выходит как черный.

Можно себе представить, сколько предосторожностей надобно соблюсти, чтобы получить и доставить обратно в срок столь драгоценный материал, а главное – сфотографировать его в условиях едва ли не фабричного производства.

Для тех материалов, которые не могут быть в отсутствии даже и столь малый, как сутки, срок, как, например, интересная текущая переписка секретного характера, их приходится фотографировать самому агенту, приобретая для этого бросающееся в глаза большое количество фотографических пластинок не в том, конечно, городе, где проживает этот агент.

Путем документальной разведки штабом Варшавского военного округа было приобретено после Русско-японской войны из Германии такое обилие секретных документов, что, кажется, не было вопроса, какой бы секретности и важности он ни был, чтобы при помощи документов нельзя было бы всесторонне его осветить. Исключением являлось лишь развертывание германской армии в районе ее сосредоточения на нашей границе и постановка первоначальных целей войны, что, как и у наших, впрочем, противников, покоилось на широко обоснованных теоретических данных, впоследствии подтвержденных самой войной. Это, впрочем, не относится к австро-венгерской армии, о развертывании которой имелись документальные данные, хотя несколько и устарелые.

Обилие секретных документов и желание предупредить покупку их дубликатов заставило меня издать типографским путем в очень ограниченном количестве экземпляров список этих документов, разосланный соответствующим военным округам и военным агентам. Так как есть серьезное основание думать, что список этот при занятии немцами Варшавы попал в их руки, то, приведя на память некоторые из документов этого списка, я не разглашу служебных тайн.

Наиболее важной из этих документов я считаю «Справочную книгу германского офицера Генерального штаба» («Handbuch des Generalstabsoffziers») как по обилию сведений о мирной и военной организациях и тактике войск не только германской армии, но и их союзников, так и по обилию справок, сведенных в удобные таблицы. Особенно подробно был разработан вопрос об эксплуатации железных дорог в военное время, явившейся базой для действий германских армий по внутренним операционным линиям в течение Великой войны.

Не меньшее значение имел для нас план мобилизации германской армии – Mobilmachunsplan des deutschen Heeres – для документального обоснования наших расчетов о мобилизации и военной организации германской армии.

Для уразумения основ германской стратегии служило изданное 1 января 1910 г. наставление под заглавием «Германские основные принципы высшего командования войсками» (Grundzuge der hoheren Trupplufuhrung), являющееся как бы полевым уставом для крупных войсковых соединений, начиная с корпуса. Этой книгой император Вильгельм снабдил представлявшихся ему 1 января 1910 г. корпусных командиров. Впоследствии ею были снабжены и нижестоящие начальники до командиров бригад включительно. Книга эта представляла такой для нас интерес, что издание ее пришлось повторить.

Для суждения о германской артиллерии служили справочные книги по германской, особенно тяжелой, артиллерии, с подробными чертежами и описаниями состоявших в Германии на вооружении орудий, снарядов, трубок, лафетов и пр.

Далее следовали указания по охране границы и железных дорог в районе корпусов 20, 17, 2, 5, 6, планы приведения в оборонительное состояние (Armierungplan) некоторых пограничных с нами крепостей, серия подробных отчетов о маневрах, полевых поездках, военных и крепостных играх офицеров Генерального штаба, планы перевозок некоторых войсковых частей, ряд наставлений по железобетону, для эксплуатации в военное время железных дорог и пр., и пр.

Все эти ценнейшие материалы, в большинстве своем изданные типографским путем на русском языке, послужили главным основанием для издания Главным управлением Генерального штаба капитального труда «Вооруженные силы Германии».

Несравнимо беднее были результаты документальной разведки штаба Варшавского военного округа по Австро-Венгрии, и ограничивались они лишь несколькими инструкциями по охране границы и пр. Зато несравнимо богаче были плоды глубокой тайной разведки ее Главным управлением Генерального штаба, венцом чего надлежит считать имевшиеся у нас планы перевозок по сосредоточению австро-венгерской армии.

Пожалуй, едва ли не самое большое затруднение в документальной разведке представляет определение достоверности полученных документов, дабы не попасть в ловушку. Если легко установить подлинность напечатанной в типографии книги, то далеко не то бывает с той массой документов, которые получаются руководителем тайной разведки, при этом нередко по артиллерийской, инженерной, авиационной и другим специальностям. Если и раньше трудно было справляться с этим делом руководителю тайной разведки, то теперь, когда техника идет гигантскими шагами вперед, разобраться в новинках воздухоплавательного, радиотелеграфного, химического, бактериологического характера подстать только всеобъемлющему уму, опирающемуся на соответствующих помощников-специалистов. Установить достоверность полученного документа даже с чисто стратегической точки зрения под силу человеку, имеющему большую в том практику, ибо никакие теории здесь делу не помогут.

Для иллюстрации можно привести приобретение Главным управлением Генерального штаба документа якобы огромной важности за подписью императора Вильгельма, касающегося развертывания немецких армий в случае войны. Документ этот был прислан в штабы округов на русском языке. Меня он убедил в своей ложности тем, что развертывание германских армий производилось не в Восточной Пруссии, вполне к тому оборудованной в железнодорожном и шоссейном отношениях, не говоря уже о снабжении, а в Познанской провинции, этим условиям не удовлетворяющей. При этом развертывании немцы почти без боя отдавали нам завислянскую часть Пруссии, когда одна только угроза ей со стороны 2-й армии генерала Самсонова заставила немецких беженцев очутиться в Берлине. Это обстоятельство принудило немцев оттянуть корпуса со своего западного фронта и тем самым парализовать свои там успехи. В этом духе составлен был мною доклад начальнику штаба Варшавского военного округа генералу Клюеву.

Впоследствии я узнал, что такого же взгляда держался и начальник разведывательного отделения штаба Виленского военного округа полковник Ефимов.

Вскоре после этого я имел доклад обер-квартирмейстеру Главного управления Генерального штаба полковнику Миллеру, только что вступившему в эту должность. Оказалось, что и он держится такого же мнения об этом документе, который у них слыл под кличкой «гелиотропического», ибо так были в нем названы гелиографические станции. Как могла быть допущена такая ошибка в документе, прошедшем предварительно много инстанции, трудно сказать. Мало того, полковник Миллер сказал мне, что нажим пера в росчерке императора Вильгельма сделан так, что при обычном подписании его сделать нельзя, а потому эту подпись он считает сфабрикованной. Благодарение Богу, это никоим образом не отразилось на наших стратегических расчетах, и мы лишь даром заплатили за него 35 тыс. рублей.

Далеко не так легко была ликвидирована история с фиктивными документами в штабе Киевского военного округа. Как сказано было выше, в этом округе разведка велась и штабом округа, и командующим войсками его при посредстве своего адъютанта. Результаты разведки заключались в регулярных сообщениях государю императору, а в копиях штабам округов о результатах австро-венгерских совещаний под председательством якобы эрцгерцога Фердинанда с участием начальника Генерального штаба Конрада фон Гоцендорфа и других высших чинов австро-венгерской администрации. Сообщения эти получались якобы от секретаря этих совещаний офицера-славянина, владевшего при том безукоризненно русским языком, а потому писавшего эти сообщения сразу же на русском языке. Как я не уговаривал дать мне в сфотографированном виде хотя бы частичку протокола подобного совещания, этого мне не удалось получить.

Протоколы эти носили фельетонный характер, были занимательны, но не заключали в себе объективных данных и цифр, которые можно было бы проверить. В то время как насущным вопросом нашей тайной разведки в период натянутых отношений с Австро-Венгрией являлось неустанное наблюдение за увеличением штатов приграничных войсковых частей, что по закону могло быть сделано распоряжением одного даже военного министра путем призыва двухгодичных контингентов эрзацрезервистов, т. е. годичного избытка призванных в войска молодых людей, в этих сообщениях были или общие, не поддающиеся проверке фразы, или цифры в виде каких-то туманных процентов. Начальнику штаба Варшавского военного округа генералу Клюеву эти сообщения Киевского военного округа нравились, я же соблюдал в отношении их в лучшем случае недоброжелательный нейтралитет.

Как-то были сообщены нам из того же источника фамилии поляков-сепаратистов, которые поднимут у нас в Замостском районе восстание в случае объявления нам войны Австро-Венгрией. По проверке оказалось, что это были действительно повстанцы 1863 г., мирно покоящиеся на кладбище в районе города Замостья.

По-видимому, из того же источника были получены еще задолго до Великой войны в период очень натянутых дипломатических отношений с Австро-Венгрией тревожные сведения о якобы принятых ею мерах охраны железных дорог и границы, что вынудило сделать то же и Киевский военный округ, о чем он и поставил нас в известность. Начальник штаба Варшавского военного округа генерал Клюев, прочитав мне в присутствии начальника военных сообщений округа генерала Дернова эту телеграмму, спросил мое мнение – нужно ли то же сделать и Варшавскому военному округу. Я ответил, что хотя обстановка и очень угрожающая, все же я думаю, что делать этого не следует, ибо выставить охрану легко, а снять ее будет затруднительно. Я сознавал, какую брал на себя ответственность, но впоследствии был удовлетворен сознанием верности оценки очень сложной обстановки.

Даже и после этого в Киевском военном округе все в области тайной разведки шло по-старому вплоть до Великой войны. Лишь полковник Носков, командированный ко мне в Седлец с письмом генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта генерала Пустовойтенко с просьбой снабдить «по-братски» его разведывательное отделение материалами по Австро-Венгрии и Германии, ибо «у него ничего нет», сообщил мне, что вся эта история, тянувшаяся несколько лет, была провокационного характера, и этим провокатором было лицо русского происхождения, проживавшее в окрестностях города Киева. И в данном случае мы отделались сравнительно легко, понапрасну потратив деньги, создав преувеличенную славу в глазах государя императора будущему главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу Иванову.

Исходя из трудности оценки достоверности иностранных секретных документов, я всегда снабжал переводы их на русский язык своей оценкой, указывая, в каком виде получен документ, т. е. в рукописном, литографированном или печатанном в типографии, и степень достоверности его, что, естественно, может определить лишь лицо, работающее с доставившим этот документ агентом.

Я неоднократно предлагал моему начальству такой план введения в заблуждение наших противников, дабы сбить их окончательно с толку. Произвести военную игру в нашем большом Генеральном штабе, взяв за основание ложные стратегические исходные данные, а затем широко торговать этими документами, выдавая их за материалы нашего действительного развертывания армий в случае войны. Если торговля этими фиктивными документами будет вестись всеми заинтересованными военными округами, то в большом Генеральном штабе противника почти что невозможно будет отличить в массе приобретаемых документов подлинные от фиктивных.

Этот остроумный способ применялся до Великой войны начальником разведывательного отделения штаба Виленского военного округа полковником Ефимовым, который продажей немцам фиктивных документов увеличивал почти в два раза отпускавшиеся ему на год суммы на ведение тайной разведки.

Я сравнительно редко прибегал в мирное время к работе с фиктивными документами, но считаю, что в военное время, когда работа более чем на половину ведется двойными шпионами, торговля фиктивными документами является единственным почти средством заслужить доверие противника и постараться вместе с тем ввести его в заблуждение.

К области документальной тайной разведки должно быть также отнесено самое широкое использование прессы противников, особенно печатных органов, выходящих в небольших пограничных городах, всегда склонных больше заниматься мелочами местной жизни, чем общеполитическими вопросами.

Разведывательным отделением штаба Варшавского военного округа выписывалась масса газет как столичных, так главным образом провинциальных на немецком и польском языках, не говоря уже о военных журналах и книгах. Весь этот материал распределялся между знающими немецкий язык строевыми офицерами округа, которые в свободное от службы время делали выдержки из них на русском языке по заранее установленной программе сбора сведений военно-политического характера о наших противниках. Эти данные классифицировались и затем помещались в издававшемся штабом Варшавского военного округа журнале «Военное дело за границей», начавшем выходить вскоре после Русско-японской войны. Этот бескорыстный труд сотни строевых офицеров изредка вознаграждался письменным изъявлением им благодарности окружным генерал-квартирмейстером.

Изданием этого журнала преследовалась цель знакомства широкой массы офицеров с военными новинками наших противников, особенно когда там печатались в переводе разного рода тактические пособия и пр. Были полки, как например лейб-гвардии Волынский, выписывавшие этот журнал в каждую даже роту.

Если сравнительно легко было использовать для целей тайной разведки болтливость газет в мирное время, то не так уж трудно было делать это и во время войны. Большинство из нас не придавало значения печатавшимся в наших газетах в 1904–1905 гг. телеграммам, отправлявшимся из России на Дальний Восток, вроде таких: «Перевалив через Урал, шлем и так далее», далее следовали указания частей войск и фамилии офицеров.

Не лучше поступали в Великую войну и немцы, помещая в газетах «Списки потерь» на войне и точное указание не только сформированной в военное время войсковой части, но и фронта, где был убит офицер. Ценными оказались и объявления офицеров, особенно из сформированной в военное время части, извещающих о своем вступлении в брак и пр. Все эти сведения вместе с найденными у убитых, раненых и взятых в плен материалами являлись ценным источником для установления организации вооруженных сил противника в военное время.

В. Радиотелеграфная разведка. Достоинства и недостатки личной и документальной тайных разведок и допроса пленных. Радиотелеграфная разведка – новое могучее средство быстрого распознавания оперативных намерений противника. Организация радиотелеграфной разведки в Австро-Венгрии во время Великой войны на русском и итальянском фронтах. Причины легкости расшифровки австрийцами русских радиограмм. Наши попытки расшифровывать неприятельские радиограммы на сухопутном и морском фронтах. Радиотелеграфная разведка в Англии. Отличие радиотелеграфной разведки от других видов тайной разведки. Понятие о шифрах и кодах.

Вышеупомянутые главные виды тайной разведки – личная и документальная – страдают одним существенным недостатком – запозданием получения их результатов; опрос пленных, хотя и в такой же степени страдает этим недочетом, но зато касается сравнительно небольшого участка неприятельского фронта, откуда взяты пленные. Все же пленные или, как у нас называют, «язык» были и в Великую войну, да надо полагать, останутся и на будущее время самым надежным средством тайной разведки, позволяющим документально констатировать факт нахождения данной войсковой части противника, но не позволяет предвидеть его намерений. Последнему, самому главному требованию тайной разведки, может удовлетворить лишь радиотелеграфная разведка, которая в смысле достоверности, обширности фронта и возможности проникать в намерения противника является непревзойденным до сих пор средством тайной разведки. Это обстоятельство благодаря умению австро-венгров расшифровывать наши оперативные радиограммы начиная с 19 сентября 1914 г., а германцы это делали, по-видимому, с самого начала войны, превратило ведение ими Великой войны в игру с заблаговременно открытыми картами в то время, как мы все время вели ее вслепую. Более подробно я говорю об этом в своей статье «Радиотелеграфная разведка» в «Вестнике военных знаний» в № 1, 2, 1931 г. Здесь же я приведу лишь краткое резюме ее.

Еще с 1908 г. военно-морская радиотелеграфная станция Австро-Венгрии стала перехватывать иностранные радиограммы и пытаться их расшифровывать. Итало-турецкая война 1911–1912 гг. и Балканская война 1912–1913 гг. дали им еще большую в этом отношении практику, и перед Великой войной «расшифровка сербских телеграмм не представляла уже никаких затруднений» для австрийцев, говорит генерал Ронге в своем труде «Военный и промышленный шпионаж».

Так как русский шифр был разгадан австрийцами лишь 19 сентября, т. е. уже после разгрома нами 1, 2, 3 и 4-й армий, то первое наше сражение с ними велось, таким образом, обеими сторонами почти вслепую, т. е. ориентировка о противнике покоилась главным образом на результатах войсковой, т. е. открытой разведки. Все же последующие после 19 сентября 1914 г. сражения на австрийском фронте, а на германском, по-видимому, с самого начала войны, велись противниками со знанием наперед наших намерений. Только в этом «предвидении» (?) и надлежит искать причину успеха наших противников, невзирая на геройство наших войск.

Генерал Ронге говорит, что расшифрованная австрийцами наша радиограмма от 25 сентября 1914 г. выяснила отход нашей авангардной 9-й армии, преследовавшей разбитых австрийцев за реку Вислу в виду предстоящего маневра. Радиограмма от 28 сентября окончательно установила район, куда она перебрасывалась – за реку Вислу ниже реки Сана, а последующие затем до 4 октября включительно радиограммы выяснили районы перебросок не только 9-й, но 4, 5, 1,2-й армий, т. е. районы перебросок не только Юго-Западного, но и армий Северо-Западного фронта.

Таких невиданных доселе в военной истории результатов в смысле распознания оперативных замыслов противника, как в отношении скорости донесений, так и их достоверности, не давал еще ни один способ разведки.

В конце октября 1914 г., говорит генерал Ронге, благодаря расшифровке русских радиограмм «схема расположения русских войск по дням до дивизии включительно мало могла чем отличаться от той, что имелась в Ставке Верховного главнокомандующего или в штабе главнокомандующего Юго-Западным фронтом в Холме».

13 ноября 1914 г. австрийцами была перехвачена радиограмма с диспозицией для начинавшегося 14 ноября наступления русских армий в глубь Германии. Это ценнейшее как по содержанию, так и по своевременности сведение о могучем кулаке победоносных русских армий уже после полудня 13 ноября лежало на столе германского и австро-венгерского оперативных отделений Ставки. Мудро использовали немцы это сведение, задумав взять в клещи это наступление 9-й германской армией со стороны Торна и Познани и 4-й австро-венгерской – из-за Вислы со стороны Кракова. Это едва не привело к капитуляции наших 2-й и 5-й армий под Лодзью, и благодаря подобным же расшифрованным радиограммам нам не удалось захватить в плен попавшие под Лодзью в мешок германские дивизии.

Таких примеров немало приведено в книге генерала Ронге, причем красной нитью проходит, что в те периоды, когда отказывалось действовать лучшее средство австро-венгерской разведки расшифровка наших радиограмм, как, например, в конце Лодзинской операции, когда переменен был нами шифр, у них создается «катастрофическое настроение», ибо тогда они ставились в одинаковое со своим противником положение в смысле ведения боя.

Чтобы судить об интенсивности работы подслушивающих радиостанций, достаточно, со слов генерала Ронге, указать, что с 19 сентября 1914 г. по начало 1915 г. ими были разгаданы шестнадцать наших шифров, суточная же продуктивность работы по расшифровке достигала семидесяти радиограмм, как то имело место 4 июня 1916 г.

К марту 1916 г. работа по подслушиванию у австрийцев была организована следующим образом. Подслушивающие станции образовали шесть групп: Барановичи, Ковель, Берестечко, Броды, Бржежаны и Коломые, причем каждой группе был приписан определенный участок нашей позиции. В эти же группы включены были и так называемые измерительные радиотелеграфные станции (МеззШюпеп) для определения путем звуковых засечек с нескольких пунктов неприятельских радиотелеграфных станций.

Не менее успешно было организовано австрийцами подслушивание и на итальянском фронте, где каждую итальянскую радиостанцию подслушивали две-три австрийские, на радиоизмерительных же станциях лежала обязанность ежедневно проверять расположение порученных их наблюдению радиотелеграфных станций противника. Дело подслушивания австрийцами на итальянском фронте отчасти облегчалось наличием приобретенных ими двух итальянских шифров «Caifrario rosso» и «Cifrario tascabile».

Продуктивность работы подслушивающих австрийских радиостанций была огромная.

В целях подтверждения блестящей работы австрийских радиостанций генерал Ронге приводит из «Corriere della Sera» от 19 августа 1919 г. следующее мнение следственной комиссии о битве при Корфрейте. «Достаточно будет указать на чрезвычайно высокую степень развития службы подслушивания, которая дополнялась достойной удивления дешифровальной службой, благодаря которым удавалось, между прочим, во время отступления находить наши радиостанции и расшифровывать наши радиограммы для определения направления нашего отступления. Захваченные после перемирия в качестве добычи материалы доказали, что противник расшифровал почти все наши шифры, включая самые секретные и самые трудные».

В заключение генерал Ронге не без заслуженной гордости говорит, что как на русском, так и на итальянском фронтах служба подслушивания была верным помощником своего главнокомандования в деле распознания оперативных замыслов своего противника, для чего она умело пользовалась всякой его оплошностью, главнейшие из которых необходимо привести, дабы избежать повторения подобных ошибок в будущем.

До 14 сентября 1914 г. русские радиограммы передавались не сплошь в зашифрованном виде, почему путем сопоставления зашифрованной и не зашифрованной частей радиограммы являлась возможность догадаться о смысле первой части ее, что могло облегчить разыскание шифра. Распоряжение же Ставки от 14 сентября 1914 г. о передаче радиограмм в сплошь зашифрованном виде можно считать запоздалым, ибо 19 сентября русский шифр был уже разгадан.

Во второй половине октября 1914 г. одна из русских радиостанций не получила нового шифра и продолжала работать старым. Сопоставление одной и той же радиограммы, зашифрованной старым и новым шифром, облегчало разгадывание последнего.

То же имело место в момент введения нами 17 июня 1916 г. нового, очень сложного шифра с 300 шифровальными группами, что настолько затрудняло пользование им. Но некоторые штабы продолжали работать старым шифром, а это значительно облегчало разгадку нового шифра, особенно если принять во внимание, что расположенный в районе 8-й армии гвардейский отряд позволил себе даже скрытой радиограммой сообщить цифровой ключ к этому шифру. 23 ноября 1917 г. итальянцами было отдано распоряжение по радио, чтобы каждая радиостанция сообщила центральной радиостанции свое местонахождение, а равно и штаба, к коему она приписана, если она расположена не в одном с ним пункте, что, по словам генерала Ронге, дало австрийцам возможность быстро и точно установить распределение всех войсковых частей, а равно и артиллерии среднего и тяжелого калибров.

Из вышеизложенного видно, что новое средство связи – радиография – принесло нам больше вреда, чем пользы, донельзя облегчив противникам проникновение в наши оперативные планы. Не имей мы радиотелеграфии, наши действия были бы несравнимо более успешными, доказательством чему могут служить разгром австрийцев в августе-сентябре 1914 г. и успех 1-й армии генерала Ренненкампфа в августе того же года в Восточной Пруссии. Эти успешные наши действия совпали по времени с тем периодом, когда австрийцы не умели еще расшифровывать наши радиограммы, а у немцев дело это только еще налаживалось. Отсутствие у нас радиотелеграфии могло иметь последствием тактические неудачи, что несравнимо слабее отразилось бы на общем ходе кампании, чем систематическое проникновение в сокровенные наши стратегические планы.

У нас дело расшифровки неприятельских радиограмм на сухопутном фронте было организовано неудовлетворительно, а потому это новое могучее средство тайной разведки совершенно не играло роли в деле осведомления об оперативных замыслах наших противников. Нельзя сказать, что не было сделано попыток в этом отношении. В конце 1915 г. на Северном фронте перехватывались неприятельские шифрованные радиограммы, которые отправлялись затем в Петроград в специальное бюро Главного управления Генерального штаба, в работе коего принимали участие и наши союзники, у которых, как мы это увидим ниже, дело это было поставлено, по крайней мере во флоте, очень хорошо. Ощутительных однако результатов работа этого бюро нам не дала.

Несравнимо лучше и шире было поставлено дело расшифровки неприятельских радиограмм в нашем флоте, что явствует из помещенной в морском журнале «La Revue maritime» от ноября 1932 г., страницы 597–626 статьи старшего лейтенанта Стеблин-Каменского «La guerre de mines dans Мег Noire» («Минная война в Черном море»), выдержки из коей приводятся ниже.

Расшифровка немецких морских радиограмм ведет начало, говорит старший лейтенант Стеблин-Каменский, со времени извлечения нашими водолазами секретных документов, в том числе и радиотелеграфных шифров, с погибшего осенью 1914 г. вблизи Оденхольмского маяка в Балтийском море немецкого крейсера «Магдебург». В 1914 же году по просьбе англичан были командированы для связи с ними капитан I ранга Кедров и капитан II ранга Смирнов, так как у англичан в то время была мысль проникнуть с частью своего флота в Балтийское море. Этим офицерам было поручено передать англичанам и этот морской шифр, который они лично вручили первому лорду адмиралтейства (морскому министру) Уинстону Черчиллю в присутствии первого морского лорда (начальника Морского Генерального штаба) принца Людвига Баттенбергского и начальника штаба контрадмирала Оливера. С этого времени расшифровка немецких морских радиограмм была поставлена рациональным образом, причем мы работали в полной связи с англичанами. Для этого и в Балтийском море, и в Севастополе были построены специальные подслушивающие станции. Следует заметить, что турки во флоте пользовались тем же германским шифром. По словам старшего лейтенанта Стеблин-Каменского, несколько раз немцы и турки меняли свой шифр, не трогая его системы, и всякий раз мы его разгадывали.

Благодаря расшифровке немецких радиограмм в Балтийском море мы были точно осведомлены о составе неприятельских сил и даже часе форсирования Рижского залива.

Не менее поразительны были результаты расшифровки и в Черном море. Так одна из расшифрованных неприятельских радиограмм извещала ночью, что на заре, т. е. через несколько часов, две турецкие моторные канонерки, идя из Бургаса в Константинополь, подойдут к европейскому мысу Карабурну. В восемь часов утра бывший в море крейсер «Память Меркурия» сообщил: «Потопил две турецких канонерки».

Так как турки продолжали делать все оперативные распоряжения по радиотелеграфу, то этим же путем мы узнали о гибели на наших минах немецких лодок у Босфора и Варны.

В сентябре 1916 г. турки протралили проход вдоль азиатского побережья для большого транспорта, долженствовавшего идти с грузом угля из Зунгудалка, которому об этом пути туда и было сообщено по радио. Немедленно же наши миноносцы забросали минами протраленный канал, а из последовавшей неприятельской радиограммы мы узнали, что транспорт этот затонул на нашей мине.

В декабре 1916 г. штаб нашего Черноморского флота получил сведение, что при отступлении нашей армии из Констанцы левый фланг ее обстреливался немецкой канонеркой. В тот же день нами был расшифрован приказ этой подводной лодке вернуться в Константинополь, используя для этого только что протраленный канал. Немедленно же из Севастополя вышли миноносцы для постановки мин в протраленном канале, а через 48 часов из расшифрованной радиограммы стало известно, что эта немецкая подводная лодка затонула на поставленных минах. Это была последняя немецкая подводная лодка, выходившая в Черное море.

В Англии к расшифровке перехватываемых немецких радиограмм, на основании заметки французского морского журнала 1928 г. «La Revue maritine», приступил по просьбе первого лорда адмиралтейства профессор Альфред Уинг сейчас же после объявления войны. Работа эта и даже самый факт существования ее держались в большом секрете, и вся дешифровальная служба известна под названием работы «Комнаты № 40». К концу войны ею занимались около пятидесяти человек, причем в сутки перехватывалось до 2 тыс. радиограмм.

Работа «Комнаты № 40» была настолько успешна, что о точном часе прибытия и о направлении немецких сил в сражении при Доггер Банке англичане знали еще накануне его благодаря отдававшимся немецким судам распоряжениям по радиотелеграфу. Вообще начиная с декабря 1914 г. немецкий флот не делал передвижений, которые не были бы известны англичанам из отдаваемых немцами по радио распоряжений. Таким образом и Ютландское сражение далеко не было неожиданным для англичан, их ввела в заблуждение лишь перемена главнокомандующим немецким флотом накануне этого сражения позывного своего адмиральского корабля «Д. К.» с позывным порта Вильгельмсгафен «U. W.». Это обстоятельство заставило англичан думать, что адмиральский корабль был на базе. Недоразумение это было однако рассеяно подробным рапортом командира крейсера «Саутчомптон».

Столь блестящих результатов англичане достигли благодаря нахождению в их руках нескольких экземпляров шифров, вероятно, с потонувших германских судов, что дало возможность изучить самую систему немецкого шифрования, которая была очень проста, почему редко к тому же практиковавшаяся перемена ключей к шифру не могла охранить его от следующих английских криптографов.

Лишь в 1916 г. немцы стали замечать, что в течение 24 часов всякую немецкую радиограмму могла расшифровать любая немецкая станция, даже не имея дешифранта. Только тогда введен был новый шифр, не имевший прежних недостатков, ключ к коему менялся каждый день.

Таким образом, Великая война выдвинула наряду с такими боевыми техническими средствами, как авиация и химическое оружие, на видное место радиотелеграфию не только как могучее средство связи, особенно во флоте, но и как средство разведки, равного коему до сих пор история еще не знала. Как средство разведки радиотелеграфия является связующим звеном между войсковой и тайной разведками. Обладая почти той же степенью достоверности сообщаемых ею сведений, как и войсковая разведка, радиотелеграфия дает вместе с тем возможность проникать в тайные оперативные замыслы противника путем чтения его распоряжений, т. е. является уже отделом тайной разведки, так называемой документальной разведки, обслуживаемой обыкновенно шпионами. Последнюю она, однако, превосходит как невероятной быстротой доставки донесений, так и в смысле размеров информируемого ею района, особенно если радиограмма исходит из крупного штаба.

Так как главное затруднение при пользовании этим средством является дешифровка неприятельских радиограмм в большинстве случаев без шифра, то все старания руководителя тайной разведки должны быть направлены на приобретение их какой угодно ценой, с одной стороны, и на привлечение ученых-специалистов к этому трудному, но чрезвычайно важному делу, с другой стороны, как то сделали Англия и Германия в Великую войну, обратившись к сотрудничеству даже профессоров.

В заключение необходимо хотя бы вкратце дать понятие о шифрах. Большой знаток раскола, известный писатель П. И. Мельников (Печерский) в своем романе «В лесах» приводит употреблявшийся в XVII в. и даже ранее простейший шифр, служивший раньше и для наших дипломатических сношений, так называемую «тарабарскую грамоту», который затем был в употреблении наравне с другими у наших раскольников. Пишутся согласные буквы алфавита в таком порядке:

б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н,

щ, ш, ч, ц, х, ф, т, с, р, п

Для зашифровки употребляют вместо ц букву д, вместо х букву ж и обратно, оставляя на своих местах все гласные буквы (см. ч. III, с. 17). Само собой разумеется, такой шифр легко поддается расшифровке.

Немцами в их «Справочной книжке» для офицеров Генерального штаба приведен образец шифра, тоже не отличающийся замысловатостью, но зато чрезвычайно простой в обращении. Входной фразой к нему должна служить условная фраза, например «Wacht am Rhein». Под этой, написанной в одну строку, фразой делается сетка из 12 вертикальных столбцов по числу букв этой фразы, в которые и вписывается в нескольких горизонтальных строках по 12 букв открытый текст донесения. После этого начинают брать буквы, следуя алфавиту, т. е. второй ряд, соответствующий первой букве алфавита, а далее шестой, соответствующий ей же, затем третий, соответствующий букве с, и так далее. Выбранные буквы разбивают в группы по пяти, отделяя их тире.

У нас одно время тоже употреблялся этот шифр в разведывательном отделении, но ввиду его простоты было решено потом зашифрованный один раз текст накладывать второй раз на ту же сетку. Все это, впрочем, не настолько усложняло шифр, чтобы затруднить его разгадку. Повторяю, достоинство этого шифра заключалось в его простоте, ибо надобно было знать только входную фразу. Вскоре шифр этот был нами оставлен.

Можно до бесконечности варьировать с зашифрованными фразами, накладывая их, например, на определенного размера геометрические фигуры, спирали и пр.

Современные шифры более сложны, и входные числа к ним меняются ежедневно.

Говоря о шифрах, нельзя не упомянуть о секретных кодах, в которых общеупотребительные слова и фразы обозначаются условными сочетаниями букв и цифр. Коды представляют собой большие уже книги, в переплет коих вкладываются свинцовые пластины, дабы утяжелением книг насколько возможно затруднить их похищение, морским же кодам дать возможность поскорее потонуть, дабы столь секретный документ не попал в руки врага.

Печатание таких кодов должно быть обставлено большими предосторожностями, и стоит оно от сотен тысяч до миллионов рублей. Набор кодов и корректура их обыкновенно делится между несколькими особо доверенными лицами, дабы они не могли охватить всей картины. При печатании принимаются все меры, чтобы не было напечатано лишних экземпляров, для чего кроме счетчика в машине бумага для печатания отпускается тоже счетом. Отправка шифров по местам производится тоже при посредстве особо доверенных лиц.

Чтобы сохранить тайну шифра, необходимо точно указать срок вступления его в действие, после чего старый шифр ни под каким видом не может уже более употребляться. В случае пропажи шифра, о чем должно быть немедленно же донесено, вступает в действие также одновременно запасный шифр.

Невзирая, однако, на все принимаемые меры по охране шифров, техника расшифровки, с одной стороны, и попытки агентурным путем приобрести их – с другой, творят свое упорное дело разгадывания шифров. Без такого дешифровального бюро в настоящее время немыслимо ни одно правильно организованное разведывательное отделение.

Г. Обработка материалов тайной разведки. Составление за противника плана войны и, как результат этого, разработка планов перевозок войск противника в районы их сосредоточения. Основания для этого – сборники о вооруженных силах противников и военно-статистические обзоры их территории с подробным описанием дорог, укрепленных пунктов, баз и пр. Изготовление планов неприятельских крепостей вообще и крепости Перемышль в частности. Пособия для пользования войск в мирное и военное время.

Добытые и проверенные данные тайной разведки должны стать базой для издания сборников о вооруженных силах наших противников и военно-статистического описания приграничной с ними территории. Особенное внимание уделяется при этом описанию укрепленных пунктов. Для нужд действующих против них войск должны быть составлены подробные их описания, иллюстрированные планами и чертежами. Перед Великой войной это было по свидетельству даже наших противников блестяще сделано Главным управлением Генерального штаба и соответствующими штабами военных округов. Особенно полно и хорошо были обследованы и описаны германские крепости и укрепления. Мне хочется несколько подробнее остановиться на изготовлении плана крепости Перемышль на основании неудачного и в достаточной уже степени выцветшего фотографического снимка со специальной карты этой крепости в масштабе 1: 25 000.

Я сознавал необходимость издания этого плана, но руки опускались перед техническими трудностями. Через служившего в Главном управлении Генерального штаба полковника Скалона, впоследствии, говорят, застрелившегося из-за нежелания как эксперта подписать Брест-Литовский мир, я попросил это сделать Главное военно-топографическое управление, но получил отрицательный ответ. Я тогда же сказал полковнику Скалону: «А мы все-таки сделаем этот план», – что и имело место на самом деле.

Я обратился тогда к директору отлично оборудованного в техническом отношении частного заведения графических искусств в Варшаве Б. Л. Вержбицкому. Так как самым главным недостатком сфотографированных частей плана являлась непараллельность всех его сторон и бледность отпечатка, то немало времени потребовалось, чтобы путем последовательного фотографирования добиться параллельности двух сторон и вручную усилить контуры. После этого была построена на основании цифровых указаний на плане географическая сетка, в четырехугольники коей и наклеивались куски сфотографированного плана. Таким образом, ошибки не могли выходить за пределы этих четырехугольников. Уменьшенная фотография с этого сделанного из лоскутков плана свела почти на нет зазоры между разрезанными кусками, которые все же пришлось исправлять тоже вручную.

Таким-то тяжелым, кропотливым трудом военных топографов штаба Варшавского военного округа был получен оригинал плана крепости Перемышль, с уменьшенной копии коего и были потом напечатаны 3000 экземпляров в несколько при том красок. О трудности этой кропотливой работы я могу судить по произведенной мною корректуре, когда все время приходилось рассматривать оригинал через лупу. На эту работу понадобился почти год времени. При осаде этой крепости это был единственный ее план, спасший жизнь не одной тысяче людей.

Что касается Краковской крепости, то мне не удалось издать ее точный план. Пришлось ограничиться фотографическими снимками со специальных планов ее в масштабе 1: 25 000, подняв на них красками укрепления. Наличие клише давало возможность всегда напечатать с них требуемое количество копий.

Планы германских крепостей были изготовлены с немецких оригиналов, а потому и были так точны, по свидетельству генерала фон Франсуа.

Все эти перечисленные материалы должны служить основанием для разработки за противника первоначального плана войны и для постановки первых ее задач. Все это должно согласоваться с подготовкой района сосредоточения армий противника в дорожном, артиллерийском, военно-инженерном, воздухоплавательном, интендантском и военно-санитарном отношениях. Затем составляются планы перевозок армий в районы сосредоточения – исходные пункты для начала боевых действий. Постановкой задач сосредоточенным армиям и заканчивается роль тайной разведки мирного времени.

Указанными выше работами занимался у нас особый отдел так называемых отчетных работ, т. е. плана войны, выполняемых в остальных своих частях мобилизационными отделениями штабов военных округов. Если эти тяжелые работы делались мобилизационным отделением совместно с заведующим передвижением войск, оперировавшими с совершенно определенными своими данными, то можно себе представить, насколько все это затруднялось для разведывательных отделений неточностью, а иногда и полным незнанием этих данных в отношении противника.

Отчетные работы представляют, однако, интерес для высших начальствующих лиц, а не для войск. Для их же пользования были изданы штабом Варшавского округа особые схемы пограничной местности Германии и Австро-Венгрии с указанием в первые дни мобилизации расположенных там полевых войск и формирований военного времени. Такими схемами были снабжены все эскадроны и разъезды особой важности, которые были готовы к выступлению через два часа после объявления мобилизации.

Для ознакомления войск с организацией и тактикой наших противников мною были изданы подробные квартирные расписания германской и австро-венгерской армий с указанием начальствующих лиц до командиров батальонов включительно, форм обмундирования, отличительных цветов и пр., что послужило потом хорошим пособием при опросе пленных; ряд пособий для ведения тактических занятий нашими противниками с войсками, серия картин, иллюстрирующих тактические упражнения войск, и пр. Значительную роль в деле ознакомления войск с армиями наших противников играл и выше упоминавшийся журнал «Военное дело за границей».

Д. Заключение. Выше подробно рассмотрены виды тайных разведок: личная и документальная со связующим их звеном войсковой и радиотелеграфной разведками. Каждый из этих видов имеет свои плюсы и свои минусы, но они должны работать независимо и параллельно, взаимно друг друга дополняя и контролируя. Где неблагоприятно складывается обстановка для одной, может выручить другая, всегда преследуя одну цель – проникновение в планы противника. Работа тайной разведки есть та же война, но в мирное только время и другими средствами, где изворотливость ума, сила воли и мужество играют первенствующую роль. Слишком многим рискует человек, отдавшийся работе по тайной разведке, чтобы можно было объяснить все его деяния лишь простой алчностью к деньгам. Есть немало среди них людей идейных, и является еще большим вопросом, где нужно больше мужества, сражаясь бок о бок со своими товарищами, или же, будучи всегда предоставленным самому себе, не имея возможности ни с кем поделиться сокровенными своими мыслями, ежеминутно ожидать в лучшем случае лишения свободы, если не виселицы. Во всяком случае, пожертвовавший жизнью за благо своего отечества шпион должен быть рассматриваем, как и погибший на поле брани солдат.

Если столь высоки требования к рядовому шпиону, то насколько они должны быть повышены в отношении руководителя тайной разведки. При распространении в настоящее время войны на все области проявления человеческого ума и деятельности это должен быть всеобъемлющий ум, чтобы быть «с веком наравне». Кроме того, он должен обладать особым аналитическим умом, дабы в мелочах улавливать общую картину, т. е. обладать некоторым даром прозрения. Он должен быть вполне застрахован от разного рода увлечений, свойственных его возрасту, быть своего рода аскетом, находя выход своей энергии в азарте работы по тайной разведке. Но самое главное – он при огромном хладнокровии должен быть абсолютно честным человеком, так как он является бесконтрольным расходчиком отпускаемых на тайную разведку средств. В самом деле, ни один серьезный тайный агент никогда не даст расписки в получении денег, являющейся самой сильной против него уликой в руках руководителя тайной разведкой.

Со мной был такой случай. Агент, доставивший нам огромное количество ценнейших документов, требовал за них около 17 тыс. рублей, которыми я должен был быть снабжен, идучи на свидание с ним за границей. Так как эта сумма составляла около одной трети годового бюджета на тайную разведку, то я спросил свое начальство, одобрит ли оно мне этот кредит. На самом же деле, если бы агент потребовал в десять раз большую сумму, то и она была бы далеко не чрезмерной. Хотя я просил себе полномочий распоряжаться этой суммой, все же надеялся кое-что выторговать, но никоим образом не в ущерб добрым отношениям с агентом, что я ставил превыше всего. На самом деле мне удалось сговориться с агентом на сумме в 12 тыс. рублей, т. е. сэкономить 5 тыс. рублей. Конечно, мое начальство было этим довольно и назначило мне в награду 300 рублей, чем я также очень был доволен.

Этот случай я привожу также и для того, чтобы рассеять легенды, повторяемые даже иностранными специалистами по тайной разведке, о том, что мы якобы платили своим агентам гроши, держа их в руках уплатой первой суммы денег и угрозой их выдать.

Суммы, расходовавшиеся на тайную разведку, назывались у нас «суммами на известное его императорскому величеству употребление». Расход их контролировался генерал-квартирмейстером как непосредственным начальником руководителя тайной разведки, т. е. начальника разведывательного отделения, высшей же для них обоих инстанцией был начальник штаба округа.

Это абсолютное доверие начальников по отношению к руководителю тайной разведки я нередко характеризовал своему генерал-квартирмейстеру такими фразами: «Если Вам,

Ваше превосходительство, даже во сне приснится, что Ваш начальник разведывательного отделения нечистоплотен в денежном отношении, то Вы, проснувшись, его смените, так как контролировать его нет возможности».

В таком живом деле, как тайная разведка, отношения наверху к своему начальству и внизу со своими агентами должны быть проникнуты доверием к слову, а не покоиться на бюрократической основе.

Выше мною чаще всего приводились примеры из практики тайной разведки мирного, а не военного времени. Причина тому – слабая работа ее в период войны. Если нашу тайную разведку мирного времени на основании утверждений наших противников можно считать хорошо поставленной, то это нельзя сказать про тайную разведку военного времени. Главное тому объяснение – недооценка на верхах этого могучего средства в руках командования. В самом деле, с началом Великой войны весь персонал разведывательного отделения Главного управления Генерального штаба с генералом Монкевицем во главе уходит даже не в Ставку Верховного главнокомандующего, чему надлежало бы быть, а в высшие[8] штабы, предоставив молодым и совершенно неопытным их заместителям расхлебывать не ими плохо заваренную кашу. Между тем на Главном управлении Генерального штаба лежала чрезвычайно ответственная работа по ведению через военных агентов нейтральных стран тайной разведки в глубоком тылу наших противников.

Для того чтобы знать как велось это дело, достаточно привести помещенную в копенгагенской газете «Berlingske Tidende» от 10 января 1939 г. рецензию о вышедшей книге норвежского полицеймейстера Joh Sohr «Шпионы и бомбы», в коей говорится об одной сотруднице нашего военного агента в Копенгагене полковника Потоцкого во время Великой войны. Она была кафешантанной танцовщицей, в дни молодости много путешествовала и познакомилась с полковником Потоцким, предложившим ей быть шпионкой в Германии. Для виду она согласилась, но фактически жила в Норвегии, где и читала газеты, делала из них вырезки, записывала их шифрами и два раза в месяц приезжала якобы из Германии с докладом, получая за каждый приезд по 500 крон. Вся эта история длилась в течение нескольких месяцев.

В самой Ставке Верховного главнокомандующего настолько не придают значения делу тайной разведки, что даже не формируют особого разведывательного отделения для общего руководства этим нелегким делом в армиях и для постановки очередных задач Главному управлению Генерального штаба. Этим же обстоятельством надлежит объяснить и полное игнорирование Ставкой радиотелеграфной разведки, когда дело это хорошо было поставлено в подчиненном ей флоте, откуда и можно было бы пересадить его в сухопутную армию.

В результате этого небрежения всю Великую войну мы вели вслепую, и наша тайная разведка являлась плохим помощником в деле осведомления о противнике оперативной части штабов. Блестящий таким образом опыт тайной разведки мирного времени был сведен почти на нет во время Великой войны только благодаря низведению ее опять на роль пасынка, как то было до Русско-японской войны, и полному игнорированию опытных ее работников, которых Ставка расценивала как рядовых офицеров Генерального штаба, не используя их специальных познаний и опыта. За все это небрежение в таком важном и ответственном деле, как тайная разведка, мы заплатили потом сотнями тысяч жизней, миллионами денег и даже существованием самого государства.

Контрразведка

I. Понятие о контрразведке как о борьбе с военным шпионством в отличие от обывательской на нее точки зрения. Возможность успешности этой борьбы.

Выше были разобраны виды так называемой активной тайной разведки: политической, военной и морской, экономической, научной и технической. Борьба с этими видами тайной разведки или шпионажем вообще носит название контрразведки или пассивной тайной разведки. Обыватель обыкновенно смешивает эти виды тайной разведки, сплошь и рядом называя контрразведкой и активную тайную разведку, что, по существу, было бы так же правильно как атаку или наступление называть обороной.

Невзирая на высокие требования, предъявляемые к шпиону в смысле ума, находчивости, самообладания и знания основ конспирации, все же борьба с ним в большинстве случаев оканчивается успехом, ибо мы имеем здесь дело с психологией человека и его недостатками, а не с машиной. В редкие сравнительно минуты и шпион может выйти из рамок строго-настрого ему дозволенного и попасть в расставленные умелой рукой контрразведки силки. Нигде может быть не находят столь частого себе применения, как в борьбе со шпионами, две русские пословицы: «Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить» и «На всякую Маруху бывает проруха».

Работа контрразведки всегда сопряжена с риском, а иногда и с легкой наживой денег и настолько захватывает человека, что, став на этот путь, он в большинстве случаев с него не сходит. Удачи при этом лишь повышают степень риска шпиона, почему даже опытный шпион перестает слушать голоса предосторожности в погоне за новой наживой. Я работал в течение четырех почти лет с одним очень ценным для нас шпионом, который показывал прямо-таки кинематографическую ловкость в смысле добывания секретных документов, и окончил, однако, он свою карьеру преданием его суду за предложение фотографических снимков с уже использованных нами секретных документов одному из союзников наших противников, которые давно уже были связаны между собой конвенцией об обмене сведениями по тайной разведке и контрразведке. Между тем я взял с него слово, что использованные фотографические пластинки будут им уничтожены, заработанные им очень значительные суммы денег будут помещены не под закладные домов в своем государстве, а в одном из наших банков. Над этой моей осторожностью и над снабжением его мною нашим заграничным паспортом на вымышленное, конечно, имя он только посмеивался, разражаясь нелестной аттестацией своих начальников-офицеров, которые, по его словам, настолько были недальновидны, что им и в голову не могла прийти чудовищная мысль о занятии им шпионством. Могу лишь сказать, что и мне в голову не могла прийти мысль, что такой опытный, как он, шпион мог сам себя ввести в пасть врагу.

Другой не менее разительный пример имел место с австрийской службы полковником Редлем, который сам стоял раньше у дела тайной разведки. Ускользнув в Вене от наблюдения филеров после получения им на почте денег в письме «до востребования», полковник Редль поехал на автомобиле в гостиницу. Филеры, следившие за ним, не могли его сопровождать из-за отсутствия на стоянке свободного автомобиля. Дождавшись возвращения на свою стоянку вернувшегося из гостиницы автомобиля, они обыскали его, и нашли футляр от перочинного ножика. Немедленно же они помчались на автомобиле в гостиницу, где филер, знавший в лицо полковника Редля, спросил, не его ли этот футляр, который найден в автомобиле. Смутившись, полковник Редль признал его за свой, чем и положил начало следствию по обвинению его в государственной измене.

Хотя активная тайная разведка делится на четыре вида: политическую, военную и морскую, экономическую, научную и техническую, ниже будут рассматриваться лишь приемы работы военной и морской контрразведок, где наиболее полно видна сущность этой работы вообще. Что касается остальных видов контрразведки и вообще всей контрразведки в самом широком смысле слова, то она найдет себе помощь как в различного рода запретительных мерах правительства в виде бюро печати и пр., так и в цензурных учреждениях, главное назначение коих особенно в военное время будет заключаться в охране интересов государства в целях его обороны.

II. Историческая справка об организации у нас контрразведки до создания Главного управления Генерального штаба и перед Великой войной. «Положение о контрразведовательных отделениях», утвержденное в июле 1911 г. Закон о шпионстве 5 июля 1912 г. Организация контрразведки в Великую войну и в Добровольческую кампанию. Выгоды и недостатки соединения в одном лице руководства тайной разведкой и борьбой с ней, т. е. контрразведкой. Шпион в Ставке – Михаил Лемке. Оценка постановки контрразведки в мирное время и во время Великой войны.

До Русско-японской войны контрразведка находилась всецело в руках политического сыска (жандармов), являясь его подсобным делом. Этим и объясняется то обстоятельство, что борьба с неприятельскими шпионами велась бессистемно, шпионские процессы являлись редкостью. Предел этому кладется созданием у нас Главного управления Генерального штаба, когда контрразведка всецело ему подчиняется и на нее возлагается «обнаружение, обследование, разработка и ликвидация шпионских дел» на всей территории государства, причем органы общей и жандармской полиции не руководят уже этим делом, а лишь оказывают содействие военной контрразведке до ликвидации по ее указаниям шпионских дел включительно.

Подробно разработанное Главным управлением Генерального штаба и штабами военных округов и рассмотренное на съезде старших адъютантов разведывательных отделений пяти западно-европейских военных округов «Положение о контрразведывательных отделениях» утверждается военным министром 8 июля 1911 г.

Согласно этому положению, вся территория Российской империи делится на десять контрразведывательных округов, причем район Казанского военного округа причисляется к Московскому военному округу, а Омского – к Иркутскому военному округу. Кроме того, для ведения контрразведки в самом Петрограде создается 2-е Петроградское городское контрразведывательное отделение. Начальники контрразведывательных отделений подчиняются начальникам разведывательных отделений соответствующих военных округов, а через их штабы – Главному управлению Генерального штаба, в коем, кроме того, было учреждено особое центральное регистрационное делопроизводство, в котором сосредотачивались сведения о всех осужденных за шпионство лицах, а равно и к нему прикосновенных.

Начальниками контрразведывательных отделений назначались знакомые с политическим сыском жандармские офицеры. Расходы на содержание контрразведывательных отделений видны из прилагаемой таблицы.

Следует хотя бы несколько слов сказать о графах таблицы – наем и содержание конспиративных квартир и секретные расходы. Конспиративные квартиры служат для свидания с особо важными секретными сотрудниками внутреннего наблюдения – сексотами по терминологии большевиков за подозреваемым в военном шпионстве лицом. Обыкновенно на этих квартирах проживают бесплатно наиболее доверенные чины контрразведывательного отделения, лучше всего из числа семейных, причем одна из комнат и предназначается для секретных свиданий. Эти чины контрразведывательных отделений, находясь в соседних комнатах, всегда могут оказать содействие в случае необходимости. Нечего и говорить, что жизнь этих чинов контрразведки ничем не должна бросаться в глаза окружающим, дабы насколько возможно дольше сохранить в тайне действительное назначение конспиративной квартиры. В этих же видах должно быть несколько конспиративных квартир. Что касается свиданий с более мелкими сотрудниками, то таковые происходят чаще всего в парках.

По графе – секретные расходы оплачиваются: содержание, награды и прочее секретных сотрудников, филеров и пр. Эта графа – 246 000 рублей составляет около двух третей расходов на контрразведку во всем государстве – 364 200 рублей, или 36 000 фунтов стерлингов – сумма далеко не чрезмерная для государства, раскинувшегося на одной шестой части земного шара.

Наиболее крупное ассигнование – 59 400 рублей было на Петербургское городское контрразведывательное отделение, коему работы в главном административном центре страны с министерствами, законодательными палатами и обилием иностранных миссий было по горло. Затем шли в порядке размеров ассигнований Варшавское и Киевское контрразведывательные отделения по 41 700 рублей, Хабаровское – 36 000 рублей, Виленское – 33 900 рублей и так далее, что объяснялось важностью противника (Германия, Австро-Венгрия, Япония и пр.), за тайными агентами коих им приходилось следить.

Суммы на контрразведку ассигновывались из кредита «на известное Его Императорскому Величеству употребление», а потому и суммы на тайную разведку не подлежали государственному контролю, а исключительно лишь контролю своего военного начальства в лице окружного генерал-квартирмейстера и начальника штаба округа.

Так как на тайную разведку Варшавского и Киевского военных округов отпускалось по 55 000 рублей в год каждому, то кредит их на контрразведку – 41700 рублей – составлял лишь третью четверть суммы на тайную разведку. Если эту пропорцию применить вообще к кредитам на тайную разведку, т. е. общий кредит на контрразведку увеличить на одну четверть, что составит 90 000 рублей, весь кредит на тайную разведку составит 364 200 + 90 000=454 200 рублей, т. е. менее полумиллиона рублей, а не те десятки миллионов рублей, о которых говорят иностранные военные специалисты этого дела. Таким образом, общий расход на активную и пассивную тайные разведки составит 364 200 + 454 200 = 818 400 рублей, т. е. менее миллиона рублей для такого государства, как Россия.

Согласно приведенного выше «Положения о контрразведывательных отделениях», главное руководство всей контрразведкой лежало на Главном управлении Генерального штаба, а на местах – на штабах военных округов. Последние вполне оправдали и возлагавшиеся на них задачи, и отпускавшиеся им суммы. Особенного много было шпионских дел в Варшавском военном округе, что объясняется вдававшимся положением его в территории Германии и Австро-Венгрии.

Эти судебные шпионские процессы, на коих я всегда выступал в качестве эксперта, скоро выяснили отсталость нашего шпионского законодательства от далеко опередившей его шпионской практики в смысле определения сущности шпионства. Насколько это было возможно, я старался на экспертизе исправить этот пробел, подробно излагая в общей ее части современное понятие о шпионстве. После ряда судебных процессов мне пришла в голову мысль переработать закон о шпионстве, представив проект его в Главное управление Генерального штаба. При содействии помощника военного прокурора Варшавского военно-окружного суда подполковника Резанова проект этот был составлен, а затем и проведен в наших законодательных палатах, и 5 июля 1912 г. высочайше утвержден.

Этот новый закон предоставлял, между прочим, право министру внутренних дел воспрещать на определенный срок сообщение в печати сведений, касающихся внешней безопасности России или вооруженных сил ее, или сооружений, предназначенных для военной обороны страны. 28 января 1914 г. министр внутренних дел воспретил на один год опубликование в печати подробных сведений.

12 июля 1914 г., т. е. перед самой уже Великой войной, был тем же порядком опубликован второй, значительно дополненный перечень не подлежащих оглашению в печати сведений, выдержки из коего приводятся ниже.

1. «Об устройстве, составе и численности всякого рода воинских частей и учреждений военного и морского ведомств, а равно о местах расположения, о передвижении сих частей и учреждений и об изменениях в их устройстве, составе и численности.

2. О вооружении, снаряжении, обмундировании, довольствии, санитарном состоянии, боевых качествах и всякого рода техническом оборудовании армии и флота или их отдельных частей, а равно и о всех предполагаемых и вводимых изменениях по сим предметам.

3. О современном состоянии, вооружении, снаряжении, снабжении всякого рода запасами и значении для военного времени крепостей, укреплений, опорных пунктов (баз) и военных портов, а также о проектировании и сооружении новых, о расширении или упразднении существующих, о численности и составе их гарнизонов.

4. О местах расположения и о передвижении отрядов и учреждений добровольной санитарной помощи.

5. О производстве всякого рода работ в крепостях, укреплениях, опорных пунктах (базах), военных портах, на судах флота и по подготовке позиций, а также на заводах по изготовлению заказов военного и морского ведомств для надобностей военного времени.

6. Сведения, указывающие на подготовку к мобилизации».

Из этого перечня виден объем тех сведений об обороне государства, которые призвана была оберегать контрразведка. В настоящее время, когда война затрагивает буквально все области человеческого ума и распространяется на всю территорию воюющих государств, перечень не подлежащих опубликованию сведений будет несравнимо обширнее, будет при этом затрагивать интересы гражданского населения страны, несущего в тылу немалые тяготы во имя защиты своей Родины.

Таким образом, передача дела контрразведки в руки военного ведомства, ассигнование на ведение ее значительных денежных средств и проведение нового закона о шпионстве значительно облегчили у нас борьбу с иностранными шпионами. Благодаря привлечению к этому нелегкому делу опытных в политическом сыске жандармских офицеров контрразведка значительно скорее встала на ноги, чем не имевшая у себя поначалу опытных руководителей тайная разведка. К началу Великой войны мы имели кадры опытных контрразведчиков, которыми и поделились с формировавшимися с объявлением мобилизации штабами армий. Ряд блестящих дел по контрразведке вплоть до осуждения нескольких офицеров армий наших противников включительно, признание последними заслуг нашей контрразведки – все это говорит о блестящем состоянии ее в мирное время.

К сожалению, это нельзя сказать про контрразведку военного времени. Она, как и тайная разведка, была оставлена Главным управлением Генерального штаба на произвол судьбы. В особенно тяжелом положении оказались вновь сформированные штабы тыловых военных округов на театре военных действий.

Ставка Верховного главнокомандующего обращала на контрразведку столько же внимания, сколько и на тайную разведку, т. е. предоставила им обеим работать по их собственному усмотрению, без общего руководства. Между тем война изъяла контрразведывательные отделения штабов армий и военных округов на театре военных действий из подчинения Главного управления Генерального штаба, предоставив наблюдение за их работой штабам фронтов и отдельных армий. Лишь в начале 1915 г. Ставка спохватилась, и 15 февраля этого года генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем в циркулярном письме на имя генерал-квартирмейстеров фронтов рисует печальную картину работы контрразведки армий и военных округов на театре военных действий в таких выражениях: «По-видимому, основы “Положения о контрразведывательных отделениях” ими не соблюдаются и многие из таковых отделений как сформированные с объявлением мобилизации или даже после ее, как о том доходят сведения, вовсе этих Положений не имеют».

Только 6 июня 1915 г. Верховный главнокомандующий утвердил новое «Наставление по контрразведке в военное время». Таким образом, почти весь первый год войны контрразведкой никто из высших военных органов не интересовался совсем, и потому она велась бессистемно, чтобы не сказать, спустя рукава.

Статья 1-я вышеназванного «Наставления» говорит, что «общая цель контрразведки заключается в обнаружении, обследовании, разработке и ликвидации в кратчайший срок <…> всякого рода шпионских организаций и агентов, тайно собирающих сведения о наших вооруженных силах и вообще всякого рода сведения военного характера, дабы воспрепятствовать этим организациям и агентам действовать нам во вред».

В статье 33-й «Наставления» говорится, что «контрразведка, всеми мерами стремясь к достижению общей цели, указанной в статье 1-й, <…> в частности должна:

а) ограждать войска, штабы, управления и заведения, обслуживающие армию, от проникновения в них агентов противника;

б) освещать по получении особых указаний генерал-квартирмейстера личный состав штабов, управлений, учреждений и заведений;

е) заблаговременно обнаруживать подготовляющиеся забастовки на заводах и фабриках, изготовляющих необходимые для армии и флота предметы и материалы».

Согласно статье 4-й «Наставления», контрразведывательное отделение Главного управления Генерального штаба, являясь в отношении контрразведки высшим регистрационным органом и отчетным учреждением для театра военных действий и всего государства, выполняет также, по указанию начальника Генерального штаба, особые поручения внутри империи и за границей.

Остальные девяносто статей «Наставления» мало чем отличаются от «Положения о контрразведывательных отделениях» мирного времени и касаются техники и регистрации работы. Главный недостаток этого «Наставления» – отсутствие органа для руководства всей контрразведкой вообще и на театре военных действий в частности, ибо Ставка этим делом совсем не занималась; Главное же управление Генерального штаба являлось лишь регистрационным и отчетным учреждением, а не руководящей инстанцией.

Насколько контрразведка во время Великой войны была в загоне видно хотя бы из того, что контрразведывательное отделение для охраны самой Ставки, а впоследствии и государя императора было сформировано лишь после принятия его величеством на себя верховного командования. Это обстоятельство, конечно, было учтено врагами императорской России, несомненно имевшими там свои уши. В изданной Михаилом Лемке в 1920 г. в Петрограде книге-дневнике «250 дней в царской Ставке (25 сентября 1915 г. – 2 июля 1916 г.)» автор ее, штабс-капитан запаса, переводчик в Ставке совершенно откровенно говорит о том, как он использовал доверчивость и халатность чинов Ставки до генерала Алексеева включительно, чтобы похищать секретные военные документы. Он копировал их почти что на глазах у всех и ежедневно в казенных пакетах отправлял их в Петроград с фельдъегерями.

На 216-й странице своей книги Михаил Лемке пишет: «Как я и думал, к Носкову (Генерального штаба полковнику, служившему в Ставке) приходил фельдъегерь спросить, знает ли он, что от меня ежедневно идут толстые пакеты на фельдъегерский корпус… Было отвечено утвердительно». Невзирая на подобное предупреждение, Михаил Лемке ни на йоту не изменяет своего поведения вплоть до откомандирования его из Ставки 7 июня 1916 г.

Из вышесказанного видно, насколько планомерно и продуктивно работала контрразведка в мирное время, настолько преступно беззаботно относились к ней на войне высшие чины армии до начальника штаба Верховного главнокомандующего включительно.

Образцом отрицательной постановки контрразведки является ее работа в Добровольческой армии. Причиной тому было нежелание использовать опыт сведущих лиц императорского режима в лице хотя бы уцелевших чинов жандармского корпуса, т. е. введение и в это специальное дело узкой партийности. Это обстоятельство в связи с отсутствием каких-либо инструкций по контрразведке и ставило борьбу с неприятельскими шпионами в безнадежное положение. Между тем в гражданской войне контрразведке должно быть отведено более даже важное место, чем в войне с внешним противником благодаря легкости проникновения шпионов. Только этим обстоятельством и можно объяснить наличие в рядах белых армий таких изменников, как Монкевиц, Добровольский, Достовалов, Скоблин и др., «имена же их Ты, Господи, веси».

Неразборчивость в делах привлечения лиц для занятия контрразведкой привела к целому ряду своевольных их деяний, дискредитировавших самую идею Белого движения. В конечном результате эта трагичность положения заставила штаб Добровольческой армии приняться за упорядочение этого важного дела, начав с разработки «Положения о контрразведке». Для рассмотрения проекта была создана комиссия из военных и гражданских лиц под председательством управлявшего военным отделом (военным министерством) генерала Вязмитинова. В нее был приглашен и я, хотя начиная со 2 января 1918 г. мне не находилось в Добровольческой армии места по партийным, конечно, соображениям. Открыв заседание комиссии, генерал Вязмитинов передал председательствование в ней мне. Комиссия эта рассмотрела проект Положения о контрразведке, который и представила затем на утверждение главнокомандующему генералу Деникину.

Положение о контрразведке мало улучшило ведение ее в Добровольческой армии, так как ее верхам не удалось побороть разъедавшую партийность и привлечь к работе сведущих в этом деле лиц.

Особенностью постановки у нас контрразведки в отличие от иностранцев является передача ее в руки всецело военного ведомства, коему и надлежит самому оберегать себя от тайных врагов, а не доверять это дело государственной важности не заинтересованному в нем другому ведомству, такому как Министерство внутренних дел. Богатая по своим результатам работа нашей контрразведки после Русско-японской войны лишь подтверждает это мудрое решение. В самом деле, активная тайная разведка настолько изощряет ум ее руководителей в смысле постановки и выполнения ею целей, что применение этого опыта к родственной ей пассивной тайной разведке является вполне целесообразным. По этой же причине у нас, как правило, начальник контрразведывательного отделения подчинялся не генерал-квартирмейстеру, а начальнику разведывательного отделения. Это вызывалось не только желанием разгрузить первого от очень сложной и требующей кропотливой вдумчивости работы по контрразведке, но тем обстоятельством, что новое и живое дело контрразведки скорее по плечу молодому офицеру, чем занимающемуся разработкой главным образом оперативных вопросов генералу.

Прежде чем перейти к более подробному описанию технической стороны контрразведки, я остановлюсь на работе испытанного шпиона в нашей Ставке Михаила Лемке, базируясь на его же книге «250 дней в царской Ставке». Это послужит, кроме того, и ответом на высказанное одним из моих слушателей желание, чтобы я более подробно осветил приемы шпионской работы.

Штабс-капитан запаса Лемке попадает в Ставку благодаря своему очень давнему знакомству с еще 1891 г. с генерал-квартирмейстером при Верховном главнокомандующем генералом Пустовойтенко в доме его жены. Это обстоятельство создает непонятную между ними откровенность, доходящую даже до того, что он ставит Михаила Лемке в известность о веденной за ним «жандармской слежке». Мало того, генерал Пустовойтенко заставляет смотреть на него, Михаила Лемке, и генерала Алексеева как на жертву «жандармского» произвола.

В Ставку Михаил Лемке попадает 25 сентября 1915 г. в качестве переводчика. Его сначала привлекают к работе по делам печати, а затем с декабря и к дежурству по секретной аппаратной, где в открытую по аппарату Юза передавались секретные оперативные и другие распоряжения фронтов, Военного министерства и др. Это свое положение в связи с неограниченным к нему доверием генералов Алексеева и особенно Пустовойтенко Михаил Лемке использовал очень мудро.

«Материалами для меня, говорит он в главе «О дневнике», служили прежде всего бесчисленные документы, проходившие через или около меня, чаще же (и в очень большом числе) попадавшиеся мне под без устали искавшую их руку. Все они тщательно копировались, когда на месте, в управлении же (генерал-квартирмейстера), когда дома, когда в театре, в ресторане, на дежурстве, в аппаратной секретного телеграфа (больше всего) и так далее. Вторым источником были ежедневные беседы с самыми различными по своему положению людьми, хорошо знавшими то, что ставилось предметом умышленно направлявшегося мной разговора, причем я видел и знал – знаю и теперь, – что говорившие со мною никогда и не подозревали, с какой целью я затрагивал ту или другую тему… Вполне понимая ясно такого своего рода неслужебные занятия, я в самом же начале основательно пригляделся к мерам наблюдения за каждым из нас и когда понял, что и в Ставке все делалось по-русски спустя рукава и только формально, стал смелее, чем достигнул возможного максимума в выполнении своей цели, увеличивая, конечно, степень риска и тяжесть грозившей мне кары» (с. 15–18).

Для характеристики этого халатного отношения Ставки к хранению секретов Лемке приводит следующее обстоятельство. «Эти карты (весьма секретные, с расположением войск фронтов) могут видеть все офицеры нашего управления (генерал-квартирмейстера) и никакой особенной тайной они не ограждаются» (с. 38).

Если сопоставить это утверждение Лемке с тем, что он говорит в своем «Дневнике» от 16 января 1916 г., как это видно из прилагаемой выписки, то будет понятно, какую богатую жатву он собрал, базируясь на безграничном к нему доверии генералов Алексеева и Пустовойтенко, с одной стороны, и на преступной небрежности чинов Ставки в деле охраны порученных им секретов – с другой.

На странице 466 своей книги Лемке говорит: «В 1 час 15 мин. идут в Собрание завтракать. Тогда во всем управлении (генерал-квартирмейстера) не остается ни одного офицера, кроме дежурного по аппаратной внизу, который и не обязан караулить что бы то ни было. В это время можно сделать, что хочешь со всем, что не заперто, да и запирается все довольно примитивно».

Сведения, копировавшиеся Михаилом Лемке, касались и организации нашей армии в самом широком смысле слова, т. е. не только ее устройство, но и пополнение, вооружение, снаряжение, питание и пр., и оперативные задания и выполнение их в виде секретных отчетов об операциях, указаний для ведения и подготовки их и секретных дипломатических сношений, и пр., и пр., что и видно из ряда приводимых ниже выдержек из его «Дневника»:

А) По организации армии:

1) 1 декабря 1915 г. будет призвано под ружье 400 тыс., 1 января 1916 г. – 600 тыс., 1 февраля 1916 г. – 700 тыс. (13 октября 1915 г., с. 152).

2) Документ (телеграмма генерала Рузского от 29 октября 1915 г. о количестве пулеметов (6–8) на полк) очень важный потому, что, бесспорно, устанавливает количество наших полков на Северном фронте (105 полков). (29 октября 1915 г., с. 192).

3) Телеграмма помощника военного министра генерала Беляева с указанием, что ежемесячная выработка ружейных патронов достигает 105–110 млн, а ежемесячная производительность Тульского завода около 400 пулеметов (29 октября 1915 г., с. 192–193).

4) Указание фамилий командующих тринадцати наших армий, их начальников штабов, генерал-квартирмейстеров (17 декабря 1915 г., с. 295). Изменения в этом списке к 4 апреля 1916 г. приведены на странице 71 «Дневника».

5) «Только половина корпусов Северного фронта имеет у себя мортирные дивизионы, а на Юго-Западном фронте 70 процентов их» (23 января 1916 г., с. 478).

Б) По оперативной части:

6) «15 сентября отсюда была отправлена в Калугу особая комиссия для осмотра и отвода помещений под Ставку» (27 сентября 1915 г., с. 40).

7) «Командующий 5-й армией Павел Адамович Плеве полез 18-го на немцев под Двинском» (19 октября 1915 г., с. 160).

8) «Ох, удастся ли наш план теперешнего наступления на Юго-Западном фронте, немцы все узнали заранее и везде, по-видимому, приготовились. Долго собирались, внезапность исчезла».

«Иванов (главнокомандующий Юго-Западным фронтом) донес, 17-го начинается атака 7-й армии; поддерживать будет 11-я армия».

Далее идет замечание самого Михаила Лемке, рисующее убожество его стратегических познаний:

«Задача пустячная: “разбить живую силу противника и стремиться отбросить его на Север”… совсем как на дивизионных тактических задачах в офицерских собраниях мирного времени» (17 декабря 1915 г., с. 296).

9) На странице 474 приводится расположение штабов двенадцати наших армий на всем западноевропейском фронте.

10) «Секретные указания командующего 7-й армией командирам корпусов по управлению в бою», по опыту Буковинской операции с 16 по 26 декабря 1915 г. (7 января 1916 г, с. 347–349).

11) «14–20 мая шли очень усиленные переговоры шифрованными телеграммами с итальянцами, французами и англичанами относительно просьбы первых, чтобы мы немедленно начали наступление на Юго-Западном фронте для оттяжки австрийцев, особенно сильно наседавших на итальянцев. Решено было начать наступление 22 мая» (с. 831).

12) «1 или 2 июня начинает операцию Западный фронт: удар на Лопишино, демонстрации в других местах. Дело поведет 25-я дивизия и два полка 75-й дивизии» (31 мая 1916 г., с. 838).

13) «Операция на Западном фронте поначалу не удалась» (1 июня 1916 г., с. 838).

14) «Пустовойтенко (генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем) посылает иногда оперативные телеграммы в копиях великому князю Сергею Михайловичу. Так переданы мне сегодня (31 мая) телеграммы от 29–30 мая с просьбой вручить обратно, извиняясь, что они без конверта» (31 мая 1916 г., с. 837).

Так как мне достоверно известно, что генерал Пустовойтенко имел в своем личном архиве копии подобных секретных телеграмм, то надо полагать, подобные вышеуказанные случаи передачи их без конвертов имели место, что давало Михаилу Лемке удобный случай их копировать.

В) По политической тайной разведке.

На страницах 750–757 своего «Дневника» Михаил Лемке приводит ряд секретных дипломатических документов, касающихся России, Румынии и пр. 1 июня 1916 г., т. е. накануне вынужденного ухода Лемке из Ставки в Главное управление Генерального штаба в своем «Дневнике» он пишет: «А все-таки достал еще четыре секретных документа к румынским отношениям», которые затем и приводит почти целиком.

Подобных выше приведенных секретных документов Лемке в 841-страничном своем «Дневнике» приводит бесчисленное количество, и он побил, я полагаю, рекорд в отношении обилия и разнообразия доставлявшихся шпионами документов.

В «Дневнике» не говорится, для кого они предназначались. Трудно поверить, чтобы эти документы нужны были Лемке как историку и автору «Дневника», как он говорит на 283-й его странице. Слишком велик был риск, сопряженный с собиранием документов, что ясно сознавал и сам Лемке, говоря на 543-й странице «Дневника»: «Чую что-то недоброе, надо беречься».

Будучи связан, по его собственным утверждениям, с социал-революционерами, социал-демократами, возможно он был политическим шпионом, на что указывает его физическая, хотя и беспричинная ненависть к государю императору, к имени коего он прибавляет даже ругательные эпитеты (с. 619).

Это предположение находит себе косвенное подтверждение и в факте ознакомления Лемке с секретной запиской Департамента полиции «О Земском и Городском съездах Союзов» и близко к ним стоящих: Терещенко и Шликевича. Они, по словам Лемке, ее не знали, несмотря на вообще большую осведомленность Терещенко (с. 774). Следует также иметь в виду, что сам Лемке и Терещенко значатся вообще в списке масонов Н. Свиткова на страницах 26-й и 30-й.

Фраза Лемке по поводу наступления Юго-Западного фронта: «Немцы все узнали заранее и везде, по-видимому, приготовились» (с. 296), заставляет предполагать в нем и военного шпиона. Не будет большой ошибкой считать Лемке и политическим, и военным шпионом, полагавшим на военных неудачах России построить новое ее политическое будущее. Недаром же его обширный «Дневник» был выпущен в свет в 1920 г. государственным издательством большевиков.

Инициатива изгнания Лемке из Ставки принадлежит штабу Северного фронта. Когда в его контрразведывательном отделении собралось достаточно агентурных данных против Лемке, то я, как исполнявший должность 2-го генерал-квартирмейстера, его поручил начальнику разведывательного отделения Северного фронта полковнику Рябикову запросить данные о нем в Ставке.

Для характеристики наивности чинов ее в смысле охраны секретов я приведу следующие выписки из «Дневника» Лемке, касающиеся этого запроса: «При раскладке бумаг по делам» натолкнулся (Лемке) на телеграмму Ассановича начальнику разведывательного отделения штаба Северного фронта полковнику Рябикову, посланную в Псков 6 февраля (1916): «В должности переводчика состоит штабс-капитан в распоряжении полковника Носкова по делам печати. Слова в кавычках… зачеркнуты. Очевидно, это обо мне. Когда я спросил Ассановича, что это значит, он, вспыхнув, сказал, что это не обо мне и, взяв телеграмму, разорвал ее. Чую что-то недоброе, надо беречься» (с. 542–543).

Хотя Лемке и был спугнут как шпион после 4,5 месяцев работы в Ставке (с 25 сентября 1915 г.), но до 2 июня, когда он ушел из нее, т. е. в течение еще четырех месяцев он продолжал интенсивно работать по собиранию секретнейших документов в Ставке. Базировался он в этом преступном деле прежде всего на доверии к нему генерала Пустовойтенко, а через него и генерала Алексеева.

Вскоре после запроса полковника Рябикова я получил частное письмо от генерала Пустовойтенко с просьбой сообщить ему факты, порочащие Лемке. Невзирая на добрые между нами отношения по прежней службе в штабе Варшавского военного округа, я довольно сухо ему ответил, что данные имеются для начала дела, т. е. его разработки, а если бы были неопровержимые, порочащие Лемке факты, то я тогда просил бы Ставку ликвидировать это дело с согласия, конечно, начальника штаба Верховного главнокомандующего.

Это обстоятельство не заставило, однако, Ставку насторожиться, наоборот, судя по «Дневнику» Лемке, в главных руководителях ее встретилось самое упорное сопротивление для ликвидации этого позорного дела. Лишь вмешательство дворцового коменданта, генерала Воейкова, в целях охраны государя императора заставило Ставку после долгих препирательств с «жандармами» уступить и откомандировать Лемке в Главное управление Генерального штаба.

Надо отдать справедливость, что Ставкой все же принимались меры для охраны государя императора, но лишь после вмешательства в это дело штаба Северного фронта. Так 8 марта 1916 г., т. е. месяц спустя после первого его запроса о Лемке, последний пишет в «Дневнике»: «Сегодня, чтобы во время доклада Алексеева (государю императору) удобнее было удалить из большой комнаты генерала Залесского, Ассанович просил выйти и меня. Таким образом, я лишаюсь возможности слышать доклад и реплики Николая» (с. 619). А на другой день говорится, что «доклад царю обставляется все большей тайной; приказано никого не допускать входить в соседнюю комнату, а Ассановичу, Пиковскому, Корзуну и Кудрявцеву уходить в другое место и дверь из журнальной комнаты запирать на ключ» (с. 622).

Еще месяц спустя 12 апреля у генерала Пустовойтенко и Лемке происходит такой разговор: «Еще в феврале (1916 г.), – говорит генерал Пустовойтенко, – начальник разведывательного отделения Северного фронта полковник Рябиков, а теперь наш полковник Озеровский (начальник контрразведывательного отделения Ставки) сообщили, что вы (Лемке) печатались в каком-то журнале социал-революционной партии… “Былое”… Я знаю, что вы теперь держитесь так, как и надо держаться в мундире; знаю, что и в прошлом у Вас не было никаких собственно партийных связей, и так как, однако, мне надо выдержать объективный тон, то я потребовал, чтобы Озеровский представил мне более точные данные. Вот чем они, мерзавцы, занимаются, вместо того, чтобы ловить шпионов». На вопрос Лемке, грозит ли ему какая-нибудь неприятность, генерал Пустовойтенко отвечает: «Ровно никакой, пока я здесь. будьте совершенно спокойны» (с. 746).

Здесь характерен не только разговор человека, стоящего во главе контрразведки Ставки, с подозреваемым в шпионстве его подчиненным, притом в период только начавшейся разработки о нем, но и эпитет «мерзавцы» по адресу чинов контрразведки только потому, что они нелицеприятно исполняли свой тяжелый долг.

Не менее показателен и разговор генерала Алексеева с Крупиным по делу Лемке, помещенный под датой 19 апреля 1916 г.

«Крупин говорил с ним (генералом Алексеевым) издалека о слежке за мной контрразведывательного отделения. Алексеев был вообще возмущен работой жандармов; говорил, что они пересадили в контрразведку политический сыск, совершенно не способны отказаться от него и даже провоцируют, считая это лучшим способом уловления. Я могу быть спокоен, меня не выдадут» (с. 766).

Интересно сопоставить эту лестную для Лемке аттестацию генерала Алексеева с помещенным ниже заявлением самого аттестуемого.

«Записку о своей (Лемке) литературной деятельности я подал Пустовойтенко вчера, совершенно, конечно, не скрыв ни своих сочинений, ни своего постоянного участия в левой периодической печати с самого начала этой деятельности» (с. 766).

4 мая 1916 г., т. е. за месяц до ухода из Ставки, Лемке просит у генерала Пустовойтенко разрешения на двухнедельный отпуск, причем у них происходит разговор, поразительный для начальника, не говоря уже о человеке, хотя бы немного знакомого если не с техникой, то с задачами контрразведки.

«Он (генерал Пустовойтенко) сказал, что жандармы все еще наседают на меня (Лемке), уже посвятили в дело генерала Воейкова (дворцового коменданта), и у Пустовойтенко с ним была беседа. Теперь он получил от него вторую обо мне справку Департамента полиции, которую и прочел мне под большим секретом».

«Мне ставятся в ней обвинения:

1) Что в 1905–1906 гг. у одного лица, замешанного в партии социал-революционеров, найден был мой адрес, и я тогда же был взят под наблюдение;

2) Что в 1911 г. мой адрес также найден у другого такого же лица, которое посетило меня, но неизвестно за каким делом;

3) Что в 1911 г. у меня был произведен обыск, не давший никаких результатов, почему я и был оставлен на свободе;

4) Что во время своего управления фирмой М. М. Стасюлевича я поддерживал сношения с лицами, изобличенными в участии в партиях социал-революционеров и социал-демократов».

«Все верно, – говорит Лемке, – не возражаю. Пустовойтенко сказал, что потребует теперь точного указания этих алгебраических лиц».

Далее происходит длинный разговор, в результате коего генерал Пустовойтенко соглашается с предложением Лемке откомандировать его, «но не в строй и не в штаб, где она (аттестация) меня погубит, а в какое-нибудь тыловое учреждение. Разумеется, лучше всего, чтобы Вы оставались здесь спокойно. Для этого мне надо поговорить с Воейковым и убедить его, что если что и было у Вас раньше, то теперь в 1914–1916 гг. нет и не было ничего».

В заключение этого разговора Лемке заявляет генералу Пустовойтенко: «Но, пожалуйста, помните, что я не считаю себя скомпрометированным и не раскаиваюсь в том, что имею неподходящий к мундиру образ мыслей» (с. 820–821).

24 мая Лемке пишет, что вернулся из отпуска, и генерал Пустовойтенко ему сказал, что «вопрос о моем (Лемке) уходе решен – Воейков на этом настаивает». При этом было решено, что Лемке будет устроен в отделе генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба. Генерал Пустовойтенко заявляет Лемке, что о его «политическом прошлом» отсюда сообщать не будут.

29 мая 1916 г. Лемке пишет в «Дневнике» о взгляде на это дело генерала Алексеева со слов Крупина: «Он (генерал Алексеев) возмущен всем делом (Лемке), удивлен, что Пустовойтенко не взял на себя ответственность за мое здесь оставление (а ею Воейков был бы удовлетворен) и хотел свалить оставление на Алексеева. Последний сказал Крупину, что речь идет о его непосредственно подчиненном и притом хорошо ему известном, потому только Пустовойтенко и может решить вопрос о ручательстве» (с. 834).

Наконец, 2 июня 1916 г. упорными усилиями дворцового коменданта генерала Воейкова, а не по настоянию тех руководителей Ставки генералов Алексеева и Пустовойтенко, которым непосредственно надлежало это сделать, изгоняется из нее чрезвычайно опасный шпион Лемке во второе по важности после Ставки военное учреждение – Главное управление Генерального штаба.

О нем Лемке говорит так: «О службе моей в сумасшедшем доме, называемом Огенквар (отдел генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба), когда-нибудь [напишу] после в связи с началом заставшей меня там Февральской революцией».

Успех плодотворной шпионской работы Лемке базировался, как я это уже говорил раньше, на упорном, вопреки здравому смыслу, содействии ему верхов Ставки в лице генералов Алексеева и Пустовойтенко. Это тем более им непростительно, что первый по прежней должности начальника штаба Киевского военного округа имел у себя в подчинении контрразведывательное отделение, второй же воочию видел в штабе Варшавского военного округа шпионскую аферу полковника Гримма, а кроме того, по должности генерал-квартирмейстера Юго-Западного и Северо-Западного фронтов также имел у себя в подчинении контрразведывательное отделение. Я не говорю уже о прямом нарушении ими пункта б. ст. 33 «Наставления по контрразведке в военное время», гласящего о том, что контрразведка должна «освещать по получении особых указаний генерал-квартирмейстера личный состав штабов, управлений, учреждений и заведений».

Я умышленно подробно остановился на работе шпиона Лемке, чтобы показать не только практические приемы его искусной работы и тем значительно облегчить разбор в дальнейшем технической стороны контрразведки, но и оттенить неподготовленность в этом отношении нашего высшего военного персонала во время Великой войны. Здесь повторилась та же история, что и с нашей тайной разведкой, – блестящие ее успехи в мирное время и полная почти ее анемичность во время Великой войны. И там, и здесь, т. е. и в активной, и в пассивной тайных разведках, ясно видны неподготовленность высших военных руководителей в Великой войне в понимании их значения, с одной стороны, и неумение использовать сведущих в этом отношении лиц – с другой.

III. Источники получения сведений о подозреваемых в военном шпионстве лицах.

А) Сообщения общей и политической (жандармской) полиции, органов, наблюдающих за неприкосновенностью государственных границ, военных и гражданских властей. Трудность получения этих сведений без привлечения к этому делу широких кругов населения путем должного его воспитания. Заслуживающий подражания пример штаба Варшавского военного округа в смысле подробного ознакомления офицеров с каждым раскрытым шпионским делом. Примеры: дело германского Генерального штаба капитана фон Ш. и германской службы поручика Д. как образцы проявления разумной инициативы унтер-офицером Новогеоргиевской жандармской команды в первом случае и подполковником железнодорожных войск С. во втором.

Техника разработки шпионского дела заключается в получении и классификации сведений о подозреваемых в военном шпионстве лицах, разработке дела и его ликвидации, т. е. в производстве арестов, обысков и пр.

Наибольшие затруднения представляют получения сведений о подозреваемых в военном шпионстве лицах ввиду того, что шпион работает в одиночку, а не сообща, как то имело место в подпольных политических организациях, где всегда можно найти недовольных азефов. Обнаружить поэтому шпиона, обыкновенно ничем не выделяющегося из окружающей среды, дело нелегкое и возможно лишь при широком содействии не только осведомленных в этом деле правительственных органов, но главным образом всех слоев населения, разумно воспитанных в целях сохранения военных тайн государства, т. е. в конечном результате и своих собственных интересов, с крушением государства обыкновенно страдают и частные интересы его подданных. Сразу, однако, достичь понимания этого нельзя, требуется лишь систематическое разъяснение народным массам их гражданских обязанностей. Базируясь, в частности, на имевших место шпионских делах, можно воспитывать широкие круги населения в духе содействия охране военных интересов страны.

В первую очередь должны быть осведомлены о вреде шпионства офицеры. С этой именно целью в штабе Варшавского военного округа был установлен после Русско-японской войны порядок подробного оповещения о неподлежащих оглашению приказаниях по округу о всяком дошедшем до суда шпионском деле, не делая никаких тайн из описания тех приемов, к которым прибегали шпионы в целях собирания секретных военных сведений. Это доверие высшего военного начальства к офицерам, во-первых, ликвидировало все кривотолки после судебного разбирательства шпионских дел, а, во-вторых, воспитывало в должном направлении офицерскую среду, через нее и солдат в должном исполнении ими гражданского долга. Невольно просачивалось это затем и в толщу гражданского населения, которое являлось, таким образом, незаменимым сотрудником агентов правительства.

Этим разумным пониманием своих обязанностей особенно с началом мобилизации и можно объяснить отсутствие у нас с началом войны нежелательных актов шпиономании, доходивших в других местах даже до эксцессов, на которые так сетовали наши противники.

Раньше было указано, что шпион все же человек, хотя и старающийся держать себя в руках, а потому нередко и он выходит из рамок ему дозволенного обыкновенно в смысле траты зарабатываемых им денег на кутежи, женщин, карты и пр. Это обстоятельство и должно натолкнуть пытливый ум контрразведчика на необходимость детального обследования источников получения этих средств. Но он не всегда может быть в каждом увеселительном заведении или в игорном притоне, или даже в обыкновенном ресторане. Ценным ему в этом отношении помощником могут быть широкие круги населения, воспитанные в патриотическом духе.

Для иллюстрации разумного проявления инициативы со стороны военных чинов я приведу дела по разоблачению капитана германского Генерального штаба фон Ш. и германской службы поручика Д.

Первый имел задачей обрекогносцировать форты Новогеоргиевской крепости. Изучив имевшиеся о ней сведения и занеся некоторые из них в свою записную книжку, он отправился на станцию Варшавско-Млавской железной дороги Яблона, где имелся обширный парк, подходивший к интересующим капитана фон Ш. фортам Новогеоргиевской крепости. Его блуждание вблизи фортов показалось подозрительным унтер-офицеру крепостной жандармской команды, который его и арестовал. Отобранная у него записная книжка, с занесенными в нее принятыми в германской армии сокращенными обозначениями состава гарнизона этой крепости, ясно указывала на то, что не ради праздного путешествия появился в районе крепости германский офицер Генерального штаба, чего, впрочем, он и не отрицал. Варшавская Судебная палата присудила его к трем годам арестантских отделений. Отбывать это наказание ему, впрочем, не пришлось, так как он был обменян на осужденного германским судом за шпионство лейтенанта нашего флота В.

Не меньший интерес представляло собой шпионское дело германской службы поручика Д. в смысле разумного отношения к исполнению своего долга подполковника железнодорожных войск С. Ему показалось подозрительным поведение ехавшего вместе с ним на пароходе поручика Д., и он решил присмотреть за ним, а затем и сообщить об этом жандармским властям, когда пришлось с ним расстаться. В пути поручик Д. многое из виденного заносил в дневник и снял фотографическим аппаратом Сызранский мост. Приехав из Царицына в Крым, поручик Д. должен был затем возвращаться домой через пограничную станцию Александрове, лежавшую в районе Варшавского военного округа, где и был распоряжением этого штаба арестован.

Из отобранного у него дневника было видно, что поручик Д. изучал у себя дома русский язык, готовясь быть военным переводчиком, и для практики отправился в Россию. Он побывал у своего соотечественника, который благодаря женитьбе на русской помещице стал помещиком Казанской губернии. Видел маневры в районе Казани с наводкой моста через Волгу, очень интересовался Сарепской немецкой колонией на Волге и пр. Поручик Д. был приговорен к двум, кажется, годам в арестантские отделения, но вскоре был обменян на осужденного германским судом за шпионство капитана нашей артиллерии К.

Если указанные два дела обязаны своим возникновением проявлению разумной инициативы со стороны наших воинских чинов, то сообщение сведений о подозреваемых в военном шпионстве лицах в соответствующие контрразведывательные отделения вменяется уже в служебную обязанность тем правительственным агентам, которые по своей службе близко соприкасаются с этим делом. В первую очередь это касается чинов общей и политической полиции, а также органов, наблюдающих за неприкосновенностью государственной границы, – пограничной и таможенной стражи. Частое общение с местным населением, знание его имущественного положения и политических взглядов – все это дает им возможность легко определить причины уклонения от нормального образа жизни и выяснить причины такового. В случае малейшего подозрения в нечистоте намерений взятых на учет лиц о них ставится в известность соответствующее контрразведывательное отделение.

Подобным же образом должны поступать и другие гражданские, общественные и военные учреждения. Надобно только разъяснить всем им, что сообщение этих первоначальных, так называемых агентурных сведений, дает лишь толчок к обследованию, а затем и к разработке их, что бесконечно еще далеко от обвинения кого-либо в столь тяжелом преступлении как шпионство. Кроме того, выступление лиц, сообщивших на суде в качестве свидетелей, вовсе не обязательно и всецело зависит от их желания.

Нечего и говорить о том, что даже самый факт сообщения этих сведений должен храниться в глубокой тайне. Только при соблюдении этих условий будет гарантировано содействие правительственных агентов, служащих общественных учреждений и наконец широких слоев населения делу борьбы со шпионством путем выполнения каждым из них лежащего на нем гражданского долга.

Б) Донесения специально назначенных тайных агентов для постоянного наблюдения за вероятными местами вербовки нашими противниками шпионов: ресторанов, кофеен, игорных притонов, кафешантанов, кинематографов и других излюбленных мест как низшими военными служащими, так и офицерами и чиновниками. Пример: вербовка шпионом Г. писаря штаба Варшавского военного округа.

Рестораны, кофейни, игорные дома, кафешантаны, кинематографы и пр. являются излюбленными местами, где человек старается забыться от тяжелой повседневной жизни или казарменной обстановки у себя дома, в надежде иногда в один день поправить и свое материальное положение путем участия в азартных играх. Здесь-то под влиянием пленительных соблазнов в виде вина, женщин и пр. человек нередко делается рабом таящейся в нем страсти, выходит из пределов своего бюджета. Помощь ему в это время в виде денежной субсидии или другого рода содействия может якобы случайно оказать тайный вербовщик шпионов и тем связать его с собой.

С другой стороны, наблюдение за выходящими из рамок своего бюджета кутящими людьми может натолкнуть опытного человека на ряд заключений, могущих заинтересовать и контрразведчика. Ввиду этого все эти заведения должны быть под наблюдением агентов контрразведки, будут ли то сами содержатели их, буфетчики, лакеи, артисты и особенно артистки или же просто часто посещающие их дамы полусвета. Эти люди за небольшое сравнительно вознаграждение могут дать ценные для контрразведчика сведения о посетителях этих заведений.

В одном из таких варшавских ресторанов, обычно посещаемом военными писарями, был заагентурен как мнимый шпион писарь штаба Варшавского военного округа, раскрывший большое шпионское дело отца и его сына Г. Сам старик Г. довольно часто приходил в этот ресторан и обратил внимание на одного военного писаря, к которому и обратился с просьбой что-то переписать на машинке, за что хорошо ему заплатил. В следующие свои посещения Г, угощая писаря, попросил его давать ему в копиях те бумаги, которые он переписывает, разумеется, тоже за плату. Учуяв в этом недоброе, писарь доложил об этом своему начальству, что и послужило началом интересного шпионского дела, дошедшего до суда и раскрывшего многие интересные приемы тайной разведки.

В) Сведения, не исключая и анонимные, от частных лиц, коим поведение соприкасающихся с ними лиц, или лица, работающие на наблюдаемых ими учреждениях, кажутся подозрительными. Использование дворников у нас и домовых комитетов у большевиков. Примеры: 1) Заявление в штаб Северного фронта о выдаче наших военных тайн с помощью перестраховочных контор. Последствия этого: а) закрытие их; б) возбуждение штабом Северного фронта вопроса о передаче перестраховочного дела в руки правительства; в) начало предварительного следствия против бывшего председателя Государственной думы А. И. Гучкова по обвинению его по ст. 108 Уголовного уложения, т. е. в оказании содействия нашим противникам во время войны. 2) Бескорыстная честная работа банковских служащих в комиссии генерала Батюшина по борьбе со шпионами и мародерами тыла.

Сведения, получаемые по пп. А и Б от правительственных чинов и агентов контрразведки, далеко не полностью могут осветить ту среду, в которой вращаются шпионы, а потому без деятельного содействия широких кругов населения здесь не обойтись. Чем выше уровень его политического развития, тем скорее можно рассчитывать на его содействие в деле поимки шпионов. Очень ценные в этом отношении услуги контрразведке могут оказать наши дворники, на глазах у коих протекает повседневная жизнь жильцов домов. И на самом деле эти дворники являлись в прежнее время негласной агентурой политического сыска. Большевики устройством домовых комитетов устранили дворников и тем самым лишились того звена, который в чистых руках совершенно не был тягостен для честных русских людей.

Для иллюстрации полезного участия в делах охраны тайн и интересов государства широких слоев населения я приведу два случая, имевших место во время Великой войны, очень показательных для обрисовки должного понимания русскими людьми своего гражданского долга.

С августа 1915 г. и по февраль 1916 г. я фактически исполнял должность 2-го генерал-квартирмейстера Северного фронта с подчинением мне разведывательного и контрразведывательного отделений. Особенно много работы давало мне контрразведывательное отделение во главе с энергичным и знающим его начальником жандармским ротмистром Сосновским.

Сама жизнь заставляла все более и более раздвигать рамки понятия о контрразведке, широко захватывая экономическую жизнь страны. Вхождение в район Северного фронта Прибалтийского края, Финляндии, Беломорского побережья, Петроградского военного округа с массой заводов, работающих на оборону, столкновение национальных интересов немцев и латышей в Прибалтийских губерниях, центробежные стремления финнов и шведов в Финляндии, рабочий вопрос в Петрограде – все это тяжелым бременем ложилось на работу чинов контрразведывательного отделения Северного фронта. В день мне приходилось подписывать по контрразведывательному отделению до ста бумаг, базирующихся на обширных докладах чинов контрразведки. Кажется, не было министерства, с которым мне не приходилось иметь дела, за исключением лишь Святейшего правительствующего синода. Я отлично теперь понимаю вопль генерала Людендорфа о перегруженности его работой по вопросам тыла, не дававшей ему возможности сосредотачиваться на разработке оперативных заданий. Не в лучшем положении был во время Великой войны и генерал Алексеев. Однажды штабом Северного фронта была получена подробная докладная записка одного из наших видных честных работников по страховому делу о том, как наши военные секреты делаются достоянием противника через так называемые перестраховочные конторы. Вся эта записка была проникнута глубоким желанием помочь военному ведомству в борьбе с этим злом. Сущность дела заключалась в том, что существовавшие у нас страховые общества брали на себя лишь одну треть страховой суммы, передавая остальные приблизительно две трети так называемым перестраховочным конторам, главным образом германским и отчасти австрийским. Таким образом, ни мы, ни наши союзники таких перестраховочных контор не имели.

Техника страховки заключалась в занесении в особые досье подробных сведений о страхуемом предмете с точным указанием срока страховки: касается ли это заводов, работающих на оборону, или расширения их путем постройки дополнительных сооружений и установки новых машин, или постройки новых военных и торговых судов или же их снаряжения, или же это касается военных грузов, следующих на торговых океанских судах, главным образом из С.А.С.Штатов и пр. В последнем случае точно указывался путь следования судов и время, на которое действует страховка. Дубликат такого досье должен был быть отправлен в перестраховочную контору, т. е. в Германию или Австро-Венгрию, через нейтральные, конечно, страны.

То есть благодаря перестраховочным конторам наши противники, сидя у себя дома, могли, не прибегая к денежным затратам, а наоборот, извлекая даже барыши из дела перестраховки, последовательно фотографировать развитие работавшей на оборону промышленности нашей и наших союзников, а также следить за подвозом к нам и к ним недостающих для войны припасов из С. А. С. Штатов, Японии, Южной Америки, Австралии, Индии и пр. Я думаю, отчасти этой осведомленностью надлежит объяснить успешность действия германских подводных лодок в первую половину Великой войны.

Ознакомившись с этим делом, я по указанию начальника штаба фронта командировал в Петроград военного юриста полковника Резанова для осмотра делопроизводства перестраховочной конторы «Шварц, Брант и Кº» и др., причем сведения вышеупомянутой докладной записки вполне подтвердились. В результате этого обследования все перестраховочные конторы у нас были закрыты, и возбужден был в Министерстве внутренних дел вопрос о передаче столь прибыльных перестраховочных операций самому правительству. Незадолго до революции министр внутренних дел Протопопов в разговоре поздравил меня, что перестраховку взяло на себя правительство.

Кроме того, тогда же штабом Северного фронта был возбужден вопрос о начале предварительного следствия против председателя страхового общества «Россия» А И. Гучкова по обвинению его по ст. 108 Уголовного уложения в содействии противнику через перестраховочные конторы. Казалось бы, бывший председатель комиссии по государственной обороне Государственной думы, всегда интересовавшийся военными вопросами, не мог не быть осведомлен об утечке этим путем наших военных тайн. К сожалению, дело это было передано следователю по особо важным делам Петроградского окружного суда Середе, между прочим, допрашивавшего по нему и меня в качестве свидетеля, и было им прекращено. Этого, впрочем, надо было ожидать от зараженной революционной пропагандой петроградской юстиции.

Второй случай разумного участия частных лиц в оберегании государственных интересов имел место во время пребывания моего председателем комиссии по борьбе со шпионами и мародерами тыла с 2 июня 1916 г. до начала революции. Моей комиссией, между прочим, были обследованы в смысле спекулятивной работы крупнейшие наши банки: Русский для внешней торговли, Петроградский международный, Соединенный (в Москве), Русско-французский и др., они получали лихвенные барыши благодаря неестественному вздутию цен на предметы первой необходимости. Для характеристики бывшей в то время спекуляции достаточно привести мнение о ней военного министра генерала Шувалова, ранее бывшего начальником Главного интендантского управления, со слов Лемке: «По данным, собранным Шуваловым, 300–400 процентов наживы с военных заказов являются обычными, а иногда эта прибыль доходит до 1000–1200 процентов». («250 дней в царской Ставке», с. 700).

Так как вышеперечисленным банкам грозила ответственность по суду, то за них вступился бывший тогда министром финансов Барк, исходатайствовав у государя императора соизволение на образование комиссии из подчиненных ему лиц для обследования работы банков, придерживаясь почти той же программы, по которой работала и моя комиссия. Когда это из разговора с министром финансов Барком стало известным мне, а через меня и моим сотрудникам по комиссии, банковским служащим, главным образом бухгалтерам, то последние умоляли меня не передавать своих дел во вновь проектированную комиссию, где все их разоблачения будут, несомненно, сведены на нет. Они руководствовались интересами ведущего войну государства, сознавая, что могут потерять сейчас и даже в будущем, после войны, свои выгодные места в банке. В этом голосе простых, но глубоко честных русских людей, вполне отдававших себе отчет в преступных спекуляциях банков, я нашел опору для окончания начатого совершенно мне незнакомого банковского дела.

Г) Перлюстрация. Перлюстрация как средство осведомления во время войны, и как побочное средство внутренней агентуры. Секретные чернила. Пример: дело Мясоедова.

Перлюстрация или чтение агентами правительства частной почтовой корреспонденции, если и применялась в императорской России, то только лишь по постановлению судебного следователя или же, в виде исключения, в порядке сыска. Во всяком случае, она применялась к бесконечно малой части русского населения.

В настоящее время это сделалось столь обычным явлением по отношению по крайней мере к заграничной корреспонденции, что уже не возбуждает тех нареканий, которые в былое время сыпались на «черные кабинеты». Хочется верить, что проверка частной корреспонденции есть пережиток Великой войны, когда не только заграничная, но и вся внутренняя корреспонденция в действующую армию или из нее подвергалась просмотру военной цензуры в лице чинов военно-цензурных комиссий, подчиненных военноцензурным отделениям штабов фронтов.

Цензура писем, идущих из действующей армии, охраняла военные секреты страны; цензура же корреспонденции, направляемой в действующую армию, оберегала ее от разлагающего влияния тыла, всегда менее стойко переносящего невзгоды войны в виде разного рода стеснений, особенно в продовольственном отношении, что сильно влияет на понижение морального духа народа. От этого психического яда и должна оберегать военная цензура дух войск на фронте.

Перлюстрация или тайное чтение писем подозреваемых в военном шпионстве лиц, может иногда дать весьма ценные сведения для контрразведки в смысле расширения объема дела, разъяснения его неясностей, нового его освещения и пр. Ввиду этого получаемые перлюстрацией сведения тоже относятся к числу тех секретных данных, которые помогут стать отправной точкой для разработки шпионского дела.

Это обстоятельство учитывается шпионами, и они принимают особые меры в виде писания корреспонденции условным, не особенно бросающимся в глаза языком, или же употребляя для этой цели секретные чернила.

Разработка дела Мясоедова выяснила, что он почти всю корреспонденцию получал не по почте, а с оказией. При этом письма писались таким языком, что иногда смысл их нельзя было понять. Судебное разбирательство его дела делилось на две части: первая касалась характеристики авторов писем еврейского по преимуществу происхождения, причем Мясоедов каждого из них характеризовал в лестных для них выражениях, что и записывалось председателем суда. После перерыва заседания был произведен осмотр вещественных доказательств в виде чтения этих писем. При этом каждый раз попытка Мясоедова придать невинный смысл этим письмам наталкивалась на столь логичные возражения суда, что Мясоедов заканчивал обыкновенно бранью свои возражения по адресу «жидов» – авторов писем, прилагая к ним нелестные эпитеты. Тогда председатель суда зачитал мнение Мясоедова о них, данное в первой части заседания, чем поставил Мясоедова в невыгодное положение. На судей это обстоятельство произвело очень неблагоприятное впечатление.

Все эти письма еще до отобрания их после обыска у Мясоедова получались контрразведкой штаба Северного фронта по телеграфу через его секретаря, и они-то главным образом послужили материалом, заставившим произвести обыск у Мясоедова, благодаря чему у него были найдены и другие уличающие его документы.

Что касается секретных чернил, то прежде всего надо заметить, что рецептов таковых имеется большое количество, некоторые из коих приведены в секретном австровенгерском наставлении для тайной разведки. Секретными, невидимыми простым глазом, чернилами пишется тайный текст письма между строк обыкновенного письма и затем проявляется получателем письма подобно фотографической пластинке при помощи соответствующих реактивов. Самый простой способ – это писание лимонным соком, причем написанный этим способом текст делается видимым после недолгого подогревания письма на лампе. Один из моих агентов, отбывающий наказание в Львовской тюрьме, писал мне письма мочой вместо лимонного сока.

Перечисленные под рубриками А, Б, В, Г сведения о подозреваемых в военном шпионстве лицах, получаемые как от тайных агентов контрразведки и правительственных и общественных учреждений, так и от частных лиц, а также и путем перлюстрации, носят название агентурных сведений, т. е. сырого материала, подлежащего еще проверке, а затем разработке, если для того будет достаточно оснований. В сыром же виде эти сведения никоим образом не могут быть переданы судебному следователю, не имеющему в руках средств для их разработки, а зачастую стесненному в своих действиях и буквой закона. Для начала предварительного следствия судебным следователям нужны определенные отправные данные, будут ли то неоспоримые вещественные доказательства, найденные у подозреваемых в военном шпионстве лиц, или же веские показания свидетелей.

IV. Классификация агентурных сведений о заподозренных в военном шпионстве лицах.

Регистрационные карточки алфавита. Регистрационные листы. Месячные сводки агентурных сведений. Центральное справочное бюро о заподозренных в военном шпионстве лицах.

Удержать в памяти ту массу лиц, которые проходят в агентурных сведениях по подозрению в военном шпионстве, нет возможности, а потому им ведется учет по системе. Различаются два разряда лиц: одни, просто проходящие по шпионским делам, другие же – заподозренные в военном шпионстве. На первых лиц регистрационные карточки делаются белого цвета, а на вторых – красного. В карточки заносятся все данные о регистрируемых лицах до их личных примет и адресов включительно, при этом делаются ссылки на номера дел контрразведывательного отделения. Одна из карточек идет в Центральное регистрационное бюро при Главном управлении Генерального штаба, две другие – соседям слева и справа, а четвертая – остается в архиве своего контрразведывательного отделения.

Обязательной регистратуре подлежат также лица, служившие по тайной разведке и контрразведке и почему-либо уволенные, лица, не принятые по той или иной причине на эту службу; лица, проходившие в периодической печати по шпионским делам, хотя бы они и не относились к России.

По мере того как накапливается достаточное, по мнению начальника контрразведывательного отделения, количество данных, порочащих прикосновенное к шпионству лицо, оно переводится в разряд заподозренных в военном шпионстве лиц, т. е. белая на него карточка заменяется красной; на него, кроме того, составляется особый регистрационный лист, включающий более подробные о нем данные, чем могут поместиться в регистрационной карточке. Добытые о нем данные подвергаются уже более детальному обследованию и разработке.

Для наведения по телеграфу необходимых справок организуется Центральное регистрационное бюро при Главном управлении Генерального штаба, располагающее регистрационными карточками всех контрразведывательных отделений, т. е. данными о всех заподозренных в военном шпионстве или же проходивших только по шпионским делам лицам. Центральное регистрационное бюро может иногда своими данными осветить шпионское дело совершенно с другой стороны и направить его в иное русло, а иногда соединить вместе разные поначалу шпионские дела, т. е. раскрыть целую уже организацию. Поэтому первым актом при разработке шпионского дела должно быть наведение подробных справок о всех проходящих в нем лицах в Центральном регистрационном бюро.

V. Разработка контршпионского дела

А) Внутренняя агентура. Понятие о внутренней агентуре и о тайных агентах-осведомителях. Существенное отличие их от агентов-осведомителей политического сыска, а потому и трудность вербовки их. Клички. Конспиративные квартиры; меры их обеспечения.

Поимка военного шпиона представляет собой дело огромной трудности, так как это касается человека незаурядных способностей как умственных, так и в смысле воли, работающего при этом в одиночку, а не в целой подпольной организации, как это принято в тайной революционной работе, поэтому найти человека, склонного выдать его, а до ареста неослабно следить за ним, т. е. тайного агента-осведомителя или секретного сотрудника – сексота – далеко не так просто. Несравнимо легче найти «азефа» в тайной политической организации, где всегда могут быть разочаровавшиеся в ней члены.

Сексотами обыкновенно бывают или обиженные поставщики шпиону секретных документов, или мелкие осведомители шпиона, или близкие к шпионам женщины, или лица, желающие на выдаче его заработать деньги, или лица, работающие идейно и пр. Мне памятен такой случай. Один секретный сотрудник за крупную сумму денег обязывался предать шпиона с поличным в руки правосудия; при этом для доказательства незначительности требуемой им за это суммы приводил такой аргумент: «Вы знаете, он (шпион) очень, очень умный человек, прямо как министр, значит, я должен быть умнее его, быть председателем Совета министров». Так как дело это касалось секретного отделения типографии штаба Варшавского военного округа, то последний на эти условия согласился.

В целях конспирации сексоты носят особые клички, порядок расшифровки коих такой же, как и кличек агентов активной тайной разведки. Свидания с сексотами обыкновенно имеют место не в общественных местах, а преимущественно на конспиративных квартирах, и обставляются большой тайной, дабы раньше времени не спугнуть отслеживаемого шпиона. Эта предосторожность особенно необходима в малонаселенных пунктах, где жизнь как говорится на пятачке. Как общее правило свидания с сексотами контрразведкой должны обставляться большей тайной, чем встречи с агентами активной разведкой, которых в данном пункте скорее могут не знать в лицо, особенно если они иностранцы, а не местные жители.

При свидании с сексотами даже на конспиративных квартирах, не говоря уже о встрече с ними в общественных местах, должны быть приняты особые меры и против агрессивных с их стороны действий, согласно русской пословице: «Береженного и Бог бережет».

Все сообщаемые сексотом сведения, в особенности касающиеся намерений обследуемого лица, а также и его действии за известный промежуток времени с точным указанием часа и чисел месяца, заносятся в особый дневник и служат материалом для постановки сексоту новых задач и для проверки сообщаемых им данных путем наружного наблюдения. На результатах проверки последних должна базироваться надежность сексота.

Частота конспиративных свиданий с сексотом будет зависеть от хода разработки дела, и по мере приближения к его окончанию они должны быть чаще. При разработке очень важного дела может быть и несколько сексотов, сведения коих перекрестно проверяются полученными от других сексотов данными, а также результатами наружного наблюдения.

В целях беспристрастного ведения этого внутреннего наблюдения за шпионом руководство им не должно быть поручаемо даже высшим чинам наружного наблюдения.

Таким образом, очень деликатная работа по направлению деятельности сексотов должна в конечном результате заблаговременно и точно определить момент ликвидации дела, что может быть приурочено или к передаче шпиону его сотрудником секретного документа, или к поездке первого с полученными материалами за границу, или, наконец, в этом деле надо положиться на чутье руководителя контрразведки, что настал момент ликвидации дела.

Б) Наружное наблюдение. Организация службы наружного наблюдения. Агент наружного наблюдения – филер и требования, предъявляемые к нему. Техника филерской службы и виды ее. Обязанности заведующего наружным наблюдением. Дневник наружного наблюдения. Схема наружного наблюдения как основа разработки шпионского дела и его ликвидации. Пример: поездка полковника Батюшина в Австро-Венгрию после аннексии Боснии и Герцеговины.

Как внутренняя агентура сексотов служит для освещения намерении шпиона, так главное назначение наружного наблюдения заключается в фиксировании действий его при помощи приставленных к нему агентов наружного наблюдения, так называемых филеров. Филерская служба требует от агентов наружного наблюдения кроме умственного развития и памяти, находчивости, особого развития зрительной памяти, которая должна фиксировать все доступные глазу мелочи повседневной уличной жизни, и умения вести наблюдение на расстоянии, дабы не попасть в поле зрения наблюдаемого. Если паче чаяния это совершилось и филер оказался «проваленным», то его надлежит заменить другим. В силу этого филер ни по своему костюму, ни по образу поведения не должен бросаться в глаза, а так сказать раствориться в общей массе людей. Особенно трудна бывает служба филера в смысле наблюдения за квартирой шпиона в мало посещаемых публикой районах, так как нахождение его на одном и том же месте в течение ряда последовательных дней может бросаться в глаза. Тогда приходится одному из филеров изображать, например, уличного торговца с лотком или специально нанимать для него лавочку, или быть извозчиком, стоящим на бирже, или просто нанять временно квартиру и из окна ее следить за наблюдаемым.

В целях той же конспирации филер не может входить за наблюдаемым в ресторан, во двор, где проживает наблюдаемый, и пр., так как здесь особенно легко попасться ему на глаза.

Обыкновенно за наблюдаемым следят два филера с тем, чтобы один из них всегда мог быть экстренно послан в наблюдение за новым интересным лицом, вошедшим в круг наблюдения, или же послан сообщить важные сведения в контрразведывательное отделение и пр. Короче говоря, наблюдаемое лицо никогда не должно быть оставляемо без наблюдения за все время нахождения его вне своей квартиры. В важных случаях может быть поставлено наблюдение и на ночь.

Все проходящие по наружному наблюдению лица носят даваемые самими филерами клички, связанные с бросающимися в глаза их наружными признаками, например, рыжий, блондинка, картуз, хромой, котелок и пр. Под этими кличками эти лица проходят за все время наблюдения.

Все свои наблюдения, т. е. маршрут следования наблюдаемого, время встречи его на улице со знакомыми, посещения ими его или визиты его к ним, пакеты с указанием их размеров, если таковые были у них в руках, и тому подобные мелочи – все это с указанием времени заносится в дневник наружного наблюдения. Все эти данные сначала служат для проверки сексотов или агентов внутреннего наблюдения, а затем для постановки новых задач или для ликвидации дела. Очень важную услугу могут оказать здесь филерам тайные карманные фотографические аппараты разнообразнейших систем, что даст затем возможность приложить эти фотографии к регистрационным карточкам подозреваемых в военном шпионстве лиц.

Сама передача филерами суточных наблюдений производится по вечерам заведующему наружным наблюдением, который затем ставит им дополнительные задачи или принимает меры к установлению наружного наблюдения за новым интересным лицом, вошедшим в круг наблюдения, или устанавливает ночное наблюдение, или заменяет узнанного наблюдаемым («провалившегося») филера и пр. Все данные наружного наблюдения за день сводятся в форму дневника, который будет носить примерно следующий характер:

«Рыжий вышел из своей квартиры в 8 час. 15 минут утра и пошел по Маршалковской улице. В 8 час. 40 мин. он встретил Весельчака, с которым переговорил на улице пять минут, а затем зашел с ним в кофейную «Москва». Из этой кофейной вышли в 10 час. утра и пошли вдвоем по Симбирской улице до Нижегородской площади, где наблюдаемый простился с Весельчаком и продолжал идти один до Саратовской улицы и так далее.

Удержать в памяти всех лиц, с которыми встречался наблюдаемый во время всего наблюдения, нет возможности, а потому по мере наблюдения составляется схема наружного наблюдения, например, Рыжий, на которой он занимает центральное положение, обозначен звездой. От него идут радиусы к другим звездам, обозначающих под кличками лиц, проходивших по наблюдению. Посещения ими квартир друг друга обозначаются стрелками, а встречи на улице – крестиками на линиях, соединяющих указанных в дневнике лиц. На подобной схеме с изображением результатов наблюдений за несколько дней сразу бросаются в глаза узлы свиданий по обилию стрелок, что дает толчок сексоту выяснить причину их путем внутренней агентуры. В свою очередь, он же должен выяснить содержание вносимых в дом наблюдаемого или передаваемых ему на улице пакетов. Для иллюстрации я хочу привести описание работы наружного наблюдения за мной австро-венгерских филеров на железнодорожной линии Львов – Тржебинье – Граница (наша пограничная железнодорожная станция).

Вскоре после аннексии Боснии и Герцеговины у нас с Австро-Венгрией установились очень натянутые отношения, с минуты на минуту грозившие превратиться в вооруженный конфликт. Донесения наших агентов были чрезвычайно сбивчивые. Эту неясность не мог разъяснить и наш военный агент в Вене полковник Марченко. Чтобы самому себе уяснить обстановку на месте, я решил проехать в Австро-Венгрию, посетив Прагу, Вену, Будапешт, Львов и Перемышль. Я рассчитывал прибыть во Львов из Будапешта рано вечером, что избавляло меня от необходимости прописки паспорта в гостинице до свидания с исполнявшим должность генерального консула во Львове В. В. Олферьевым. Попутно я предполагал проверить данные рекогносцировки одной из перевальных через Карпаты железных дорог.

К сожалению, поезд запоздал и пришлось заночевать в гостинице, прописав после повторного визита лакея и свой чин. Рано утром на следующий день я услышал страшный стук в свою дверь, так что я выругался даже по-русски. По-видимому, пришедшие для наблюдения за мной филеры решили лично убедиться, дома ли еще я. Выйдя из гостиницы, я повернул влево и, пройдя несколько шагов, оглянулся назад, чтобы знать, не следят ли за мной. Мне показалось, что за мной следуют два филера. Чтобы проверить это, я решил пройти через расположенный на горке парк с двумя пересекающимися под прямым углом аллеями и сел на перекрестке их на скамейку лицом к филерам, упорно фиксируя их глазами. Это изрядно их смутило, так как им необходимо было решить, что делать дальше – не садиться же по моему примеру на скамейку. Оживленно беседуя между собой, они повернули к выходу из парка и несколько раз оглянулись на меня. Я, сидя на скамейке, продолжал фиксировать их глазами, заставляя тем их выйти из парка. Сделав это, они снова оглянулись, и наши глаза опять встретились. Делая вид, что они чем-то очень озабочены и совершенно не интересуются мной, они пересекли улицу и вошли в ворота дома, опять оглянувшись на меня. Снова я поймал их взгляд, и когда они скрылись во дворе, я быстро двинулся в обратную сторону, нанял извозчика и приказал везти меня прямо. Проехав несколько перекрестков, я приказал везти себя на ту улицу, где было расположено наше консульство.

Заждавшемуся меня В.В. Олферьеву, я самодовольно заявил, как счастливо отделался от филеров. Улыбнувшись, В. В. Олферьев указал мне из окна на человека, неустанно следившего за ним, который теперь будет наблюдать и за мной. Мне становилось даже смешно. Действительно, после переговоров мы отправились на квартиру В. В. Олферьева завтракать, сопровождаемые филером.

Я сильно замешкался с завтраком, быстро расплатился в гостинице и, захватив с собой чемоданчик, несомненно уже обысканный, приехал на вокзал за пять минут до отхода скорого поезда Перемышль – Краков. Быстро купив билет, я сел в вагон в хорошем настроении духа от сознания удачно выполненного во Львове поручения.

В вагоне было мало народу. Я развернул «Новое время» и углубился в его чтение. Поезд быстро мчал нас на запад. Выйдя в коридор, я заметил на скамейке прилично одетого человека. По виду это был не пассажир, ибо порожних мест в вагоне было много.

Кажется, в Перемышле этого господина сменил другой человек, и тогда я окончательно решил, что это следящие за мной филеры. На станции Тржебинье мне пришлось ждать несколько минут скорого поезда Вена – Варшава. Взяв в руки чемоданчик, я стал прогуливаться по платформе, встречаясь с господином, вылезшим со мной из вагона. Мне казалось, что он старался толкнуть меня, дабы устроить скандал, начать составлять полицейский протокол и пр. Я, инстинктивно бросив прогулку, подошел к стенке станционного здания и, прислонившись к ней, стал терпеливо ожидать прихода венского поезда.

Через день по моему возвращении в Варшаву была получена расшифрованная полковником Стоговым телеграмма Главного управления Генерального штаба, извещающая со слов полковника Марченко о моем аресте во Львове. Пришедшая на другой день «Slowo Polske», а затем немецкие, венские и берлинские газеты так приблизительно описывали мой мнимый арест: «Уже давно австрийские власти обращали свое внимание на усилившуюся особенно в последнее время работу русских шпионов, которых у нас было немало арестовано. Но все это была мелкота, главная же щука – руководитель их Генерального штаба полковник Батюшин все ускользал. Неожиданно он, однако, появился во Львове. Наша, однако, полиция неотступно и тайно за ним следила, ища удобного момента его арестовать, что и случилось на вокзале во Львове, когда взволнованный полковник Батюшин брал себе билет, чтобы ускользнуть от полиции. Но здесь подошел к нему полицейский агент и объявил его арестованным. Полковник хотел было оказать сопротивление, но агент показал ему свои полномочия, и полковник Батюшин сдался. При нем найдено очень много уличающих его доказательств. Следствие ведется очень энергично. Ожидается очень интересное дело».

Это сенсационное известие было подхвачено нашей левой печатью, и немало труда стоило мне и моей жене, чтобы успокоить наших родственников, выражавших сочувствие в таком большом горе.

Это клеветническая газетная кампания нужна была австрийским властям, чтобы обратить внимание на столь «опасного шпиона». Отголоски этого предупреждения имели место в самом начале Великой войны, когда распространились слухи о моем аресте австрийцами в Галиции, что, по словам Ронге, их обрадовало. Лишь впоследствии оказалось, что это была ошибка.

Я подробно остановился на своей поездке по Австро-Венгрии, чтобы показать не только приемы наружного наблюдения, но и передать очень неприятные переживания наблюдаемого, острота коих к тому же увеличивается полной неизвестностью о своей участи.

VI. Ликвидация шпионского дела и производство дальнейших арестов и обысков в порядке контрразведки до передачи дела судебному следствию.

Роль эксперта в военно-шпионском деле на предварительном следствии и на судебном разбирательстве; примеры трений при передаче дела судебным, властям: с прокурором петроградской Судебной палаты Завадским при передаче дела Рубинштейна и с прокурором киевской Судебной палаты Крюковым при передаче дел киевских сахарозаводчиков: Абрама Доброго, Израиля Бабушкина и Иовеля Гопнера и причины их. Примеры: дело отца и сына Г. как классический пример разработки дела; дела типографщика Р, Мясоедова, Рубинштейна, германской службы поручика Д. как образцы разработки только при содействии внутренней агентуры; австрийской службы полковник Редль и германского Генерального штаба полковник фон Ш. как примеры разработки только при содействии наружного наблюдения.

Основой для установки плана ликвидации дела, т. е. определения лиц, у коих надлежит произвести обыски и аресты, служит схема наружного наблюдения за заподозренным в военном шпионстве лицом. Перед ликвидацией должна быть произведена немалая работа – расшифровать при помощи внутреннего наблюдения все клички, а равно при содействии наружной полиции точно установить адреса и занятия лиц, которые их носят. Все эти данные обозначаются другими, обыкновенно красными чернилами на полях схемы. Беглого взгляда на схему достаточно, чтобы сразу же определить узлы свиданий, т. е. лиц чаще всего друг с другом встречавшихся, у коих и надлежит в первую очередь произвести обыски, и арестовать их в зависимости от найденного у них уличающего материала или оставить на свободе. Может быть, также придется поступить и с особенно интересными в служебном или общественном отношении лицами, хотя бы свидания с ними наблюдаемого были и не так часты.

Ликвидация дела должна быть произведена в один день, а если возможно и в один час, дабы помешать преждевременному разглашению этого факта. В этих же видах и дальнейшие обыски и аресты в зависимости от результатов произведенной уже ликвидации должны быть совершены в возможно непродолжительном времени. Надобно пока пользоваться сравнительной свободой действий контрразведки в административном порядке, так как все действия судебных властей скованы буквой закона.

Быстрый просмотр отобранных по ликвидации материалов сразу дает картину состава преступления и его квалификацию, почему и дальнейшее расследование должно вестись в рамках тех статей Уголовного уложения, под которые подходит это преступление. По мере хода дела должны быть посвящены в него тот следователь по особо важным делам, который будет вести это дело, и прокурор Судебной палаты, как наблюдающий за следствием орган. Здесь-то очень часто могут быть трения в лучшем случае из-за слишком формального отношения прокурорского надзора в столь тонком деле, как шпионство, главной базой коего являются косвенные улики и убеждение судей, а не прямые улики. Должен сказать, что за мою почти десятилетнюю практику перед Великой войной у меня никогда не было расхождений в оценке этих улик с высшими чинами варшавской Судебной палаты. Далеко этого не могу сказать про высший прокурорский надзор петроградской и киевской Судебных палат.

Перед окончанием расследования по делу Рубинштейна я несколько раз говорил о нем с прокурором петроградской Судебной палаты Завадским, причем вначале он скорее был склонен найти в деяниях его состав преступления хотя бы уже потому, что у него при обыске был найден секретный документ штаба 3-й армии, о котором штаб Северного фронта за подписью его начальника генерала Данилова (Юрия) дал заключение, что документ этот в интересах обороны государства должен был храниться в тайне от иностранных государств и, следовательно, никоим образом не мог находиться у Рубинштейна. Впоследствии Завадский уклонился от принятия дела Рубинштейна. Пришлось тогда обратиться к эвакуированным варшавским судебным властям, которые не только приняли к производству это столь нашумевшее дело, но даже арестовали опять Рубинштейна 6 декабря 1916 г. по высочайшему повелению условно освобожденного из-под ареста на поруки. Мало того скоро они нашли у Рубинштейна и шифр для сношений.

Я думаю, что Завадский действовал в этом деле под влиянием революционной пропаганды, так как после революции он сразу же стал товарищем председателя Чрезвычайной следственной комиссии. Такое деяние трудно было допустить со стороны высшего представителя судебной власти и ока правосудия столицы.

Еще большие терзания пришлось испытать при передаче вышеописанного дела киевских сахарозаводчиков: Абрама Доброго, Израиля Бабушкина и Иовеля Гопнера, повинных в незаконном вывозе во время войны в Персию одной трети годового нашего производства рафинада в район противника. На допросе меня следователем по особо важным делам киевского Окружного суда Новоселецким прокурор киевской Судебной палаты Крюков, не оспаривая самого вывоза сахара-рафинада, потребовал от меня доказательств, что это делалось по предписанию германских властей. Конечно, такого документа я представить не мог, и дело в конечном результате было прекращено, причем государь император наложил на этом деле приблизительно такую резолюцию: «Освободить, и если они в чем-либо виноваты, то пусть своей дальнейшей деятельностью заслужат себе оправдание».

Лишь вышедший уже после революции труд секретаря Распутина Арона Симановича «Распутин и евреи» разъяснил истинную причину прекращения этого дела. Арестованный Иовель Гопнер обещал дать Симановичу за свое освобождение 100 тыс. рублей, в счет каковой суммы он и дал ему 10 тыс. рублей, обещав уплатить остальное по его освобождении, чего однако не сделал. За это Симанович, будучи на освобожденной от большевиков территории юга России, привлек его к ответственности через одесский Окружной суд. Симанович в этом случае действовал через Распутина, а последний воздействовал на министра юстиции Добровольского, чем только и возможно было объяснить исходотайствование помилования этим крупнейшим спекулянтам.

Не меньше тяжелых переживаний приходится на долю эксперта по шпионским делам на предварительном судебном следствии и на судебном разбирательстве. Я выступал экспертом на всех шпионских делах, имевших место на территории Варшавского военного округа в промежуток времени с 1905 по 1914 г. Эксперт в шпионских процессах играет главную роль, ибо на его показаниях как принявшего присягу специалиста строит свои обвинения прокурор. Естественно, поэтому все стремления защитника направлены на то, чтобы свести на нет все утверждения эксперта. В особенно тяжелом положении я чувствовал себя как эксперт на судебном разбирательстве дела германской службы поручика Д. При осмотре вещественных доказательств особенное внимание обращал на себя сделанный им фотографический снимок Сызранского моста, единственной тогда переправы на среднем течении реки Волги, служившей связью между богатейшими районами Западной Сибири. Защитник в доказательство своего утверждения, что мост этот не представляет такой важности, которую приписывает ему эксперт, представил суду купленную им открытку с изображением этого моста. Я чувствовал себя в тяжелом положении, из которого выручил меня прокурор В. Д. Жижин, задав мне вопрос, – одинаковое ли значение имеет снимок на открытке, сделанный неизвестным аппаратом с неизвестного расстояния и под неизвестным углом, или же снимок, где все эти данные известны. Когда после процесса я обратился к защитнику с укором за его казуистику, то он на это ответил, что в шпионском процессе единственная лазейка для защитника опорочить, насколько это возможно, показания эксперта, не давая ему возможности быть безапелляционным судьей.

Вспоминаю я и другой случай, доставивший мне большое удовлетворение. Это было на судебном разбирательстве дела капитана германского Генерального штаба фон Ш. Моя роль заключалась лишь в дешифровке условных названий войсковых частей гарнизона Новогеоргиевской крепости, которые значились в его записной книжке. На вопрос председателя суда, что он может сказать по поводу моей экспертизы, капитан фон Ш. по-офицерски ответил, что он ничего возразить против меня не имеет. Нужно было видеть в это время физиономию защитника, у которого этим заявлением было выбито из рук главное орудие защиты. Я думаю – это редкий, если не единственный случай в практике суда по шпионским делам.

Свою экспертизу я обычно делил на две части. В первой общей части я старался, оставаясь на букве закона, расширить понятие о шпионстве, превратив его из базы в точку отсчета для обвинения. Во второй же части я детально разбирал вещественные доказательства, подтверждая нахождение в них тех тайн, которые в интересах обороны государства должны быть секретом для противника. Эти экспертизы, данные мною по целому ряду дел, настолько были интересны, что производивший следствие по шпионским делам варшавского Окружного суда Орлов не раз просил меня издать их в назидание потомству. Так я и не собрался сделать этого до Великой войны.

Выше были изложены основы ведения контрразведки, причем было указано, что для правильно поставленной разработки шпионского дела нужно как внутреннее наблюдение, т. е. работа тайных агентов или секретных сотрудников, так и наружное наблюдение. Сплошь, однако, и рядом приходится разработку дела благодаря капризам действительности основывать на внутреннем освещении, не прибегая к наружному наблюдению, и обратно. Образцом правильно веденной разработки шпионского дела является дело отца и сына Г., интересное еще и по тем остроумным приемам, к которым прибегал старик Г. для выпытывания секретов огромной важности.

Выше было упомянуто, секретным сотрудником в этом деле явился тот писарь штаба Варшавского военного округа, у которого старик Г. сначала попросил что-то перепечатать ему на машинке, а затем просил доставлять ему копии секретных военных документов. Еще много ранее того штабу Варшавского военного округа удалось получить секретное описание германского Генерального штаба наших крепостей. Документ этот был переведен на русский язык, издан типографским путем и разослан для ознакомления войск с теми скудными данными, которыми располагал наш противник относительно наших крепостей. С этого описания была отбита копия на пишущей машинке и вручена старику Г. как наш секретный документ через указанного писаря.

При обыске у старика Г. найден не только этот документ, но в потаенном месте за привинченной мраморной доской умывальника вся переписка с немецким руководителем тайной разведки и список его вопросов не только организационного, но и чисто оперативного свойства. Будучи арестован, старик Г. чистосердечно признался в своей вине, ссылаясь на тяжесть своего материального положения, и поведал о тех приемах, к которым он прибегал для получения ответов на поставленные ему руководителем немецкой тайной разведки вопросы.

В числе их был вопрос о том, что из себя представляет кадровая батарея 48-й артиллерийской бригады. Дело в том, что в Варшавском военном округе были расположены 46, 47, 48 и 49-я пехотные резервные бригады из четырех двухбатальонных полков каждая, скрытая же артиллерия, вышеупомянутой кадровой батареи, имелась лишь в 40-й пехотной резервной бригаде. Эту неясность и должен был разъяснить старик Г., не знавший даже, где была расквартирована эта батарея.

Как-то едучи на площадке трамвая в Варшаве, он разговорился со своим соседом, артиллерийским солдатом со странной шифровкой на погонах, в коей фигурировала и цифра 48. Оказалось, что это как раз и есть интересующая старика Г. батарея, расположенная в городе Радимин Селдецкой губернии. В этой батарее имелся, по словам этого солдата, отличный оркестр балалаечников.

Старик Г. решил воспользоваться собранными этим путем сведениями, чтобы побывать в городе Радимине как гость батареи. В скором после этого времени супруга командующего войсками Варшавского военного округа давала большой благотворительный бал, на котором старик Г. решил устроить выступление этого оркестра. Немедленно же он пишет письмо командиру этой батареи об этой своей затее, ставя при этом лишь два условия для участия оркестра батареи на балу: безвозмездность его услуги и обязательность личного ознакомления с игрой оркестра.

Польщенный столь заманчивым приглашением командир батареи просит старика Г. в офицерское собрание на обед и даже высылает за ним экипаж. За обедом с оркестром балалаечников в офицерском собрании старика Г. сажают между командиром батареи и старшим ее офицером. Улучив момент, старик Г. спрашивает последнего о странности наименования батареи. Ничего не подозревающий старший офицер ее спокойно разъясняет Г., что в военное время каждый взвод батареи разворачивается в батарею, т. е. кадровая батарея превращается в четырехбатарейную бригаду.

Вернувшись в веселом расположении после вкусного обеда в обществе, которое, по словам Г, ему и во сне не снилось, он пишет письмо супруге командующего войсками и устраивает в конце концов бесплатное выступление упомянутого оркестра на устраиваемом ею вечере к удовольствию ее самой и командира батареи.

Не менее находчив был старик Г. при разрешении и второго поставленного ему вопроса – предполагается ли открытием военных действий вторжение масс нашей конницы в пределы Германии. Старик Г. сначала и не знал, как приступить к разрешению этого вопроса. Часто бывая в своей кирхе в Варшаве, он, естественно, знал о тех распрях, которые были около нее из-за председателя церковной общины. После одного из воскресных богослужений старик Г. подходит к часто посещавшему эту кирху начальнику кавалерийской дивизии генералу Р и представляется ему как старый магистр фармации. Благообразный с большой белой бородой, вид старика Г. невольно расположил этого генерала в его пользу. Начав разговор с церковных распрей, старик Г., льстя генералу, предложил ему для спасения положения занять должность председателя церковной общины. Генерал согласился, что дало Г. возможность посещать дом генерала по делам выборов.

В одно из таких посещений старик Г. затронул в разговоре вопрос о только что имевшей место катастрофе с дирижаблем «граф Цеппелин». Развивая эту тему, старик Г. незаметно перешел на войну 1870–1871 гг., когда «граф Цеппелин», вторгшись со своим разъездом во Францию, едва не попал в плен. После этого старик Г. стал описывать те ужасы, которые ожидают Германию со вторжением в ее пределы массы русской конницы. «От этого мы теперь отказались», – заявил генерал.

Для того же, чтобы быть в курсе дела варшавской крепости, старик Г. не остановился даже перед созданием у себя на квартире в Варшаве маленького клуба для офицеров гарнизона этой крепости, особенно для тех, которые жили изолированно на отдельных ее фортах. Хотя находившаяся под боком Варшава и тянула их к себе своими соблазнами, но это было им не по карману.

Старик Г. устройством у себя на квартире места свидания этих офицеров, где они могли за скромную плату не только выпить рюмку водки, но даже и сыграть в карты, шел на встречу их небольшим требованиям. Естественно, офицеры эти, не стесняясь, вели разговоры, большей частью на злободневные военные темы, давая тем желанную пищу пытливому уму старика Г.

Не всегда, однако, является возможность вести одновременно и внутреннее и наружное наблюдения за подозреваемом в военном шпионстве лицом. Тогда центр тяжести разработки дела ложится только на одно из них, в большинстве случаев на внутреннее наблюдение. Большим затруднением является также установка военного наблюдения на театре военных действий особенно вблизи боевого фронта, в большинстве случаев обнаженного от населения. Здесь волей-неволей приходится вести разработку дела при помощи внутреннего наблюдения, т. е. при содействии сексотов. Например, при разработке дела Мясоедова, оперирующего в районах действующей армии, установка наблюдения за таким человеком, к тому же знающим приемы политического сыска, как он, было бы равносильно провалу всего дела. Пришлось приставить к нему сексота в виде личного его секретаря, опытного чиновника Департамента полиции, главное назначение коего заключалось в перлюстрации получаемых Мясоедовым с оказией писем, содержание которых и послужило одной из главных против него улик.

Не сразу однако вошел к нему в доверие этот секретарь. Жил он в Ковно, в смежной с Мясоедовым комнате. Как-то вечером секретарь писал письмо своей невесте и, не докончив его, вышел во двор. Немедленно же он услышал направлявшиеся к его столу шаги Мясоедова, начавшего читать его письмо. Подсмотрев за этим в замочную скважину, секретарь через несколько дней проделал то же самое, причем в письме невесте расхвалил до небес своего начальника. Повторилась та же история и на другой после этого день. Отношения Мясоедова к своему секретарю резко изменились в лучшую для последнего сторону, и с той поры он вошел в доверие своего начальника. Так по крайней мере говорил об этом этот секретарь.

Дело Мясоедова началось с письменных показаний раненого в боях Самсоновской армии в августе 1914 г. поручика 23-го пехотного Низовского полка К. Его, оставшегося на поле сражения, подобрали немцы, а затем как мнимого шпиона командировали в Россию со следующими задачами: разрушить мост через Вислу в Варшаве, подкупить коменданта Новогеоргиевской крепости, убить великого князя Николая Николаевича и пр. Так как в его рапорте имелись данные относительно расквартирования германских западных частей в Восточной Пруссии, а также сведения об укреплении расположенных там виадуков и мостов, что вполне соответствовало действительности, то не было оснований не верить и показаниям поручика К. относительно Мясоедова как работавшего в пользу Германии шпиона. По приказанию Ставки контрразведывательное отделение Северо-Западного фронта приступило к разработке этого сложного и очень запутанного дела. В самом начале его приезжал в штаб Северо-Западного фронта в Седлец жандармский полковник, по-видимому, с ведома Сухомлинова с предложением своих услуг помочь разработке дела. Так как оно около месяца находилось без движения в штабе 4-й армии в Петрограде, и однако к разработке его, видимо, боялись приступить «Страха ради иудейска», то штаб Северо-Западного фронта просил Ставку или убрать этого жандармского полковника, или пусть сама Ставка ведет разработку этого дела. Ставке пришлось уступить.

В ночь на 19 февраля 1915 г. дело это было ликвидировано, причем обыски были произведены в Ковно, Петрограде, Вильно, Киеве, Одессе, Либаве, Двинске, Варшаве и пр. Все арестованные были направлены в Варшавскую тюрьму, дабы на театре военных действий надежнее изолировать арестованных от внешнего мира. Мера эта оказалась нелишней, так как сразу же начались систематические нарушения правил свидания с арестованными, за что варшавскому тюремному инспектору, невзирая на его высокий чин действительного статского советника, пришлось менее чем в 24 часа оставить свое место по приказанию главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерал-адъютанта Рузского. Эта решительная мера сразу же возымела действие, напомнив правительственным агентам об их долге на войне.

О грандиозности этого дела можно судить потому, что весь отобранный, на нескольких притом языках, у арестованных материал переписки достигал 62 пудов, т. е. одной тонны. Среди нее был один интересный документ 10-й армии секретного характера, при которой заведующим тайной разведкой в иоганнисельбургском районе и состоял Мясоедов – «Адреса 19 января (1915 г.)». Про него в книге арестованного по делу Мясоедова Фрейната «Правда о деле Мясоедова и др.» говорится, что это был «листок бумаги с указанием расположения в указанный день отдельных частей 10-й армии» (с. 50). На самом деле это было расположение входивших в состав 10-й армии дивизий, т. е. документ огромной важности. Мясоедов так и не мог объяснить, для чего понадобился ему этот документ, полученный незаконным при этом путем. Если бы он доставил нам такой же документ относительно германской армии, действовавшей против нашей 10-й армии, то, вероятно, его не постигла бы столь печальная участь, ибо знать точное расположение противника – значит, наполовину его победить.

Среди отобранных у Мясоедова бумаг была настолько интересная его переписка с генералом Сухомлиновым, что начальник штаба Северо-Западного фронта генерал Гулевич приказал положить ее на дно секретного ящика разведывательного отделения этого штаба и «никому не показывать». Переписка эта послужила впоследствии основанием для начала дела генерала Сухомлинова.

Большой интерес в смысле технической разработки дела представляет собой процесс вольнонаемного типографщика типографии штаба Варшавского военного округа Р Дело это начато по предложению его хорошего знакомого, который за крупную сумму денег обязался предать Р. в руки правосудия как шпиона. Дело это велось исключительно путем внутреннего освещения вышеупомянутым сексотом. Р. был арестован на пути за границу, причем у него были отобраны исправленные корректурные оттиски, обыкновенно бросавшиеся в сорную корзину, секретного военностатистического описания территории Варшавского военного округа.

К разряду этих же дел, разработанных при содействии лишь внутренней агентуры, относится в свое время много нашумевшее дело директора Русско-Французского банка Д. Л. Рубинштейна. Устанавливать за ним наружное наблюдение было бесполезно, настолько он был ловок. При обыске, например, у него был найден дневник установленного за ним Департаментом полиции наружного наблюдения. Он был в хороших отношениях с директором этого Департамента генералом Климовичем; да вообще у него были очень хорошие знакомства в высших сферах. Накануне, например, обыска у него обедал министр внутренних дел Протопопов. Его очень хорошо знала А. А. Вырубова. Про Распутина, которому доставал любимую им мадеру, и говорить нечего. Ввиду этого разработка дела Рубинштейна представляла огромные трудности не в техническом отношении, а главным образом благодаря его связям в Петрограде.

При обыске у него был найден секретный документ штаба 3-й армии. Вероятно, у него было бы найдено несравнимо большее количество секретных документов, если бы он не был предупрежден о готовящемся у него обыске человеком, близко стоящим к председателю Совета министров Штюрмеру, что выяснилось лишь впоследствии.

Кроме того, расследованием было выяснено, что Рубинштейн зарабатывал до 40 процентов прибыли с заказов на оборону путем выдачи возглавляемым им банком гарантий, бравшим эти заказы частным заводам и предприятиям. Результатом этой лихвенной наживы была несвоевременность поставок предметов обороны и несоответствующее притом их качество, чем наносился ущерб армии.

Образцом разработки шпионского дела при помощи одного лишь наружного наблюдения является дело австрийской службы полковника Редля. Неполучение в Вене долго лежавшего письма «до востребования» со вложением в него русских денег заставило австрийцев установить наружное наблюдение за его получателем. По-видимому, оно его упустило, настолько он быстро получил это письмо и уехал на наемном автомобиле в гостиницу. Другого автомобиля на бирже не было, почему офицеры и не могли последовать за ним. Обыскав отвезший полковника Редля автомобиль, филеры нашли футляр от перочинного ножика, который и был предъявлен одним из них полковнику Редлю. Последний, смутившись, признал футляр за принадлежавший ему, чем себя и выдал.

В отличие от активной тайной разведки пассивная не делится мною на контрразведку мирного и военного времени, так как фактор объявления войны почти что не отражается на мирных приемах ее работы во время войны. Последнее обстоятельство должно лишь ускорить эту работу, насколько возможно содействуя быстрому очищению оперативного и тылового районов от подозреваемых в военном шпионстве лиц. Если при этом не будет найдено достаточно улик для начала судебного процесса, то лица эти во всяком случае должны быть удалены в глубокий тыл государства на все время военных действий. В этом отношении наше «Положение о полевом управлении войск» 1914 г. давало широкие права особенно главнокомандующим фронтами.

Столь строгие меры приходится иногда применять даже к части населения государства, когда центробежные ее стремления угрожают интересам государства. Иногда же приходится это делать в отношении целой профессии. Во время Великой войны пришлось, например, выслать из Риги специальными даже поездами дам-профессионалок легкого поведения в глубокий тыл, так как город этот, перегруженный ими, находился в переходе от передовых позиций и представлял уже собой опасность в смысле охраны военных тайн. В самом деле посещение офицерами разных притом войсковых частей и учреждений этих дам, поддержание письменных с ними сношений, оставление иногда офицерами своих точных адресов для личных их посещений – все это при умелом использовании неприятелем могло нарисовать картину расположения наших войск на широком притом фронте.

Заключение

В предыдущих своих лекциях я старался на примерах объяснить значения активной и пассивной тайных разведок и теоретически обосновать технику их ведения. При этом я далек был от мысли сделать из каждого слушателя курсов искусного руководителя тайной разведки. Как на медицинском факультете, где тоже идет вопрос о жизни человека, необходима широко поставленная клиническая практика, так и настоятельным дополнением этих лекций должны быть практические занятия по тайной разведке. Но даже это не может дать тех плодов, которые принесет с собой одна лишь жизненная практика, сделав соответствующий отбор. Здесь более чем где-либо применимо изречение, что история конницы есть история ее начальников. Вот почему имена выдвинувшихся на ниве тайной разведки лиц должны перейти в историю, как полковник Николаи, генерал Ронге и др., особенно при увеличивающемся с каждым почти днем значении тайной разведки вообще в государственной жизни народов.

Юнкерские годы

Мои юнкерские годы

«Что прошло,

То будет мило».

Мое пребывание в 1890–1893 гг. в Михайловском артиллерийском училище мне дорого не по одному тому, что меня отделяет от него почти полвека жизни; если бы я родился второй раз и вторично пришлось выбирать себе училище, то я непременно пошел бы в училище, которое заложило во мне не только серьезные основы военного дела, но главное воспитало сознательного солдата.

В этом училище очень умело соединялось широкое научное образование на математической, главным образом, основе со стремлением расширить путем самообразования горизонты своих питомцев и во всех других отношениях. Отголоски прежних времен, когда, говорят, бывали в стенах училища свободомыслящие юнкера, к моему времени вылились в предоставлении юнкерам своего рода автономии – в смысле подбора газет и журналов для читальной комнаты, составления программ для музыкальных вечеров в лагере и пр.

«Читалка» на самом деле была тем священным, всегда переполненным местом, где соблюдалась благоговейная тишина, дабы дать возможность в перерывы от зубрежа «проглотить» газету или углубиться в серьезное чтение ежемесячников.

Основательно были поставлены в училище и строевые занятия, так как необходимо было не только научить обращаться с орудием, но и ездить верхом, возить орудие, т. е. управлять парой лошадей; не только маршировать, но и уметь делать гимнастику, фехтоваться и даже танцевать. Танцам в мое время придавалось немалое значение, и на них обыкновенно присутствовал даже начальник Артиллерийской академии и училища генерал-лейтенант Демьяненков.

Комично было видеть будущих ученых артиллеристов и профессоров в вихре вальса «в два па» под звуки немудреного оркестра и периодическое прихлопывание в ладоши балетмейстера Троицкого. Со многих из них действительно несколько потов сходило от столь непривычных для них упражнений. Уклониться, однако, от танцев не было никакой возможности из-за очень строгого контроля. Даже в этом, хотя и вынужденном схождении крайностей, видно было мудрое стремление к всестороннему развитию юнкера.

Перегруженность учебными и строевыми занятиями составляла для нас мало досуга для забав. В этом обстоятельстве, с одной стороны, и серьезности постановки образования, – с другой, и кроется причина полного отсутствия цуканья юнкеров младших классов. К тому же не только портупей-юнкера, но даже сам фельдфебель фактически никакой дисциплинарной властью над юнкерами не пользовались. Они были как бы первыми среди равных. Это не мешало, однако, юнкерам быть сознательно дисциплинированными и случаев выходок по отношению старших я за все три года не припомню. Если бы это паче чаяния имело место, то встретило бы всеобщее осуждение своих же товарищей.

В училище я поступил в числе нескольких человек со стороны, главная же масса моих товарищей была из кадетских корпусов с лучшими баллами по математике. Для меня, только что окончившего Астраханское реальное училище, все было ново. Переход из открытого учебного заведения в закрытое вообще нелегок, но я как-то не чувствовал в училище казарменного гнета, не было и намека на бессмысленную дисциплину, сухую муштровку, наоборот – гуманное, справедливое и ровное отношение к подчиненным лежало в основе нашего воспитания.

Превалирование учебной части над строевой, эта дань прошлому увлечению теорией – высшей математикой в особенности – чувствовалось на каждом шагу и придавало некоторый оттенок серьезности юнкерам нашего училища по сравнению с другими военно-учебными заведениями. Более близкие отношения у нас установились с Морским кадетским корпусом, выражавшиеся между прочим во взаимных посещениях балов. В лагере начали налаживаться более серьезные отношения с нашими соседями слева – юнкерами Николаевского Кавалерийского училища, где традиционное цуканье юнкеров вошло в строгую систему воспитания; искоренить это цуканье не удавалось даже таким волевым начальникам, как генерал Плеве. По-видимому, в отношении названных училищ находила себе оправдание французская пословица – «крайности сходятся».

Вышеочерченная обстановка в стенах училища сделала то, что через 2–3 месяца грань между юнкерами-кадетами и юнкерами со стороны или «штрюками», как нас называли, безболезненно стерлась, и к Рождеству Христову мы представляли собой уже однородную юнкерскую массу, сильную корпоративной спайкой и не особенно тороватую (щедрую. – Ред.) при этом на свойственные 17-летнему возрасту шалости.

Сознательная немелочная дисциплина как-то сама собой входила в мою голову и возникала в непреоборимую в моем представлении стену между офицером и юнкером. Мне не казалось теперь странным, как это юнкер, получивший замечание на улице от незнакомого ему офицера, должен был вернуться к своему офицеру и доложить об этом – в ожидании соответствующего за то наказания.

Меня не удивил впоследствии и такой факт, имевший место в лагере, где нам разрешалось кататься на лодках училищной флотилии по Дудергофскому озеру, но не заезжать в камыши для флирта с дачницами и по сигналу с береговой мачты возвращаться в бурную погоду домой. Однажды это приказание не было исполнено одним юнкером, лодка при сильном волнении перевернулась и его полуживым вытащили из воды; когда он выздоровел, все же на него было наложено очень строгое наказание.

Эта систематическая выработка чисто военного взгляда на взаимоотношения начальника и подчиненного вылилась в окончательную у меня форму к Пасхе, ибо я отлично помню, как я был поражен, когда после пасхальной заутрени с нами христосовался не только наша гроза, командир батареи полковник Чернявский, но даже и совершенно недосягаемый для нас начальник Артиллерийской академии и училища генерал-лейтенант Демьяненков. Это временное в столь радостный для русского человека день снисхождение начальства к нам, нижним чинам, как-то особенно трогательно запечатлелось у меня на душе, придав этому редкому церковному торжеству особенную прелесть. Таким образом, семь-восемь месяцев понадобилось для того, чтобы превратить меня, штатского человека, в сознательно дисциплинированного воина.

По царским дням после благодарственного богослужения в училищной церкви все юнкера собирались в парадном зале, где генерал Демьяненков разъяснял нам смысл празднуемых событий. Нельзя сказать, чтобы он был оратором, тем не менее получасовая, хотя и скучноватая, речь его, пересыпаемая любимым им выражением: «Ну, я со своей стороны», оставляла все же в нашей душе благодатный след.

Главным же нашим воспитателем и молчаливой грозой училища был незабвенный командир батареи полковник Чернявский. Основными чертами его духовного облика были поразительное, чисто хохлацкое хладнокровие и удивительная ясность ума.

Он был всегда ровен в сношениях как с подчиненными, так и с начальством до великого князя Михаила Николаевича включительно. Одной своей довольно грузной фигурой с правой рукой за бортом сюртука он производил и в стенах училища, и на стрельбе, и особенно на маневрах какое-то успокаивающее действие на наши горячие головы. Он сравнительно редко беседовал с нами, разъясняя проступок провинившегося юнкера, но делал он это коротко, внушительно, «беря быка за рога».

Таков же он был и как преподаватель артиллерии на младших курсах. Не мудрствуя лукаво, не вдаваясь в сложные математические вычисления, а базируясь главным образом на здравом смысле, он удивительно умело вкладывал в наши головы основы баллистики. Эти первоначальные основы значительно облегчали изучение деталей сложного артиллерийского дела в последующие два года.

Не производя своей фигурой впечатления изысканной вежливости, полковник Чернявский тем не менее был очень тактичен. Про него, например, рассказывали такой случай, относящийся к времени состояния великого князя Сергея Михайловича юнкером нашего училища: после первого конного батарейного учения в лагере батарея приезжала в парк, и полковник Чернявский скомандовал: «Ездовые слезай»; великий князь немедленно же после этого отправился в барак, не ожидая последующей команды.

В следующий раз полковник Чернявский проделал то же самое и, дав великому князю пройти значительное расстояние по направлению к баракам, скомандовал: «Садись». Великому князю пришлось бежать обратно к своему коню. Естественно, более не повторялось ничего подобного.

Этот инцидент не отразился на добрых отношениях великого князя к своему «дядьке», как любовно называл он полковника Чернявского.

В бытность мою юнкером я частенько видел у нас на стрельбе великого князя Сергея Михайловича, изучавшего на практике это трудное дело под руководством своего способного «дядьки».

Ровность отношений, молчаливость, соединенная с довольно строгим видом полковника Чернявского, заставляли всех нас его бояться, но вместе с тем уважать и даже любить за его разумную справедливость в разборе наших прегрешений по службе.

Как всегда, про таких, как полковник Чернявский, незаурядных личностей, было много рассказов и анекдотов, старавшихся оттенить ту или иную особенность его недюжинной натуры. Я вспоминаю такой рассказ про юнкера Солонину. При представлении полковнику Чернявскому он назвал свою фамилию, делая ударение на втором слоге. «Как? – спросил полковник Чернявский, – Солонина? Такого слова нет, «солонина» – знаменитый полк». Чернявский умышленно протянул слог «ни». Так затем три года и величали его в училище.

Из других офицеров училища мне памятны: штабс-капитан Эрис-хан Алиев, мой полубатарейный командир, и поручик Похвиснев. Эрис-хан Алиев имел военную жилку и обладал большим здравым смыслом. Это сказывалось на ведении им строевых занятий, в частности, по верховой езде. Им, например, практиковался такой, вероятно принятый на Кавказе среди горцев, способ приучения людей не бояться лошадей. Он заставлял боязливого юнкера подползать под брюхо лошади и чесать его. Естественно, сейчас же стал циркулировать между нами такой рассказ про одного из наших товарищей: когда он был под брюхом лошади, то штабс-капитан Эрис-хан Алиев, поправляя указательным пальцем правой руки свои усы, спрашивает, чешет ли он; боязливым голосом тот отвечает ему из-под брюха: «Чешу, чешу, господин капитан».

Незаурядные военные дарования штабс-капитана Эрис-хан Алиева нашли себе применение на войне, где он доблестно командовал одним из корпусов на германском фронте.

После революции я встретился с ним в Ессентуках. Он был все тот же, политических взглядов не изменил, и стал как-то ближе мне.

Поручик Похвиснев отличался холодностью, замкнутостью и строгостью. С ним я встретился на войне осенью 1914 г., когда войска 1-й армии подходили к Кенигсбергу. Он прибыл тогда в штаб Северо-Западного фронта, где я был начальником разведывательного отделения, для разработки по артиллерийской части плана овладения Кенигсбергской крепостью. Я был чрезвычайно горд, снабжая генерала Похвиснева прекрасными планами этой крепости и секретными документальными данными о ней, добытыми и изданными еще до вверенным мне разведывательным отделением штаба Варшавского военного округа. Генерал Похвиснев был уже не так сух и сумел найти соответствующий тон при нашем разговоре, оставив о себе очень хорошее впечатление.

Когда мы подучились ездить верхом, то полковник Чернявский распределил нас по орудиям. Я попал ездовым первого уноса 8-го орудия; в среднем был Богалдин, а в корню или Тигранов, или Савченко. Не скажу, чтобы я был доволен моим назначением, ибо лошади этого флангового орудия были чересчур резвы для наших молодых сил. Нередко коренники – Рьяный и Разбег подхватывали орудие, и мы носились одни по Красносельскому полю. Можно себе представить, как доставалось после того нам от орудийных номеров, особенно от сидевших на передке и на своем теле очень резко чувствовавших удары от попавших под колеса камней. Вообще происходили вечные пререкания из-за встречных камней между передковыми номерами и коренным ездовым, нередко доходившие до пускания в ход банника. Особенным искусством наезжать на камни отличался Тигранов, и про него говорили, что он, объезжая картошку, наедет на камень, со свойственной южанинам горячностью Тигранов пытался оправдываться, но всегда неудачно.

Как я уже выше упомянул основой нашего образования была высшая математика, а потом, естественно, более всего запечатлились у меня в памяти образы ее профессоров: Будаева, Пташицкого и отчасти Рощина.

Профессор Будаев подавлял своим строгим ученым видом, был не только знаток, но и артист своего дела. Вывод сложных математических формул или рядов у него выходил просто. К концу лекции классная доска была сплошь заполнена красиво, а главное, равномерно расположенными знаками. Он почему-то говорил «ксен» вместо «господин», «кса» – вместо «господа». Невзирая на кажущуюся суровость, в душе он был добр и баллы на репетициях ставил хорошие.

Он педантически точно бывал на своих репетициях. Однажды его репетиция пришлась после трехдневного роспуска по случаю посещения училища великим князем Михаилом Николаевичем. Естественно, мы решили воспользоваться этим обстоятельством и не держать репетиции у профессора Будаева. Мы написали ему письмо с просьбой не приходить на репетицию и ожидали, что он нам скажет на лекции в день самой репетиции. В этот день профессор Будаев был так же спокоен, как всегда, так же медленно завертывал в принесенную с собой бумажку мел, так же ясно что-то доказывал, исписав всю доску, и, положив мел, ушел из класса, призакрыв за собой дверь. Мы были удивлены, но спросить его о репетиции не решались. Внезапно дверь приоткрылась, и Будаев заявил нам: «Кса, а на репетицию-то я все же приду». Мы так и ахнули. Надо, однако, отдать должное доброте профессора Будаева, на репетиции он был очень милостив и баллы ставил добрее обыкновенного. В конце концов, мы были даже довольны, что репетиция у нас была.

Профессора Будаева мы почти так же побаивались, как и полковника Чернявского, но относились к нему с большим уважением и даже любовью.

Невольно я вспоминаю один из наших юнкерских спектаклей в лагере, где, между прочим, женские роли исполняли, и зачастую очень удачно, сами юнкера; как один из юнкеров в роли учителя был загримирован Будаевым. Это доставило нам большое удовольствие без какой-либо злой к тому примеси.

На среднем курсе высшую математику вместо добрейшего и очень ученого профессора Рощина стал нам впервые читать молодой, энергичный и очень способный профессор Петербургского университета Пташицкий. Он читал так же ясно, как Будаев, но слишком кричал своим визгливым голосом и увлекался не в меру, стараясь сделать из нас по меньшей мере докторов чистой математики. Он часто употреблял греческую букву лямда, а потом юнкера и дали ему прозвище Лямда.

На репетициях он был также требователен, как и профессор Будаев, но баллы ставил хорошие. Ходили между нами слухи, что нашим усердием он был доволен и говорил, что если бы студенты университета так же отвечали ему как мы, то лучшего и требовать было бы нельзя. Не берусь судить так ли все это, но смело утверждаю, что работали мы у профессора Пташицкого добросовестно.

Изучение высшей математики значительно затруднялось у нас тем, что записок по своему курсу ни профессор Будаев, ни профессор Пташицкий не издали, а потому приходилось все записывать за ними самим юнкерам.

Из военных профессоров особенно выделялись молодые тогда доценты штабс-капитаны Панпушко и Ипатьев. Лекции молодого, широко образованного, увлекательно читавшего свой предмет «химию», штабс-капитана Панпушко нас зачаровывали. Это были не лекции по химии, а скорее энциклопедия естествознания, так широко захватывал свой предмет этот увлекающийся фанатик своего дела. К нашему великому сожалению, его очень скоро не стало. Он был разорван на части при опытах с новыми взрывчатыми веществами на Пороховых заводах. Слишком он был горяч, всего себя отдавая новому неисследованному еще делу.

Не будь этого, его, несомненно, ожидала бы такая же блестящая будущность, как и штабс-капитана Ипатьева.

Последний заведывал у нас на старшем курсе практическими занятиями по химии. Большинство из нас взамен анализа занималось составлением разного рода окрашенных жидкостей. Штабс-капитан Ипатьев стал нас по очереди вызывать к доске, предлагая решать несложные химические задачи и экзаменуя попутно, главным образом из неорганической химии. Если кто-либо из товарищей не справлялся с задачей, то штабс-капитан Ипатьев звал меня к доске. Я должен сказать, что химию полюбил и знал ее еще в реальном училище, обладал, кроме того, каким-то химическим чутьем, а потому с даваемыми мне поручениями в большинстве случаев справлялся удачно. В результате всего этого штабс-капитан Ипатьев усмотрел во мне способность к химии, взял с меня слово, что я пойду в Михайловскую артиллерийскую академию, по окончании которой он сделает меня своим помощником. Между тем обстановка сложилась так, что я два года после выхода из училища учебных книг не раскрывал, а потому и пропустил двухгодичный срок для поступления в Артиллерийскую академию. На третий же год я взялся за ум и поступил в Николаевскую академию Генерального штаба.

Будучи в последней, я как-то пошел на публичную лекцию подполковника Ипатьева о сгущенном воздухе, которую он читал в столь знакомой мне химической аудитории. После лекции я подошел к подполковнику Ипатьеву и извинился за несдержанное слово, указав действительные причины его нарушения. Подполковник Ипатьев долго меня укорял, называя изменником и говоря, что в будущем я прогадаю. Под конец же разговора он стал со мною как-то мягче, по-видимому, понял, что руководствовался я здесь не карьерными побуждениями. Распространяться о том, что сделал академик Ипатьев и для науки, и для нашего артиллерийского дела во время войны едва ли нужно, настолько это всем нам известно.

Из других военных профессоров я не могу выделить ни одного, кто мог бы приблизиться к вышеупомянутым моим учителям. Может быть, они были и очень способны, и очень учены, но передать нам свои знания так просто и ясно, как полковник Чернявский, они не могли.

Заканчивая вопрос о постановке учебной части, я не могу не упомянуть добрым словом читавшего нам новейшую историю русской словесности г-на Орлова. Лично мне он импонировал одним тем, что им был издан учебник по своей специальности, а перед печатным словом я тогда еще благоговейно преклонялся.

Орлов читал свой интересный предмет увлекательно, но так как он не принадлежал к числу главных, то к стыду нашему слушали его немногие, большинство же занималось своими делами. Тем не менее Орлова мы очень любили, да и нельзя было не любить этого добродушного и в высшей степени тактичного толстяка.

Когда он входил в аудиторию, то, приветствуя его, все хором кричали: «С Новым годом». Мило раскланиваясь с нами, он отвечал: «С новым счастьем!» Тогда раздавались уже голоса: «Мы Вас любим, мы Вас любим!» Невзирая на продолжавшийся шум, Орлов начинал свою лекцию, гам понемногу утихал, и все были довольны.

У нас ходили слухи, что один из выпускников поднес даже Орлову жетон с надписью «С Новым годом!». Этому вполне можно верить, так как симпатии юнкеров были полностью на его стороне.

Увлекательно читая свой предмет, Орлов сообщал неизвестные нам факты из жизни писателей, ярко рисующие их эпоху. Я припоминаю такой случай с писателем Н. В. Гоголем.

Поэма «Мертвые души» была представлена им государю императору Николаю I. Его императорское величество приказал в этот же переплет вплести денежные знаки и отправить этот том автору. Последний ответил на столь щедрый дар таким трехстишием (цитирую по памяти):

Принял с благоговеньем,

Читал с умиленьем,

Жду продолжения с нетерпеньем.

Государь приказал послать такой же второй том, но на переплете напечатать: «Том второй и последний».

Подводя итоги постановки учебной части, нельзя не прийти к заключению, что программа занятий чересчур была перенасыщена высшей математикой, подготовляя юнкеров к ученой артиллерийской карьере. В строю же высшая математика в большинстве случаев применения себе не находила.

Среди шестидесяти приблизительно юнкеров нашего курса были люди очень способные к математике как Чеболарев, Шилов, Андреев и другие, были и посредственные и, наконец, малоуспевающие. Я говорю про математику потому, что она была не только главным предметом нашего обучения, но и основой артиллерийской науки. Последняя изучалась настолько подробно, что, например, к выпускному экзамену приходилось прочитывать около 1500 страниц, и балл за нее имел огромный коэффициент – 19.

Чувство товарищества было настолько развито среди нас, что мы охотно помогали друг другу при подготовке к репетициям. О конкуренции как-то тогда и не думалось.

Лучших математиков, как мне кажется, выпускали тогда Киевский и 3-й Александровский кадетские корпуса. Я умышленно ничего не говорю про реальные училища, где математика всегда была на должной высоте. Объяснялось это тем, что реалисты не могли без экзамена поступать даже в университеты, как то имело место для гимназистов. Для реалистов поэтому один путь, путь тернистый – идти в высшие технические учебные заведения, где из-за наплыва желающих приходилось подвергаться очень тяжелому конкурсу, особенно в такие институты как гражданских инженеров, путей сообщения и горный.

Ввиду того тяжела была конкуренция и в самом реальном училище из-за огромного курса математики, начиная с 5-го класса. Нас, например, в 1-м классе реального училища было 42 человека, 7-й же класс окончило только четыре счастливца, т. е. около 10 процентов.

Из юнкеров моего курса мне особенно памятен своим умом и цельностью натуры юнкер Андреев. Он как-то выделялся своей оригинальностью из общей массы. Оригинальность его глубоко честной, но застенчивой натуры сквозила во всем. У Андреева были небольшие средства, что, конечно, скоро стало известно нам, почему к нему часто обращались за временными ссудами. Андреев сначала спрашивал обращающегося за помощью, когда он предполагает вернуть долг, после чего, занеся дату в свою записную книжку, заявлял ему, обращаясь на «Вы», хотя бы с юнкером он был и на «ты»: «Итак, такого-то числа после обеда Вы предполагаете вернуть столько-то рублей». Выдав эту сумму, Андреев заносил в свою записную книжку: «Сего числа я утерял столько-то рублей». Соответственным образом после получения долга он писал в записной книжке: «Сего числа я нашел столько-то рублей». Если паче чаяния должник не возвращал ссуды в срок, то навсегда лишался кредита у Андреева.

Памятен мне случай приобретения Андреевым сапог у ортопедиста Высоцкого. Обмундирование в училище, за исключением смазных сапог, было настолько хорошо, что подавляющее большинство ходило в отпуск в казенном обмундировании, лакированные сапоги же заказывало у сапожника Шевелева за 11–14 рублей большею частью в рассрочку. Каждую неделю приходил в наше помещение швейцар училища и выкрикивал: «Шевелев шевелится, перчаточник вертится. У кого завелись (деньги) тоже шевелись». Таким образом, в швейцарской производилась получка сделанных сапог и производился расчет за них.

В один прекрасный день появился новый сапожник-ортопедист Высоцкий с предложением делать за 25 рублей ортопедические смазные непромокаемые сапоги. Юнкер Андреев не устоял и заказал-таки у него сапоги. Вскоре после этого видели стоящую на Неве, сгорбленную, с часами в руках фигуру юнкера Андреева, наблюдавшего за водонепроницаемостью своей покупки. Естественно, этот инцидент дал нам пищу для острот и для непрестанного рассмотрения этих диковинных сапог.

Частенько к Андрееву, очень хорошо знающего математику, обращался малоуспевающий по этому предмету юнкер Л. с просьбой помочь ему по математике. Свои объяснения Андреев начинал с такого введения, которое он произносил, почему-то смотря не на Л., а в сторону: «Предположим, что Вы в состоянии понять все то, что я сейчас буду Вам говорить». Почему Андреев переходил в такие серьезные моменты на «Вы», никому из нас не было понятно.

У меня с Андреевым были очень хорошие отношения, и я его искренно полюбил за его прямоту и ум. Он мне платил тем же, но благодаря своей заносчивости выражал свою приязнь очень своеобразно – усиленным боксированием меня, что было не так-то легко выносить, приняв во внимание его огромную силу.

Перед производством нас в офицеры Андреев подходит к моей кровати и говорит: «Вас кто-то за дверью зовет». Я вскочил с постели и пошел к дверям, впереди меня шел Андреев. Когда мы очутились за дверью, то он притворил ее, протянул мне свою фотографическую карточку с очень трогательной и лестной для меня надписью и, сконфуженно отведя в сторону глаза, заявил: «Ожидается такая же от Вас» и ушел. Почему здесь было употреблено «Вы», когда мы говорили друг другу «ты», для меня не понятно.

Андреев окончил Артиллерийскую академию, пошел в строй и во время Русско-японской войны доблестно командовал батареей. Будучи тяжело ранен, он не позволил нести себя на перевязочный пункт, пока, лежа на позиции, не сдал старшему офицеру все документы. Я верю, что все это имело место так, как передали мне товарищи, слишком честна и цельна была недюжинная натура этого редкого человека.

Не менее памятен мне и другой мой товарищ Гирш, воспитанник Московского реального училища, также выделявшийся своей честной прямотой. При своем недюжинном уме и практическом немецком образовании Гирш поражал меня своей скромностью и удивительной настойчивостью. При нем можно было говорить хотя бы и небылицы о том, что он досконально знал, но он и виду не подавал, что это далеко от истины. Объяснял он это тем, что его же не спрашивают, а самому вмешиваться в разговор он считал неудобным.

А вот пример его настойчивости: уже будучи офицером 3-й конно-артиллерийской батареи, Гирш решил научиться стоять на велосипеде на одном месте и в течение одного месяца добился этого путем ежедневных часовых упражнений при выездке нами в конных батареях ремонтных лошадей.

И году Гирш не прослужил в 3-й конной батарее, так как был прикомандирован к лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригаде, с которой в роли, кажется, командира дивизиона выступил на войну, где и был убит. Я не сомневаюсь, что он так же, как и юнкер Андреев, доблестно командовал своей частью на войне, слишком много у него было для этого данных.

Не могу не вспомнить добрым словом и самого близкого мне товарища по училищу Юзефовича. Недюжинного ума, тактичный, представительный, образованный, настойчивый и трудолюбивый – он обладал всеми качествами, чтобы сделать хорошую карьеру, и это так и было. Он был хороший строевик и был любим товарищами. Тогда он был еще магометанин, и мы очень интересовались, как он отправляет свои религиозные обязанности. Усмотреть, однако, нам ничего не удавалось. Спал он рядом со своим товарищем по Полоцкому кадетскому корпусу Богомольцем. Последний представлял собою типичного невозмутимого хохла и никогда не ложился в постель позже 10 часов, тогда как Юзефович укладывался в постель около 12 часов. При этом нередко происходила такая сцена: раздеваясь, Юзефович начинал усиленно будить Богомольца, и когда наконец это достигалось, Богомолец спрашивал «В чем дело?», то Юзефович чрезвычайно благодушным тоном ему отвечал: «Покойной тебе ночи!» Можно себе представить, как реагировал на это пожелание Богомолец к вящему удовольствию укладывавшихся товарищей.

Вышел Юзефович в 7-ю конную батарею в Белосток, а я – в 40-ю конную в Сувалки, и, таким образом, связь между нами не прерывалась и после окончания училища.

Мы одновременно были в академии Генерального штаба, а затем вместе служили в штабе Варшавского военного округа, где большие дарования Юзефовича были оценены по достоинству нашим строгим начальством.

Юзефович на своих плечах вынес всю тяжесть работы по расформированию в округе резервных и крепостных войск, а потом по выводу из пределов этого округа внутрь страны целой армии в 1910 г.

Вскоре после этого Юзефович был переведен в Отдел по устройству и службе войск Главного управления Генерального штаба, где занял должность помощника начальника его генерала Беляева, последнего военного министра российского императорского правительства. Главным образом Юзефовичу обязаны мы разработкой нашей большой военной программы, в самом начале выполнения которой застала нас Великая война. По этому поводу у меня произошла с Юзефовичем первая серьезная размолвка.

В начале 1914 г. Юзефович приехал в Варшаву, и мы, его сослуживцы, собрались поужинать с ним в Европейской гостинице. В разговоре я, как старый начальник разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа стал упрашивать Юзефовича, чтобы он приложил все усилия к тому, чтобы сократить срок окончания наших военных реформ – 1917 год, ибо Германия не позволит нам их закончить. Он начал защищаться прописными истинами, на что я стал горячо возражать. Из этих прений я вывел заключение, что даже лучшие представители нашего Генерального штаба не умеют еще разбираться в широкой политической обстановке. Впрочем, на это же жалуется в своей книге «Тайные силы» и начальник германского разведывательного отделения полковник Николаи.

На войне Юзефович был начальником штаба кавалерийского корпуса, коим командовал великий князь Михаил Александрович, был ранен и награжден георгиевским крестом. После «великой и бескровной» он получает назначение в Ставку Верховного главнокомандующего. Я же в это время уже был арестован Керенским и Гучковым и взывал к Юзефовичу о помощи, в ответ на что он мне прислал короткое письмо с извещением, что сделать ничего не может. Так страшна была тогда призрачная власть Временного правительства!

После этого Юзефович долгое время не сходит со сцены вплоть до второй половины Добровольческой кампании, когда на Царицынском фронте он является достойным сотрудником генерала Врангеля в роли его начальника штаба.

Вскоре после эвакуации Крыма у меня на квартире собрались старые сослуживцы по штабу Варшавского военного округа – генералы Стогов, Пархомов и Юзефович. К моему сожалению, я не мог найти общего языка с Юзефовичем, настолько велики были наши политические расхождения.

Я думаю, что преждевременная кончина Юзефовича на обломках его когда-то большого имения в Польше явилась результатом его больших духовных страданий и глубокого разочарования в избранном им политическом пути.

Но еще большее разочарование принес мне юнкер Вишняков. Средних способностей, ничем буквально не выделявшийся Вишняков был «с душком», начитавшись еще в корпусе наших либеральных писателей. Юнкера быстро его раскусили и назвали «Писакой», «Чернильной душой». По окончании Военно-юридической академии он, сделавшись военным юристом, как-то отошел от нашей массы.

В начале 1915 г. он неожиданно заехал проездом на фронт ко мне в Седлец, в штаб Северо-Западного фронта. Мы очень радушно с ним встретились после почти 22-летней разлуки. Я тогда и не предполагал, что через два года он будет уже помощником начальника Главного военно-судного управления и, может быть, сыграет даже роль в моей участи.

Пятого апреля 1917 г. я по требованию военного и морского министра Гучкова и министра юстиции Керенского, вместо назначения на фронт, был командирован генералом Рузским в распоряжение начальника Военно-судного управления Апушкина. Прибыв туда, я вспомнил о Вишнякове и по наивности своей предполагал найти в нем защиту. Дважды я ему писал, прося выйти ко мне, и не получил никакого ответа. Вероятно, он боялся расхаживать по коридору – с видом власть имеющих – вновь назначенного сенатором адвоката Грузенберга и какого-то восточного человека в форме чиновника Военно-судебного ведомства.

В заключение описаний портретной галереи моих товарищей по корпусу хочу упомянуть способного, но очень скромного юнкера Ханжина, впоследствии ставшего очень крупным строевым артиллеристом и награжденного орденом святого Георгия 3-й степени.

Особенно ярко выявились блестящие военные дарования Ханжина в Великую войну после того, как он с должности начальника артиллерии 12-го армейского корпуса получил в командование 12-ю пехотную дивизию. Генерал Брусилов так говорит об этом знаменательном факте в своих «Воспоминаниях».

Упоминая на 149-й странице их разговор с командиром 7-го армейского корпуса генералом Калединым по поводу отхода с реки Буг под натиском противника его 12-й пехотной дивизии, он приводит разговор с ним, рисующий причины этого печального факта в следующих выражениях:

«Он (генерал Каледин) мне ответил, что собственно неустойчива 12-я пехотная дивизия прежде столь храбрая и стойкая… По его мнению, начальник дивизии изнервничался, ослабел духом и не в состоянии совладать со своими чувствами. Очевидно, отступление наше с Карпатских гор его расстроило духовно и телесно.

Я тут же отдал Каледину приказание моим именем отрешить начальника дивизии от командования и назначить на его место начальником артиллерии корпуса генерал-майора Ханжина, которого я знал еще с мирного времени и был уверен, что этот человек не растеряется. Ханжин оправдал мои ожидания. Подъехал к полку, который топтался на месте, но вперед не шел, и, ободрив его несколькими прочувствованными словами, он сам встал перед полком и пошел вперед. Полк двинулся за ним, опрокинул врага и восстановил утраченное положение. Не покажи Ханжин личного примера, не удалось бы овладеть полком и заставить его атаковать австро-германцев. Такие личные примеры имеют еще то важное значение, что, передаваясь из уст в уста, они раздуваются, и к такому начальнику солдат привыкает, верит и любит его всем сердцем».

Из общего числа моих товарищей по курсу – барон Майдель, Карпов, Никольский, Тигранов, Черячукин, Юзефович и я пошли в Академию Генерального штаба, что составило около 12 процентов; сколько пошло в Артиллерийскую академию мне точно неизвестно; в Военно-юридическую же кажется, кроме Вишнякова, не пошел никто.

Как я уже говорил выше, мы были перегружены в течение дня строевыми и особенно учебными занятиями и к ночи ощущали здоровую усталость. Единственными развлечениями в течение недели было хождение в театр по отпускным дням – среда и воскресенье. Я подобно многим моим товарищам увлекался оперой Мариинского театра и, конечно, был без ума от голоса и наружности сопрано Мравиной. Нравились нам и Славина, и Долина, а затем уже шли Стравинский, Корякин, Серебряков, Яковлев, Тарков и др. Увлечений драмой, дававшийся в Александрийском театре, и прекрасным балетом Мариинского театра у нас не было, ибо преклонялись перед оперой. Мы были способны по десять раз бывать на одной и той же опере, и это нам не надоедало. Я не говорю о том, что многие оперные арии мы знали наизусть.

Начальство наше особо поощряло наше увлечение театром. Во время, например, рождественских и пасхальных каникул юнкера, остававшиеся из-за дальности расстояния до своих семей в стенах училища, могли ходить в театр хоть каждый день на счет его императорского высочества великой княгини Ольги Федоровной, супруги великого князя Михаила Николаевича. Ее высочество вообще очень близко принимала к сердцу нужды юнкеров нашего училища. В случае серьезной болезни кого-либо из них расходы по лечению, вплоть до приглашения профессоров, покупки шампанского и пр. относились на счет ее высочества. После смерти ее высочества эти расходы покрывались из средств двора великого князя Михаила Николаевича, который являлся как бы шефом училища.

В течение учебного сезона его высочество не один раз посещал наше училище, что особенно ярко запечатлелось в наших юных душах. Трудно передать, что делалось во время этих посещений. Неистовству юнкеров и их проказам в виде выворачивания карманов пальто его высочества, выражение восторга в несмолкаемом «ура», сопровождение гурьбой экипажа ее высочества и пр. не было конца. При виде искренно обожаемого нами покровителя и защитника падали все дисциплинарные перегородки, поддерживать которые начальство даже не решалось, настолько велик был общий подъем в эти незабываемые моменты. Здесь ясно можно было наблюдать за теми невидимыми нитями, кои связывали массы с царствующим домом. Высокая и стройная фигура его высочества, его четыре Георгия, его всем «ты» и его вместе с тем ласковое обращение с нами – все это нам страшно импонировало, но и сближало со своим любимым шефом, ради коего, казалось, не было той жертвы, которой в эти моменты мы не принесли бы.

Но весь этот подъем меркнет в сравнении с тем, что делалось у нас во время посещения училища государем императором Александром III со своей супругой. Говорили, что государь был у нас после долгого перерыва посещения нашего училища, выражая тем свое неудовольствие прежнему свободомыслящему направлению в училище. Мне кажется, что доля основания в этом есть.

Обыкновенно государь посещал училище после полудня, т. е. во время строевых занятий. Его мы ожидали весь великий пост. Постели наши покрывались по этому случаю прекрасными белыми плюшевыми одеялами и спальни выглядели очень нарядно. Генерал Демьяненков, конечно, старался убедить нас, что это не имело вида втирания очков, а соответствовало приборке комнат в ожидании дорогого гостя. Мы этому, однако, не верили.

Я не могу в точности припомнить, каким образом производил смотр нашим строевым занятиям государь император, так как с того момента как нас привели в манеж и я увидел мощную фигуру русского богатыря с окладистой русой бородой и добрыми глазами рядом с чрезвычайно изящной маленькой фигурой государыни императрицы Марии Федоровны, то я все и вся позабыл. Как мы занимались в присутствии государя я не знаю, думаю что плохо, так как все наши помыслы направлены были к тому, кто повелевал миллионами русского народа, к голосу которого прислушивалась вся Европа, которого большинство из нас видело лишь на портретах, теперь же могло лицезреть воочию. Однако чувствовалось, что все происходящее перед нашими глазами – второстепенное, главное же ожидалось впереди, а что это главное, я отдать себе отчета не мог.

Когда государь стал готовиться к отъезду, то здесь плотина, сдерживавшая наши искренние чувства по отношению к обожаемому монарху, рухнула, закричали неистовое и несмолкаемое «ура», все ринулись за государем, обгоняя его и государыню, вылетели на плац, облепили сани и, вопя, и, конечно, мало что соображая, неслись, стоя на полозьях саней и просто догоняя их, на Литейный мост. Настроение было таково, что если бы государь император приказал с моста броситься в Неву, то многие это сделали бы, не задумываясь.

Я бывал потом не мало раз на парадах в присутствии государя, переживал это настоящее чувство ожидания монарха, ощущал, как мурашки бегали у меня по спине и сдавливали спазмы горло при проезде государя, но все это было не то, что я пережил, видя государя в непосредственной близости, а главное вне строя.

Незаметно промелькнули два с половиной года пребывания в училище, и мы приступили к сдаче последних экзаменов. Работы было очень много, а к тому же я неожиданно стал конкурентом Чеботареву для записи на мраморную доску. На финише он меня обогнал, и хотя он и попал на мраморную доску, но первую премию, для которой средний балл вычислялся чуть ли не до тысячной доли, получил я.

Приближалось время разборки вакансий. Совершенно неожиданно нам прислали чуть ли не семнадцать вакансий в конные батареи. Эти вакансии являлись полною противоположностью вакансиям в крепостную артиллерию, куда добровольно почти никто не хотел идти, а потому в мое время было установлено правило, что 10 процентов выпуска должны были идти в крепости. Эта участь падала на долю юнкеров с низшими баллами. В утешение этим несчастливцам на следующей после разборки вакансий литургии читался перед Апостолом прокимен: «Господь крепость людям своим даст, Господь благословит люди своя с миром».

Мне хотелось служить в Сувалках с Гиршем, а потому я уступил даже ему 3-ю конную батарею, взяв себе четвертую. Это была не малая по тогдашним моим понятиям жертва, если принять во внимание, что 3-я конная батарея имела георгиевское шитье на мундирах. Вообще служба в конной артиллерии являлась пределом вожделений большинства из нас. Сюда влекла нас не только красота формы, но главным образом лихость службы совместно с конницей и чудные традиции конной артиллерии, когда-то бывшей «царицей полей сражений».

Теперь до производства в офицеры нас отделяли лишь лагерные сборы. Время это всегда было наиболее скучным, невзирая на ряд развлечений, разрешенных нашим попечительным начальством, а еще того более придуманных самими юнкерами; нужно же было куда-то девать ту энергию, которая тратилась на прохождение учебных предметов.

С большим нетерпением ожидали мы время производства в офицеры. Настал, наконец, и канун этого долгожданного дня. В этот день, по традиции, полагался «кошачий концерт», устраиваемый нашим нелюбимым офицерам. Делалось это в то время, когда все юнкера были уже в постели и должна была соблюдаться тишина. У нас не было нелюбимых офицеров, так как и капитана Эрис-хана Алиева и милейшего поручика Лютера не за что было не любить. Все же несколько человек решило отдать дань прошлому и устроить концерт. Он заключался в шуме, крике, катании деревянных шаров, ударявшихся затем в стены помещения наших курсовых офицеров. Скоро, однако, это прекратилось, слишком уж было это не умно.

На другой день, 7 августа 1893 г, у царского валика государь император Александр III поздравил нас офицерами, и каждый из нас получил о том высочайший приказ. Трудно описать ту незабываемую радость, которая охватила всех нас. Ведь Рубикон перейден, граней, отделявших нижнего чина от офицера после трехлетних нелегких усилий, уже нет, впереди свободная жизнь с открытыми путями для карьеры по собственному выбору. Слабым намеком на эти переживания может служить производство в первый генеральский чин.

Через три дня мы все уже разъезжались в 28-дневный отпуск в радостном настроении духа, со светлыми, трудно уловимыми мечтами, и с добрыми воспоминаниями о годах, проведенных в дорогом нам училище.

Комментарии

С. 5. Николаи Вальтер (Nikolai Walter) (1873, Брауншвейг – 4.05.1947, Москва) – полковник, начальник германской военной разведки и контрразведки во время Первой мировой войны. Сын прусского капитана и крестьянки из Брауншвейга. Военную карьеру начал в 1893 г. С 1901 по 1904 г. учился в Военной академии в Берлине. После окончания академии был направлен на службу в Генштаб рейхсвера. Этот путь привел его к назначению шефом разведки немецкого Верховного командования, которая действовала и против России. Свободно говорил по-русски. С 1906 г. началась его карьера при Отделе III b военной разведслужбы (militflrischen Nachrichtendienst).

Через два года службы Николаи был назначен начальником данного отдела, а в начале 1913 г. возглавил всю военную разведку, которой продолжал руководить до конца Первой мировой войны. В 1919 г. в чине полковника отправлен в запас.

После войны активно сотрудничал с генералом Людендорфом (был управляющим так называемого «Фонда Людендорфа»), печатался в ряде газет и журналов; издал две книги о своей военной деятельности. В 1920-1930-е гг. продолжал поддерживать личные контакты с бывшими начальниками австрийской и турецкой военных разведок. После того, как в мае 1926 г. Восточным отделом контрразведки ОГПУ был раскрыт заговор муссаватистов, намеревавшихся с помощью турецких войск захватить власть в Азербайджане, правительство Турции пригласило Николаи оказать помощь в кардинальном реформировании своей разведслужбы. В 1926 г. он фактически заложил (при финансовом и техническом содействии Берлина) основы «Милли эмниет хизмети» (МЭХ) – Национальной службы безопасности Турции. На МЭХ был возложен сбор разведывательной информации о иностранных государствах и прежде всего – СССР. (См.: Валерьев Станислав, Викторов Александр. Шпионы, пришедшие с Юга. Турецкая разведка активизирует свою деятельность против России // Независимое военное обозрение. 25.07.2003.)

В 1930 г. Николаи встречался с Н. С. Батюшиным. Когда Николаи (очевидно, во время этой встречи) спросил Батюшина о русских агентах в германской и австро-венгерской армии накануне Первой мировой войны, тот ответил, что сколько-нибудь серьезными агентами там Россия не располагала.

После прихода к власти Гитлера Николаи несколько раз пытался установить контакт с ним и людьми из его ближайшего окружения (Гессом, Гиммлером и др.). Однако безрезультатно. Также ничем завершились его попытки оказать содействие адмиралу Канарису, поставленному во главе абвера в 1935 г., в создании эффективной разведслужбы. Амбициозному Канарису конкуренты были не нужны.

В годы Второй мировой войны работал научным сотрудником Института новейшей истории Германии в Берлине.

В Центральном архиве ФСБ РФ хранится уникальное досье – объемистое оперативное дело № Н-21152, которое содержит материалы необычного и, пожалуй, единственного в истории мирового шпионажа расследования, длившегося почти два года и приведшего к неожиданным результатам. Досье раскрывает тайну пребывания в руках советских органов безопасности начальника разведывательной службы Генерального штаба германских вооруженных сил периода Первой мировой войны знаменитого полковника Вальтера Николаи, которого называли «самым хитрым шпионом Европы» и «самым таинственным человеком Германии», чья власть, как утверждали, равнялась «власти императора».

В досье находятся признательные показания Николаи, рукописные рефераты и книги, в частности, «Разведка 1900–1945 гг. Обобщенный опыт». Книга была предназначена для «высоких, авторитетных и решающих лиц». Эту книгу он создал на спец-объекте Министерства государственной безопасности СССР в Подмосковье летом 1946 г. незадолго до смерти.

Имеется в досье также машинописная перепечатка из книги «Тотальный шпионаж», появившейся в ноябре 1941 г. в США и в апреле 1945 г. – в СССР. Данная книга и стала центром интриги, в которую неожиданно оказались вовлеченными и советские контрразведчики. Именно из-за этой книги престарелый полковник Николаи 30.10.1945 г. был доставлен в Москву.

Помимо «Досье № Н-21152» (ЦА ФСБ) в российских архивах хранятся и другие материалы, касающиеся жизни и деятельности Вальтера Николаи: досье «Обберет», заведенное на главу германского шпионажа советской внешней разведкой после Первой мировой войны (архив СВР), материалы его личного архива, обнаруженные у него дома в Нордхаузене, среди них воспоминания и записи об императоре Вильгельме II, фельдмаршале Гинденбурге, генералах Людендорфе, Фалькенгайне и Мольтке, а также Гитлере, Гиммлере, Гессе, ну, и, конечно, о самых известных шпионках – Мата Хари (Mata Hari) и «фрейлейн доктор», других лицах и личностях, с которыми пересеклась судьба руководителя германской секретной службы (Российский государственный военный архив: Ф. 1414к. 90 ед. хр.).

Мировую известность Вальтер Николаи получил благодаря многочисленным публикациям о германской секретной службе, появлявшимся после войны 1914–1918 гг., прежде всего в Англии, Германии, Франции и США, и своей книге «Тайные силы», вышедшей в 1923 г. в Германии. Книга была переведена на английский, французский, шведский, турецкий, болгарский и русский языки.

Несколько лет назад западные исследователи заявили о причастности бывшего руководителя германского шпионажа к деятельности советской военной разведки, на которую он, как следует из публикаций, особенно активно работал в 1937–1941 гг., будучи уже «резидентом» Главного разведывательного управления Наркомата обороны СССР. Эти утверждения, однако, далеки от реальности. История, связанная с пребыванием в руках советских спецслужб бывшего главы разведки вооруженных сил Германии во время правления императора Вильгельма II, не завершилась. Потомки Вальтера Николаи, которых первыми познакомили с расследованием, проведенным советской контрразведкой в 1945–1947 гг., пытаются предать гласности его результаты в США, откуда все началось. Но, похоже, их не ждет скорая удача. Обо всем этом подробно рассказывает совместная монография российских исследователей: Зданович А. А., Таратута Ж.В. Таинственный шеф Мата Хари. Секретное досье КГБ № 21152. М., 2000.

Умер Николаи 4 мая 1947 г. в тюремной больнице в «Бутырках». Был похоронен в Москве в общей могиле на кладбище Донского монастыря. В 1999 г. реабилитирован Главной военной прокуратурой РФ (См.: Schmidt Jbrgen: Spionage: Mata Haris erfolgloser Chef. // Tagesspiegel. 7.10.2001).

С. 6. Ронге Максимилиан (Maximilian Ronge) (9.11.187410.09.1953) – полковник австрийского Генерального штаба, последний директор Evidenzbureau (Наблюдательного бюро). Директората военной разведки Австро-Венгерской империи.

Сыграл ключевую роль в ликвидации в 1913 г. двойного агента полковника Генштаба Альфреда Редля.

Родился Ронге в Вене в 1874 г. Одним из его однокурсников по офицерскому обучению был Теодор Кёрнер, позднее видный социал-демократ и личный противник Ронге, ставший президентом 2-й Австрийской Республики в 1951 г.

В 1907 г. Ронге был направлен в Evidenzbureau, где стал учеником и протеже полковника Редля. Там в 1913 г. руководил следствием, приведшим к раскрытию Редля как русского платного двойного агента и самоубийству последнего.

В 1917 г. Ронге получил чин полковника и возглавил Evidenzbureau. В этой должности он пробыл до падения монархии и роспуска бюро в 1918 г.

В 1-й Австрийской Республике был исполнительным директором правительственной службы по военнопленным и интернированным в Вене. В то же самое время он являлся членом тайного общества, готовившего свержение республиканского социал-демократического режима в стране.

В 1930 г. встречался с генералом Н. С. Батюшиным.

В 1932 г. вышел в отставку, но был вновь призван на службу в следующем году в качестве директора Staatspolizeiliches Sonderbbro (Специального бюро государственной (секретной) полиции).

С 1934 г. – служащий Госканцелярии при режиме канцлера Дольфусса; однако возглавлявшаяся им контрразведывательная служба не смогла предотвратить убийство Дольфусса нацистскими агентами в том же году. Когда после аншлюса Австрии в марте 1938 г. Ронге отверг предложение о сотрудничестве с СС, он был арестован и депортирован в концлагерь Дахау. Из Дахау Ронге направил адмиралу Канарису собственноручную «декларацию лояльности», после чего шеф Абвера помог ему выйти на свободу в августе того же 1938 г.

В годы Второй мировой войны Ронге жил в Вене. По окончании войны 71-летний Ронге был привлечен американской военной администрацией в Австрии к созданию новой разведывательной службы. Скончался в 1953 г., до того, как Heeresnachrichtenamt (Высшее разведуправление) было официально учреждено (1955), когда Австрия вернула себе независимость. (См.: Moritz Verena, Leidinger Hannes, Jagschitz Gerhard. Im Zentrum der Macht. Die vielen Gesichter des Geheimdienstchefs Maximilian Ronge. Vienna: Residenz-Verlag, 2007.

С. 12. 15.09.1901 г. начальником Н. С. Батюшина в штабе Варшавского военного округа становится Н. А. Монкевиц:

Монкевиц Николай Августович – второй генерал от разведки. Родился 22.11.1869 г.

Окончил 2-й Кадетский корпус, Павловское военное училище (1889), Николаевскую академию Генштаба по первому разряду (1895). С 1895 г. – офицер гусарского Литовского полка.

11.03.1897–1899 гг. – помощник старшего адъютанта Варшавского военного округа.

1899 г. – перестал быть помощником старшего адъютанта Варшавского военного округа. Где провел время до нового назначения в 1901 г. – неизвестно.

1.04.1901-16.07.1904 гг. – старший адъютант штаба Варшавского военного округа. 15.09.1901 г. получает под свое начало – Н. С. Батюшина, который впоследствии станет третьим в истории России генералом от разведки.

16.07.1904 г. перестал быть старшим адъютантом штаба Варшавского военного округа и отбыл на Русско-японскую войну. 17.07.1904 г. назначен начальником штаба 1-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи, правитель канцелярии Управления начальника ВОСО 3-й Маньчжурской армии.

1.05.1906-5.03.1908 гг. – делопроизводитель управления генерал-квартирмейстера Генштаба в части 2-го обер-квартирмейстера ГУГШ.

5.03.1908-22.10.1910 гг. – стал делопроизводителем 5-го делопроизводства части 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ.

22.10.1910-1.06.1914 гг. – помощник 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ. 31.10.1910 г. на него возложены обязанности заведующего военно-статистическим делопроизводством обер-квартирмейстера и особым делопроизводством ГУГШ, фактически становится первым начальником спецведомства (впоследствии – особые отделы) в российской армии.

В 1912 г. состоялось его свидание с царем в Царском Селе. Прибыл в мундире гусарского Литовского полка, из которого вышел в академию.

1.06.1914 г. – первый обер-квартирмейстер ГУГШ.

21.06.1914-2.07.1914 гг. – врио генерал-квартирмейстера ГУГШ.

С 20.11.1914 г. – начальник штаба 30-го армейского корпуса. Генерал-майор.

С 5.06.1916 г. – командир 71-й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант.

21.09.1916-05.1917 гг. – исполняющий должность начальника штаба 47-го армейского корпуса. 16.10.1916 г. – Генштаба генерал-лейтенант – первый в истории России генерал от разведки.

12.05.1917 г. – назначен начальником штаба 4-й армии. Георгиевский кавалер.

С 25.10.1917 г. – командир 71-й пехотной дивизии.

1.12.1917 г. – в связи с отказом от предложения Совета солдатских депутатов возглавить 4-ю армию освобожден от занимаемой должности.

Декабрь 1917 – июнь 1918 гг. – в распоряжении бывшего командующего Румынским фронтом генерала Д. Г. Щербачева, пытался воспрепятствовать разграблению имущества фронта украинским правительством и германскими войсками.

В июне 1918 г. эмигрировал во Францию.

С марта по декабрь 1919 г. – представитель А. И. Деникина в Париже. Вместе с дочерью и сыном снимал квартиру в Фонтебло. Издал книгу «La decomposition de l’armee russe». Paris, Payot, 1919. В ней описал развал российской армии начиная с февраля 1917 г.

С 1921 г. – сотрудник Русского общевоинского союза (РОВС). Допустил промах – дал втянуть себя в операцию ОГПУ «Трест». Ведал всей перепиской с этой подставной организацией «Монархической организации Центральной России» (МОЦР – «организация М»).

С 1925 г. – в распоряжении главы РОВС генерала А. П. Кутепова. В 1926 г. уволен из РОВС.

В ноябре 1926 г. застрелился. Оставил записку, в которой писал, что кончает жизнь самоубийством, запутавшись в денежных делах. А чтобы не обременять семью расходами на похороны, кончает с собой так, что труп его не найдут.

После самоубийства Монкевица его дети – сын и дочь – передали А. И. Деникину секретный архив отца (5–6 чемоданов), который вскоре забрал ближайший помощник руководителя РОВС А. П. Кутепова по конспиративной работе полковник Зайцев. (См.: Лехович Д. В. Белые против красных. М., 1992. Гл. XXXI. Ссылается на неопубликованную рукопись А. И. Деникина начала 1930-х гг.)

В белоэмигрантских кругах циркулировал слух, что якобы Монкевиц, являясь агентом ОГПУ, симулировал самоубийство, чтобы скрыть бегство в Советский Союз.

26.01.1930 г. сам глава РОВС А. П. Кутепов был похищен в Париже «группой “Я”», которую возглавлял Я. И. Серебрянский, подчинявшийся Сталину и выполнявший особые задания. (Основной источник– Вергасов Фатех – www.pseudology.org).

С. 17. Резанов Александр Семенович (1878—?) – военный юрист, выпускник Александровской военно-юридической академии. Полковник Генштаба (1914). До Первой мировой войны, еще будучи помощником военного прокурора Варшавского, а затем и Петроградского военных округов, он специализировался на расследовании дел по шпионажу; являлся автором специального исследования по германской разведке.

В 1910 г. разработал и представил в Главное управление Генштаба проект об изменении действующих законов о шпионаже, который был принят Сенатом 5 июля 1912 г. Это сыграло весьма положительную роль в предотвращении утечки секретной информации и борьбе со шпионажем. Резанов считал одной из наиболее острых проблем русской военной контрразведки отсутствие планомерной системы подбора, подготовки и повышения квалификации ее кадров.

В 1915 г. находился в непосредственном подчинении у главнокомандующего армиями Северного фронта. С мая 1916 г. по личному распоряжению генерала Н. Н. Алексеева вошел в состав комиссии генерала Н. С. Батюшина и вел расследования о сношениях некоторых российских торгово-промышленных и банковых предприятий с германской разведкой. Расследовал причастность к шпионажу в пользу Германии известных политических деятелей и предпринимателей. Среди выявленных им шпионов банкир Д. Рубинштейн, политик и предприниматель А. И. Гучков, бывший личный секретарь Витте И. Ф. Мануйлов, ряд малороссийских сахарозаводчиков и др. Важным местом контактов и передачи информации германской разведке была квартира Распутина, которого немецкие агенты умело использовали в своих целях как слепое орудие.

А. С. Резанов выявил механизмы организации немецких разведывательных сетей в армии, правительстве, обществе, пути передачи информации. Например, некоторые российские страховые общества в течение большого периода времени работали в пользу неприятеля при помощи так называемой «перестраховки» рисков за границу, что имело целью сообщение неприятелю сведений об оборонной промышленности, состояния боевого флота и движении военных транспортов.

В 1915 г. Резанов опубликовал в Петрограде свою книгу «Немецкое шпионство», выдержавшую в течение года три издания. Он описал задачи, методы и способы работы немецких агентов внутри России, пути вербовки, проникновение сети информаторов и агентов влияния во все сферы общественной жизни, экономики и политики. Работа основана более чем на ста расследованных делах о германском шпионаже. Например, в английской провинции немцы использовали рекламу германской фирмы «Магги» (до сих пор торгующей по всему миру кубиками сухого бульона) при подготовке высадки десанта на территории туманного Альбиона. Автор доказал, что шпионаж – один из главных методов империалистической политики Германии, опирающейся на идею пангерманизма. Шпионаж был всепроникающим: «Вся внешняя политика немцев была основана на работе их шпионов…»

В декабре 1916 г. в докладной записке генерал-квартирмейстеру при Верховном главнокомандующем Резанов писал, что в России мало лиц, знакомых с контршпионством. По его мнению, отсутствие ясного понимания контрразведывательных задач является причиной того явления, что деятельность КРО «…осуществляется без видимой программы и весьма часто зависит от личности начальника, случайно попавшего в руководители целой области военного дела, чреватого последствиями». Он настойчиво предлагал организовать для офицеров и чиновников, а также для наблюдательных агентов, специальные школы, после окончания которых выпускники допускались бы к практической работе.

В 1920-е гг. польская контрразведка (дефензива) создала специальный фонд, где были собраны антипольские публикации в российских газетах. Их анализ позволял спецслужбам определить лояльность тех россиян, которые хлопотали о польском гражданстве или же о временном въезде на территорию страны. Благодаря таким материалам стали известны некоторые ранее неизвестные подробности жизни в эмиграции А. С. Резанова.

До Первой мировой войны, как уже говорилось, А. С. Резанов работал в военной прокуратуре в Варшаве. С 1909 г. он сотрудничал с газетой «Новое время», где вел юридический, военный и специальный немецкий отделы. Со временем из немецкого отдела был исключен раздел о шпионаже. Однако ни одна из публикаций не была подписана его настоящей фамилией, так как закон запрещал царским военным публично высказываться на политические темы.

Безусловно, такие публикации привлекали внимание не только обывателей, но и соответствующих специалистов спецслужб. К Резанову было особое внимание. В свое время он выступил защитником польских социалистов (членов ППС) на военном суде в Варшаве. Ведение им этого процесса было одобрительно оценено в брошюре «Военный суд в Польском Королевстве», которая была опубликована в Кракове. Именно за благосклонность к полякам его отозвали на службу в Петербург.

С началом Гражданской войны Резанов выехал на Кавказ, где стал начальником контрразведки одной из армий.

В 1920 г. он эвакуировался в Египет, оттуда переехал в Сербию, а затем поселился в Париже. Занимался журналистикой. Местная публика знала его по французским изданиям книги «Немецкий шпионаж» (1915). Кстати, в ней автор одобрительно писал о поляках, а гонорар от французского издания книги «Немецкая жестокость» (1914) был переведен через комитет святой Татьяны для помощи жителям Королевства Польского, пострадавших от немцев.

В 1929 г. в Польше умерла сестра жены Резанова. Его дочь, единственная наследница, переехала туда. Сам Резанов в то времени проживал то во Франции, то в Бельгии, иногда навещал дочь. Она обратилась к МВД Польши с просьбой дать отцу разрешение на постоянное проживание в Польше. Вот тогда и были подняты архивные досье с российскими газетными публикациями.

Настороженность польских спецслужб к бывшему царскому полковнику была вызвана тем, что в газете «Новое время» встречались антипольские статьи за подписью В. Розанова. Только после детальных письменных пояснений Резанова удалось установить его непричастность к этим публикациям, а мы узнали о перипетиях судьбы одной из семей российских эмигрантов. (Archiw Aktow Nowych w Warszawie. MSW. Sygn. 1910. S. 255257. – Архив новых дел в Варшаве. Фонд МВД Польши.).

Польская контрразведка пристально следила в то время за политическими взглядами в среде россиян. Поводом для репрессий могла послужить неосторожно брошенная реплика, как в случае с бывшим полковником царской армии Никоном Комоцким. В день похорон маршала Пилсудского он оскорбительно высказался в адрес покойного. За это семидесятилетний полковник был привлечен к судебной ответственности, и 25 мая 1935 г. староста Пинска отозвал свое разрешение на пребывание Комоцкого на территории уезда. (AAN. MSW. Sygn. 1910. S. 198. См. также: Ткачов Сергей. Эмиграция в борьбе спецслужб Польши и Советской России – http://www.mochola.org/russiaabroad/tkachref10.htm.)

(См.: Соколов Н. А. Предварительное следствие 1919–1922 гг. М., 1998. С. 282–287; История Отечества в свидетельствах и документах. XVIII–XX вв. // Российский архив. Вып. 8; Мерзляков В. М. Где быть контрразведке: столкновение подходов и позиций // Независимое военное обозрение. 14.02.2004)

С. 19. В 1915–1916 гг. Н. С. Батюшин находился под протекцией военного министра Сухомлинова.

Сухомлинов Владимир Александрович (4.08.1848-2.02.1926). Из дворян. Воспитанник 1-го кадетского корпуса и Николаевского училища гвардейских юнкеров (1867). В службу вступил в лейб-гвардии Уланский его величества полк. В 1874 г. окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., награжден боевыми орденами и золотой саблей. С 1884 г. – командир драгунского Павлоградского полка, с 1897 г. – командующий 10-й кавалерийской дивизией. В 1899 г. назначен начальником штаба Киевского военного округа, в 1902 г. – помощником командующего войсками округа. С 23 октября 1904 г. – командующий войсками Киевского военного округа. С 19.10.1905 г. одновременно киевский, подольский и волынский генерал-губернатор. Генерал от кавалерии (1906). 2.12.1908 г. назначен начальником Генерального штаба, 11.03.1909 г. – военным министром. 6.12.1911 г. назначен членом Государственного совета с оставлением в должности министра. Генерал-адъютант (1912).

Первым браком женат на баронессе Корф, вторым, после скандального бракоразводного процесса, на Е. В. Гошкевич-Бутович.

Поскольку общество считало его главным виновником военных неудач в начале мировой войны, Сухомлинов 13.06.1915 г. был отстранен от должности министра, а затем обвинен в ряде должностных преступлений, вплоть до государственной измены. 8.03.1916 г. был уволен со службы, в апреле 1916 г. арестован. Находясь под следствием, содержался в Петропавловской крепости. С октября 1916 г. под домашним арестом. В дни Февральской революции вновь арестован и в апреле 1917 г. предан суду. Приговоренный Сенатом к лишению всех прав состояния и к пожизненной каторге, находился в заключении до 1.05.1918 г. После освобождения (в связи с преклонным возрастом) эмигрировал. Оставил воспоминания и дневник: Воспоминания. М.; Л., 1926; Дневник генерала Сухомлинова: 9 июля 1914 – 31 декабря 1915 // Дела и дни. 1920. Кн. 1; 1922. Кн. 3. (См.: Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001.)

С. 20. 1912–1914 гг. Варшавский военный округ. Начальствующий состав

(Из докладной записки майора Вальтера Николаи германскому императору Вильгельму II):

* Руководители округа, имеющие немецкое происхождение (т. е. те, кого руководитель немецкой военной разведки на русском направлении Вальтер Николаи определил в своем докладе как «наши». – В. Б.):

– Командующий войсками округа – генерал-губернатор Привислянского края генерал-адъютант Скалон Георгий Антонович, интимный друг германского генерального консула Брюка.

– Помощник Скалона по военному округу – барон Рауш фон Траубенберг.

– Начальник Варшавского жандармского управления – генерал-лейтенант Утгоф Л. К. (26.10.1915 Л. К. Утгофа на этом посту сменил М. С. Комиссаров; о нем см. далее. – В. Б.).

– Обер-полицмейстер города Варшавы – Майер.

– Прокурор палаты – Гессе.

– Прокурор суда – г-н Лейвин.

– Губернатор – родственник Скалона, барон Корф.

– Помощник генерал-губернатора – г-н Эссен.

– Вице-губернатор – Грессер.

– Управляющий конторой Российского государственного банка в Варшаве – Тиздель.

– Президент городского магистрата – Миллер.

– Управляющий контрольной палатой – фон Минцлов.

– Начальник Привислянской железной дороги – Гескет.

* Единственный русский, занимающий важный пост в ВВО:

– начальник Варшавского разведпункта – полковник

Н. С. Батюшин. Его дом на Саксонской площади в Варшаве находился под периодическим контролем немецких агентов. (Вальтер Николаи несколько преувеличил положение, говоря о Н. С. Батюшине как о «единственном русском» среди важного начальствующего состава Варшавского ВО. Например, до 1912 г. начальником штаба округа был генерал-лейтенант Н. А. Клюев. – В. Б.)

Скалон Георгий (Георг-Карл) Антонович (24.10.1847–1914, Варшава) – из дворянского рода, происходившего от французского гугенота Георгия де Скалона, потомки которого переселились в Россию в 1710 г. Лютеранин. Жена – Корф Мария Иосифовна. Дети: Антон и Мария.

Чины: вступил в службу корнетом (7.08.1865), поручик (20.04.1869), штабс-ротмистр (30.08.1872), ротмистр (4.04.1876), полковник (30.08.1883), генерал-майор (30.08.1893), генерал-лейтенант (6.12.1900), генерал-адъютант (1903), генерал от кавалерии (17.01.1906).

В 1865 г. окончил Николаевское училище гвардейских юнкеров, направлен в лейб-гвардии Уланский ее величества полк. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Прохождение службы: командир эскадрона – 7 лет 6 месяцев, для особых поручений при командующем войсками Варшавского военного округа (7.01.1893-19.08.1894), командир лейб-гвардии Уланского его величества полка (19.08.1894-2.08.1897), командир 1-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии (2.08.18972.04.1899), начальник 4-й кавалерийской дивизии (2.04.18994.04.1901), начальник 2-й гвардейской кавалерийской дивизии (4.04.1901-15.05.1905), помощник командующего войсками Варшавского военного округа (15.05–15.08.1905), варшавский генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа (15.08.1905–1914). 5 августа 1906 г. в Варшаве в него неудачно была брошена бомба.

Награжден: орденами св. Станислава 2-й степени с мечами и бантом (1877), св. князя Владимира 4-й степени с мечами и бантом (1877), св. Анны 2-й степени с мечами (1878), Золотым оружием (1879), орденами св. Станислава 1-й степени (1898), св. Анны 1-й степени (1902), св. князя Владимира 2-й степени (1905), Белого орла (1908), св. Александра Невского (1911).

Числился в списках лейб-гвардии Уланского его величества полка. (См.: Список генерал-адъютантам, генерал-майорам свиты его величества и флигель-адъютантам по старшинству. 1.01.1913 г.; Список генералам по старшинству. 1.07. 1908 г.)

До фон Траубенберга помощником Г. А. Скалона с лета 1911 по середину 1912 г. был А. А. Брусилов. (См.: Брусилов А. А. Воспоминания. М., 1963. С. 49.)

(Николаи В., Ронге М., Россель Ч. Э. Тайные силы. Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. Киев, 2005; Звонарев К. К. Агентурная разведка. Русская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914–1918 гг. Германская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914–1918 гг. Киев, 2005; см. также: Кудряшов С. Немецкий шпионаж в России // Родина. 1993. № 5–6.)

Орлов Владимир Григорьевич (1882–1941) – родился в 1882 г. в Зарайском уезде Рязанской губернии. С 1912 по 1917 г. сотрудничал с Н. С. Батюшиным, в том числе и в качестве следователя в составе «комиссии Батюшина».

В книге «Orloff V. The secret dossier. George G. Harrap & CO. LTD, London, W. C. 1932» (в русском переводе «Орлов В. Г. Двойной агент. Записки русского контрразведчика. М., 1988») рассказывает о себе так: «…Происхожу из старинного дворянского рода, который корнями произрастает из Рязанской губернии. Учился в гимназии, потом в Варшавском университете…

Начал работать. юристом в Московском окружном суде.

Русско-японская война, в которой мне пришлось участвовать, прервала мою практику..

В 1905–1906 годах я судебный следователь и один из государственных обвинителей в Польше, принимающий участие в расследовании всех дел по шпионажу и государственной измене.

В 1907 году получил назначение в Ловичский уезд Варшавской губернии. судебного следователя, через год – помощника государственного обвинителя.

В 1910 году я назначаюсь главным государственным обвинителем в комиссию графа Медема.

В 1912 году. исполняю должность судебного следователя Варшавского суда по особо важным политическим преступлениям.

В 1914 году., назначаюсь главным военным прокурором при штабе войск Западного фронта.

В 1917 году. по поручению командования Добровольческой армии под именем Болеслава Ивановича Орлинского работал в Петроградской следственной комиссии.

В 1918 году… был вынужден бежать. в Одессу, в расположение войск Добровольческой армии. Там стал начальником отдела в штабе Верховного командования и руководителем разведки.

С 1921 по 1926 год был прикомандирован к комиссии генерала Врангеля в Берлине.»

С февраля 1918 г. В. Г. Орлов-Орлинский по личной рекомендации секретаря СНК В. Д. Бонч-Бруевича был направлен к тогдашнему наркому юстиции П. И. Стучке, который поставил его во главе 6-й уголовно-следственной комиссии Наркомюста. Из-за нелепой случайности чекисты вышли в конце сентября 1918 г. на «товарища Орлинского», но ему удалось бежать из Петрограда благодаря усилиям завербованного им ранее сотрудника германского генконсульства в Петрограде Вальтера Бартельса. При нелегальном переходе границы Орлов получил ранение в живот, но остался жив и в феврале 1919 г. вступил в ряды Добровольческой армии.

В Берлине Орлов создал собственное Русское информационное агентство «Руссино», формальным директором которого стал его давний сподвижник по контрразведке С. М. Дружеловский, секретарем – некто Г. П. Кипп. При агентстве действовала целая бригада фальсификаторов и террористов: Гуманский, Бельгард, барон Кюстер (сын царского сенатора, работавший управляющим рестораном), Покровский и другие. Агентство, которое по своей сути являлось хорошо организованной разведслужбой, имевшей представительства и агентуру в ряде стран Европы, поставляло информацию многим западными разведками (включая немецкую, французскую, английскую, румынскую, японскую, финскую, эстонскую, латвийскую) и обменивалось с ними ценными сведениями.

Кроме того, Орлов сотрудничал с этими разведслужбами как эксперт по вопросам политической окрашенности русских эмигрантов и их эвентуальной принадлежности к советской агентуре. Так, в 1928 г. он вместе с представителями французской контрразведки (Фо-Па-Биде и др.) принимал непосредственное участие в допросах невозвращенца, бывшего сотрудника ВЧК – ГПУ и разведки Коминтерна Е. В. Думбадзе. (См.: РГВА. Ф. 1 к. Оп. 1. Д. 4325. Л. 34–44; Ф. 7к. Оп. 1. Д. 390. Л. 34–45, 541 и др.)

Следует также добавить, что в Русско-японскую войну Орлов добровольно воевал офицером крепостной артиллерии. Во время Первой мировой войны он тесно сотрудничал с создателем русской военной разведки генералом Н. С. Батюшиным.

В Одессе, занятой Добровольческой армией, Орлову, подлинному асу оперативно-следственного дела, удается с нуля создать контрразведку. За эти и другие заслуги статский советник Орлов был возведен главкомом А. И. Деникиным в звание действительного статского советника.

В Берлине середины 1920-х гг. монархист Орлов, мечтавший о создании «Белого Интернационала», начинает масштабную борьбу против ОГПУ на основе своего опыта, виртуозных умений, связей и большой картотеки советской и чекистской агентуры, собранной за долгие годы. На этом поприще он активно сотрудничал с Б. В. Савинковым (гимназическим однокашником), агентом СИС № 1 Сиднеем Рейли, а также с другими крупными представителями и агентами ряда западных спецслужб, действовавшими против СССР.

К середине 1920-х гг. «информационное бюро Орлова-Орлинского» (т. е. «Руссино») плотно переключилось на изготовление поддельных документов, с помощью которых можно было устраивать антибольшевистские политические провокации, а заодно и добывать неплохие деньги. Именно из-за этой деятельности возглавляемое Орловым бюро получило название «фабрика фальшивок».

Главный противник Орлова – ОГПУ подводит его под суд, выдвинув его в 1929 г. в центр беспрецедентного политического скандала как главу «…группы русских эмигрантов, промышлявших продажей сфальсифицированных документов». (Подробнее см.: Зданович А. А. Двойной агент; Орлов В. Г. Двойной агент. Записки русского контрразведчика. М., 1998. Приложение, комментарий А. А. Здановича; Зданович А. А. Свои и чужие – интриги разведки. М., 2002.)

В прессе сообщалось: «Полицейский комиссар Венцель сообщил. что в одной из квартир на Потсдамштрассе обнаружена настоящая фабрика по производству фальшивок, с большим набором разнообразных печатей, штампов и бланков советских учреждений. как ГПУ, военная разведка штаба РККА. Коммунистического Интернационала. Нашли картотеку, содержащую подробные сведения и фотографии более чем на пятьсот представителей внешнеполитических, торговых и разведывательных служб СССР, а также деятелей Коминтерна».

Орлов был арестован. Его травили левые СМИ и советский официоз, а правая европейская печать назвала этот процесс «победой Чека в Германии». Как ни старался глава германской политической полиции В. Бартельс спасти своего давнего друга, лучшего агентуриста и соратника по антикоммунистической борьбе, сделать это ему не удалось (более того, Бартельс сам лишился своего поста). В результате всесторонне скомпрометированного Орлова выслали в Бельгию.

В приложении к книге А. А. Здановича «Двойной агент» сообщается: «Общую кампанию против Орлова поддержали и фашистские средства массовой информации. В 1933 году гитлеровские пропагандисты опубликовали полностью сфальсифицированную переписку его с другим эмигрантом – Александром Гуманским, в которой указывалось о якобы проводимых ими действиях по дискредитации Адольфа Гитлера. Известно, что национал-социалистов “брюссельский изгой” называл коммунистами наоборот и врагами России. По имеющимся сведениям, он был учтен в розыскных списках гестапо, и после оккупации Бельгии фашистами сотрудники группенфюрера Мюллера разыскали и доставили Орлова в Берлин, а несколько дней спустя его тело ранние пешеходы нашли в одном из скверов». Это произошло в 1941 г.

Кроме книги «The secret dossier» – «Секретное досье», изданной в Англии, Орлов опубликовал в США «Подполье и Советы», в Европе – «Убийцы, фальсификаторы и провокаторы». К концу 1930-х гг. у него были готовы в рукописи два объемистых тома о советских дипломатах, но из-за устранения чекистами и нацистами Орлова с арены политической борьбы их издать не удалось. Историк и публицист В. Л. Бурцев называл Орлова «человеком отчаянной жизни».

С. 27. 1914–1917 гг. Н. С. Батюшин как руководитель фронтовой разведки и контрразведки поддерживался во всех начинаниях генерал-квартирмейстером штаба Северо-Западного фронта генералом М. Д. Бонч-Бруевичем (впоследствии М. Д. Бонч-Бруевич весьма подробно и откровенно рассказал в своих мемуарах о работе «комиссии Батюшина»).

С. 27. Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич (24 февраля 1870, Москва – 3 августа 1956, Москва). Из дворян. Брат В. Д. Бонч-Бруевича. Окончил Московский Константиновский межевой институт (1891), военно-училищный курс Московского пехотного юнкерского училища (1892), Академию Генштаба (1898).

Полковник (1913). В 1914 г. – командир пехотного полка. В августе – сентябре 1914 г. – генерал-квартирмейстер штаба 3-й армии Юга-Западного фронта, затем штаба Северо-Западного фронта; с января 1915 г. генерал-майор. С апреля 1915 г. – начальник штаба 6-й армии, дислоцировавшейся в Петрограде и его окрестностях, затем до февраля 1916 г. начальник штаба Северного фронта. С марта 1916 г. – начальник гарнизона Пскова, где находилась Ставка главкома Северного фронта.

После Февральской революции 1917 г. установил контакт с псковским Советом РСД, кооптирован в исполком Совета, что послужило поводом для прозвища Советский генерал. В дни выступления генерала Л. Г. Корнилова сотрудничал с и. о. комиссара фронта трудовиком Савицким, стремясь предотвратить возможные конфликты между солдатами и офицерами.

29 августа главком Северного фронта генерал В. Н. Клембовский, занявший позицию осторожной поддержки Корнилова, был смещен Временным правительством; врид главкома был назначен М. Д. Бонч-Бруевич. В этом качестве задержал в Пскове генерала П. Н. Краснова, которого Корнилов назначил командиром 3-го конного корпуса. Краснов направлялся к частям, двигавшимся к Петрограду.

При вступлении в должность М. Д. Бонч-Бруевич издал приказ, в котором напоминал войскам, что «…враг стоит перед нами вплотную и готовится в ближайшее время нанести нам решительный удар. Если армии Северного фронта, действуя совместно с флотом, не дадут решительного отпора противнику в этом его намерении, то наша Родина погибнет неминуемо». (См.: Приказы главнокомандующего армиями Северного фронта. 1917. № 664. РГВИА. Б-ка. № 16477.)

9 сентября заменен на посту главкома генералом В. А. Черемисовым и назначен в распоряжение Главковерха. С прибытием в Ставку Бонч-Бруевич установил связь с могилевским Советом рабочих и солдатских депутатов; 27 сентября кооптирован в его исполком.

В начале октября отклонил назначение генерал-губернатором Юго-Западного края (с резиденцией в Киеве) и Степного края (в Омске); принял назначение начальником Могилевского гарнизона.

После отказа 9 ноября Главковерха генерала Н. Н. Духонина выполнить распоряжение СНК начать переговоры с Германией Советское правительство предложило М. Д. Бонч-Бруевичу занять этот пост. Однако он отказался, считая, что в сложившейся ситуации пост Главковерха должен занимать политический деятель. Главковерхом был назначен Н. В. Крыленко. При подходе к Могилеву воинских эшелонов нового Главковерха Бонч-Бруевич как начальник гарнизона предотвратил столкновение между ними и войсками, находившимися в городе.

После занятия Ставки советскими войсками Бонч-Бруевич 20 ноября назначен начальником штаба Главковерха. Позже Бонч-Бруевич писал: «Скорее инстинктом, чем разумом, я тянулся к большевикам, видя в них единственную силу, способную спасти Россию от развала и полного уничтожения». (Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам! Воспоминания. М., 1957. С. 226.)

На новой должности принимал все меры по сохранению боеспособности армии. Так, 27 ноября 1917 г. в разговоре по прямому проводу с врид главкома Юго-Западного фронта генералом Н. Н. Стоговым заявил: «Все начальники отделов Ставки со мною вместе выразили вполне определенное решение сохранить технический аппарат Ставки и принять все меры к тому, чтобы сохранить аппарат управления во фронтах и армиях. Такое наше решение вытекает из преданности общему делу спасения Отечества, и мы все решили, считаясь с текущим моментом, работать на своих местах до последней возможности». Бонч-Бруевич дал указание Стогову сотрудничать с украинскими властями: «В отношении Рады необходимо держаться совместной работы. Думаю, что с этой стороны нет угрозы гражданской войны». (РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2925. Л. 500–502.)

28 ноября, в связи с усиливавшимся дезертирством, призвал командующих войсками фронтов «…принять безотлагательные меры к пресечению бегства с фронта в самом его начале». (Там же: Ф. 2003. Оп. 1. Д. 533. Л. 237.) В связи с введением в армии выборного начала для командного состава опасался «. полного расстройства аппарата управления войсками и потому полной потери боеспособности армии». (Там же: Ф. 2003. Оп. 4. Д. 51. Л. 54.)

30 ноября в телеграмме главкомам фронтами и их комиссарам Бонч-Бруевич отметил, что «…необходимо достигнуть того, чтобы на ответственных и командных должностях находились люди, соответствующие этим должностям по своему характеру, способностям и знаниям» (Военно-революционные комитеты действующей армии. М., 1977. С. 106–107).

С начала 1918 г. систематически докладывал СНК о нарастающей небоеспособности армии, укрепляя решимость правительства к ускорению подписания мира с Германией. 4 января писал: «Армии совершенно небоеспособны и не в состоянии сдержать противника не только на занимаемых позициях, но и при отнесении линии обороны в глубокий тыл». (Октябрьская революция и армия. 25 октября 1917 – март 1918 г. Сборник документов. М., 1973. С. 352.) 18 января: «.Все армии Северного и Западного фронтов, также Особая армия Юго-Западного фронта вполне неспособны к обороне и не в состоянии даже отойти организованно и без потери огромной материальной части не только под натиском, но и без напора противника. Общее состояние армий характеризуется полной потерей боеспособности и разложением». (Там же. С. 383.)

В этих условиях организовал эвакуацию в тыл военного имущества, которое в определенной части удалось вывезти до начала германского наступления. После разрыва мирных переговоров в Брест-Литовске и перехода германских войск в наступление получил 19 февраля 1918 г. телеграмму В. И. Ленина с требованием «. немедленно, с наличным составом Ставки прибыть в Петроград». (Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам! С. 244.)

Выехав 20 февраля из Могилева, прибыл в столицу вечером 22 февраля и тут же включился в организацию отпора наступающему врагу. В тот же день подписал обращение к командованию Северного и Западного фронтов и Советам РСД прифронтовых городов, в котором говорилось: «Прошу Совдепы оказать содействие начальникам в деле сбора отступающих частей и отдельных солдат, образуя из них боеспособные части, которые должны положить конец наступлению противника. Для исполнения необходимых саперных работ предлагаю пользоваться трудом местных жителей». (См.: Октябрьская революция и армия. С. 402)

В обращении указывалось, что предлагается остановить германские войска на линии Нарва – Псков – Остров – Невель —

Витебск – Орша – Могилев – Жлобин – Мозырь – Бердичев – Вапнярка – Одесса. Как показали последующие события, эта линия (за исключением территории Украины) и стала (с некоторыми отклонениями) фактической западной границей Советской России до ноября 1918 г.

После подписания Брестского мира вошел 4 марта 1918 г. в качестве военрука в состав Высшего военного совета (ВВС), издавшего 5 марта приказ о ликвидации должности Главковерха и расформировании его штаба.

Бонч-Бруевич занимался созданием на бывшей линии фронта частей «завесы», которая должна была воспрепятствовать дальнейшему продвижению в глубь страны германских и австро-венгерских войск. По его инициативе основу комсостава частей «завесы» составили генералы и офицеры старой армии, для которых эта служба была более приемлема, чем в частях Красной армии, действовавших на внутренних фронтах.

В июне штаб ВВС во главе с Бонч-Бруевич переехал из Москвы в Муром. 9-10 июля город был захвачен мятежниками, действовавшими по плану «Союза защиты Родины и Свободы»; одной из их целей был захват штаба и уничтожение Бонч-Бруевича, но накануне событий он выехал в Москву.

В условиях развернувшейся Гражданской войны Бонч-Бруевич, чувствуя невозможность старых методов управления войсками, подал в отставку и 27 августа был освобожден от должности военрука ВВС.

В конце 1918 – начале 1919 г. преподавал в Межевом институте, затем возглавлял работу по созданию Высшего геодезического правления. 23 июня – 22 июля 1919 г. начальник Полевого штаба РВС Республики, затем на научной и педагогической работе. Генерал-лейтенант (1944).

(Основной источник: Миллер В. М., Объедкова И. В. Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. М., 1993.)

С. 30. Мясоедов Сергей Николаевич (1865–1915). Жандармский полковник. Потомственный дворянин. Служил в 105-м пехотном Оренбургском полку. Осенью 1892 г. перешел в Отдельный корпус жандармов. С 1894 г. – помощник начальника железнодорожного жандармского отделения в Вержболове, а с 1901 г. по осень 1907 г. – начальник Вержболовского отделения. В 1909 г. направлен в распоряжение военного министра Сухомлинова. Стал жертвой политических интриг А. И. Гучкова, обвинившего его в шпионаже в пользу Австрии, дрался с ним на дуэли; отправлен в отставку. С началом Первой мировой войны вновь на службе; был направлен в тыл, но написал письмо Сухомлинову с просьбой направить его на фронт; начальник агентурной разведки в штабе 10-й армии. В феврале 1915 г. арестован и обвинен в государственной измене; приговорен к смертной казни и повешен.

Цитата из книги: Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам! М., 1958. Гл. 5:

«Жандармский полковник Мясоедов служил в начале девятисотых годов на пограничной станции Вержболово и не раз оказывал всякого рода любезности и одолжения едущим за границу сановникам. Коротко остриженный, с выбритым по-актерски лицом и вкрадчивым голосом, полковник охотно закрывал глаза на нарушение таможенных правил, если оно исходило от влиятельных особ, и скоро заручился расположением многих высокопоставленных лиц, в том числе и командовавшего войсками Киевского военного округа генерала Сухомлинова.

Одновременно Мясоедов поддерживал “добрососедские” отношения с владельцами немецких мыз и имений и отлично ладил с прусскими баронами, имения которых находились по ту сторону границы. К услужливому жандарму благоволил сам Вильгельм II, частенько приглашавший его на свои “императорские” охоты, устраиваемые в районе пограничного Полангена.

С немцами обходительного жандармского полковника связывали и коммерческие дела – он был пайщиком германской экспедиторской конторы в Кибортах и Восточно-азиатского пароходного общества, созданного на немецкие деньги.

Познакомившись с Сухомлиновым, Мясоедов скоро стал своим человеком в его доме. Как раз в это время у Сухомлинова при очень странных и подозрительных обстоятельствах умерла его жена. Поговаривали, что она не сумела отчитаться в находившихся у нее довольно крупных суммах местного Красного Креста.

Старый генерал не захотел остаться вдовцом. Выбор его пал на некую Екатерину Викторовну Бутович, жену полтавского помещика. Согласия на развод Бутович не давал, и тут-то и развернулись таланты Мясоедова. Вместе с группой темных дельцов он взял на себя посредничество между упрямым мужем и Сухомлиновым и занялся лжесвидетельством, необходимым для оформления развода в духовной консистории.

Сделавшись военным министром, благодарный Сухомлинов, несмотря на протесты Департамента полиции, ссылавшегося на связи Мясоедова с германской разведкой, прикомандировал услужливого жандарма к контрразведке Генерального штаба.

За два года до войны, в связи с появившимися в печати и сделанными в Государственной думе разоблачениями, Мясоедов вышел в отставку. Но едва развернулись военные действия, как он появился у нас, в штабе Северо-Западного фронта…

Заведомо скомпрометированный жандармский полковник прибыл с рекомендательным письмом военного министра. Давнишняя совместная с Сухомлиновым служба обусловила приятельские с ним отношения Рузского. Давно сложились добрые отношения и с последней женой Сухомлинова, которая когда-то до первого своего замужества служила машинисткой у дяди Николая Владимировича – киевского присяжного поверенного.

Он вспомнил о том, что Мясоедов служил в Вержболове и, видимо, отлично знает этот район.

Но в декабре 1914 года в Генеральный штаб явился из германского плена подпоручик Колаковский и заявил, что ради освобождения согласился для вида на сотрудничество в немецкой разведке. Направленный для шпионской работы в Россию, он, судя по его словам, получил задание связаться с полковником Мясоедовым, более пяти лет уже состоявшим тайным агентом германского Генерального штаба.

Одновременно полковник Батюшин, возглавлявший контрразведку фронта, начал получать донесения о подозрительном поведении Мясоедова. Разъезжая по частям армии и получая от них секретные материалы, Мясоедов чаще всего останавливался в немецких мызах и имениях пограничных баронов. Предполагалось, что именно в результате этих ночевок в германскую армию просачиваются сведения, не подлежащие оглашению. Доносили агенты контрразведки и о том, что Мясоедов занимается мародерством, присваивая себе дорогие картины и мебель, оставшуюся в покинутых помещичьих имениях.

Я приказал контрразведке произвести негласную проверку и, раздобыв необходимые улики, арестовать изменника. В нашумевшем вскоре “деле Мясоедова” я сыграл довольно решающую роль, и это немало способствовало усилению той войны, которую повели против меня немцы, занимавшие и при дворе и в высших штабах видное положение.

Едва был арестован Мясоедов, как в Ставке заговорили об обуревавшей меня “шпиономании”. Эти разговоры отразились в дневнике прикомандированного к штабу верховного главнокомандующего штабс-капитана М. Лемке, журналиста по профессии.

“Дело Мясоедова, – писал он, – поднято и ведено главным образом благодаря настойчивости Бонч-Бруевича, помогал Батюшин”. (Лемке Михаил. 250 дней в царевой Ставке. Петроград, 1920.)

Для изобличения Мясоедова контрразведка прибегла к нехитрому приему. В те времена на каждом автомобиле кроме водителя находился и механик. Поэтому в машине, на которой должен был выехать Мясоедов, шофера и его помощника, как значился тогда механик, заменили двумя офицерами контрразведки, переодетыми в солдатское обмундирование. Оба офицера были опытными контрразведчиками, обладавшими к тому же большой физической силой.

Привыкший к безнаказанности, Мясоедов ничего не заподозрил и, остановившись на ночлег в одной из мыз, был пойман на месте преступления. Пока “владелец” мызы разглядывал переданные полковником секретные документы, один из переодетых офицеров как бы нечаянно вошел в комнату и схватил Мясоедова за руки. Назвав себя, офицер объявил изменнику об его аресте. Бывшего жандарма посадили в автомобиль и отвезли в штаб фронта. В штабе к Мясоедову вернулась прежняя наглость, и он попытался отрицать то, что было совершенно очевидным.

Допрашивать Мясоедова мне не пришлось, но по должности я тщательно знакомился с его следственным делом и никаких сомнений в виновности изобличенного шпиона не испытывал. Однако после казни его при дворе и в штабах пошли инспирированные германским Генеральным штабом разговоры о том, что все это дело якобы нарочно раздуто, лишь бы свалить Сухомлинова.

Из штаба фронта Мясоедова переотправили в Варшаву и заключили в варшавскую крепость. Военно-полевой суд, состоявший как обычно из трех назначенных командованием офицеров, признал Мясоедова виновным в шпионаже и мародерстве и приговорил к смертной казни через повешение. Приговор полевого суда был конфирмован генералом Рузским и там же, в варшавской цитадели, приведен в исполнение.

Разоблачение и казнь Мясоедова не могли не отразиться на военном министре. Ставило под подозрение Сухомлинова и вредительское снабжение русской армии, оказавшейся в самом бедственном положении. Наконец, почти открыто поговаривали о том, что военный министр, запутавшись в денежных делах, наживается на поставках и подрядах в армию и окружил себя подозрительными дельцами, едва ли не немецкими тайными агентами».

(О С. Н. Мясоедове см. также: Спиридович А И. Великая война и Февральская революция. 1914–1917 гг. Н.-Й., I960. Кн. 1. Гл. 7. С. 99–112.)

С. 33. 12 августа 1915 г. Н. С. Батюшин был отозван с фронта в Петроград и находился в распоряжении генерала Рузского.

Рузский Николай Владимирович (6.03.1854-18.10.1918). Генерал от инфантерии (29.03.1909), генерал-адъютант (22.09.1914).

Активный масон; по сведениям Олега Платонова, член так называемой Военной ложи. Участник заговора против царя. В ставке Рузского (Псков) царь подписал акт отречения.

Образование получил во 2-м Константиновском училище (1870) и Николаевской академии Генштаба (1881).

Будучи командиром роты (июль – октябрь 1877 г. и март – июль 1878 г.), участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.; был ранен.

В мае – октябре 1881 г. командовал батальоном 131-го пехотного Тираспольского полка. С 5.12.1881 г. – помощник старшего адъютанта штаба Казанского военного округа. С 11.03.1882 по 26.11.1887 г. – старший адъютант штаба Киевского ВО.

С 26.02.1887 г. – начальник штаба 11-й кавалерийской, с 19.03.1891 г. – 32-й пехотной дивизии.

С 23.07.1896 г. – командир 151-го пехотного Пятигорского полка.

С 13.12.1896 г. – окружной генерал-квартирмейстер штаба Киевского ВО.

С 10.04.1904 г. – начальник штаба Виленского ВО.

Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг., при образовании нескольких армий после Шахейского сражения, Рузский 28.09.1904 г. назначен начальником полевого штаба 2-й Маньчжурской армии.

По возвращении в Россию командовал 21-м корпусом. 31.01.1909 г. по состоянию здоровья освобожден от должности и назначен членом Военного совета. Принимал участие в разработке уставов и наставлений, автор Полевого устава 1912 г.

7.02.1912 г. Рузский был назначен (с оставлением членом Военного совета) помощником командующего войсками Киевского ВО.

19.07.1914 г. (по старому стилю), с началом мировой войны, назначен командующим 3-й армией Юго-Западного фронта. В состав армии (начальник штаба генерал В. М. Драгомиров) вошли 21-й (генерал Я. Ф. Шкинский), 11-й (генерал В. В. Сахаров), 9-й (генерал Д. Г. Щербачев), 10-й (генерал Ф. В. Сивере) корпуса, а также 9, 10 и 11-я кавалерийские дивизии, а так же 3-я Кавказская казачья дивизия. В армии имелось 685 орудий. Кроме того, подвозились 3-й Кавказский корпус (генерал-лейтенант В. А. Ирман) и 8-я кавалерийская дивизия.

В Галицийской битве армия Рузского наступала на Львов по фронту Куликов – Миколаев. 6 августа перешел границу и, сократив фронт с 120 до 75 км, предпринял лобовой удар по австро-венгерским войскам.

Несмотря на поступавшие сообщения о неудачных действиях русских армий на томашевском и люблинском направлениях, Рузский продолжал движение на Львов, который считал важнейшей целью наступления подчиненных войск. 13 августа на р. Золотая Липа (у Золочева) они вступили в бой с частями 3-й австро-венгерской армии генерала Р Брудермана, 14 августа нанесли ей решительное поражение и отбросили по всему фронту.

16 августа в ходе сражения под Перемышлянами была отбита атака 3-й армии противника, а 17 августа 10-й корпус прорвал австро-венгерский фронт. Однако Рузский не выделил сил для преследования отступающей 3-й армии. 19 августа 21-й корпус разгромил у Куликова австро-венгерскую группу, предназначенную для обороны Львова, и на следующий день подошел вплотную к Львову. 21 августа части армии взяли Львов.

После занятия города Рузский двинул главные силы армии в район Равы-Русской, где 24 августа 11-й и 9-й корпуса столкнулись с 6, 9 и 17-м корпусами 4-й австро-венгерской армии.

26 августа армия Рузского попала в тяжелое положение из-за оторвавшегося 21-го корпуса. Кроме того, на левом фланге был отброшен 10-й корпус, и у Вальдорфа был прорван фронт армии.

29 августа австро-венгерские войска прекратили сражение.

Занятие Львова создало Рузскому популярность в общественных кругах. 23 августа за успешные действия награжден орденом св. Георгия двух степеней – 4 и 3-й; стал первым кавалером ордена св. Георгия в Первую мировую войну.

3 сентября 1914 г. назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Считал, что действия русских войск в Галиции должны носить оборонительный характер, а все усилия необходимо направить против Германии. Вступив в должность, отвел 1-ю армию за Неман, 10-ю – за Бобр, 2-ю – за Нарев. После совещания в Холме передал 2-ю армию для проведения Ивангородской операции.

Основные силы войск фронта Рузский направил на формировании Принаревской группы для защиты Варшавы со стороны Восточной Пруссии.

15 сентября начал силами 1 и 10-й армий проведение Августовской операции с целью выйти к 22 сентября на линию Сталлупенен – Сувалки – Граево.

25.10.1914 г. награжден орденом св. Георгия 2-й степени.

В ходе Лодзинской наступательной операции германских войск (29.10–11.11.1914) Рузский своевременно отдал приказ об отступлении, в результате германский план окружения 2 и 5-й русских армий провалился. Однако в Лодзинской операции русские войска понесли большие потери– около 110 тыс. человек и 120 орудий; противник потерял около 50 тыс. человек и 23 орудия.

На Седлецком совещании 15 ноября Рузский настоял на приостановке наступления Юго-Западного фронта и добивался от Ставки разрешения отойти на Варшавские крепостные позиции. К середине декабря фронт стабилизировался.

В январе 1915 г. Рузский, поддавшись на проведенные германским командованием демонстрации сил у Воли-Шидловской и Ломжи, бросил на второстепенные направления все резервы (гвардейский, 2 и 27-й корпуса). Также по его настоянию 10-я армия провела Ласдененскую операцию, не давшую результатов, но поглотившую остававшиеся резервы.

В феврале – марте армии фронта вели тяжелые бои у Гродно и Прасныша. При этом действия Рузского во многом стали причиной катастрофы, постигшей 10-ю армию Ф. В. Сиверса в Августовских лесах. Затем, благодаря успешным действиям 12-й армии генерала П. А. Плеве, поддержанной частями 1 и 10-й армий, германским армиям был нанесено поражение во 2-м Праснышском сражении. Однако, несмотря на достигнутый тактический успех, армии фронта понесли тяжелые потери, более чем в три раза превышавшие потери германских войск.

13 марта 1915 г. Рузский заболел и сдал командование генералу М. В. Алексееву. 17 марта 1915 г. назначен членом Государственного, а 20 мая также и Военного советов.

По выздоровлении 30 июня 1915 г. получил 6-ю отдельную армию, а 18 августа, когда Северо-Западный фронт был разделен на два фронта, назначен главнокомандующим армиями Северного фронта, прикрывавшего Петроград. Здесь Рузский проявлял большую осторожность и избегал решительных действий.

В декабре 1915 г. Рузский вновь заболел и 6 декабря сдал фронт; 1 августа 1916 г. опять вернулся на должность главнокомандующего армиями Северного фронта. В течение 1916 г. армии фронта занимали пассивную позицию.

Принял активное участие в давлении высшего командования на Николая II, чтобы побудить его отречься от престола.

25 апреля 1917 г., когда началось «распадение» армии, Рузский покинул пост и уехал лечиться в Кисловодск. В сентябре 1918 г. взят Кавказской Красной армией в заложники и после мятежа И. Л. Сорокина вместе с генералом от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриевым и другими расстрелян в Пятигорске; перед расстрелом сам рыл себе могилу. (Основной источник: Залесский К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. Биографический энциклопедический словарь. М., 2003.)

С. 39. В октябре 1915 – марте 1916 гг. начальником жандармского управления Варшавы был полковник Н. С. Комиссаров. С ним С. Н. Батюшин неоднократно встречался по служебным и личным делам.

Комиссаров Михаил Степанович (1870–1933). Генерал-майор Отдельного корпуса жандармов. Закончил Полоцкий кадетский корпус и 3-е военное Александровское училище.

С 1890 г. – подпоручик 1-го мортирного артиллерийского полка. В 1904 г. переведен в Отдельный корпус жандармов с прикомандированием к Санкт-Петербургскому губернскому жандармскому управлению. С августа 1904 г. прикомандирован к Департаменту полиции, где стал во главе вновь образованного секретного отделения по наблюдению за иностранными посольствами и военными агентами, перлюстрации и расшифровке их секретной дипломатической переписки.

Позднее (в мае 1917 г.) в ходе показаний Чрезвычайной следственной комиссии он расскажет о некоторых подробностях того периода своей контрразведывательной деятельности, благодаря которой «все иностранные сношения контролировались» русской тайной полицией. В распоряжении контрразведчиков оказались американский, китайский, бельгийский и другие шифры (всего 12).

В 1905 г. статский советник А. А. Лопухин как частное лицо явился на прием к премьер-министру С. Ю. Витте и сообщил, что в МВД под руководством Ф. Ф. Трепова создана и действует секретная группа, печатающая прокламации, призывающие к еврейским погромам. (Тот самый А. А. Лопухин, кого М. С. Комиссаров называл «честнейшим человеком» и кто раскрыл революционеру В. Л. Бурцеву секретную информацию о работе Евно Азефа на царскую охранку.)

Непосредственным исполнителем подготовительных мероприятий являлся капитан жандармского корпуса М. С. Комиссаров (когда к нему случайно обратились с вопросом, как идут «дела», капитан ответил: «Погром устроить можно какой угодно, хотите на десять человек, а хотите на десять тысяч»). Лопухин просил Витте закрыть «подпольную» типографию. Витте потребовал доказательств, и «мятежный» чиновник принес ему образцы прокламаций. (См.: ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 14.) Но Витте не дал делу хода, считая некорректным разглашение служебной тайны. Он вызвал Комисарова и потребовал объяснений. Капитан всю вину взял на себя и клятвенно заверил, что лично уничтожит печатную продукцию.

В конце 1905 г. по распоряжению стоявшего тогда во главе политической части департамента П. И. Рачковского Комиссаров напечатал в помещении департамента два воззвания: «К солдатам» и «К избирателям в Государственную думу», которые и дали потом повод к запросу в Государственной думе о погромной деятельности Департамента полиции.

С 15.09.1906 г. Комиссаров поступил в распоряжение санкт-петербургского градоначальника для исполнения дел помощника начальника Санкт-Петербургского охранного отделения. В 1909–1915 гг. – начальник губернских жандармских управлений (Енисейского в 1909–1910 гг., Пермского в 19101912 гг., Саратовского в 1912–1915 гг., с июня 1915 г. – Вятского).

26.10.1915 г. назначен начальником Варшавского губернского жандармского управления, но в виду занятия Варшавы немцами прикомандирован к Петроградскому губернскому жандармскому управлению. По распоряжению товарища министра внутренних дел Белецкого (после отставки Джунковского) назначен заведующим личной охраной Г. Е. Распутина.

В марте 1916 г. назначен градоначальником Ростова-на-Дону и 3 августа того же года уволен в отставку в чине генерал-майора.

После Февральской революции, с марта по июнь 1917 г., находился в заключении в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. (См.: Щеголев П. Е. Охранники, агенты, палачи. М., 1992. С. 316.)

Участник Гражданской войны. В эмиграции (в Турции и Болгарии) пытался сблизиться с главнокомандующим русской армией бароном Врангелем, но, получив отказ, стал активно сотрудничать с болгарской полицией (против своих бывших соратников из врангелевского окружения и РОВС). Одновременно исполнял официальную должность секретаря при полпредстве РСФСР в Софии. В 1921 г. переехал в Вену, затем в Берлин. Подозревался разведками Германии, Франции, Англии и Польши в сотрудничестве с ВЧК – ГПУ. Реально имел связь с советскими агентами Сержем Чайкиным и Борисом Лаго (см. документы РГВА– 2-го Бюро ГШ Франции и Имперского полицайпрезидиума Германии). В конце 1920-х годов эмигрировал в Америку. Умер в эмиграции в Чикаго (попал под трамвай).

Англо-бурская война (1899–1902) – война Великобритании против бурских республик Юж. Африки – Оранжевого свободного государства и Трансвааля, заключительный этап продолжавшейся около 100 лет борьбы за утверждение британского господства в Южной Африке. Непосредственным поводом к войне стал вопрос о политическом статусе европейских иммигрантов, переселившихся в Южно-Африканскую республику (Трансвааль) в связи с открытием там золота. В результате войны обе республики были превращены (1902) в английские колонии. (Ред.)

С. 68. Бурцев Владимир Львович (1862, форт Перовский – 1942, Париж). Участник революционного движения, публицист, издатель, «охотник за провокаторами». Родился в семье штабс-капитана. Детство провел в семье дяди, зажиточного купца. Окончил гимназию в Казани и поступил в Петербургский университет, но за участие в студенческих беспорядках был арестован, вскоре отпущен и продолжил учебу в Казанском университете.

С 1883 г. принимал участие в деятельности народовольческих кружков. В 1885 г. был арестован за принадлежность к «Народной воле», около года просидел в Петропавловской крепости; в 1886 г. сослан в Иркутскую губернию. В 1888 г. с помощью народовольцев совершил побег и эмигрировал в Швейцарию, где приступил к издательской и литературной деятельности. В 18891897 гг. Бурцев принял участие в выпуске газеты «Самоуправление», редактировании журнала «Свободная Россия». Выпустил свою книгу «Белый террор при Александре III», издал книгу «Сибирь и ссылка» Д. Кеннана, американского публициста и путешественника, раскрывшего миру самые мрачные стороны царизма.

В 1891 г. Бурцев переехал в Англию, где изучал историю общественного движения в России и издал по этой теме двухтомник «За сто лет (1800–1896)». В своих работах призывал к возобновлению революционного террора народовольцев. В 1897 г. под давлением русского правительства Бурцев был приговорен английским судом к полутора годам каторги.

В начале 1900 г., когда Бурцева освободили, он начал издавать исторические сборники «Былое». Они печатались при финансовой поддержке партии эсеров и стали ценным источником при изучении российского революционного движения.

Осенью 1905 г. Бурцев нелегально вернулся в Россию, вскоре последовала амнистия, и он совместно с историками В. Я. Богучарским и П. Е. Щеголевым стал издавать журнал «Былое». Сбор исторических материалов для этого издания был главным делом жизни Бурцев до весны 1906 г. Но в 1906 г. Бурцев охладел к «Былому», так как увлекся «охотой на провокаторов». Ему удалось разоблачить многих революционных деятелей, работавших на охранку, и среди них Евно Азефа.

После поражения революции 1905–1907 гг. Бурцев эмигрировал во Францию. В 1908–1912 гг. издал восемь новых сборников «Былого», в основном посвященных деятельности эсеров и разоблачению провокаторов; пытался также издавать газету «Будущее», но она не имела успеха.

В 1914 г. Бурцев намеревался вернуться в Россию, но был арестован и сослан в Восточную Сибирь; в 1915 г. амнистирован и приехал в Петроград. До октябрьского переворота издавал газету «Общее дело» и журнал «Будущее», где резко выступал против большевиков. В 1917 г. заявил: «Нет в настоящее время большего зла и большей опасности, чем большевизм Ленина и его товарищей». Газета Бурцев была единственной небольшевистской газетой, вышедшей в Петрограде 25 октября 1917 г. Вечером того же дня он был арестован, таким образом оказавшись первым политзаключенным новой власти. Просидел в тюрьме до марта 1918 г.; был выпущен благодаря заступничеству Горького, напомнившего о революционных заслугах Бурцев.

Летом 1918 г. Бурцев снова эмигрировал. В Швеции напечатал открытое письмо «Проклятье вам, большевики!»

Перебравшись в Париж, издавал крупнейшую газету русской эмиграции «Общее дело», безуспешно призывая к единству всех антибольшевистских сил. Жил «холодно, бедно, грязно, неуютно». В 1924 г. выпустил в свет свои воспоминания. В 1933 г. попытался возобновить выпуск журнала «Былое», но русское освободительное движение в то время уже не вызывало интереса.

В 30-е годы Бурцев печатал антифашистские статьи и боролся с антисемитизмом, выступив на Бернском процессе в 1934–1935 гг.; доказывал подложность «Протоколов сионских мудрецов». Книгу о «Протоколах» Бурцев выпустил в 1938 г.

В годы фашистской оккупации, вспоминал один из современников, старик Бурцев «…продолжал неутомимо ходить по опустевшему, запуганному городу, волновался, спорил с пеной у рта и доказывал, что Россия победит.»

Умер в больнице от заражения крови. (Основной источник: Шикман А. П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997.)

С. 71. В 1919-1920-е гг. Н. С. Батюшин был руководителем белградского отделения «Союза верных».

«Союз верных» («СВ») был основан одним из лидеров «Союза русского народа», бывшим депутатом Госдумы от Курской губернии, родственником Е. П. Блаватской и С. Ю. Витте – Николаем Евгеньевичем Марковым-вторым (1866–1945) в начале лета 1919 г. на территории Эстонии. Союз, идеологическое кредо которого основывалось на антибольшевизме, антисемитизме и русском монархизме, состоял преимущественно из монархически настроенных офицеров и делал главную ставку на работу в Красной армии, которая, по мнению Маркова, должна была осуществить военный переворот, возглавляемый внедренными в нее членами союза.

«СВ» активно работал не только на Северо-Западе России и Центральной России (Северная монархическая группа), но также и на гетманской Украине (Южная монархическая группа). Северной группой союза руководил сам Марков, Южной – ближайший его помощник по черносотенному «Союзу русского народа» В. П. Соколов-Баранский.

Северная группа «СВ» действовала в стане генерала Н. Н. Юденича, став затем одной из первых эмигрантских антисоветских организаций Прибалтики. В Северную группу «СВ» кроме Маркова входили генерал-лейтенант Е. К. Арсеньев, полковники А. С. Гершельман, А. Д. Хомутов; князь А. Н. Долгоруков, П. В. Скаржинский, К. И. Щегловитов, бывшие депутаты Государственной думы Г. М. Дерюгин и Н. Н. Лавриновский и другие.

Через Южную группу «СВ» Марков находился в непосредственной связи с киевским Советом обороны при графе Ф. А. Келлере, в который входили такие члены Союза, как полковники А. А. Пантелеев и Ф. Н. Безак. (См.: Иванов Андрей. «Мы должны связать и красных и белых». Политическая деятельность Н. Е. Маркова в годы Гражданской войны и эмиграции (19181930-е гг.) // Русская линия, 9.07.2007 г.)

Предшественником «СВ» были «Союз русского народа» (СРН) и другие правые дореволюционные организации. При этом организационно структура, созданная Марковым, напоминала масонскую или орденскую. Так, союз был строго законспирирован, его руководящим органом был «Тайный верх», в который входили сам Марков, князь А. А. Ширинский-Шихматов, сенатор А. А. Римский-Корсаков, генералы П. Н. Краснов и В. И. Гурко. Членство в союзе имело две степени: «латники» и «воины». Роднило «СВ» с тайными парамасонскими обществами (только «СВ», подобно, скажем, «Германскому ордену», имел, разумеется, обратные франкмасонству цели) и то, что открыто союз, как правило, не выступал, предпочитая влиять на политику тайно через своих членов.

Вообще, судя по всему, Н. Е. Марков был сильно увлечен «детективным жанром» и много внимания в своей работе уделял именно конспирации. Так, оставаясь в Петрограде в 1918 г. после большевистского переворота и действуя под оригинальным конспиративным псевдонимом «Tante Ivetta», Марков, по его собственному признанию, жил «…перебегая с одной квартиры на другую, часто меняя фамилии и наружность, по временам уезжая в Москву». (См.: Марков Н. Е. Ловцы правды // Марков Н. Е. Войны темных сил. Статьи. 1921–1937. Сост. и вступ. ст. М.Б. Смолин. М., 2002. С. 405.)

О «Союзе верных» подробнее см.: Окороков А. В. Краткий исторический обзор деятельности политических организаций первой волны эмиграции // Ионцев В. А., Лебедева Н. М, Назаров М. В., Окороков А. В. Эмиграция и репатриация в России М., 2001; Базанов П. Н. Монархические организации в эмиграции (1918-1920-е гг.): Движение за реставрацию в отражении их издательской деятельности // Власть, общество и реформы в России (XVI – начало XX в.). Материалы научно-теоретической конференции 8-10 декабря 2003 г. СПб, 2004; Литвинов М.Ю. Деятельность белоэмигрантских организаций Прибалтики против Советской России в 1920-е гг. // Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Материалы международной конференции в Пскове 10–11 октября 2003 г. Псков, 2004. С. 83.

В 1920–1921 гг. были предприняты первые попытки образования в Сербии или Болгарии русской военной академии, но – недостаток необходимого количества высококвалифицированных преподавателей, отсутствие учебных пособий, программ и планов не позволили данной идее осуществиться – требовалась определенная подготовительная работа. Она была успешно реализована под руководством генерала Н. Н. Головина – были образованы так называемые «Высшие военно-научные курсы генерала Н. Н. Головина».

В 1920–1927 гг. на страницах эмигрантской военной периодики (прежде всего – в издававшемся в Белграде «Военном сборнике») были опубликованы многочисленные научные статьи, вышли в свет монографии и сборники по проблемам стратегии, тактики, истории военного искусства и другим военным дисциплинам.

Наряду с этим шла работа по подбору преподавательского состава из числа бывших профессоров императорских военных академий и видных ученых русского зарубежья. В 1922 г. основанные в центрах расселения военной эмиграции кружки военного самообразования были объединены генералом Н. Н. Головиным в «Заочные курсы высшего военного самообразования» (в 1926 г. насчитывалось до 52 таких кружков с 550 участниками). А 22.03.1927 г. им были организованы в Париже вечерние высшие военно-научные курсы («Военно-научные курсы систематического изучения современного военного дела»), просуществовавшие до 1940 г.

На этих курсах офицеры обучались по полной программе курса Академии Генштаба и после их окончания причислялись к российскому Генеральному штабу. На 1.10.1930 г. на курсах обучалось около 80 человек (все участники Белого движения, в том числе 10 % с высшим образованием). Занятия проводились два раза в неделю по 800-часовой учебной программе. Курс обучения был рассчитан на 50–52 месяца. Курсы быстро завоевали популярность в эмигрантской среде и после года работы получили наименование: «Зарубежные высшие военно-научные курсы профессора, генерала Головина» (ЗВВНК).

В 1931 г. при курсах были организованы военно-училищное и заочное отделения, а в качестве самостоятельного высшего учебного заведения – Белградские курсы под руководством генерала А. Н. Шуберского (руководящий и профессорский состав этих курсов состоял из 19 человек). Объединением «Русских научных установлений за рубежом» (г. Прага) и ЗВВНК они были признаны высшим учебным заведением.

В 1936 г. для последующей военно-научной деятельности преподавателей и выпускников при Белградских военно-научных курсах создается «Русский военно-научный институт», а при Парижских в 1938 г. – «Институт по исследованию проблем войны и мира». В 1936–1938 гг. белградским военно-научным институтом издавался журнал «Осведомитель». Всего в Париже курсы закончили 82, в Белграде – 77 офицеров. Отделения имелись в Праге и Буэнос-Айресе. Главный руководитель – генерал-лейтенант Н. Н. Головин. Помощники: генерал-лейтенант М. И. Репьев, полковник А. А. Зайцов, полковник Н. В. Пятницкий. Среди преподавателей – генералы Алексеев, Гулевич, Баранов, Виноградский, Секретев, полковник Андреев, профессоры Бернацкий и барон Нольде.

Головин Николай Николаевич (1875–1944) – военный теоретик, педагог, историк, участник Первой мировой и Гражданской войн. В 1919 г. начальник штаба армии Колчака. В 1919 г. эвакуирован в Токио в связи с последствиями контузии. В 1920 г. после поражения Колчака уехал во Францию, где занимался военно-научной и преподавательской деятельностью. В 1926–1940 гг. являлся официальным представителем Гуверовской военной библиотеки в Париже. Организатор курсов изучения военного дела в Париже, а также отделения парижских курсов в Белграде и Брюсселе. При белградских курсах действовал также Русский военно-научный институт. Во время Второй мировой войны работал в парижском Комитете взаимопомощи русских эмигрантов (с 1942 г. – Управление делами русских эмигрантов во Франции). Личный архив передан в 1947 г. его сыном в Гуверовский институт войны, революции и мира. Автор многих научных трудов по истории и теории военного дела.

В 1938–1955 гг. Н. С. Батюшину посильное содействие в жизнеустройстве оказывает генерал А. П. Архангельский, сменивший в 1938 г. на посту председателя РОВС похищенного чекистами генерала Е. К. Миллера.

Архангельский Алексей Петрович (18.03.1872-2.11.1959) Полковник (7.12.1907). Генерал-майор (6.12.1913). Генерал-лейтенант (24.08.1917). Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1891); 3-е Александровское военное училище (1893) и Николаевскую академию Генштаба (1898).

Участник Первой мировой войны: в Генеральном штабе занимал пост дежурного генерала и начальника отдела командного состава.

При Временном правительстве служил начальником Главного штаба (1917). После прихода к власти большевиков в мае 1918 г. был назначен начальником Управления командного состава Всероссийского Главного штаба Красной армии (переименованное прежнее Управление Генштаба русской армии).

У генерала Архангельского еще с дореволюционных времен хранилась картотека офицеров, что позволяло ему активно участвовать в формировании списков генералов царской армии, которых целесообразно было привлекать на службу военспецами к неопытным командирам Красной армии. После бегства генерала Стогова, начальника Всероссийского штаба Красной армии (непосредственного начальника генерала Архангельского), в район расположения Белой армии решил как можно скорее воспользоваться его примером.

Добился направления (по приказу главкома Троцкого) в инспекционную командировку на Южный фронт (15.09.1918). В феврале 1919 г. прибыл в Екатеринодар, в штаб Белой армии (вероятно, по заданию ВЧК). Однако генерал Деникин, очень болезненно относившийся к тем, кто после службы в Красной армии переходил к «своим», предал генерала военно-полевому суду. Контрразведка особого компромата на генерала-перебежчика не нашла. 26.02.1919 г., после оправдательного приговора, генерал Архангельский был зачислен в резерв при штабе главнокомандующего.

3.06.1919 г. назначен помощником начальника Общего отдела Военного управления по вопросам рассмотрения представлений к наградам и производству офицеров в новые чины.

После эвакуации в Крым 10.10.1920 г. по рекомендации генерала П. Н. Шатилова, начальника штаба Русской армии генерала Врангеля, назначен дежурным генералом начальника штаба.

После эвакуации из Крыма 16.11.1920 г. оставался в штабе РОВС (как и генерал Шатилов). После смерти генерала Врангеля (25.04.1928 г., Брюссель) генерал Архангельский долго оставался в тени. После похищения 22.09.1937 г. агентами НКВД генерала Миллера 20.03.1938 г. занял его пост начальника РОВС по настоянию все того же Шатилова и генерала Абрамова, сместив занимавшего этот пост с 24.09.1937 г. адмирала М. А. Кедрова.

В период Второй мировой войны жил в Брюсселе. По окончании войны бельгийское правительство не выдало генерала Архангельского, как того требовало советское правительство. Генерал Архангельский продолжил управлять РОВСом как его председатель до 27.01.1957 г. Генерал Архангельский умер 2.11.1959 г. в Брюсселе. (Основной источник: Валерий Клавинг. Гражданская война в России: Белые армии. Военно-историческая библиотека. М., 2003.)

С. 88. Мильнер – видный политик, военный министр Великобритании в 1917 г., член британского военного кабинета, банкир, директор лондонского банка «Джойнт Сток», великий надзиратель Великой ложи Англии. (Ред.)

С. 91. Доктрина Монроэ – так называется провозглашенный президентом Северо-Американских Соединенных Штатов Монроэ (1816–1824) лозунг «Америка для американцев». Лозунг этот был направлен прежде всего против Англии, которая тогда была гегемоном на мировом рынке. Этот лозунг означал стремление Соединенных Штатов окончательно утвердиться как в водах Тихого океана, так и в Южной Америке и Канаде, где Англия имела обширные колонии. (Ред.)

С. 92. Бивербрук Уильям Максуэлл (1879–1964) – барон, английский газетный магнат; в 1918 г. и 1940–1945 гг. в правительстве Великобритании. (Ред.)

Орленев Павел Николаевич (1869–1932) – российский актер, народный артист Республики (1926). На сцене с 1886 г., гастролировал по городам России. Родоначальник нового амплуа в русском театре – «неврастеник». Роли: Федор («Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого), Раскольников («Преступление и наказание» по Ф. М. Достоевскому), Освальд («Привидения» Г. Ибсена). (Ред.)

С. 93. Гинденбург Пауль фон (Hindenburg Paul von) (18471934) – военачальник и государственный деятель Германии. Генерал-фелдьдмаршал (1914). В Первую мировую войну командовал войсками Восточного фронта (с ноября 1914 г.). В августе 1916 г. возглавил Генеральный штаб вооруженных сил Германии. 26 апреля 1925 г. в возрасте 78 лет избран рейхспрезидентом Веймарской республики. На президентских выборах 1932 г. во втором туре Гинденбург получил 53 % против 36,8 % голосов, поданных за Гитлера, и был переизбран рейхспрезидентом. 30 января 1933 г. назначил на пост канцлера Гитлера и фактически передал ему всю полноту власти. (Ред.)

Людендорф (Ludendorff) Эрих (1865–1937) – немецкий военный и политический деятель. Генерал пехоты (1916). Окончил кадетский корпус (1881). С 1894 г. служил в Генштабе. В 1908–1912 начальник оперативного отдела Генштаба. В период Первой мировой войны 1914–1918 гг. сначала обер-квартирмейстер 2-й армии, с 23 августа до ноября 1914 г. – начальник штаба 8-й армии, начальник штаба Восточного фронта (с ноября 1914 г.) и 1-й генерал-квартирмейстер штаба верховного командования (с августа 1916 г.). С августа 1914 г. фактически руководил действиями на Восточном фронте, а с августа 1916 г. – действиями всех вооруженных сил Германии. После войны тесно сблизился с национал-социалистами; в ноябре 1923 г. возглавил вместе с Гитлером путч в Мюнхене, окончившийся провалом. В 1924 г. был избран депутатом рейхстага от Национал-социалистской партии. Являлся сторонником доктрины неограниченной войны. Автор мемуаров и ряда военно-теоретических работ. (Ред.)

С. 94. Пуришкевич Владимир Митрофанович (18701920) – русский политический деятель, монархист, черносотенец. Бессарабский помещик. Один из основателей «Союза русского народа» (1905), после раскола которого возглавил «Союз Михаила Архангела» (1908). Депутат 2-4-й Государственной думы, где выступал с погромно-антисемитскими речами. В годы Первой мировой войны требовал «сильной власти» для доведения войны «до победного конца». Участник убийства Г. Е. Распутина в 1916 г.

После Февральской революции 1917 г. выступал за восстановление монархии. В октябре создал подпольную организацию для борьбы за восстановление монархии и дореволюционных порядков в России, возглавил контрреволюционный заговор в Петрограде. 18 ноября Петроградская ЧК арестовала Пуришкевича. Осужден советским судом в январе 1918 г., но 1 мая амнистирован в связи с заболеванием сына. С него взяли честное слово о неучастии в политической деятельности. Уехал на юг, сотрудничал с белыми; издавал в Ростове-на-Дону реакционную газету «Благовест». Умер от тифа.

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957) – общественно-политический деятель, юрист, публицист, мемуарист, адвокат, присяжный поверенный. Депутат 2-4-й Государственной думы. Член ЦК партии кадетов. Член Всероссийского земского союза и Прогрессивного блока. В феврале 1917 г. комиссар Временного комитета Государственной думы в Министерстве юстиции. Посол Временного правительства во Франции. В 1919 г. вошел в состав «Русского политического совещания», возглавлял Центральный офис по делам русских беженцев во Франции. С 1924 г. руководитель Русского (эмигрантского) комитета объединенных организаций. Умер в Бадене (Швейцария); похоронен в Сен-Женевьев-де-Буа близ Парижа. (Ред.)

С. 96. Ваянский (Vajansky) (псевдоним; настоящая фамилия Гурбан, Hurban) Светозар (16.1.1847-17.8.1916) – одна из центральных фигур литературной жизни Словакии последних десятилетий XIX – начала XX в.: словацкий писатель, поэт, новеллист и публицист. Окончил юридический факультет Пештского университета. Редактором «Narodnich Novin». Его небольшие новеллы и рассказы стали появляться с 1873 г. и вскоре обратили на себя всеобщее внимание. Сборники стихотворений отличались высокими поэтическими достоинствами. Автор первых в словацкой литературе социально-психологических романов и повестей. Еще более популярен как новеллист: в своих рассказах он рисует типы среднего класса словацкого народа. (Ред.)

С. 97. Крамарж (Kramбш) Карел (27.12.1860-26.05.1937) – чешский государственный и политический деятель. Родился в зажиточной буржуазной семье. По образованию юрист. С 1890 г. член и один из лидеров партии младочехов. В 1891–1914 гг. депутат австрийского рейхсрата. Был приверженцем русского царизма, выступал за сближение Австро-Венгрии с Россией. В 1915 г. арестован австрийскими властями, обвинен в государственной измене; в 1917 г. амнистирован и освобожден. В 1918 г.

возглавил Чешский национальный комитет, был одним из основателей правой Национально-демократической партии (1918). В 1918–1919 гг. – премьер-министр первого чехословацкого правительства. В 1918–1931 гг. – депутат парламента. Сторонник военной интервенции в Советскую Россию. Активно помогал А. И. Деникину. В 1935–1937 гг. один из лидеров реакционной партии «Национальное объединение».

Клофач (Klof6u) Вацлав Ярослав (21.09.1868–1942) – чешский политический деятель. В 1890 г. примкнул к младочехам. В 1897 г. основал Национально-социалистическую партию (с 1926 г. – Чехословацкая национально-социалистическая партия), в 1918–1938 гг. её председатель. В 1901–1918 гг. депутат австрийского рейхсрата. В начале Первой мировой войны арестован австрийскими властями по обвинению в государственной измене, амнистирован и освобожден в 1917 г. В 1918 г. – вице-председатель Чешского национального комитета, в 1918–1920 гг. – министр обороны Чехословацкой республики; один из организаторов вооруженной интервенции в Венгерскую Советскую Республику. В 1920–1938 гг. (с перерывами) вице-председатель, в 1925–1926 гг. председатель сената Чехословакии. Перед Второй мировой войной придерживался национал-социалистских взглядов, проповедовал идейную общность чешского и германского национал-социализма. (Ред.)

Сокольство – воспитательная система как научно обоснованное социальное учение, разрешающее важнейшие социальные вопросы путем воспитания человека в направлении гармонического развития и непрестанного усовершенствования его духа и тела, в культивировании чувств общественной солидарности и гражданского воспитания. Заслуга создания сокольства принадлежит чеху-патриоту, доктору философии и эстетики Мирославу Тыршу и его друзьям – сподвижникам, основавшим в Праге 16 февраля 1862 г. «Пражское гимнастическое общество», членами которого могли быть только чехи. В 1864 г. это Общество получило название «Пражский Сокол». Члены этого общества должны были воспитывать в себе качества, свойственные соколу, а именно: зоркость, храбрость и любовь к свободе. Сокольство было распространено и в других славянских государствах. (Ред.)

С. 98. С 1926 г. Н. С. Батюшин являлся членом Высшего церковного управления РПЦЗ. Писал донесения в Синод РПЦЗ о подрывной деятельности международной (американской) организации YMCA.

Историческая справка:

««Христианская ассоциация (союз) молодых людей» — «Young Men’s Christian Association» (сокращенно – YMCA) была создана в 1844 г. английским приказчиком Джоржем Вильямсом (1821–1905) вместе с небольшой группой молодых людей, представителей различных христианских конфессий. Очень скоро это общество, больше занимавшееся изучением Библии и вопросами нравственного воспитания, расширило свои задачи: появились программы умственного и физического развития. Эта идея оказалась настолько удачной, что по истечении всего семи лет в Англии было образовано уже более 20 организаций YMCA.

В 1851 г. аналогичные общества открываются в Монреале (Канада), а затем и в Бостоне (США), немногим позже – в Париже. Там же 20 августа 1855 г. состоялась Первая всемирная конференция YMCA, принявшая «Парижские основы» (Paris Basis), ставшие на многие годы выразителем общей идеи YMCA во всем мире: «Христианский союз молодых людей стремится объединить всех молодых людей, которые, почитая Иисуса Христа своим Богом и Спасителем, согласно Священному Писанию, желают быть Его учениками в своей вере и в своей жизни и объединиться в своих стремлениях к распространению Царства Его между молодыми людьми».

На этой же конференции было установлено также: «Любые существующие различия в религиозных и иных убеждениях членов Союза, какими бы важными они ни были, не должны влиять на сердечные отношения между членами Союза».

В 1885 г. членом корнельского филиала (штат Итака, США) стал методический священник Джон Мотт, который, начиная с 1891 г., активно приступил к максимальной интернационализации христианского студенческого движения и в 1895 г. (17/19 августа в замке принца Бернадотта, Швеция) создал Всемирный христианский студенческий союз. Его конфессиональным и идеологическим кредо стал религиозный универсализм и политический либерал-конформизм.

Дж. Мотт совершил несколько кругосветных путешествий по Европе, Азии и Австралии (1895, 1901, 1903, 1907), в ходе которых ему удалось организовать 70 комитетов YMCA в 144 вузах двадцати четырех стран. В разгар Первой мировой войны, в 1916 г., на очередном всемирном съезде YMCA д-р Дж. Мотт был в очередной раз избран председателем исполкома этой организации со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

Один из духовных вождей YMCA являлся Филипп Мауро (Philip Mauro) (1859–1952) – видный американский юрист, член

Верховного суда США (1892), методический проповедник; активист и идеолог YMCA, адепт «Универсальной церкви». Его книга «Число Человеческое – Завершение Цивилизации» (The Number of Man or, the Climax of Civilization) была впервые издана в 1909 г.; ее второе издание вышло в США в 1919 г.

В дополнении к труду «Число Человеческое…» Филипп Мауро приводит данные, показывающие, что осуществление «всемирно религиозно-экономического треста» быстро подвигалось вперед, чему очень способствовало образование Лиги Наций и «Универсальной церкви», объединяющей совершенно различные между собою религии. «Большой шаг, – говорит он, – в деле объединения деятельности всех религий был сделан к самому концу войны путем объединения семи вспомогательных организаций с целью собрания огромной суммы (170 миллионов долларов) как общего фонда, из коего каждая из этих религиозных или имеющих вид религиозных организаций черпала бы причитающуюся ей часть. Эти организации суть: YMCA (Союз христианских молодых людей), YWCA (Союз христианских молодых женщин), Национальный католический военный совет, Иудейская благотворительная комиссия, Военно-полевая общественная служба, Американская ассоциация библиотек и Армия спасения. Эти организации, соединенные как семь рук, связанных друг с другом крепким обручем объединенных денежных интересов, обращаются к общественной щедрости при посредстве заманчивого лозунга: “Соединившись, мы служим”».

(Как известно, инициаторы создания Лиги Наций базировались на идеях «мондиализма». Подробнее об этом см.: Эпперсон Ральф. Невидимая рука. Введение во Взгляд на Историю как на Заговор. СПб, 1996; Колеман Джон. Комитет 300. Тайны мирового правительства. М., 2001; Нарочницкая Н. Неудержимая тяга к мировому господству– Православие. ги (21.04.2001); Саттон Энтони. Как Орден организует войны и революции. М., 1995; он же: Кто управляет Америкой? М., 2002; Дугин А. Г. Конспирология (наука о заговорах, секретных обществах и тайной войне). М., 2005. С. 299–351.)

Таким образом, уже в первом десятилетии ХХ в. размерам YMCA, по существу, превратилась в один из крупнейших мировых «религиозно-экономических трестов» с собственной хорошо организованной разведслужбой. Причем в Нью-Йоркском университете «Колумбия» для подготовки руководителей этого «треста» была создана специальная кафедра «социальной экономии» на деньги знаменитого вождя современного иудейства банкира Якова Шиффа, отличавшегося яростной ненавистью к России, и который, как известно, дал в 1904 г. деньги Японии для ведения войны с Россией, а затем давал, средства на русскую революцию 1905 г. и, наконец, дал в 1917 г. 12 млн долларов на осуществление революции в России. (См., к примеру: Саттон Энтони. Уолл-Стрит и большевицкая революция. М., 1998. С. 222–224, 227–228, 231–234, 307–310, 320–327 и сл.)

Вполне симптоматично, что профессором и фактическим руководителем этой новой науки «социальной экономии» в означенном Нью-Йоркском университете «Колумбия» состоял один из лидеров YMCA, его генсек д-р Ю. Ф. Геккер.

К другим мировым лидерам YMCA принадлежали Джон Мотт, Эдд Шервуд, Ю. Ф. Геккер, Уолтер Раушенбуш, Гарри Фосдик, Филипп Мауро, Юджин Дебс, епископы-методисты Блок, Нельсон, а также такие русские мыслители и деятели, как профессор

B. В. Зеньковский, А. В. Карташев, Н. А. Бердяев и о. С. Н. Булгакова, П. Б. Струве (учредитель изд-ва YMCA-Press, образованного в Праге в 1921-м., в 1924-м перемещенного в Париж.).

Геккер учил: «Идеал Союза (ХСМЛ – YMCA) – готовить почву для союза всех наций и народов, побеждая несправедливость, насилие, невежество, бедноту, и создать солидарность, которая и вне и выше классов и расовых подразделений» (см.: Геккер Ю. Ф. «Христианский союз молодых людей». С. 219–220). К числу же важнейших задач Союза Геккером были отнесены сбор данных о религиозной жизни в конкретной стране или регионе и вербовка студентов, военнослужащих, молодых людей для распространения и утверждения идеи Царства Христа на земле (Геккер,

C. 124–125). Однако за спиной руководителей YMCA стояли конкретные люди, преследовавшие высшие интересы американского и международного капитала, а отнюдь не какие-то независимые филантропы, увлеченные абстрактно-романтическими утопиями построения всеобщего рая на земле.

В России с идеями и программами YMCA впервые познакомились в конце XIX – самом начале XX столетия. С этой целью Дж. Мотт дважды посетил Россию – в 1899 и 1909 гг., где он читал лекции, основывал кружки.

Русский филиал организации получил название «Маяк» (Комитет для оказания содействия молодым людям в достижении нравственного, умственного и физического развития). Он был официально зарегистрирован в Санкт-Петербурге 22 сентября 1900 г. Об уровне поддержки этого детища YMCA в России говорит состав участников торжественного заседания по случаю открытия «Маяка», которое прошло под председательством принца А. П. Ольденбургского, принявшего на себя звание Почетного попечителя комитета. Кроме того, на заседании присутствовали: известный американский филантроп Джеймс Стокс, внесший большой вклад в создание и развитие организации (в частности, летом 1905 г. он лично выделил 118 500 руб. на приобретение собственного дома общества «Маяк», а также участка земли на морском берегу близ Лахты, где был устроен «камп»), ее почетный член и казначей Э. Л. Нобель, заместитель министра внутренних дел П. Н. Дурново, священники РПЦ, видные представители интеллигенции Северной столицы.

После февраля 1917 г. перед YMCA открылось широкое поле для деятельности (в том числе и на приоритетном – «русском направлении»), причем эта деятельность получила официальный государственный статус. Дж. Мотт, например, находился в это время в России в составе особой дипломатической миссии США. Другие представители YMCA занимали важные посты в Лиге Наций, в международных организациях помощи беженцам и военнопленным.

В конце того же 1917 г. в США на ведение шпионажа в РСФСР было ассигновано 3 млн 300 тыс. долларов. Эта «почетная» миссия была возложена на ХСМЛ – YMCA, многие члены которой либо еще оставались в России, либо переместились в соседние с ней государства. При этом надо иметь в виду, что ко времени Октябрьской революции количество членов только петербургской организации «Маяк» составляло около 4000 человек, а годовой бюджет – 100 тыс. руб. К этому времени общая сумма частных пожертвований достигла почти 500 тыс. руб., а молодежное движение, оформившееся в рамках РСХД – Российского студенческого христианского движения, успело укорениться не только в Петрограде, но и в других городах России: в Москве, Нижнем Новгороде, Самаре, а также в Риге и Ревеле.

Непосредственное руководство местными отделениями YMCA осуществлялось специально обученными «секретарями», присылаемыми из США. Вплоть до сентября 1919 г. сбор ими информации разведывательного характера (во всяком случае, в пределах европейской части России) координировался и направлялся из американского посольства в Москве, затем эта функция перешла к американскому консульству в Риге. (Минаев В. Подрывная работа иностранных разведок в СССР. (Часть первая). М., 1940; Литвинов М. Ю., Седунов А. В. Шпионы и диверсанты. С. 58–59. Напомним, что посол США Дэвид Роуланд Фрэнсис (1850–1927) покинул Россию 7 ноября 1918 г., оставив Феликса Коула на посту временного поверенного в делах, в работе последнему активно помогал консул Пуле до закрытия посольства США в России 14 сентября 1919 г.)

В Прибалтике русские кружки первоначально существовали при местных группах YMCA и YWCA («Young Women’s Christian Association»); в YWCA особенно много было русских девушек. Связь РСХД с русской молодежью в Латвии и Эстонии началась еще в 1923 г., но широкий характер и самостоятельность работа получила с приездом туда в качестве секретаря Прибалтики Л. А. Зандера, деятельность которого чрезвычайно широко захватила русскую молодежь. Съезды (общие для всей Прибалтики, иногда отдельно для Латвии и Эстонии) собирали часто более 400 чел. Кружки действовали в Риге, Режице, Двинске (Латвия), Ревеле, Нарве, Печорах, Юрьеве (Эстония). Внешний рост движения в этих странах не мешал и серьезному внутреннему росту его. С 1931 г. началась в обеих странах работа с подростками, а с переездом в Прибалтику в 1933 г. И. А. Лаговского в качестве секретаря работа еще более расширилась.

Самым примечательным фактов в этом периоде было, помимо весьма интенсивной работы кружков движения, организации витязей и дружинниц успешное развитие работы в деревнях и среди рабочего люда (в Эстонии). Однако постепенно внешние условия работы стали неблагоприятными – сначала в Латвии, позже и в Эстонии.

В связи с усилением местного национализма, деятельность движения была официально запрещена сначала в Латвии (1936), затем и в Эстонии (1939), где сам митрополит Русской автокефальной церкви Александр был эстонцем по национальности и к тому же (как и большинство эстонцев) склонным к протестантизму. (Баиов Алексей, генерал-лейтенант. Русская эмиграция в Эстонии. Ревель, июнь 1931 г. Подготовка текста и комментарии Сергей Исаков. // Русские творческие ресурсы Балтии. [Таллин], 2003; то же: http://www.russianresources.lt/archive/ Baiov.)

События 1939 г., приведшие к приходу в Латвию и Эстонию советской власти, были роковыми для работы здесь YMCA и РСХД – в виду ареста за шпионаж и высылки руководителей работы, часть которых погибла при этом.

Возникновение кружков РСХД и YMCA в Гельсингфорсе и Выборге было связано с первым съездом РСХД в Прибалтике в 1929 г. Особенно развилась работа в Выборге, захватив и молодежь, учащуюся в средних школах.

Война 1939–1940 гг., падение Выборга, привели к ликвидации там кружка, но кружок в Гельсингфорсе уцелел до сих пор и продолжает работу. Большое значение для кружков РСХД и YMCA в Финляндии имела связь с Валаамским монастырем. Много помогал им в работе профессор Б. И. Сове; большое значение имело длительное пребывание в Финляндии о. Сергия Четверикова.

Говоря о причастности прибалтийских подразделений YMCA к шпионажу в пользу США и их союзников по Антанте в первой четверти ХХ в., следует подчеркнуть преимущественно информационный характер этой разведдеятельности. Если агенты английских, французских и польских спецслужб в то время преуспели в проведении диверсионных и террористических акций, направленных против советской России, то американцы (во многом благодаря своим массовым миссионерским организациям типа YMCA, различным структурам, подконтрольным методической и баптистской церквям и т. п.) стремились оказывать тайное влияние на общественно-политические процессы в регионе и добывать разнообразные сведения о противнике, многие из которых даже и не имели собственно разведывательной ценности, зато активно использовались западными СМИ в антисоветской пропаганде. Однако же часть данных, добываемых агентами YMCA, все же имела сугубо военное значение.

Так, большую шпионскую работу вела группа члена общества «Маяк» (YMCA) американского пастора Дж. А. Саймонса, который жил в Петрограде с 1907 по 1918 г. и хорошо знал Россию. Он завербовал в свою шпионскую сеть около 50 агентов. Сам Саймонс так говорил о своей конспиративной работе: «…Я одевался снова и снова как русский рабочий, надевал русскую рубашку, которая свисает почти до колен, надевал фетровую шляпу с широкими опущенными полями и никелевые очки, так что моя сестра говорила, что я выглядел как большевик. Я выходил на улицу, и я ходил среди этих людей и слушал их разговоры. Я заходил в казармы. Я хотел собрать как можно больше сведений…» (Стенограмма протокола слушаний в сенате США (1919) о событиях русской революции: Свидетели обвинения // Российская газета. 3 марта 2007 г.; то же: http://www.rg.ru/2007/ 03/03/diskussia-soljenicyn.html.)

На слушаниях в Сенате США в феврале 1919 г. д-р Джордж Альберт Саймонс, бывший настоятель методистской епископальной церкви в Петрограде, высказал важное наблюдение: «В то время как Ленин и Троцкий с их приспешниками не скупились на резкие выражения по адресу союзников, мне ни разу не пришлось слышать от них какие-нибудь резкости против Германии». Но при том из бесед «. с официальными лицами советского правительства я обнаружил, что у них существовало стремление сохранить по возможности дружественные отношения с Америкой. Это стремление было истолковано лицами дипломатического корпуса союзных стран как попытка отделить Америку от ее союзников. Кроме того, они рассчитывали, что если бы большевистский строй рухнул, то наша страна [Соединенные Штаты] явилась бы убежищем, куда большевистские демоны могли бы спастись». (См.: Октябрьская революция перед судом американских сенаторов: Официальный отчет «овермэнской комиссии» Сената. М.; Л., 1927. С. 7.)

Другой представитель YMCA в России – «секретарь» Роберт Ф. Леонард, специализировался по изучению (разведывательному мониторингу) состояния армии. В России он находился в качестве сотрудника миссии (военного отдела) YMCA и работал среди русских солдат на фронте. Позднее стал вице-консулом США; был арестован ЧК в Царицыне по подозрению в причастности к заговору с целью свержения в городе советского правительства. Выехал из Петрограда 16 ноября 1918 г. (См.: Российская газета. 3 марта 2007 г.; то же: http://www.rg.ru/2007/03/03/ diskussia-soljenicyn.html).

Еще одним функционером YMCA – РСХД, занимавшимся шпионской деятельностью против СССР, был видный евангелический проповедник, организатор и духовный лидер пятидесятничества первой половины ХХв. Василий А. Фетлер (8.07.1883, Латвия – 15.08.1957, Эль-Серрито, США). В молодости Фетлер учился в Риге и Лондоне (Колледж Сперджена). В 1907 г. переехал в Петербург, где становится членом общества «Маяк» (YMCA – РСХД); проповедует среди студентов и в кругах петербургской аристократии. В 1911 г. по высочайшему соизволению императора Николая II открывает в Северной столице Дом Евангелия на 2 тыс. мест. Часто совершал миссионерские поездки в родную Прибалтику.

После начала Первой мировой войны, в ноябре 1914 г., Фетлер был арестован (как иностранный шпион). Суд постановил отправить его в Сибирь, но специальным распоряжением властей ссылку заменили пожизненным изгнанием за пределы Российской империи. Фетлер отправляется в Стокгольм (Швеция).

Меньше чем через год Фетлер организовал Комитет по работе среди русских военнопленных в Европе. Миссионеры для комитета готовились в Англии, Швеции и США в так называемых библейских школах евангелистов-пятидесятников. В 1920 г. первая партия миссионеров из США, состоявшая из 23 человек, отплыла в Восточную Европу.

Миссионерскую работу в 1920 г. Фетлер намеревался вести в первую очередь в Прибалтике, среди находившихся там российских беженцев и бывших военнослужащих русской армии, а затем непосредственно и в Советском Союзе. При этом Фетлер открыто признавал, что его эмиссары в странах Балтии вербовали белогвардейских эмигрантов для антисоветской деятельности, прикрываясь евангельской проповедью.

Результатом работы миссионеров-вербовщиков за 1920 г. стали более 500 завербованных в ряды антисоветчиков русских военнопленных, которые окончили библейские курсы, подготовленные комитатом Фетлера (Фетлер Дж. Служение в России. С. 53; Литвинов М. Ю., Седунов А В. Шпионы и диверсанты. С. 5859; Религиозное сектантство в Латвии. 1920–1940 гг. // Сборник документов. Рига, 1964. С. 42.)

К середине 20-х годов Фетлер стал генеральным директором Русского миссионерского общества, которое он основал вместе со своими друзьями-англичанами в Лондоне. Филиалы миссии открылись в Берлине, Стокгольме, Торонто, Чикаго и Сиднее. Штаб-квартиру общества Фетлер учредил в Варшаве.

В 1923 г. Фетлер с группой миссионеров приезжает в Латвию, ставшую независимым государством. Здесь он принимается за строительство большого молитвенного дома в Риге, названного им Храмом спасения. 12 июля 1925 г. был заложен первый камень. А через два года состоялось открытие, на котором присутствовали послы США и Великобритании.

Летом 1939 г. Фетлер с семьей приезжает в Америку на Всемирный конгресс баптистов и остается здесь навсегда, поскольку в июне 1940 г. Латвия вошла в состав СССР. (НГ-Религии от 1.06.2005 г.; см. также: Voronaeff. P. Russia’s war against Christians. Indianapolis: World-Wide Evangelism Press, 1968.)

Для шпионажа американская и английская разведки широко использовали также баптистские организации. С этой целью в июле 1918 г. в Чикаго был проведен съезд американских и английских баптистов, причем на съезде специально обсуждался вопрос о работе в Советской России. Разумеется, и в протоколах съезда, и в выступлениях его участников говорилось «о священной задаче распространения христианства среди дикарей-русских». Кадры «миссионеров» решено было вербовать из белых эмигрантов, проживавших в США и Англии, так как они знали русский язык.

Подготовкой агентов для работы в Советской России специально занимался баптистский «институт» в Филадельфии. К концу Гражданской войны «институт» сформировал группу в 25 разведчиков, отряд так называемых «крестоносцев».

Приехав в Лондон, «святые отцы» пытались получить в советском полпредстве визы на въезд в РСФСР, но из этого ничего не вышло. Тогда, заручившись английскими паспортами, «крестоносцы» переехали в Польшу, а затем с помощью польской разведки через территорию Эстонии нелегально проникли в Советскую Россию. Здесь им удалось некоторое время заняться «проповедью» «божьего слова» и пересылкой собранной информации через посредничество одной из прибалтийских миссий, но вскоре «крестоносцы» были изловлены органами ВЧК. (Минаев В. Подрывная работа иностранных разведок в СССР. (Часть первая). М., 1940.)

Дополнительный свет на тайную подрывную деятельности ХСМЛ – YMCA в России (и против России с территории сопредельных стран) проливают докладные записки двух русских генералов, профессиональных контрразведчиков, – Н. С. Батюшина и А. Д. Нечволодова; записки были направлены в Синод Русской Православной Церкви за рубежом в 1926 г.

На основе этих записок архиепископом РПЦЗ Феофаном (Быстровым) был составлен специальный доклад, фрагменты которого приводятся ниже:

Из доклада архиепископа Феофана Архиерейскому Синоду Русской Заграничной Церкви (26 ноября 1926 г.)

(ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 282. Л. 94–95):

«Во время (и после) Великой Войны (имеется в виду Первая мировая война 1914–1918 гг. – В. Б.) на Западном фронте организация YMCA занялась антимилитаристической пропагандой среди русских солдат и военнопленных. На средства этой организации издавались для распространения среди русских солдат и военнопленных революционно-антимилитаристические сочинения и орган “Русский Солдат-Гражданин”, сочинения атеиста Рубакина и специально составленный для антимилитаристической пропаганды “Молитвослов” с безграмотными кощунственными молитвами антимилитаристического характера.

На Восточном фронте, во время известного похода адмирала Колчака, приехавшие в огромном количестве секретари организации YMCA из Америки, по свидетельству ген. Сахарова, занимались антимилитаристической пропагандой среди войск Колчака и немало способствовали разложению его армии. После войны мы встречаемся с деятельностью YMCA среди русских эмигрантов. Какова эта деятельность, об этом мы можем судить по тому, как велись в 1920–1921 гг. курсы YMCA в Софии в Болгарии. По свидетельству присутствовавших на этих курсах компетентных лиц, лекторы этих курсов делали попытки доказывать превосходство коммунизма над Христианством.

В № 1304 газеты “Руль” помещена заметка под заглавием “Методисты и ”Живая церковь” следующего содержания: “По сообщениям американских газет, в деле создания “Живой церкви” в России немалую роль сыграли американские методисты в лице их епископов Блока и Нельсона и свящ. Геккера. Эти лица имели определенное задание содействовать расколу Православной Церкви для того, чтобы вербовать православных в методизм. Для этой цели американские методисты собрали довольно значительную сумму денег. Свящ. Геккер в 1920 году был заведующим русским отделом издательства “Союза христианских молодых людей”.

В № 508 газеты “Возрождение” (10/23 октября 1926 г.) читаем сообщение такого рода: “Корреспондент “Таймса” сообщает из Нью-Йорка, что большевики выслали из СССР члена совета Христианского общества молодых людей Андерсена. Национальный совет YMCA рассматривает этот акт как окончательное прекращение работы YMCA с большевиками. До сих пор эта организация работала в Совдепии с более умеренными членами коммунистических организаций. Менее месяца тому назад генеральный секретарь этой организации Шервуд Эдд прибыл в Америку и доказывал, что необходимо признать большевиков”.

Вскоре после этого со стороны Андерсена последовало опровержение, что он не был выслан из Советской России, а выехал оттуда добровольно, так что остается сомнительным, прекратилась ли совместная работа YMCA с коммунистами в России. Хлопоты генерального секретаря YMCA Шервуда Эдди доказывают обратное. Таким образом, является несомненным фактом, что организация YMCA принимала живое участие в совместной деятельности с большевиками по созданию “Живой церкви” в России и в настоящее время, накануне краха советской власти в России, стремится поддержать эту власть чрез признание ее североамериканским правительством. А это обстоятельство, в свою очередь доказывает, что в организации YMCA мы имеем дело с врагом православия и христианской государственности.

После большевистской революции YMCA действовала по обе стороны фронта: в советской России – осуществляя посредничество между большевиками и западными правительственными кругами, а в Белом движении – разлагая его. Политическая деятельность YMCA была, насколько можно судить, лишь средством для того, чтобы оказать решающее влияние на умы в масонском духе. Приход к власти большевиков был в этом смысле выгоден YMCA, поскольку гонимая Церковь становилась более уязвимой для проникновения в нее чуждых элементов; ради чего и были созданы: Русское студенческое христианское движение (РСХД) и Христианский студенческий союз молодежи (ХСМЛ). В 1921 г. учреждается издательство YMCA-PRESS.

В эмиграции поворотным пунктом является 1922 г., когда по инициативе секретаря РСХД А. Никитина и Л. Липеровского удалось устроить совещание Джона Мотта и русских религиозных деятелей (в частности Карташева и Зеньковского) по вопросу о создании высшей церковной школы для русской эмиграции. После совещания Мотт выделил на Православный богословский институт в Париже 8000 ам. долларов, чего оказалось вполне достаточно. Поддерживала YMCA и Религиозно-философскую академию Бердяева и его противоцерковный журнал “Путь”».

Антимилитаристической пропагандой среди войск Колчака занимались отделения YMCA («Маяк»). На Дальнем Востоке и в Сибири они стали возникать с 1918 г. (сначала во Владивостоке, а затем в Челябинске, Иркутске, Красноярске, Новониколаевске, Омске, Томске, Харбине) после того, как сюда еще по приглашению Временного правительства начали прибывать из США американские «секретари».

К осени 1919 г. в Сибири действовало более 100 американских секретарей ХСМЛ – YMCA, возглавлявших разные направления работы и в том числе «военный отдел». Официально в задачи последнего входило «…оказание помощи солдатам и морякам Американских экспедиционных войск в Сибири с целью поддержания их нравственности в условиях оторванности от родины и домашнего очага». Кроме того, одним из наиболее значимых видов деятельности ХСМЛ был Международный солдатский клуб во Владивостоке, который ежемесячно посещало более 60 тыс. солдат разных национальностей, разными путями оказавшихся на Дальнем Востоке.

С декабря 1918 г. начался массовый наплыв сотен тысяч русских военнопленных из Германии и Австрии во Францию, Польшу, Чехословакию, Румынию, Болгарию, Югославию, а также в страны Балтии. В Эстонии и Латвии к ним добавились десятки тысяч солдат и офицеров Северной армии, а также армий Юденича, Бермонт-Авалова и Булак-Булаховича. И везде YMCA – ХСМЛ образовывала специальные комитеты по помощи бывшим пленным. Эта помощь имела преимущественно подрывной характер – она была направлена на моральное разложение войск в духе пацифизма, что тогда было объективно на руку большевикам.

Очевидно, из всего сказанного выше можно заключить, что как минимум до конца 1926 г. YMCA стремилась наладить контакт с близкими ей по духу «умеренными коммунистами», анархистами, мартинистами, пацифистами и живоцерковцами в СССР, а также с конфессиональными схизматиками и политическими либералами всех мастей за пределами нашей страны. Цель деятельности YMCA – с их помощью разлагать традиционные устои православия и государственности в России всеми возможными средствами.

Примечательно, что эти попытки YMCA найти взаимопонимание с Советами удивительно точно совпадают по времени с секретными переговорами между Ватиканом и правительством СССР, которые велись в Берлине до конца 1926 г. через официальных представителей договаривавшихся сторон – советского полпреда Н. Н. Крестинского и папского нунция Э. Пачелли (будущего папу Пия XII). (См.: Вагнер Антуан. Рим и Москва. 1900–1950. М., 2000. С. 134–135; 235.)

После 1926 г. представители YMCA и входивших в нее различных религиозных организаций, объединений и церквей занимали уже открыто враждебную СССР позицию, а поэтому гораздо больше внимания в своей деятельности уделяли антисоветской подрывной работе, включая религиозную пропаганду и сбор разведсведений.

Архиепископ Феофан (Быстров) (1873–1940) – из семьи священника. Окончил Санкт-Петербургскую духовную академию (1896). С 1897 г. преподавал в ней библейскую историю. В 1898 г. пострижен в монашество и рукоположен в сан иеромонаха. Архимандрит (1901). Магистр богословия (1905). Инспектор Санкт-Петербургской духовной академии (1905). Ректор Санкт-Петербургской духовной академии (1909). Епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии (1909). С 19.10.1910 г. – епископ Таврический и Симферопольский, затем Астраханский (1912). Фактически это была ссылка за то, что епископ позволил себе обличить Г. Распутина перед Николаем II. С 1913 г. епископ Полтавский и Переяславский. Архиепископ (1918). Во время Гражданской войны был с армией П. Врангеля. В эмиграции с 1920 г. Пребывал в Константинополе, затем в Сербии (1921). Принимал участие в работе церковного Собора в Сремских Карловцах (Сербия) (1921). С 1925 по 1931 г. жил в Болгарии, затем переехал во Францию (1939). Скончался в г. Лиммерэ (Франция) (по другим сведениям – на Афоне).

Нечволодов Александр Дмитриевич (25.03.1864, Петербург– 25.12.1938, Париж), из дворянской семьи. Военный и общественный деятель. Генерал-лейтенант. Русский историк и публицист. Действительный член Императорского русского военно-исторического общества.

Окончил 2-ю Петербургскую военную гимназию, выдержал офицерский экзамен при Главном управлении военно-учебных заведений (1881), закончил Николаевскую академию Генерального штаба (1889).

Автор книг о финансовой системе – «От разорения к достатку» (1906) и «Русские деньги» (1907) – и «Сказание о земле русской». Сказание издано по воле императора Николая II (1913). (См.: Нечволодов А. Д. Сказание о земле русской. М., 1991–1992; то же: М., 2007.)

Служил на различных командных и штабных должностях, был военным агентом в Корее (1903–1905), участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах. Перед Первой мировой войной выполняет секретную миссию в Скандинавии по изучению масонской конспирации в Европе и подготавливает специальный доклад.

С 26.05.1915 г. – генерал-лейтенант Генерального штаба. Кавалер Ордена св. Великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени.

После Октябрьской революции был сторонником Белого движения. Эмигрировал в Париж. Член Высшего церковного управления РПЦЗ. Написал на французском языке книгу «Николай II и евреи. Очерк о русской революции и ее связях со всемирной деятельностью современного иудаизма» (1924), сотрудничал с исследователями иудейства и масонства, группировавшимися вокруг газеты «Либр пароль» и издательства «Долой зло!» В течение многих лет Нечволодов проводил основательные исследования о международном иудейском капитале (опубликованы только частично). В середине 30-х годов являлся негласным экспертом со стороны защиты на Бернском процессе по делу о Сионских протоколах.

Похоронен на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

С. 102. Палицын Федор Федорович (1851–1923) – военный деятель, генерал от инфантерии (1907). Образование получил в 1-м Павловском училище (1870) и Николаевской академии Генштаба (1877).

В 1905–1908 гг. начальник Генштаба, активно участвовал в подготовке и проведении военных реформ 1905–1912 гг. В ноябре 1908 г. был назначен членом Государственного совета. С началом Первой мировой войны – в распоряжении главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. С сентября 1915 по мая 1917 г. представитель русской армии в Военном совете союзных армий в Версале. 11.10.1917 г. уволен от службы.

После Октябрьской революции эмигрант. В 1918–1920 гг. председатель Военно-исторического и статистического комитета при Русском политическом совещании в Париже. Позже состоял членом Общества взаимопомощи офицеров Генштаба в Берлине; учредитель и первый председатель Общества взаимопомощи Союза офицеров в Париже. (Ред.)

С. 103. Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – военный и государственный деятель. Генерал от инфантерии (1901), генерал-адъютант (1902).

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1883 по 1890 г. служил в Генеральном штабе. В 1890–1899 гг. – начальник Закаспийской области. С января по июль 1899 г. исполнял должность военного министра, затем был утвержден в этой должности. С 1904 г. – командующий Маньчжурской армией, главнокомандующий русской армией на Дальнем Востоке. После поражения при Мукдене (февраль 1905 г.) смещен с поста главкома и назначен командующим 1-й армией. После окончания войны член Госсовета.

В годы Первой мировой войны – командующий 5-й армией, Северным фронтом. Затем туркестанский генерал-губернатор. С 1917 по 1925 г. жил в своем имении в Псковской губернии, преподавал в средней школе. (Ред.)

С. 104. Адабаш Михаил Алексеевич (5.08.1864-?) – генерал-майор. Окончил Полтавскую военную гимназию (1880), Михайловское артиллерийское училище (1883), Николаевскую академию Генерального штаба (1897).

Службу проходил в пехотных и кавалерийских соединениях. С 1900 г. в штабах: помощник делопроизводителя квартир-мейстерской части Главного штаба (1900–1902), делопроизводитель квартирмейстерской части Главного штаба (1902–1903), столоначальник Главного штаба (1903–1904), помощник начальника отделения Главного штаба (1904–1906), делопроизводитель управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба (1906–1907); делопроизводитель 5-го делопроизводства 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (военный агент России в Брюсселе и Гааге) (1907–1909); командир 6-го гренадерского Таврического полка (1909–1912). Уволен с этой должности 25.02.1912 г., произведен в генерал-майоры с увольнением от службы с мундиром и пенсией. В феврале 1917 г. председатель петроградской военно-цензурной комиссии. По состоянию на 7.08.1920 г. состоял в корпусе Генерального штаба РККА. (Ред.)

Клембовский Владислав Наполеонович (1860–1923) – военачальник, один из руководителей русской военной разведки. Генерал от инфантерии (1915).

На военной службе с 1877 г. Окончил 3-е Александровское военное училище (1879), Академию Генштаба (1885). С 1879 г. служил в лейб-гвардии Измайловском полку. В 1885–1886 гг. офицер Генштаба при штабе 13-го армейского корпуса, затем старший адъютант 1-й пехотной дивизии. С 1887 г. командир роты Невского, позже Софийского полков 1-й пехотной дивизии. В 1890–1894 гг. преподаватель Тверского кавалерийского юнкерского училища. С 1894 г. штаб-офицер при управлении 1-й стрелковой бригады, начальник штаба 1-й пехотной, 11-й кавалерийской и 31-й пехотной дивизий. В 1899–1904 гг. командир 122-го Тамбовского пехотного полка. Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. С 1904 г. начальник штаба 4-го, с 1906 г. – 10-го армейских корпусов. В 1912–1914 гг. начальник 9-й пехотной дивизии.

С сентября 1914 г. командир 16-го армейского корпуса, затем был генерал-квартирмейстером штаба (военная разведка) Юго-Западного фронта. С декабря 1915 г. – начальник штаба Юго-Западного фронта, в октябре – декабре 1916 г. командующий 11-й армией. С декабря 1916 г. помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего, с мая по сентябрь 1917 г. главнокомандующий Северным фронтом. После корниловского выступления смещен с поста главнокомандующего Северным фронтом с назначением членом Военного совета.

В 1918 г. добровольно вступил в Красную армию, участвовал в работе Военно-исторической комиссии по изучению опыта мировой войны. В 1920 г. член Особого совещания при главкоме РККА, затем на преподавательской работе. В 1921 г. арестован; умер в тюрьме после 14-дневной голодовки. Автор книги «Тайные разведки». (Ред.)

С. 106. Иванов Николай Иудович (1851–1919) – генерал от артиллерии, генерал-адъютант. В 1890 г. – командующий кронштадтской артиллерией, в 1897–1899 гг. – временно исполняющий обязанности коменданта Кронштадтской крепости, с ноября 1906 г. – временный генерал-губернатор.

Во время Русско-японской войны командовал корпусом, затем – Киевским военным округом.

Во время Первой мировой войны в 1914–1916 гг. – командующий войсками Юго-Западного фронта. Пользовался полным доверием Александры Федоровны и Г. Е. Распутина, особой симпатией Николая II, хотя показал себя достаточно бездарным военачальником. В марте 1916 г. сменен на посту главнокомандующего Юго-Западным фронтом генералом А. А. Брусиловым и прикомандирования к императору, находившемуся в Ставке. 27 февраля (17 марта) 1917 г. назначен царем командующим войсками Петроградского военного округа и направлен в Петроград для подавления революции. Поход не удался, Иванов был арестован. После Октябрьской революции бежал на Дон, где командовал Южной армией белых, которая была разбита. (Ред.)

С. 126. Редль Альфред (Redl Alfred) (14.03.1864—25.05.1913), родом из Львова – австрийский офицер – полковник. В 19001905 гг. служил в русском отделе и в разведотделе, а затем снова в 1907–1911 гг. в качестве заместителя начальника Эвиденцбюро (военной разведки), затем начальник штаба VIII корпуса. Славился внедрением в разведывательную практику передовых технических средств.

Редль был завербован, предположительно, варшавским отделением русской разведки в 1903 г., по неподтвержденным документально данным, якобы под угрозой предания огласке его гомосексуальных связей.

В октябре 1907 г. военный атташе в Вене (агент) Марченко послал в Санкт-Петербург такую характеристику Редля: «Альфред Редль, майор Генерального штаба, второй помощник начальника Эвиденцбюро Генерального штаба… среднего роста, светлые волосы… коварный, замкнутый, внимательный и с чувством долга, с хорошей памятью. Внешность слащавая. Сладкая, мягкая, вкрадчивая речь, осмысленные и медленные жесты, скорее хитрый и лживый, чем умный и талантливый. Циник. Любитель женщин. Любит развлекаться». А сладкая жизнь требует денег, это и сгубило перспективного офицера.

В течение десяти лет Редль выдавал русскому командованию австрийских агентов в Петербурге, а также передал план австрийского вторжения в Сербию. Эти сведения позволили сербам с успехом противостоять австрийцам на начальном этапе мировой войны.

После ухода из контрразведки был случайно разоблачен своим бывшим подчиненным, который отслеживал распределение поступавших из России в Вену теневых финансовых потоков, по корреспонденции «до востребования», длительное время лежавшей на главпочтамте Вены.

Корреспонденция была на имя «Никона Ницетаса», в апреле 1913 г. ее возвратили в Берлин, откуда она была отправлена. Тогда еще не знали, что настоящий отправитель – Генеральный штаб России.

На почте в Берлине конверт вскрыли и обнаружили там шесть тысяч крон ассигнациями. Это вызвало неподдельный интерес у немецкой почтовой цензуры, и письмо было передано майору Вальтеру Николаи, начальнику отдела Illb (разведывательного отдела) Большого прусского Генерального штаба. Обнаруженные в конверте адреса (один – в Париже, другой – в Женеве) были хорошо известны и немецкой, и австрийской контрразведке. Стало ясно, что «Никон Ницетас» – агентурный псевдоним, а деньгами – гонорар за переданную информацию.

В Вене расследование было поручено капитану Максу Ронге, офицеру разведки. И когда вечером 24 мая 1913 г. полковник Редль забрал письма, за ним немедленно было установлено наблюдение. Ронге проинформировал своего шефа об идентификации личности подозреваемого. Начальник императорского и королевского Генерального штаба Франц Конрад фон Хётцендорф приказал арестовать полковника Редля.

М. Ронге в присутствии военного судьи допросил Редля в номере отеля «Кломзер», где тот проживал. Ронге признался, что «в 1910 и 1911 годах оказывал крупные услуги иностранным государствам», но действовал без сообщников. После этого комиссия удалилась, чтобы «дать возможность преступнику быстро покончить с жизнью». Редль застрелился из переданного ему пистолета.

Император Франц Иосиф был шокирован произошедшим. Венгерская пресса негодовала – у австрийских офицеров отсутствует патриотизм и распущенные нравы.

Что же выдал Редль?

Эвиденцбюро установило, что среди бумаг полковника были следующие секретные документы: «секретные служебные инструкции об охране железнодорожных сооружений, о минных заграждениях, об организации воинских перевозок»; «боевое расписание»; различные документы и схемы, связанные с разведывательной деятельностью; «секретный справочник» для высших командиров; мобилизационные предписания на случай войны; обзор мероприятий контрразведки в Галиции во время кризиса 1912–1913 гг.; листки с именами австрийских агентов; «списки адресов прикрытия иностранных Генеральных штабов»; «шпионская корреспонденция» с иностранными разведками; адреса прикрытия, от которых Редль получал письма; «фотографии крепости Козмач» и др.

И главное – Ронге в мемуарах пишет: «Самым важным было предательство плана наступления против России». Мильштейн и Головин в труде «Русская кампания» отмечают очень важный факт: «…На этом плане основывались манёвры в Киевском военном округе, где вероятный противник действовал точно так, как предполагали планы австрийцев».

Вывод Эвиденцбюро: «Данный материал доказывает, что государству был нанесен большой моральный и материальный ущерб, величину которого определить в цифрах совершенно невозможно. С этой точки зрения необходима переработка многочисленных служебных инструкций и справочников и дорогостоящее изменение конкретных военных приготовлений».

(См.: Петё Альберт. Полковник Редль. Перевод с нем. Виталия Крюкова. Киев, odin1@i.com.ua_2005.)

«Оппоненты» генерала Батюшина

Ниже приводится краткая информация о людях, довольно известных в свое время, с которыми генералу Н. С. Батюшину пришлось прямо или косвенно столкнуться либо по «делу Мясоедова», либо в процессе работы возглавляемой им с 1916 г. Госкомиссии по выявлению преступлений в тылу, либо же как военному контрразведчику. И хотя профессии у этих людей были зачастую разными (банкиры, предприниматели, тайные агенты и т. д.), их всех объединяло одно общее качество – безудержная любовь к наживе и… как правило, – еврейские корни. Именно это качество привело их на путь грубых нарушений российского закона – путь обмана, спекуляций, взяточничества, биржевого шулерства, авантюризма и предательства во время войны.

К сожалению, борьба с ними не принесла Н. С. Батюшину заслуженных лавров. Напротив, он был ими максимально оклеветан и даже некоторое время был вынужден провести в тюрьме (как, впрочем, и некогда протежировавший ему бывший военный министр генерал В. А. Сухомлинов). Примечательно, что после революции многие из этих людей активно (и, разумеется, тайно) помогали большевикам, получив негласное прозвище «красных банкиров». Им было глубоко безразлично, с кем «крутить» деньги, которые, как говорили еще древние римляне, не пахнут. Один финансовый воротила, авантюрист и политический проходимец, Израиль Парвус цинично заявлял: «Я ищу государство, где человек может дешево купить отечество».

Новый «Ванька Каин» – И. Ф. Манасевич-Мануйлов

О преимуществах полицейского мундира для ведения коммерции и личного обогащения одним из первых в Российской империи задумался, как известно, некто по прозвищу «Ванька Каин» (он же Иван Осипов) – герой одноименной популярной книги, знаменитый вор и бандит. Однажды (в самом конце 1890-х) он неожиданно явился к московскому обер-полицмейстеру Дмитрию Федоровичу Трепову с покаянием и «чистосердечно» предложил себя полиции в качестве сыщика и идейного борца с распоясавшейся преступностью. Генерал Трепов поверил Осипову и взял его к себе на службу.

Вот тут-то наш герой и развернулся по-настоящему. Если прежде он виртуозно «чистил» карманы прохожих и кассы отдельных лавочников, то теперь, используя свое служебное положение, шантаж и угрозы, обложил данью богатых банкиров, купцов, фабрикантов, а заодно и… своих прежних товарищей – воров. Дело, впрочем, вскоре раскрылось. «Ванька Каин» был арестован, судим и брошен в тюрьму.

Однако его экстравагантный почин не остался всуе. Весьма скоро у него нашлись активные и гораздо более именитые последователи типа Евно Фишиевича Азефа или Ивана Федоровича Манасевича-Мануйлова. Поскольку о знаменитом провокаторе Азефе написано уже довольно много (см. у В. К. Агафонова, М. А. Алданова, В. Л. Бурцева, П. П. Заварзина, А. А. Лопухина, Ф. М. Лурье, Л. П. Менщикова, Б. И. Николаевского, В. Б. Савинкова, С. Г Сватикова и др.), не будем более останавливаться на нем и обратимся к ничуть не менее колоритной фигуре его сослуживца по Департаменту полиции Ивану Федоровичу Манасевичу-Мануйлову.

Иван Федорович Манасевич-Мануйлов (1869–1918). Происхождение Ивана Федоровича туманно. Предположительно, он был внебрачным сыном князя Петра Львовича Мещерского и еврейской красавицы Ханки Мавшон. Отец его официальный за подделку акцизных бандеролей по приговору суда был сослан в Сибирь на поселение. Отчество ему дал купец 1-й гильдии Федор Савельевич Манасевич, в доме которого Мануйлов воспитывался с пятилетнего возраста до четырнадцати лет и получил домашнее образование и который оставил ему в наследство 100 тыс. руб.

Журналист, чиновник Департамента полиции, коллежский асессор.

На действительной государственной службе в Петербургском охранном отделении состоял с 16 февраля 1890 г. В 1892 г. поступил в Департамент духовных дел. В 1903 г. – специальный представитель российского Министерства внутренних дел (МВД) в Париже, в задачу которого входило организовать массовый подкуп французских газет, с целью парализации «интриг», направленных против России. В июле 1897 г. Мануйлов был переведен на службу в Министерство внутренних дел и откомандирован для занятий в Департамент духовных дел.

В 1904 г. вновь командирован в Париж для разведывательной деятельности против Японии. В справке Департамента полиции от 2 декабря 1904 г. сообщалось: «С начала военных действий против нашего Отечества Мануйловым была учреждена непосредственная внутренняя агентура при японских миссиях в Гааге, Лондоне и Париже, с отпуском ему на сие 15 820 рублей; благодаря сему представилось возможным, наблюдая за корреспонденцией миссий, получить должное освещение настроений и намерений нашего врага; кроме того, Мануйлову удалось получить часть японского дипломатического шифра и осведомляться таким образом о содержании всех японских дипломатических сношений. Этим путем были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам Второй эскадры на пути следования на Восток».

Деятельность Мануйлова была высоко оценена правительством. За особые заслуги перед Россией он был награжден орденом св. Владимира 2-й степени, а в 1905 г. – испанским орденом Изабеллы Католической.

Однако в том же году новый руководитель розыскного отделения Департамента полиции Рачковский вместе с начальником секретного отделения департамента Гартингом пришли к выводу, что сведения Мануйлова не стоят тех денег, которые он получал. 24 июня 1905 г. Гартинг представил в Министерство внутренних дел доклад о Мануйлове, в котором говорилось: «Принимая во внимание, что сведения г-на Мануйлова не дают никакого материала секретному отделению, между тем как содержание его в Париже вызывает для департамента весьма значительный расход, имею честь представить на усмотрение Вашего превосходительства вопрос о немедленном прекращении г-ном Мануйловым исполнения порученных ему обязанностей и отозвания его из Парижа, с откомандированием его от Департамента полиции.»

С 22 сентября 1905 г. состоял на службе в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий в должности агента по римско-католическим духовным делам в Риме. С 1906 г. – в отставке. Примечательна резолюция, наложенная П. А Столыпиным на доклад об увольнении Мануйлова из МВД: «Пора сократить этого мерзавца».

Вернувшись в Россию, сотрудничал с газетами «Новое время» и «Вечернее время» (журналистский псевдоним «Маска»), другими периодическими изданиями, вступил в Союз драматических писателей.

Одновременно занялся устройством частных дел в разных министерствах, вымогая у клиентов крупные денежные суммы. В связи с этим было начато предварительное следствие, которое, однако, по настоянию МВД, опасавшегося нежелательных разоблачений, было прекращено.

В 1908 г. Мануйлов был объявлен несостоятельным должником. К описываемому моменту он, оставаясь корреспондентом вышеназванных газет, являлся одновременно тайным информатором С. П. Белецкого, когда тот был товарищем министра внутренних дел; был также близок к банкиру Д. Л. Рубинштейну и митрополиту Питириму (Павлу Окнову).

В начале Первой мировой войны вернулся на государственную службу.

Благодаря знакомству с Г. Е. Распутиным и по его протекции Мануйлов был назначен чиновником для особых поручений при председателе Совета министров Б. В. Штюрмере. Последнему Мануйлов предложил (и даже убедил) создать собственную – премьерскую – тайную спецслужбу, «как бы особый сверхдепартамент полиции», во главе которого, естественно, Мануйлов видел самого себя. Это учреждение, по словам С. П. Белецкого, мыслилось как «совершенно законспирированное» от всех высших правительственных лиц и установлений, «в том числе в особенности от Департамента полиции», и наделялось большими средствами и многочисленной агентурой. В сферу его деятельности должны были попасть самые разные направления общественной и государственной жизни: внутреннее положение страны, внешняя политика, торговля и промышленность, отечественная и зарубежная печать, работа судебных органов и законодательных палат, настроения в армии и флоте, контршпионаж, внешняя разведка. Идея пришлась по душе Распутину и «была близка к осуществлению Штюрмером», и только арест Мануйлова и отставка самого премьера «с немецкой фамилией» помешали ее практической реализации.

В 1915 г. генерал Н. С. Батюшин привлек Мануйлова для работы в качестве агента военной контрразведки^1. Позднее, в начале 1916-го, он становится членом комиссии Батюшина по расследованию злоупотреблений в тылу воюющей России. За сравнительно непродолжительное время работы в качестве следователя Мануйлов сколотил огромное состояние, приблизительно в 300 тыс. руб. (около 800 тыс. золотых франков), упрятанное на счетах в «Креди Лионе» и других иностранных банках. Способы добывания денег были уже ранее испытаны: всевозможные интриги, шантаж и угрозы в отношении богатых дельцов и банкиров, чья деятельность расследовалась комиссией.

В августе 1916 г. товарищ директора Московского объединенного банка И. С. Хвостов обратился с жалобой к директору Департамента полиции Е. К. Климовичу, в которой утверждалось, что Мануйлов шантажирует банк, требуя 25 тыс. рублей за то, чтобы деятельность банка не была скрупулезно обследована комиссией Батюшина. Климович был со Б. В. Штюрмером на ножах, частично из-за Мануйлова, которому был вынужден платить из кассы своего департамента почти министерский оклад – 18 тыс. руб. в год. Поэтому он посоветовал Хвостову выдать Мануйлову требуемую сумму, предварительно переписав номера купюр^2.

Тогда же, летом 1916 г., Мануйлову совместно с Распутиным удалось высвободить (за гонорар в сто с лишним тысяч рублей) попавшего в тюрьму банкира Дмитрия Львовича Рубинштейна и освободить его от судебного разбирательства, грозившего тому смертной казнью.

Далее события развивались стремительно. В конце августа 1916 г. Мануйлов был арестован, назревал громкий скандал, затрагивающий не только правительственную верхушку, но и того, кто управлял ею, – Распутина. Судебное расследование «инцидента» сначала по просьбе генерала Батюшина, а затем и по личному настоянию императрицы Александры Федоровны было отложено (как якобы предпринятое, по ее мнению, с целью повредить «другу» царской семьи). Затем со своих постов были спешно сняты Е. К. Климович (начальник Московского охранного отделения), его коллега Степанов, министр внутренних дел Хвостов и министр юстиции А. А. Макаров.

Суд над Мануйловым состоялся в Петрограде только после смерти Распутина, 13–18 февраля 1917 г., признав ответчика виновным в мошенничестве и назначив ему наказание в виде полутора лет тюремного заключения.

Умер Мануйлов в 1918 г.3 Точнее, в сентябре 1918-го, когда он попытался перейти финскую границу с очередной любовницей и саквояжем бриллиантов. Спасительный рубеж был уже совсем близко, когда к заставе подкатила машина с людьми в кожанках. Без лишних формальностей они взяли парочку несостоявшихся эмигрантов под руки и отвели за холмик, откуда вскоре раздались выстрелы.

Писатель Валентин Пикуль раздобыл свидетельства убийц Манасевича: якобы перед смертью, не прося о пощаде и не каясь, он кричал: «Ах, какая была жизнь, какая жизнь!»

Триумф «мафии». «Карманный» кабинет

«Мафия» («Камарилья»): Г Е. Распутин, П. Г. Курлов, С. П. Белецкий, П. А. Бадмаев, Д. Л. Рубинштейн, И. П. Манус…

«Карманный» кабинет»: А. Д. Протопопов, В. Б. Штюрмер, В. Н. Шаховской (торговля), В. К. Саблер (Десятовский) (Синод) и др.

Впервые слово «мафия» появилось в России во время Первой мировой войны; его появление было напрямую связано с распутинской камарильей и небывалой прежде коррупцией правительства и режима Николая II.

Кто же входил в эту, как сказали бы сегодня, мафиозную структуру и какими делами она запечатлела себя в истории?

Крестным отцом петербургской «мафии» по праву считается Григорий Ефимович Распутин (Новых); он же – «святой старец», «друг» (для императорской четы), «святой черт», «делатель министров» и «неофициальный патриарх и самодержец» (для всех остальных)4. Сын сибирского мельника, представитель секты хлыстов, экстрасенс, похотливый развратник, аферист и мошенник.

В высший свет он был введен в 1903 г., пройдя ряд ступеней-знакомств – от богатой купчихи Башмаковой до архимандрита Хрисанфа (Щетковского) и от ректора духовной академии о. Феофана, великих княжен Анастасии (Саны), Милиции и дочери бывшего обергофмейстера двора Анны Вырубовой до самой царицы, а затем и царя. О его темных делах, придворных интригах ходили легенды. Многое было сказано и написано о его гипнотических способностях, разнузданных оргиях, удивительной власти, которую он имел над женщинами. Похоже, все это действительно имело место. Но нас интересует другое, а именно – тайные финансовые дела Распутина и его приспешников.

Вряд ли было бы правильным утверждать, что Распутин был патологически жаден на денежные ассигнации. По многочисленным свидетельствам современников, он брал деньги без разбору: через его руки прошли многие миллионы рублей в виде наличных, а также банковских чеков, векселей, расписок, дарственных и т. д. Однако он же и щедро сорил деньгами. Вот знаменательная оценка, которую в беседе с М. Палеологом в мае 1915 г. дал Распутину хорошо знавший его князь Эристов: «Распутина нельзя подкупить… Он не нуждается в деньгах. Его удовольствия не только ничего ему не стоят, а приносят ему доход. Потом царь и царица беспрерывно осыпают его деньгами. Наконец, вы догадываетесь, сколько он выжимает из просителей, которые приходят ежедневно умолять его походатайствовать за них». Далее на вопрос, что делает Распутин со всеми этими деньгами, князь ответил: «Во-первых, он очень щедр: он много денег раздает (ради широкой популярности). Потом он покупает землю в своем селе, в Покровском, и строит там церковь; у него есть кое-какие капиталы в банках, на черный день, потому что он довольно сильно беспокоится о своем будущем. Нет. затруднение не в том, как предложить Распутину денег; он примет деньги от кого угодно. Трудно заставить его играть роль.»5

О крайней нещепетильности Распутина в получении подношений и мзды от всех без разбору были хорошо осведомлены его выдвиженцы, боссы «охранки» С. П. Белецкий и А. Н. Хвостов, которые в карьерных целях и во избежание опасных афер со стороны «старца» выдавали ему ежемесячные субсидии (до 10 тыс. руб.). То же соображение лежало в основе решения, о котором пишет С. П. Белецкий: «При каждой смене министра внутренних дел или председателя Совета [министров], поднимался вопрос о материальном обеспечении Распутина, какое исключало бы возможность проведения им дел, во многих случаях сомнительного характера»6.

Что, собственно, здесь имелось в виду?

Очевидно, к примеру, то, что за свои услуги при решении тех или иных государственных дел, важных административных назначений и прочее им была установлена своеобразная такса – от 50 до 100 тыс. руб. Нередко подобные весьма немалые суммы он получал лишь за одно обещание. Например, он обещал российским евреям (возможно, в лице представителей Бунда) решить вопрос об отмене существовавшей с XVIII в. черты оседлости.

После того как Распутин (начиная с письма царице от 17 апреля 1915 г.) стал исподволь продвигать мысль о необходимости скорейшего замирения с Германией, в российских компетентных кругах всерьез заговорили о его тайных связях с немецкими шпионами, о том, что «…германский Генеральный штаб держал его невидимо в своих руках при помощи денег и искусно сплетенных интриг»7.

Однако даже близкие к Распутину высокие ставленники и подельники не могли контролировать его отношения «на самом верху» – с царственной четой, перед которой он и не особо скрывал своей алчности к «чужим» деньгам. Так, он поучал Александру Федоровну («маму»): «Если будут предлагать большие суммы (с тем, чтобы получить награды), их нужно принимать, так как деньги очень нужны»8. И это он внушал императрице, в распоряжении которой фактически находилась вся государственная казна России, а также фамильные царские золотые рудники!

Судя по всему, государеву казну Распутин рассматривал как вполне или почти свою собственную. Недаром наряду с официальной «Канцелярией комиссии прошений, на высочайшее имя приносимых» он открыл свою собственную канцелярию (гораздо более преуспевавшую!) в Петербурге, на Гороховой ул., 62. «Секретарями» его канцелярии числились А. С. Симанович, И. Ф. Манасевич-Мануйлов, П. В. Мудролюбов, Осипенко (секретарь и «фактотум» – лицо, исполнявшее самые разнообразные поручения митрополита Питирима, его интимный bon ami – добрый друг, завзятый плут, авантюрист и взяточник) и был еще целый штат «сотрудниц» – великосветских дам во главе с любимой фрейлиной императрицы А. А. Вырубовой.

Недаром также в октябре 1915 г. Распутин засыпал императрицу своими просьбами, вызванными его крайним беспокойством в связи с выпуском Министерством финансов новых бумажных денег. Ссылаясь на то, что «народ ими очень недоволен» (они легко подделываются – «из 2-х марок [купюр] одна уже фальшивая», «легко улетают, в темноте извозчиков ими обманывают», и вообще непонятно, почему бумажные, когда «…у нас довольно чеканной монеты») и что «.это может повлечь к недоразумениям», Распутин требовал «немедленно остановить их выпуск»9.

В итоге инициатора печати новых бумажных купюр (а по сути, скрытой эмиссии) министра финансов П. Л. Барка в декабре 1915 г. сместили с должности, заменив его (по благословению «старца», «любящим его») В. С. Татищевым.

«Распутинцы». Компания:

С. П. Белецкий. Генерал-майор. В 1907 г. – вице-губернатор в Самаре, в 1909 г. – вице-директор Департамента полиции, в 1914 г. – сенатор, в 1915 г. – товарищ министра внутренних дел. В 1916 г. уволен после скандала, связанного с секретной командировкой Б. М. Ржевского (основателя клуба журналистов) в Швецию для переговоров с иеромонахом Илиодором, но оставлен в звании сенатора. Сохраняя тесные связи с «охранкой», с одной стороны, и активно участвуя в подковерных делах и финансовых махинациях распутинской клики, – с другой, пытался вернуть себе высокое положение в МВД и правительстве.

П. Г. Курлов. Генерал-майор. Еще в молодости залез в крупные долги; после растраты огромного приданого своей жены, единственной дочери купца-миллионера Вахрушева, и выработавшейся привычки к роскошной жизни (что заставляло его идти во все тяжкие – нарушать служебное положение, заниматься незаконными сделками, финансовыми аферами и т. п.) постоянно нуждался в средствах. И это единственное, что его заботило более всего на свете.

П. А. Бадмаев еще при Александре III предложил грандиозный проект присоединения к империи Тибета, Гималаев и Монголии посредством деятельности собственного торгового дома «Бадмаев и Кº». На этот проект из государственной казны было отпущено 2 млн золотых руб.

Когда через несколько лет Бадмаев вновь запросил у правительства такую же сумму и ему было отказано, он выдумал еще два масштабных и столь же эфемерных проекта: организация добычи золота в Забайкалье и строительство железной дороги в Монголии. С 1909 по 1916 г. пытался найти под эти проекты казенные и частные деньги. Кроме того, брал высокую плату за лечение со своих богатых клиентов.

О других активных членах распутинской «мафии» – Рубинштейне, Манусе, Манасевиче-Мануйловом, Симановиче и др. будет сказано отдельно.

Министры «карманного» кабинета:

В. Н. Шаховской, князь, министр торговли и промышленности (6 марта 1915 – февраль 1917). Будучи верным «распутинцем», Шаховской имел непреодолимую страсть к денежным знакам и материальным ценностям. Он брал крупные взятки, безропотно протежировал тем банкирам и промышленникам, на которых ему указывал его благодетель – Распутин. Именно по этой причине Шаховской, как свидетельствуют очевидцы, на заседаниях Совета министров держал себя «нервно и суетливо», а в служебных и законодательных кругах не пользовался авторитетом.

А. А. Хвостов, с 1914 г. министр юстиции, с июня по сентябрь 1916-го – министр внутренних дел по протекции Распутина. Перед представлением в министры в знак благодарности и верности целовал «старцу» руку. Получив высокий пост, влияние при дворе (как ему казалось, достаточное), стал склонять С. П. Белецкого тайно устранить «старца» (к примеру, послать ему ящик отравленной мадеры от имени банкира Д. Рубинштейна, а потом все свалить на «подлого еврея»). Убийство Распутина, утверждал его протеже Хвостов, позволило бы «разрядить атмосферу» в обществе, «умиротворить думу» и вообще принесло бы огромную пользу России. Белецкий поспешил за советом к своему подчиненному, генералу М. С. Комиссарову, отвечавшему за охрану и информацию о Распутине. Тот посоветовал не доверять Хвостову, который-де не был профессионалом, много болтал и, скорее всего, планировал всю вину свалить на Белецкого.

Было решено всячески затягивать ситуацию. Хвостов, догадываясь о роли Комиссарова в этой истории и располагая 10-миллионным казенным фондом, предлагал ему 200 тыс. рублей из фонда, но напрасно. В конце концов, Белецкий все рассказал о замыслах Хвостова Распутину, Штюрмеру и Питириму. И вскоре министр-силовик был отстранен «от денег и полиции». Однако эта история была озвучена редактором «Биржевых ведомостей» Гакебушем. Разгорелся громкий скандал, и Белецкому пришлось на время покинуть столицу.

Н. А. Добровольский, министр юстиции (20.12.191627.02.1917). Распутину и Ко нужна была «своя собственная юстиция» (по свидетельству Манасевича-Мануйлова). Кандидатуру сенатора Добровольского предложил Симанович, заметив, что это именно тот, «…подходящий на такое амплуа человек, который. пойдет на что угодно, лишь бы быть у власти, так как его денежные дела очень запутаны». Кандидатуру Добровольского также активно поддержал Рубинштейн (заплативший недавно Распутину за свое освобождение солидный куш – более 100 тыс. руб.), и тот устроил для Добровольского тайное свидание с императрицей. Процесс уже шел по накатанной колее: новому кандидату устроили тайное свидание с императрицей, как вдруг до нее дошли сведения, что сенатор брал взятки. «И гроши брал, и много брал, сколько ни давали – все брал. – Деланно сокрушался Распутин. – Подумайте, какого рода дело! Симанович-то привел в юстицию мошенника». Как бы то ни было Распутин добился своего: Добровольский получил-таки пост министра 20 декабря 1916 г., уже после смерти «святого старца».

Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), он же Калинин – полуконспиративная кличка, присвоенная ему Распутиным и царской четой.

За год до Февральской революции 1917 г. вся Россия забавлялась острословием поэта Владимира Петровича Мятлева «Прото-Попка знает, Прото-Попка ведает». И действительно – шутливые рифмы весьма метко характеризовали последнего министра внутренних дел царского правительства, назначенного на эту должность в сентябре 1916 г.

Удивительное явление представлял в то время этот человек – «суконный магнат», миллионер (его совокупный капитал тянул за 8 млн рублей золотом^10), товарищ председателя Государственной думы, мечтавший получить «какую-нибудь должность в правительстве», но более всего – стать директором банка с годовым окладом в 100 тыс. рублей (!).

Судя по всему, вначале Протопопов намеревался сделать военную карьеру. После кадетского корпуса окончил Николаевское кавалерийское училище и в 1885 г. в возрасте 19 лет стал корнетом лейб-гвардейского конно-гренадерского полка, одного из самых привилегированных гвардейских полков. Однако военная служба почему-то не пошла – в 1890 г. вышел в отставку штабс-ротмистром; и был избран другой путь.

В молодости, как уверял Протопопов, он был вынужден давать уроки – по 50 копеек за урок^11. Однако если и существовал такой период в его жизни, то длился он недолго. В Корсунском уезде Симбирской губернии он унаследовал от своего дяди генерала Н. Д. Селиверстова, бывшего в свое время командиром корпуса жандармов, крупное имение с суконной фабрикой и лесопильным заводом. Да и землицы было немало – около 4657 десятин. Это наследство и послужило трамплином к дальнейшей карьере Протопопова.

С 1905 г. Протопопов становится членом Корсунского уездного и Симбирского губернских земств, предводителем дворянства Корсунского уезда. С февраля 1916 г. – предводитель дворянства Симбирской губернии.

В 1907 г. его избирают от той же губернии в III Государственную думу, а в 1912 г. – в IV.

В думе Протопопов вошел во фракцию октябристов и после ее раскола – во фракцию земцев-октябристов. В 1914 г. он становится товарищем председателя Государственной думы.

Война превратила суконную мануфактуру Протопопова из заведения, ранее находившегося (как и имение) под административной опекой, в очень прибыльное предприятие, сделавшее ее владельца миллионером и, кроме того, обеспечившее ему видные позиции в промышленно-финансовом мире.

Суконные фабриканты, металлозаводчики, банки, учитывая положение, занимаемое Протопоповым в думе, активную защиту им интересов крупной буржуазии в думской комиссии по рабочему вопросу при обсуждении страховых законопроектов, его широкие связи в петербургском чиновничьем мире и придворных кругах, высокую коммуникабельность, внешний лоск, знание языков и прочее, избрали его в 1916 г. председателем Совета съездов металлургической промышленности и Суконного комитета, а также кандидатом в председатели Совета съездов промышленности и торговли России.

С. П. Белецкий, всё и вся знавший, утверждал, что до избрания в думу Протопопов у себя в уезде и губернии «состоял в рядах консервативных кругов местного дворянства» и вел «настойчивую борьбу» с рабочим движением на собственной фабрике. В октябриста Протопопов перекрасился из политического расчета, но в какой-то мере промахнулся. В наказание за это «отступничество» с ним проделали следующую «воспитательную» операцию: как предводителя дворянства произвели в чин действительного статского советника, но без пожалования в звание камергера, как это обычно делалось, что автоматически лишало его придворного звания камер-юнкера. Урок пошел впрок, и Протопопов стал делать все, чтобы заслужить расположение «верхов» (в 1908 г. пожалован в звание камер-юнкера) и правительства. Так, например, он оказал сильную поддержку Сухомлинову при обсуждении в думе нового устава по воинской повинности. Военный министр высоко оценил его услуги и доложил о них царю, в результате чего Протопопов был высочайше пожалован золотым портсигаром с бриллиантовым вензелем Николая II – случай беспрецедентный в отношениях между двором и думой. «С этого времени, – свидетельствовал Белецкий, – Протопопов всецело перешел на сторону правительства».

В частности, он начал систематически помогать при проведении соответствующих законопроектов не только Сухомлинову, но и министру торговли и промышленности

Шаховскому и особенно генералу Шуваеву, возглавлявшему интендантство, взяв на себя посреднические функции между ним и суконным синдикатом. Более того, Протопопов сделался прямым агентом правительства. Белецкий его так прямо и называл. Через Протопопова он узнавал, что говорилось в думском совете старейшин, в кругу близких председателя Госдумы Родзянко депутатов и «в интимном кружке думских деятелей», и он, Белецкий, не преминул «…указать Анне Александровне [Вырубовой], какую помощь оказывает Протопопов».

«Помощь» помимо осведомления заключалась еще и в том, что Протопопов “воздействовал. и наводил” Родзянко на то, что тот “должен говорить и чего не должен”, удерживал его и т. д. В это время, – заключал Белецкий, – он (Протопопов. – В. Б.) мне давал очень много»12.

Как свидетельствовал Муратов, когда Протопопов, как обычно «.ласковый, услужливый, рассыпавшийся, что называется, мелким бесом», появлялся в Английском клубе, то «.он в нашей среде (т. е. в крайне правой консервативной. – В. Б.), смотревший более чем в профиль на думскую болтовню, совершенно сбрасывал с себя свой левооктябристский костюм и имел вид человека, извинявшегося за свой волчий вой в волчьей стае. Он приносил в клуб разные детали думских выступлений и прений, инцидентов, скандалов и характеристик думских вояк в такой окраске, которая могла прийтись по вкусу нашим чинам».

Когда собственная фракция не послала Протопопова в Особое совещание по обороне, куда ему, обуреваемому желанием везде поспеть и быть в курсе всех самых важных дел, очень хотелось попасть, он был так «обижен», что вознамерился из нее «куда-нибудь выйти», и не вышел только потому, что не знал куда: «В „центр” неудобно, налево нельзя, так как там оппозиция, а он не оппозиция». Еще в 1913 г. он сказал брату, что не откалывается от «земцев-октябристов» только потому, что «гонится за белыми штанами»13. Под «белыми штанами» имелся в виду какой-нибудь заметный государственный пост. Однако в течение 1914–1915 гг. все его неустанные попытки получить этот пост ни к чему положительному не привели. Были только туманные обещания со стороны А. И. Гучкова, ряда министров, а также… Григория Распутина. И вдруг в сентябре 1916-го последовало совершенно неожиданное высокое назначение.

В должность главы МВД России Протопопова возвели бывший товарищ министра внутренних дел Павел Курлов (Протопопов был с ним в дружеских отношениях много лет и любовно называл его Павлуша), доктор тибетской медицины Петр Бадмаев (у него Протопопов лечил свой хронический сифилис) и знаменитый «старец» Григорий Распутин (с которым Протопопов не раз вместе кутил и распутствовал). Двое первых – инициаторы, последний – реализатор «идеи». Между прочим, в министерском кресле Протопопов сменил А. А. Хвостова, также бывшего протеже Распутина, но оказавшегося несговорчивым (с думой хотел договориться!) и потому поспешно уволенного.

По существу, безграничное влияние Распутина при дворе дало ему и его подельникам основание думать и действовать радикально. Для прикрытия своих алчных замыслов и деловых махинаций они решили использовать самого министра внутренних дел. Зачем мелочиться?! Новые времена, новые возможности. Время хитроумных «приемчиков» «Ваньки Каина» безвозвратно кануло в Лету!

Формальным поводом для предварительного представления царю Протопопова послужила его известная встреча в Стокгольме с главой гамбургского банкирского дома Максом Варбургом в 1915 г. и его зарубежная поездка к «союзникам» в качестве главы российской парламентской делегации в начале 1916 г. Для нас, безусловно, особый интерес представляет стокгольмская встреча. Варбурги были теми тяжеловесами международного финансового капитала, которые поддержали афронт^14 Шиффа против России во время Русско-японской войны. Они были в числе тех авторитетных американских бизнесменов, которые в 1911 г. настояли на разрыве выгодного для США американо-российского торгового договора. В 1914 г. они отказали российскому правительству в размещении на американском рынке русских ценных бумаг. Все это время они субсидировали крайних революционеров, противников самодержавия, и, разумеется, кроме туманных обещаний, Протопопов от них услышать ничего не смог.

Тем не менее царь придавал этой встрече большое значение, видимо, серьезно надеясь, смягчив еврейский вопрос (к чему настоятельно призывали Белецкий, Курлов, Протопопов и о чем заговорил Распутин), добиться более активной поддержки российского правительства со стороны американского и международного еврейского капитала.

Это в бытность Протопопова во главе МВД, в 1915–1916 гг., разразилась целая серия громких скандалов с продажей киевскими сахарозаводчиками стратегических запасов сахара стратегическому врагу воюющей России – Германии, а также с продажей немцам Второй Всероссийской страховой компании, организованной подельником Распутина «Митькой» Рубинштейном с помощью американоеврейского банковского синдиката Шиффа – Варбургов. Не столько своим бездействием, сколько причастностью к крупным незаконным махинациям, Протопопов заслужил очень резкие оценки со стороны людей компетентных. Так, в частности, в Ставке офицеры, близкие к контрразведке, говорили: «У Протопопова… все есть: великолепное общественное положение… огромное богатство. недостает одного – виселицы, захотел ее добиться»15.

Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917), закончил юридический факультет Петербургского университета. С 1872 по 1885 г. занимал различные должности в Министерстве юстиции и Сенате. С 1878 г. – секретарь экспедиции церемониальных дел Сената. В 1881 г. стал правителем

дел экспедиции церемониальных дел и делопроизводителем церемониального отдела коронационной комиссии; в 1883 г. переименован в правителя канцелярии верховного церемониймейстера. В 1885 г. назначен чиновником за обер-прокурорским столом в департамент герольдии Сената.

Затем был губернатором в Новгородской (1894–1896) и Ярославской губерниях (1896–1902). В 1902–1904 гг. – директор департамента общих дел МВД. В сентябре 1904 г. назначен членом Государственного совета по департаменту законов. С 20 января 1916 г. Штюрмер, по прямой протекции Распутина, получил пост председателя Совета министров и члена Государственного совета. Одновременно исполнял должности министра иностранных дел (с февраля) и министра внутренних дел (с мая по июнь 1916 г.), сменив в этой последней ответственной должности А А. Хвостова (после скандала с раскрытой попыткой убить Распутина).

10 ноября 1916 г. за «прогерманскую линию» в политике уволен от всех должностей, а с начала января 1917 г. исключен из списка членов Госсовета.

Даже близкие к Штюрмеру люди характеризовали его как коварного, лживого, бесчестного, фальшивого, двуличного и «не особенно умного» человека (А. А. Хвостов).

Начиная со времени ярославского губернаторства, Штюрмер держал при себе некоего бывшего приват-доцента Демидовского юридического лицея по имени И. Я. Гурлянд. Полагали, что с его супругой Штюрмер состоял в интимных отношениях. И тем нет менее Гурлянд был для Штюрмера тем, кем для митрополита Пимина был Осипенко, т. е. человеком, который все думал, писал и делал за своего шефа. По словам В. К. Плеве, «Гурлянд – это мыслительный аппарат Штюрмера»16.

Одна из первых акций Штюрмера в должности премьера была задумана им (или Гурляндом, а им поддержана) как крупная финансовая авантюра. Для ее реализации он привлек в подельники тогдашнего министра внутренних дел А. А. Хвостова. Суть этой весьма откровенной и наглой затеи состояла в том, чтобы заставить членов кабинета на первом же его заседании подписать – в обход решения думы и Госсовета – журнал, согласно которому в полное и бесконтрольное распоряжение министра внутренних дел выделялась бы сумма в 5 млн руб. На все недоуменные вопросы министров, на каком основании и откуда взялась эта сумма, Штюрмер отвечал одно – на то есть «высочайшее повеление» и о содержании журнала уже доложено царю.

Бесцеремонность и грубость нажима со стороны нового премьера вызвали протесты сразу нескольких министров. Во избежание скандала дело пришлось свернуть. Как потом выяснилось, деньги планировали взять из ведомства ничего не подозревавшего военного министра (и это во время ведения боевых действий и постоянной нехватки средств на обеспечение воюющей армии!) и употребить их якобы на широкий подкуп печати и подготовку кампании по выборам в думу.

Вскоре Штюрмер создал свой влиятельный политический салон (крайне правого толка), в который вошли многие видные сановники, губернаторы, предводители дворянства, парламентарии, церковные иерархи и т. д. Постановления заседаний этого элитарного собрания передавались «в форме пожеланий и просьб на высочайшее имя», среди которых сам Штюрмер и его распутинские сотоварищи нередко пытались провести петиции, обусловленные их сугубо личными корыстными интересами.

Так, Хвостов (при поддержке премьера) просил предоставить приятелю Штюрмера и постоянному члену его салона А. Б. Нейдгарту право полного аудита над Союзом акционерных обществ железных дорог. Можно только догадываться, какие астрономические взятки грезились инициаторам этой идеи, но из-за бури протестов со стороны акционеров союза от барыша пришлось отказаться. Знаменательно, что Хвостов никак не ожидал такого исхода и сильно сокрушался, поскольку он «…уже успел пообещать Нейдгарту, что дело решено».

Внутри официального кабинета министров Штюрмер создал свой «малый», или «теневой», кабинет, легко проводивший все решения Штюрмера и стоявшей за ним клики Распутина. Похоже, что успех в создании такого органа де факто, некоторое время сопровождавший Штюрмера, позволил ему легко принять и амбициозное предложение И. Ф. Манасевича-Мануйлова о создании премьерской секретной суперслужбы, о чем уже было сказано выше^17.

М.Д.Шкафф (Зингер-Шкафф), «Политэмигрант»; еврей, аферист. Содержал в Харькове и Петербурге собственные банкирские дома; был замешан в злоупотреблениях (крупной растрате кредитных средств) в Костромском коммерческом банке (КМБ). В 1899 г. бежал за границу, в Париж (при этом в России его банки объявили себя несостоятельными^18), и выдавал там себя за политического эмигранта, что, по словам русского финагента А. Рафаловича, привлекало к нему симпатии французских «радикалов».

Имел свой швейцарский банк, посредством которого в ноябре 1908 г. планировал поглотить банкирский дом Мюллера^19. Между прочим, коммерческая «деятельность» Шкаффа распростиралась отнюдь не только на провинциальный КМБ. В 1900–1901 гг. респектабельный Московский международный коммерческий банк потерял на сомнительных сделках, осуществлявшихся при посредсте Шкаффа, около 2 млн руб.20

Распутинские обер-прокуроры святейшего Синода:

Владимир Карлович Сайлер (с 1914 г. Десятовский, взял фамилию жены;) (1845 или 1847–1929). Сын штаб-лекаря и дворянки Тульской губернии. Обер-прокурор Синода (2.05.1911-5.07.1915) (трижды кланялся Распутину в пояс за назначение). Сенатор (1896). Статс-секретарь (1913).

После окончания юридического факультета Московского университета со степенью магистра (1868), затем некоторое время преподавал. В 1873–1883 гг. числился при II отделении собственной канцелярии царя. С 1876 г. состоял при великой княгине Екатерине Михайловне. Камергер (1880). В 1883–1892 гг. управляющий Канцелярией Синода, в 1892–1905 гг. товарищ обер-прокурора Синода. Г. И. Шавельский, протопресвитер военно-морского духовенства, говорил о нем: «В. К. Саблер был оригинальнейшим обер-прокурором. Он всегда был другом архиереев… Его приемная всегда была переполнена монахами и монахинями, игуменами и игумениями, архимандритами и протоиереями. Все время, казалось, дышал церковностью».

6 мая 1905 г. оставил службу в Святейшем Синоде, назначен членом Государственного совета и произведен в действительные тайные советники.

С назначением обер-прокурором Синода Саблер развернулась кампания внутрицерковных реформ. Однако на деле саблеровские реформы ничего, по существу, не меняли. Не случайно протопресвитер военно-морского духовенства вспоминал позднее, что при Саблере Синод занимался только наградными и бракоразводными делами. Как писал Г. И. Шавельский, Саблер не обладал ни умом, ни непреклонной волей, ни властностью прежних обер-прокуроров, но он был всесильный своим влиянием на императрицу Александру Федоровну.

После революции В. К. Саблер был арестован в апреле 1918 г. Из ЧК его вскоре выпустили «за отсутствием состава преступления». Проживая в начале 1920-х гг. в Москве на Поварской, он влачил жалкое существование. В конце жизни, будучи уже древним старцем, он был сослан в Тверь, где ютился в церковной сторожке.

Александр Николаевич Волжин (8.05.1860-2.01. 1933). Из старинного дворянского рода, богатый помещик, предводитель дворянства. Родственник А. А. Хвостова.

Окончил гимназический и университетский курс в Императорском лицее цесаревича Николая. До революции работал в Министерстве внутренних дел (1889). Седлецкий, затем холмский губернатор. Гофмейстер двора (1914). Директор Департамента общих дел МВД (1914). Член Государственного совета. По рекомендации Хвостова, Белецкого и распутинского епископа Варнавы назначен обер-прокурором Синода (1915–1916). Архиепископ Холмский Евлогий (Георгиевский) писал о нем в труде «Путь моей жизни»: «А. Н. Волжин, женатый на Долгоруковой, большой помещик, человек недалекий, разыгрывал вельможу, стараясь выдержать стиль древнерусского воеводы. У себя в усадьбе он носил вычурные кафтаны, сафьяновые сапоги… и, по-видимому, хотел производить впечатление боярина в своей вотчине. Любил Волжин кутить».

После революции эмигрировал. Жил на Мальте, в Италии, Германии. В 1921 г. был рекомендован для участия в Русском Зарубежном Церковном Соборе в Сремских Карловцах (Югославия). Последние годы провел в г. Ницца (Франция), где и скончался.

Когда митрополит Питирим свалил неугодного ему обер-прокурора Синода Волжина, он выбрал нового ставленника прораспутинских кругов – Н. П. Раева.

Николай Павлович Раев (1856 – по некоторым данным, 1919, Армавир или Ставрополь). Сын петербургского митрополита Палладия. Он не только не скрывал своего происхождения, как делали многие миряне, вышедшие из духовной среды, а, наоборот, проявлял почтительную преданность к своему сословию и озабоченность его участью. Действительный статский советник. Член Совета министров народного просвещения. Обер-прокурор Синода с 30 августа 1916 г. по 3 марта 1917 г.

Окончил Лазаревский институт иностранных языков. Основатель и руководитель Вольного женского университета.

В момент назначения обер-прокурором Синода был в возрасте 60 лет. Борьба за его назначение была серьезная. Митрополит действовал через императрицу, Вырубову и Распутина, где влияние того было неограниченным. Борьба закончилась победой митрополита Питирима. К тому времени Н. П. Раев был малоизвестной личностью, его знали лишь как сына митрополита Палладия. Но Раева достаточно хорошо знал митрополит Питирим по его прежней службе в Курске как человека, преданного владыке и… безгранично мягкого и робкого, из которого «можно вить веревки».

По воспоминаниям современников, он был безукоризненно воспитанным, скромным, не было в нем и того, что отличало А. Н. Волжина: не было желания рисоваться, производить впечатление. Но эти качества мешали исполнять волю его кураторов: положение смиренного и робкого Н. П. Раева в Синоде было очень затруднительное, ибо малейшая попытка его принять участие в разрешении того или иного дела встречала резкое противодействие иерархов церкви. Ему явно нужен был «свой» помощник.

Таковым стал назначенец «мафии» князь Николай Давидович Жевахов (Джавахишвили) (24.12.1874–1938): 15 сентября 1916 г. состоялся высочайший указ о его назначении вторым товарищем обер-прокурора Синода (вскоре он стал единственным). Устами царицы он был назван «прелестным» и «очень лояльным». Однако у остальных о нем было, мягко говоря, иное мнение. «Князек он был захудалый, – отмечал протопресвитер Шавельский, – университетский диплом не совсем гармонировал с его общим развитием; деловитостью он совсем не отличался. Внешний вид князя: несимпатичное лицо, сиплый голос, голова редькой – тоже был не в его пользу». И все же, по крайней мере однажды, «свой человек» и протеже Распутина проявил исключительную деловитость. Когда умер Питирим^21, находившийся при нем Жевахов обокрал покойника: взял двое или трое золотых часов и 18 тыс. руб. николаевских денег, зашитых у Питирима в рясе. «О, гнусная персона! – сокрушался протопресвитер. – И такие грязные субъекты попадали чуть ли не в кормчие российского церковного корабля!..»22

Любопытно, что в крайне тенденциозных, написанных уже в эмиграции воспоминаниях Жевахов объясняет скрытые мотивы поведения своего благодетеля Распутина тем, что он-де был завербован «…агентами интернационала… для своих революционных целей»23.

Впрочем, по его решительному мнению, в то время во всех государственных ведомствах и министерствах сидело «.уже 90 процентов революционеров, поддерживаемых думой и прессой, бороться с которыми можно было только пулеметами»24.

27 февраля 1917 г., в понедельник, Н. П. Раев как обер-прокурор Синода в последний раз посетил резиденцию царской семьи в Царском Селе. Очевидно, обеспокоенный революционными событиями в Петрограде, он встретился с императрицей в Александровском дворце. Но судьба Российской империи была уже предрешена.

«Alles zum Verkauf» – «Всё продается»

(Портреты «красных банкиров»)

Дмитрий Львович (Леонович) Рубинштейн (18761936), купец первой гильдии, кандидат юридических наук, действительный статский советник, награжден орденом св. Владимира. С 1906 г. масон. Видный аферист и спекулянт, управляющий имуществом великого князя Андрея Владимировича, основатель «Русско-Французского коммерческого банка», директор правления общества Петро-Марьевского и Варвароплесского объединения каменноугольных копей, страхового общества «Волга», член правлений Харьковского общества пивоварения «Новая Бавария», Санкт-Петербургского арматурно-электрического общества и др. Рубинштейн занимал столько руководящих постов в правлениях различных акционерных обществ, что на их перечисление в справочнике «Весь Петербург» отводилось 17 строчек.

В разгар Первой мировой войны организовал продажу немцам «2-й Всероссийской страховой компании» через агента Исидора Л. Кона («Гаранти траст», США). Тогда в России многие считали, что Рубинштейн со своим коллегой банкиром Манусом «…работают явно на Германию». И этот факт был установлен следственной комиссией генерала Н. С. Батюшина по борьбе со злоупотреблениями тыла в 1916 г. В результате Рубинштейн был обвинен в государственной измене и осужден к заключению (10.07.1916), которое отбывал в Псковской тюрьме. Его скорому освобождению способствовала тесная связь с Г. Е. Распутиным (которому он заплатил «за труды» – активное подключение к защите самой императрицы – более 100 тыс. золотых руб.) и его личным секретарем Аароном (Ароном) Самуиловичем (Симоновичем) Симановичем.

Выйдя на свободу (6.12.1916), Рубинштейн прежде всего развернул шумную общественную кампанию в свое оправдание на страницах купленной им еще в 1915 г. газеты «Новое время» (у ее главного редактора Суворина) и в других русских и зарубежных печатных изданиях.

Затем с помощью взяток, посулов и Симановича постарался убедить Распутина в необходимости завести «собственную юстицию», сменив министра юстиции А. А. Макарова (потребовавшего ареста Рубинштейна как государственного преступника) на сенатора М. А. Добровольского. Процесс уже шел по накатанной колее – новому кандидату устроили тайное свидание с императрицей. Однако, как уже говорилось, до нее дошли сведения, что Добровольский брал взятки, и назначение чуть было не сорвалось. Но не таков был Рубинштейн, чтобы отступать от задуманного, – он добился своего: Добровольский получил-таки пост министра в декабре 1916 г.

Не безынтересны дальнейшие похождения этого прожженного авантюриста.

В 1922 г. Рубинштейн проходил по материалам немецкой полиции, отмечавшей его контакты с советской делегацией в Германии, прибывшей для подписания Раппальского договора (при этом заслуживает внимания тот факт, что его имя упоминалось рядом с именем Л. Б. Красина).

В 1923 г. проходил в польской полиции по делам лиц, сотрудничавших с большевиками: бывшего директора банка в России Леона Зильберштейна, Александра, Симеона и Владимира Ясных, Александра Залкинда^25.

Рубинштейн участвовал и в финансовых операциях советского правительства. В 1934 г. его имя фигурировало в досье французской спецслужбы «Сюртэ Женераль» в связи с делом некоего коммерсанта Джорджи Алгарди, намеревавшегося создать общество по дисконтированию советских векселей и подозревавшегося в связях с агентами советской разведки во Франции.

В 1937–1938 гг. он значился и в списке подозрительных лиц, составленном 2-м Бюро Генштаба Франции^26.

Жена Рубинштейна – Столпа Соломоновна Рубинштейн; родной брат – Яков Львович Рубинштейн (18791963), адвокат, социал-демократ, юрисконсульт Союза металлистов, председатель Харьковской городской думы, член харьковской масонской ложи, с 1919 г. – член Верховного совета российского масонства в Париже, председатель «Лиги прав человека».

Мануил Сергеевич Маргулиес^27 (1868/1869-1939)28, дворянин, доктор медицины, закончил юридический факультет Петербургского университета, присяжный поверенный и присяжный стряпчий; гласный Санкт-Петербургской городской думы. Кадет, которого, по выражению современников (А. В. Тыркова), «крестили в Крестах». Член правлений: Апшеронского нефтяного общества, нефтепромышленного «А. С. Меликов и Ко», Нафталанского нефтепромышленного общества, Российского горного комиссионного общества, общества «Сибирская медь», общества Тульских меднопрокатных и патронных заводов, нефтепромышленного общества «Шихово», Общества по химической переработке древесины. Директор общества Северных заводов наследников И. П. Пастухова, ответственный агент в России английского «Общества Енисейской меди»29. Учредитель АО «Таксомобиль»30.

Личный друг основателя русского франкмасонства М. М. Ковалевского, член ложи «Великого Востока Франции» с 1906 г., приятель Сеншоля и Буле^31, которые в 1908 г. покровительствовали русским ложам и контролировали их. В том же году Маргулиес возведен в 18-й градус посвящения, стал «братом в степени Рыцаря Розы и Креста» ложи «Полярная Звезда» в Петербурге и введен в число ораторов Верховного совета русского масонства.

В 1914–1917 гг. – товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета, возглавлявшегося А. И. Гучковым, (контролировал крупные военные заказы во время войны), затем – министр торговли Северо-Западного правительства генерала Юденича (1919).

Между прочим, в этом статусе он с другими членами Северо-Западного правительства, возглавляемого также масоном С. Г Лианозовым, по настоянию англичан подписал документ о «признании эстонской независимости». В ответ на это Юденич рассчитывал получить финансовую помощь от союзников и «независимых эстонцев», но так и не получил их.

Зато большевики дали Эстонии, по договору от 2.02.1920 г., 1000 кв. км русских земель, за что, в свою очередь, получили от них содействие в разоружении отрядов Белой армии и право использовать Таллинский порт для незаконного экспорта золота и ценностей, маскируя их российское происхождение.

В 1919 г. Маргулиес эмигрировал в Лондон, затем в Берлин, Париж. Член президиума русских адвокатов за границей. В 1919 г. числился в списках членов парижской ложи «Клемент Амати» в 12-м градусе. В эмиграции развелся с женой (та ушла к масону В. Д. Аитову). Его сын был синологом, долгое время работал в ООН. Сам Маргулиес служил личным секретарем и юрисконсультом у банкира Д. Л. Рубинштейна.

Одновременно с работой на Рубинштейна^32 Маргулиес активно подвизается в французских масонских кругах обоих согласий – «Великой ложи Франции» и «Великого Востока Франции», становится одним из основателей лож «Свободная Россия» и «Великий свет Севера» (Берлин, 1920), членом парижского Ареопага, или Капитула, т. е. – масонского Совета народов России, член ложи «Полярная Звезда» (1922).

Маргулиес – автор трехтомных мемуаров «Год интервенции» (Берлин, 1923). В начале 20-х годов за попытку организовать сбор средств в помощь голодающим в Советской России был предупрежден руководством «Великого Востока Франции» о возможности наказания («усыпления») за эту «просоветскую деятельность». Оправдываясь, он писал: «Нас обвиняют в распространении ложных слухов, нам нанесли рану, которая не скоро заживет. Мы старались всеми силами вести антисоветскую пропаганду, основанную на фактах, в масонской среде…»33 В 1928 г. – первый надзиратель ложи «Северная Звезда», достигнув 30-го градуса «Рыцаря Кадош» («кадош» по-древнееврейски – «святой»), а в 1930 г. получает высший – 33-й градус.

С 1931 г. – досточтимый мастер ложи «Свободная Россия», где тесно сотрудничает с братом этой ложи, руководителем сионизма В. Жаботинским.

Аарон (Арон) Самуилович (Симонович) Симанович, масон, ростовщик, мошенник, карточный шулер, личный секретарь Г. Е. Распутина. Следил за «надежным использованием свободных финансов» своего патрона, а заодно и за «денежными делами» намечаемых им кандидатов на высокие государственные посты (при этом «запутанность» таковых дел служила благоприятным обстоятельством для выбора будущего кандидата!) Приятель и конфидент личного секретаря Д. Л. Рубинштейна – масона с 1906 г., М. С. Маргулиеса. Во второй половине 20-х годов с ним произошел шумный скандал, когда он попался полиции (вместе со своими подельниками – князем Эристовым и неким Шелохаевым) на размене фальшивых советских денег различным парижским банкам на общую сумму в 26,3 тыс. франков^34. В 1927 г. провел полгода в немецкой тюрьме, выпущен под залог по ходатайству «братьев»-масонов. В досье Симановича из «Сюр-тэ Женераль» также упоминается целый ряд его похождений в Румынии, Германии, Франции, в частности организованная им афера с изданием сначала в Германии, а затем и во Франции мемуаров, специально (по оплаченной договоренности) сфальсифицированных^35.

Из Википедии: Аарон Самуилович Симанович (1873–1978) – купец 1-й гильдии, ювелир, личный секретарь (точнее, финансист) Распутина. Переехал в Петербург в 1906 г. Занимался ростовщичеством, давая займы под проценты. Содержал различные игорные клубы и притоны. О месте и обстоятельствах знакомства с Распутиным Симановича достоверно неизвестно. По одним сведениям, это произошло в Киеве, по другим – это случилось в Петербурге при содействии известного авантюриста князя Андроникова. Предупредив Распутина о готовившемся в начале 1916 г. министром внутренних дел А. Н. Хвостовым его убийстве, окончательно стал доверенным лицом Распутина. Согласно записям службы наружного наблюдения, Симанович бывал у Распутина почти ежедневно. Сразу же после февральского переворота, в марте 1917 г., подвергался кратковременному аресту. Эмигрировал, написал книгу о Распутине – «Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина»36.

В справке наружного полицейского наблюдения, установленного за Г. Е. Распутиным, опубликованной в книге О. А. Платонова «Жизни за царя» (М., 1999), на странице 361 °Cимановиче написано: «Симанович Арон Симонович, 43 лет, еврей, петроградский 1-й гильдии купец, при нем проживает его жена Теофилия, 39 лет, и дети: Семен, 18 лет, студент, Соломон, 14 лет, Мария, 15 лет и Кира, 13 лет»37. Младший сын Арона, Соломон, чтобы скрыть свое родство с отцом, эмигрировавшим из России, изменил в фамилии букву «а» на «о» и стал писаться как Симонович.

Игнатий Порфирьевич Манус (1861–1918). Родился в Бессарабии в семье врача. Действительный статский советник (1915). По окончании гимназии около 15 лет служил на российских железных дорогах, занимаясь хозяйственными и финансовыми делами.

Деятель Санкт-Петербургской биржи, банкир, предприниматель, журналист, купец 1-й гильдии, мошенник, «скомпрометированный спекулянт», близкий приятель и подельник Д. Л. Рубинштейна.

Его призвание раскрылось на Петербургской бирже, где с середины 1890-х гг. он стал спекулировать ценными бумагами. Не занимая официальных должностей на бирже, Манус накануне Первой мировой войны играл там важную роль, воздействуя на биржевые курсы. Эта деятельность принесла ему не только влияние, но и богатство: Манус являлся крупным акционером ряда банков и промышленных предприятий, железнодорожных обществ, что позволило ему войти в руководящие органы некоторых из них.

К началу Первой мировой войны Манус – предводитель «русской партии» акционеров, член совета Сибирского торгового банка, председатель правления Российского транспортного и страховою общества, член правления товарищества Петербургского вагоностроительного завода, кандидат в члены правления Общества Юго-Восточных железных дорог, владелец свыше 11 тыс. акций Петербургского международного банка. В марте 1911 г. Русско-Азиатский банк (директор А. И. Путилов) создал специальный синдикат для покупки и продажи акций Ленского золотопромышленного товарищества; доля участия в нем И. П. Мануса составила 16 %38. Вместе с Рубинштейном, М. А. Соловейчиком и др. был участником коллективного сговора и последовавшего затем громкого скандала, который был вызван срывом в 1912 г. плана российского правительства «слить» вместе Русско-китайский, Сибирский торговый и Петербургский частный коммерческий банки.

В российских деловых кругах Манус пользовался репутацией человека энергичного и предприимчивого, но абсолютно беззастенчивого в средствах достижения своих целей. Многих отталкивала и его близость к таким скандально известным личностям, как князь В. П. Мещерский и Г Е. Распутин. Располагая возможностями сосредоточить в своих руках необходимое число акций, Манус на общем собрании акционеров того или иного общества проводил в состав его правления «нужных» людей. Заключенные им союзы обычно оказывались недолговечными, оборачиваясь острыми конфликтами с партнерами.

Кипучая энергия Мануса проявлялась не только в его бурной коммерческой деятельности, но и в журналистике. Его статьи на разнообразные темы публиковались в конце XIX – начале ХХ в. во многих газетах и журналах, преимущественно правого направления. В 1900-х гг. регулярно публиковал статьи за подписью «Homo» в газете «Биржевые ведомости» и журнале «Экономист России». Автор книг «Политические, экономические и финансовые вопросы последнего времени» (СПб., 1905) и др.39

Уже после Октябрьской революции банковский синдикат, в который входил Манус, продал активы Сибирского банка правительству Великобритании; активным участником этой сделке был агент «большевицких банкиров» Исидор Кон^40, как значилось в переписке Госдепа США. Кроме того, Манус известен своими крупными спекуляциями с участием Распутина^41.

Вот какую нелицеприятную характеристику И. П. Манусу дает не лишенный тонкого чутья разведчика, бывший французский посол в России Морис Полеолог (запись от 21 октября 1916 г.): «Из всех тайных агентов Германии, которых она имеет в русском обществе, я, думаю, нет более активного, ловкого организатора, чем банкир Манус. Он добился разрешения проживать в Петрограде (евреям было запрещено селиться в Великороссии и тем более в имперской столице. – В. Б.) и в последние годы приобрел значительное состояние куртажем (т. е. маклерскими сделками на бирже. – В. Б.) и спекуляцией. Чутье заставило его искать союза с самыми неприступными защитниками трона и алтаря. Так, он рабски пресмыкался перед князем Мещерским [Владимиром Петровичем] (14.01.1839-10.07.1914. – В. Б.), известным редактором “Гражданина”, бесстрастным паладином православия и самодержавия. В то же время его скромная и тактичная щедрость снискали ему мало-помалу расположение всей клики Распутина.

С самого начала войны он ведет кампанию за скорейшее примирение России с германскими державами. К нему очень прислушиваются в финансовом мире, и он завязал связи с большинством газет. Он находится в беспрерывных сношениях со Стокгольмом, т. е. с Берлином. Я сильно подозреваю, что он является главным распределителем немецких субсидий. Каждую среду у него обедает Распутин. Адмирал Нилов, генерал-адъютант царя, состоящий при его особе, приглашается принципиально за то, что отлично умеет пить. Другой неизменный гость – бывший директор Департамента полиции, страшный Белецкий, в настоящее время сенатор, но сохранивший свое влияние в «охранке» и поддерживающий через Вырубову постоянные отношения с царицей. Есть, конечно, несколько милых женщин для оживления пира. В числе обычных участниц пира есть очаровательная грузинка Э., гибкая, вкрадчивая и обольстительная, как сирена. Пьют всю ночь напролет; Распутин очень скоро пьянеет; он тогда болтает без конца. Я не сомневаюсь, что подробный отчет об этих оргиях отправляется на следующий день в Берлин с комментариями и точными подробностями в подтверждение»42.

Из сохранившегося архивного уголовного дела явствует, что Манус был арестован 4 июля 1918 г. в собственном доме (Сергиевская ул., 17) по приказу председателя ЧК Союза коммун Северной области Глеба Бокия. При аресте у него были изъяты переписка, деловые бумаги (51 пакет), деньги (3700 руб.), а также продукты сверх установленной нормы (3 пуда муки, 1 пуд сахара, 26 фунтов сахарного песка).

Аресту Мануса предшествовали следующие события.

1 июля 1918 г. из Народного комиссариата юстиции за подписью Орлинского в ЧК было отправлено письмо, в котором со ссылкой на проверенные сведения сообщалось, что член правления Русского для внешней торговли банка А Ю. Добрый организует в Киеве свой банк, объединяющий деятельность киевских отделений русских банков. С этой целью Добрый собрал 50 млн рублей и покупает для нового банка у правления Русского для внешней торговли банка «большие ценности, принадлежащие русскому народу». Орлинский утверждал, что с Добрым поддерживает постоянную связь директор и член правления того же банка М. А. Криличевский, который уже продал за границу после октябрьского переворота Александровское Корюковское товарищество сахарных заводов и Южно-Русское металлургическое общество.

По сведениям Наркомюста, Криличевский сумел задним числом перевести свои капиталы в Киев, куда и сам собирался уехать. Предлагалось «для раскрытия всех преступных замыслов банкиров… начать расследования деятельности Криличевского и его сообщника. Мануса». Их следовало срочно арестовать, произвести у них обыски в служебных кабинетах и по месту жительства, направить агентуру в Киев для сбора сведений и документов, а также в Стокгольм, «являющийся центром преступной работы банкиров, для выяснения плана последних по изъятию ценностей из России за границу».

Кроме того, 3 июля в ЧК поступило заявление от служащего правления Российского транспортного и страхового общества Н. П. Тулупова. Фактически это был настоящий донос на Мануса. В нем перечислялись разные «преступления» этого «злого гения и тирана 600 белых рабов, тружеников правления» еще с дореволюционного времени. Тулупов вспоминал, что «“Его превосходительство”, как он [Манус] требовал, чтобы его титуловали», в 1915 г. преподнес Распутину 40 тыс. руб. за чин действительного статского советника. В тот год все служащие общества были лишены прибавок к жалованью.

Заявитель доносил, что Манус и его «верные вассалы, прихвостни и прихлебатели» (секретарь правления И. Шевченко-Красногорский, К. Крупышев, Коржевский, В. Егоров, С. Беликин, Г. Тани и др.) не исполняют постановления и декреты Российской Федеративной Республики, занимаются изъятием с текущих счетов денег под разными видами, представляют фиктивные сметы, по которым деньги куда-то исчезают.

По словам заявителя, Манус также занимался «укрыванием» капиталов других предприятий и обществ, переводил в разные места как аннулированные акции, так и действительные облигации, займы и прочие ценные бумаги.

Тулупов предполагал, что колоссальные денежные средства Манус переправляет А. И. Путилову в Сибирь, Одессу или Киев. В последнее время, ставил в известность ЧК доноситель, из кабинета Мануса что-то увозят по вечерам, когда в правлении никого из служащих нет. Жаловался Тулупов и на низкий заработок служащих правления Ространса, из-за чего они «все обречены на голодную смерть». И даже собираются отправить делегацию к комиссару труда П. А. Залуцкому «с мольбой о помощи». При этом «прихлебатели» Мануса, как утверждал Тулупов, получали по несколько тысяч и даже десятков тысяч в месяц разных наградных.

Все это, по-видимому, и стало поводом для ареста Мануса и помещения его в дом предварительного заключения на Шпалерной ул., 25.

18 июля 1918 г. с Фонтанки, 16, где находился в то время Наркомюст, в ЧК на Гороховую, 2 поступило новое письмо. В нем утверждалось, что у Центральной уголовной следственной комиссии, возглавляемой Орлинским, имеются сведения о тесной связи Криличевского, Мануса, В. Ф. Трепова, Рабиновича, Ф. Меленевского, 3. П. Жданова, А. И. Вышнеградского, К. И. Ярошинского, А. И. Путилова и князя Д. И. Шаховского.

В качестве свидетелей, знающих о деятельности Мануса и Криличевского, перечислялись бывший присяжный поверенный П. Я. Логвинский, директор Петроградского народного банка Вышнеградский, Т. Л. Животовский, журналист Н. А. Нотович, присяжный поверенный и стряпчий С. А Криличевский, директор Московского банка П. И. Жаба, директор Московского промышленного банка (бывшего «И. В. Юнкер и Ко») А. П. Эльяшевич, директор Азовско-Донского банка Е. М. Эпштейн, кафешантанная певица из «Виллы Роде» Екатерина Русланова.

Из письма явствует, что Наркомюст вел собственное расследование «по делам о крупных финансистах». Поэтому Орлинский просил передать ему документы и книги, изъятые у арестованных при обыске, но не приобщенные за ненадобностью к делу. Конечной целью этого расследования, сообщалось в письме, «может быть предание их суду и конфискация их имущества».

Родственники и знакомые Мануса собрали 200 тыс. руб. на освобождение его из-под стражи. Активное участие в деле принимал кто-то из редакции «Вечерних огней». Супруга арестованного К. А. Манус 17 июля добилась разрешения на встречу с Урицким, чтобы просить свидания с мужем. Дожидаясь встречи пять часов, она случайно увидела в окно супруга и раскланялась с ним. В этот момент к ней подошел чекист, заявил, что она разговаривает с заключенным и сама может быть арестована. Затем он сбегал к Урицкому, после чего грубо вытолкал К. Манус из приемной. Все это она изложила в письме к Урицкому, уверяя, что ни в чем не виновата, и вновь просила о свидании с мужем.

Участие в судьбе Мануса принял известный петроградский адвокат С. Е. Кальманович^43.

Многочисленные ходатайства об освобождении Мануса под залог были отклонены ЧК. 30 октября 1918 г. он был приговорен к расстрелу с конфискацией имущества.

Алексей Фролович Филиппов (1870-1950-е). Окончил юридический факультет Московского университета. Занимался литературно-издательской деятельностью – основатель газеты «Русское слово», владелец журнала «Русское обозрение» (Москва), издатель газет «Ревельские известия» и «Кубань» (1906). Затем в Новороссийске издавал газету «Черноморское побережье». В 1912 г. переехал в Санкт-Петербург, работал директором-распорядителем банкирского дома «Зейдман и Компания». Издавал газету «Деньги» (1913).

К весне 1914 г. уже фактический владелец всего предприятия Зейдмана. Одновременно Филиппов являлся директором банковской конторы «Деньги», образованной совместно со З. П. Ждановым.

По свидетельству профессора И. Озерова, который весьма критически отзывался о Филиппове, хотя и оказывал ему свое покровительство, тот преимущественно занимался шантажом банков и вымогательством у них денег. При этом Озеров считал банкирскую контору Филиппова «фиктивной». Действительно, в своей газете «Деньги» Филиппов открыто шантажировал Русско-Азиатский и Петербургский частный банки и даже вынудил первый (в лице А. И. Путилова) платить за «молчание газеты».

Банкирский дом Зейдмана потерпел крах вследствие неудачной спекуляции акциями нефтепромышленного общества «Кавказ». После краха Филиппов основал очередное собственное банкирское заведение под несколько претенциозным наименованием «Банкирский дом народного труда». Филиппов, пожалуй, еще в большей степени, чем его партнер З. П. Жданов, был «…порождением общественного кризиса, в условиях которого нечистоплотные политические спекуляции стали приносить не меньшие, а, может быть, и большие дивиденды, нежели обычные финансовые операции». Отсюда интерес, проявляемый представителями финансовых кругов к придворной камарилье.

После Октября 1917 г. поддержал большевиков, подчеркивая государственнический и народный характер большевизма. С января 1918 г. – секретный сотрудник при президиуме ВЧК (по протекции А. В. Луначарского), информировал о деятельности крайне правых организаций и банковско-промышленных кругов. Был посредником в отношениях большевиков с Русско-азиатским банком.

8 июля 1918 г. был арестован в Москве (на основании телеграммы М. С. Урицкого из Петрограда) по подозрению в причастности к «Союзу спасения Родины». Освобожден 3 сентября 1918 г.

В начале 1920-х гг. работал в 6-м (церковном) отделении Секретного отдела ВЧК – ОГПУ, затем экспертом в 4-й Комиссии по изъятию церковных ценностей. Умер в Ленинграде в 1950-х гг.

Дань дружбе с Распутиным отдали не только А. И. Филиппов, З. П. Жданов, И. П. Манус, Д. Л. Рубинштейн, но и вполне «солидные» А. И. Путилов, А. И. Вышнеградский идр.44

Не менее драматичной, чем у Мануса, была судьба другого петроградского банкира и биржевика З. П. Жданова.

Захарий Петрович Жданов (1867–1933?) – Банкир, предприниматель, крупный аферист.

Согласно сведениям, полученным в Службе РАФ УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, а также в Региональном управлении ФСБ РФ по Архангельской области, Захарий Петрович Жданов (Голяшкин) родился в 1867 г. в с. Сменцово Сменцовской волости Мышкинского уезда Ярославской губернии. Окончил 4 класса сельской школы и бухгалтерские курсы Побединского в Петербурге. Сначала он носил фамилию Голяшкин, но был объявлен Московским коммерческим судом несостоятельным должником; это и заставило его изменить фамилию.

В 1907 г. Жданов открыл в Петербурге банкирский дом «Захарий Жданов и Ко» по типу английских и американских банков для небогатых клиентов. Используя широкую газетную рекламу и рассылая в громадном количестве проспекты о биржевых сделках, благоприятной конъюнктуре, банкирский дом приобрел широкую клиентуру.

Банкирский дом Жданова занимался исключительно биржевыми операциями, и за пять лет его основатель превратился в легендарную личность. Одной из любимейших бумаг Жданова были акции Ленского золотопромышленного товарищества, «популяризовал» их на бирже, доведя курс с 1 тыс. до 5–6 тыс. рублей за акцию. Недаром ленские акции называли на бирже «Еленой Захаровной».

Вскоре после революции Жданов вспоминал: «Колесо биржи завертелось с небывалой у нас быстротой и силой, перемалывая деньги в бумагу… и выбрасывая акции и облигации, отсасывая народные сбережения в промышленность и награждая публику изображениями оных на бумаге, окрашенными цветной радугой надежд на повышение и легкую наживу. И наживали. В результате биржа у тысяч людей – профессия, у миллионов – подсобное дело, у большинства на устах, у всех или почти у всех – в мыслях. Если деловые люди разговаривают, то тема их разговоров “акции”; если они спешат разойтись, то ради “акций”; если они останавливаются хоть на минуту, причина этого “акция”».

Накануне Первой мировой войны активно проявил себя и в сфере политических спекуляций (например, участвовал в интриге, имевшей целью смещение министра финансов В. Н. Коковцева). Был в «дружбе» с Распутиным.

Осенью 1914 г. петербургский журнал «Биржа за неделю» опубликовал статью, в которой сообщалось, что «небезызвестный спекулянт З. Жданов в компании с Манусом организовал синдикат», поставив цель – «кроме скупки выигрышных билетов, также игру на повышение и понижение, смотря по обстоятельствам». Речь шла о нелегальной, по сути, деятельности в рамках открывшейся в Петрограде в сентябре 1914 г. «закулисной» – «частной [фондовой] биржи», организованной при преимущественном содействии К. В. Зунделиовича и делового партнера Мануса, директора Сибирского банка М. А. Соловейчика (умер в 1916 г.). В другом номере этого же журнала было написано: «З. П. Жданов, Д. Л. Рубинштейн и И. П. Манус – это три беспардонных кита самой новейшей предпринимательской и “комбинаторской” марки в русском финансово-биржевом океане»45.

Методы «кулисьеров» наглядно показывают реальные лица и нравы известных биржевых спекулянтов, таких как Игнатий Порфирьевич Манус или Захарий Петрович Жданов. Об игре Жданова с Ленскими акциями в 1909–1910 гг. говорилось и писалось много. С 1911 г. в его собственном банкирском доме стала собираться неофициальная биржа. Тратя на содержание этой бесплатной для игроков биржи десятки тысяч рублей в год, Жданов возмещал их сторицей за счет того, что сам сбывал на этой бирже свои акции по ценам, отличавшимся от действительных цен официальной биржи.

Проверка конторы Жданова, проведенная Министерством финансов (сильно его недолюбливавшим) в 1911 г., показала широкое распространение злоупотреблений.

А именно – продажи находящихся в банке в качестве залога ценных бумаг и перезалога их без ведома хозяев. Нарушения были столь серьезны, что Жданов не стал дожидаться ликвидации конторы и закрыл ее сам. Впрочем, это не помешало ему продолжать биржевую игру.

Карьера «короля биржевых спекулянтов» неожиданно прервалась 13 июня 1914 г., когда Совет фондового отдела Петербургской биржи исключил Жданова из числа действительных членов за признанную крайне вредной и нежелательной его биржевую деятельность.

В годы Первой мировой войны он снова стал пользоваться большим влиянием среди воротил частных биржевых собраний, входя в разные организуемые ими биржевые синдикаты.

В 1916 г. «Биржа за неделю» отмечала, что З. Жданов, изгнанный перед войной с официальной биржи, не только успел вернуть себе прежнее влияние в биржевой «кулисе», но и значительно расширил его, входя в разные организуемые им биржевые синдикаты, при посредстве которых занимался широкомасштабными спекуляциями с лотерейными билетами, акциями промышленных предприятий и другими ценными бумагами, то понижая, то повышая их курс. В той связи в прессе стали писать о начавшейся «третьей молодости» Захария Жданова^46.

После Октябрьской революции, в 1918 г., он привлекался по делу «Каморра народной расправы над евреями» и находился под стражей около шесть месяцев. Но, похоже, доказательств участия Жданова в организации или ее финансировании обнаружено не было. Во время следствия А Ф. Филиппов показал, что тот интересовался только биржей и деньгами, а не политикой. По его утверждению, жертвовать на какую бы то ни было организацию, правую или левую, Жданов не стал бы. Филиппов рассказал, как Жданов однажды заплатил шантажистам, донимавшим его какими-то разоблачениями, да и то не более 6 тыс. руб.47

Некий А. М. Ивантер, знавший Жданова 13 лет, уверял на допросе в ВЧК, что «…по характеру он злой, скупой, любящий деньги, жадный на них», по политическим убеждениям – монархист, большой антисемит, недовольный советской властью^48.

Упоминалась фамилия Жданова и в деле Мануса. До революции их имена также часто связывали. Жданов и Манус почти одновременно, в начале 1900-х гг., появились на Петербургской бирже. Оба сделали стремительную карьеру, фактически ворвавшись в финансовую элиту России. Порой их интересы пересекались, иногда один играл на повышение, а другой на понижение. Однако никаких общих дел у Мануса и Жданова, похоже, не было.

Во время революции и Гражданской войны Жданову удалось спасти часть своего капитала. Что-то находилось на счетах за границей, какие-то ценности он успел извлечь из петроградских банков и закопать на своей даче в Павловске.

Трудно сказать, чем занимался бывший биржевой игрок в 1917–1921 гг. Сам же он уверял, что с 1919 г. болел^49.

Из документов ВЧК явствует, что в 1919 г. Жданов проживал под фамилией Михайлова. За проживание под чужим именем и предложение взятки конвоиру он был приговорен к принудительным работам до снятия военного положения в Петроградской губернии. Через полгода, 17 апреля 1920 г., был освобожден досрочно ввиду изменившегося политического положения.

В 1921–1922 гг. Жданов числился артельщиком, но фактически продолжал свою прежнюю деятельность спекулянта-перекупщика. Ему оказывал всяческую помощь некто Зандберг, бывший сотрудником Государственного банка. Благодаря ему Жданов имел свободный доступ в Госбанк, который посещал по утрам до биржи и узнавал настроение на предстоящий день. Полученные сведения он использовал на возобновившей свою работу Петроградской бирже, а после ее окончания на так называемой «черной бирже».

По настоянию Зандберга «черная биржа» была перенесена с улицы на крышу гостиницы «Европейская». При помощи своего приятеля, заведующего гостиницей Николая Глясса, он занял номер 7 на первом этаже. В двух комнатах гостиничного номера Жданов принимал приезжавших из Минска агентов по закупке золота. На официальной бирже действовали «жучки», которые, узнав о прибытии из Минска продавцов валюты, отправляли их к Жданову. Эта деятельность продолжалась до тех пор, пока Зандберга не заменили на партийца, воспретившего Жданову вход в Госбанк и на биржу, где были введены пропускные билеты. Это вынудило Жданова немедленно выехать из гостиницы и продолжить работу у себя на квартире по Чернышову переулку, 18.

Ежедневно Жданов продолжал приезжать в кафе гостиницы «Европейская» к 16 часам. Сюда после окончания биржи, в 16.30, к нему приходили с отчетом о своих операциях маклеры. Тут же Жданов скупал у них валюту и золото. Реализация товара происходила уже на квартире Жданова после 19 часов.

Особенно крупные операции Жданов вел через Бендета Осиповича Шатиля с его родственником, инженером Владимиром Осинским, директором Чудовского завода. Осинский, имея казенные деньги, давал их Шатилю, тот скупал днем на бирже золото и валюту, а вечером реализовывал все у Жданова, получая комиссию с обеих сторон. В результате Осинский растратил огромную сумму, был выслан и отбывал наказание. Его драгоценности остались у Жданова.

Человеком Жданова на бирже был маклер Эдельберг, плативший на бирже самую высокую цену за золото, которое все шло к Жданову. На него работал и бывший присяжный поверенный А Зунделович, ставший в 1922 г. биржевым маклером.

В том же 1922 г. органами милиции был произведен обыск на квартире Жданова и арест нескольких валютчиков. Позже выяснилось, что у Жданова имелась сигнализация, что позволило части присутствовавших скрыться. У хозяина почти ничего не было конфисковано. Всеми добытыми ценностями ведала сестра Жданова Мария Петровна, хранившая их где-то в «подземном банке». Об этом знали многие. Полагали, что клад находится в Слуцке (Павловске) в доме, который был приобретен на средства сыновей великого князя Константина, Сергея и Игоря, ведших разгульный образ жизни с артистками балета^50.

В 1922 г. по обвинению по ст. 138 УК «в злостном и умышленном понижении курса червонца», на основании постановления комиссии НКВД от 23 марта 1923 г. Жданов был выслан на родину в Ярославскую губернию сроком на три года. По отбытии срока на основании постановления Особого совещания при коллегии ОГПУ от 29 июня 1926 г. он был лишен права проживания в шести пунктах и пограничных губерниях сроком на три года.

С началом нэпа Жданов принялся за коммерческие операции. Играл на курсе золотого червонца. Занимался ростовщичеством: принимал в залог золотые вещи и бриллианты.

16 мая 1930 г. Жданова арестовали вторично, прямо на Невском проспекте, около дома 108, что напротив улицы Марата.

Он был обвинен сразу в нескольких преступлениях: в связях с юристами и банкирами, бежавшими за границу, с целью сбора информации об экономическом положении СССР и, в частности, о денежной способности аннулированных акций, имевших котировку на иностранных биржах; в том, что со времени Октябрьской революции и до дня ареста систематически занимался скупкой упраздненных ценных бумаг и переправкой их нелегально за границу через частных лиц и иностранные консульства; в сбыте ценных картин, валюты и золотых монет; в изготовлении и распространении антисоветских листовок. Постановлением «тройки» ПП ОГПУ от 25 февраля 1931 г. Жданов был осужден по ст. 58–10, 59-9, 59–12 и 88 УК РСФСР к 10 годам заключения в ИТЛ и сослан на Соловки.

Спустя два года Жданов, по словам ленинградского чекиста Ф. Т. Фомина, сумел бежать и вернуться в Ленинград^51. Человек он был достаточно заметный, и органам ОГПУ вскоре стало известно о его возвращении. Жданов был арестован. Задержали и его любовницу, у которой он скрывался. С ее слов стало известно, что Жданов где-то прячет 10 млн руб. золотом и собирается с ними бежать за границу. Следователям удалось сначала «убедить» Жданова перевести в фонд индустриализации 650 тыс. франков, хранившихся на его счету в Парижском банке. А затем заставили показать место на даче в Павловске, где были закопаны остальные его ценности^52. Их стоимость составляла только около 1 млн руб. в валюте, акциях и ценностях. На все просьбы и требования чекистов добровольно передать советской власти оставшиеся 8,5 млн руб. Жданов уверял, что отдал все и больше ничего не имеет. Два старика-свидетеля, бывшие фондовые маклеры Петербургской биржи, подтвердили, что в свою бытность Жданов оперировал обычно суммой в пределах 2 млн руб. Они заверили, что держать часть капитала мертвым фондом он бы не стал, не было резона. Капитал в обороте – это верный доход. Старики-маклеры также вспоминали, что Жданов особо и не скрывал свои капиталы и «любил он, грешным делом, себя показать». Опросы других свидетелей также подтверждали отсутствие других денег у Жданова. Следствие по делу было закрыто, а Жданова выслали на жительство в Архангельскую область, где он вскоре и умер^53.

Михаил Юльевич Цехановский — действительный статский советник, член совета Киевского частного коммерческого банка. Уполномоченный Всероссийского общества сахарозаводчиков. Директор Товарищества Георгиевского песочносахарного и рафинадного завода.

В своей публичной кампании в «Новом времени», «Биржевых ведомостях» (с 1880 г. владелец и издатель – еврей австрийского происхождения, барон Станислав Максимилианович Проппер^54) и других газетах энергично защищал «коллег по цеху» – киевских сахорозаводчиков Израиля Б. Бабушкина^55, Авеля (Иовеля) Г. Гепнера (Гопнера)56, Абрама Ю. Доброго^57.

Ниже приводится пространная цитата фрагмента воспоминаний М. Ю. Цехановского, воспроизведенных в книге: Орлов Владимир. Двойной агент. Записки русского контрразведчика. М., 1998. Приложение. С. 179–200.

Преамбула автора, В. Г. Орлова, к воспоминаниям Цехановского:

«В № 805 и 806 газеты “Руль”, издаваемой в Берлине, от 25 и 26 июля 1923 года были помещены выдержки воспоминаний бывшего товарища министра Временного правительства С. П. Белецкого, озаглавленные “Разбойничий вертеп”. Записки Белецкого нашли отклик в среде эмигрантов, в том числе и других деятелей Временного правительства. К ним можно отнести и М. Ю. Цехановского, записки которого публикуются ниже. Рассказывает он о комиссии генерала Батюшина, созданной по Высочайшему повелению для расследования антигосударственной деятельности и шпионажа целым рядом высокопоставленных лиц в пользу Германии. В комиссии, которую зло назвал “вертепом” редактор газеты “Руль” Гессен, принимали между тем участие председатель Совета министров Штюрмер, его секретарь Манасевич-Мануйлов, владыка Питирим, министр Хвостов, следователь по особо важным делам Орлов и другие. Автор ниже публикуемых записок, обвиненный в содействии шпионам и предателям, отбывал срок наказания в царской тюрьме. Свершившаяся Февральская (1917) буржуазно-демократическая революция, для которой Белецкий, Цехановский и их сотоварищи, как мы увидим из публикации, постарались очень много, не только дала возможность автору этих записок оказаться на свободе, но и занять правительственный пост и, естественно, упрятать своих “обидчиков” в “Кресты”. Среди тех, кто активно боролся с германским шпионажем, а затем по приговору первого русского демократического правительства угодил в тюрьму, был и замечательный русский патриот, начальник контрразведки при Ставке Верховного главнокомандующего, непосредственный начальник автора книги “Двойной агент” – В. Г. Орлова генерал Н. С. Батюшин. Воспоминания Цехановского относятся к 1916–1917 годам и отражают точку зрения тех сил, которые, как известно, привели Россию к катастрофе и революциям» (курсив мой. – В. Б.).

Генерал Батюшин и его комиссия

«Генерал Н. С. Батюшин, помещавшийся со своей канцелярией по адресу Фонтанка, 90, был фактически в это время диктатором России, так как имел право контроля не только телефонных разговоров и перлюстраций частной корреспонденции всех смертных, в том числе и господ министров, но также право обыска и выемок у всех лиц, равно как и ареста их по ордерам начальника штаба Верховного главнокомандующего, подписываемых этим последним по докладу генерала Батюшина, по-видимому, не читая их.

К началу 1916 года русские армии потерпели ряд поражений, сначала в Восточной Пруссии, а затем в Галиции, и Ставка Верховного главнокомандующего начала искать причины этих потрясений не внутри себя, не в бездарности наших генералов, командного состава, отсутствии снарядов, оружия, других причин, а старалась объяснять эти неудачи наличием измены и дезорганизации тыла. Правда, тыл в это время в лице Штюрмера, Протопопова, Добровольского, Хвостова и других ставленников Распутина был ниже всякой критики, но, с другой стороны, при той бездарной военной диктатуре, которая царствовала в это время, трудно было мало-мальски уважающему себя человеку удержаться на министерском посту.

И вот для ловли шпионов и организации тыла Ставка Верховного главнокомандующего выдвинула двух своих генералов, Батога и Батюшина. Батог действовал при армии генерала Рузского, а затем при штабе Верховного главнокомандующего. Следует заметить, что при штабе Верховного главнокомандующего был свой юридический отдел, который, однако, держался в стороне и был в оппозиции и с генералом Батогом, и с генералом Батюшиным. Генерал Батюшин не замедлил организовать комиссию для борьбы со шпионажем и спекуляцией. Эта комиссия получила название “Комиссия генерала Батюшина”. Правою рукою генерала Батюшина был полковник Резанов, помощник военного прокурора, сотрудник “Нового времени”, известный петербургским ресторанам как кутила и картежник. В состав комиссии вошли товарищ прокурора эвакуированной Варшавской судебной палаты Жижин, судебный следователь по особо важным делам Матвеев, ряд судебных следователей той же судебной палаты, прапорщики запаса Орлов, Барт, Логвинский, Матфеев и другие, целая группа осведомителей (Манасевич-Мануйлов, Черныш и др.), агентов, сотрудников добровольных, штатных и невольных, разбросанных по всем городам России. Для приобретения невольных сотрудников, намеченные лица арестовывались и выпускались на свободу лишь при условии сотрудничества с комиссией генерала Батюшина. Эта комиссия была настоящим разбойничьим вертепом, где широко применялись все разбойничьи приемы: произвол, насилие, шантаж, угрозы, вымогательство, при этом “вертеп” обладал всею полнотою власти, игнорируя все действующие законы, распоряжался имуществом и жизнью граждан по своему усмотрению или даже по усмотрению одного из своих сотрудников. В распоряжении Батюшина имелась вся полиция и жандармерия. Стоило одному из сотрудников комиссии генерала Батюшина пожелать устранить своего соперника, как немедленно к этому лицу предъявлялось обвинение в сношении с воюющей с нами державою – это обвинение фабриковалось с необычною легкостью, и обвиняемые рисковали не только имуществом, но и жизнью, на основании ст. 108 Уложения, за государственную измену. Манасевич, например, боялся, что берейтор Пец может отбить у него любовницу Лерма. Немедленно комиссия Батюшина, по просьбе Манасевича, предъявляет Пецу обвинение в сбыте лошадей в Германию, путем транспортов через Швецию. Пец немедленно подвергается аресту, а Манасевич тем временем наслаждается жизнью. В конце концов, оказывается, что весь этот вздор был сочинен тем же Манасевичем, и Пеца неохотно выпускают на свободу.

Генерал Батюшин уверил генерала Пустовойтенко, а этот, в свою очередь генерала Алексеева, в том, что все неудачи армии зависят от банков, банкиров и промышленников, и вот генералу Батюшину дается поручение “потрусить” банкиров и промышленников. Первым пострадавшим явился Д. Л. Рубинштейн. Ему было предъявлено обвинение в выдаче секрета отливки ружейных пуль, при этом у Рубинштейна дома был произведен тщательный обыск, и хотя при обыске ничего компрометирующего найдено не было, Рубинштейн был подвергнут пятимесячному тюремному заключению. Затем были арестованы два брата Животовские, вскоре выпущенные, с тем, однако, что один из них обязан был быть сотрудником этой комиссии. Был арестован также присяжный поверенный Вольфсон за его дружбу с графиней Клейнмихель, обвиняемый к тому же в сношениях с воюющей с нами державой. Наконец, были арестованы мукомолы, а вслед за ними и сахарозаводчики. На этих последних, в сущности, генерал Батюшин и сломал себе зубы, так как немного спустя, после окончания дела сахарозаводчиков, комиссия генерала Батюшина была распущена. А он сам со своими сподвижниками попал в тюрьму, и разбором дела этого почтенного учреждения занялась комиссия сенатора Бальца – это уже было в марте 1917 года, при Временном правительстве. Изо всех дел батюшинской комиссии меня больше всего интересовало дело сахарозаводчиков, как лица, близко стоявшего тогда к сахарной промышленности, а также подвергнутого аресту и четырехмесячному тюремному заключению распоряжением генерала Батюшина. Я остановлюсь поэтому более подробно на деятельности генерала Батюшина по расследованию “дел” сахарозаводчиков.

После поражений наших галицийских армий в начале 1916 года был брошен лозунг: “Все для войны”. Тогда же были образованы военно-промышленные комитеты, и вся промышленность была мобилизована для надобности войны. Сахарная промышленность была также мобилизована: в многочисленных мастерских при сахарных заводах начали изготовляться походные кухни, телеги, колеса, подковы и многие другие предметы, в коих нуждалась армия. В общем, в движении “Все для войны” сахарозаводчики приняли самое горячее участие, организуя лазареты для раненых, санитарные отряды, поезда и тому подобное. Положение сахарной промышленности в это время сильно затруднилось вследствие недостачи рабочих рук, угля и расстройства железнодорожного транспорта. Указанные выше причины, а также удорожание материалов производства сахароварения – свеклы, угля и пр. – и удорожание рабочих рук, привели к резкому повышению рыночных цен сахара, превысивших на него установленные законом предельные цены. Министр финансов вошел в Государственный совет с предложением об отмене мер регулирования в сахарной промышленности. Правительство для регулярного снабжения воюющих армий продуктами питания вынуждено было взять в свои руки их распределение. Для этого под председательством министра земледелия было образовано Особое совещание по продовольствию, в задачи коего входило установление твердых цен на все продукты и направление их по адресам своих уполномоченных, находящихся в районах губерний. Сахарная промышленность была также подвергнута контролю за установлением твердых цен на сахар. Одновременно для более правильного снабжения сахаром населения и армии. Особое совещание по продовольствию образовало в Киеве, как центре сахарной промышленности, центральное бюро Центросахар, на которое и была возложена функция распределения сахара. Центросахар был подчинен министру земледелия, а заведующим бюро был назначен И. Г. Черныш. Однако и с учреждением этого органа население по-прежнему продолжало испытывать перебои с приобретением сахара, хотя общий вес заготовленного сахара достиг цифры 108 млн пудов. Отсутствие на прилавках сахара, его высокая цена вызывали ропот и массовое неудовольствие населения. Газеты, не будучи в курсе дела, объясняли создавшееся положение алчностью и жадностью сахарозаводчиков.

Для выяснения положения в сахарной промышленности высочайшим повелением от 10 сентября 1916 года члену Государственного совета, сенатору В. Ф. Дейтриху было поручено провести полное обследование этой отрасли. В помощь сенатору Дейтриху был прикомандирован судебный следователь по особо важным делам П. Д. Александров. Сенатор Дейтрих тотчас же начал подробно знакомиться с общим положением в сахарной промышленности. Мне, как уполномоченному правления Всероссийского общества сахарозаводчиков, пришлось давать все необходимые объяснения и представить весь материал, имевшийся тогда в моем распоряжении. Во второй половине сентября 1916 года сенатор Дейтрих вместе с судебным следователем Александровым выехали в Киев, чтобы на месте ознакомиться с положением дел в этой промышленности и оказать ей содействие для получения угля, рабочей силы и железнодорожных вагонов. Словом, надо было наладить своевременную доставку сырья на заводы, так как в этом сахарная промышленность испытывала крайнюю необходимость. Я также в это время выехал в Киев.

Проснувшись однажды в один из дней конца сентября месяца, я узнал, что накануне в ночь было произведено ряд обысков и выемок в правлениях Товариществ сахарных заводов Александровского, Туль-Черкасского и Юльевских. У руководителей означенных предприятий гг. Добраго, Бабушкина, Гепнера, а также в отделениях банков Русского для внешней торговли и Международного были вскрыты сейфы. Кто произвел обыски, по чьему распоряжению, по каким причинам, выяснить было довольно трудно. Я немедленно вместе с графом А. Д. Бобринским, председателем правления Общества сахарозаводчиков и другими сахарозаводчиками – Бродским, Фишманом, Шениовским – побывали у сенатора Дейтриха, чтобы выяснить причины обысков и выемок. Сенатор Дейтрих также не был осведомлен о том, кто проделал всю эту работу и по чьему распоряжению все это проводилось. Однако несколько часов спустя судебный следователь Александров выяснил, что обыски и выемки были произведены по указанию генерала Батюшина, который накануне прибыл из Ставки в Киев, приняв меры к тому, чтобы его приезд был по возможности скрыт, для чего номер в гостинице “Континенталь”, где он остановился, по его телеграмме был записан на имя киевского полицеймейстера. Под его руководством прапорщики запаса Орлов, Барт, Логвинский производили указанные выше обыски и выемки. Впечатление было самое удручающее: с одной стороны, высочайшая власть назначает члена Государственного совета, сенатора Дейтриха для детального обследования сахарной промышленности, с другой стороны, Ставка командирует своего генерала произвести в полном смысле слова “дебош” в той же отрасли промышленности;

получался какой-то невольный конфликт, бессмысленный и ненужный между гражданской и военной властью, – скорее даже издевательство военной власти над гражданской. Трудно было допустить, чтобы, при наличии сенаторской ревизии, военные власти могли произвести обыски и выемки без достаточных к тому оснований. Положение сенатора Дейтриха становилось смешным и драматичным. Как потом выяснилось, это был просто разбойничий набег Наташинской шайки, в целях грабежа и контрибуции, предпринятый с соизволения военного командования в лице генерала Алексеева. Сенатор Дейтрих просил меня немедленно выехать в Петербург и доложить председателю Совета министров Штюрмеру и другим министрам о происшедшем.

Настроение среди деятелей сахарной промышленности стало апатичное и угнетенное. 3 октября 1916 года в конторе Всероссийского общества сахарозаводчиков и у меня в квартире был произведен обыск. Проводил его судебный следователь по особо важным делам Орлов по распоряжению начальника штаба Петроградского военного округа. Была взята вся текущая переписка по делам общества и моя личная. Конечно, никаких компрометирующих бумаг или документов ни в конторе общества, ни у меня найдено не было. Следует заметить, что Всероссийское общество сахарозаводчиков, действовавшее на основании высочайше утвержденного устава, никакими коммерческими или политическими операциями не занималось, и вся деятельность его была направлена на развитие сахарной промышленности и на представительство перед правительственными учреждениями. Управлял делами общества я. И также я не вел никаких коммерческих операций и не занимался политикой. Работал я тогда уже в сахарной промышленности свыше тридцати лет, пользовался известностью в этой области промышленности как автор многочисленных докладов, книг и брошюр, касающихся вопросов сахарной промышленности. В это время я был членом Военно-промышленного комитета и Особого совещания по продовольствию и находился в составе представительства России на Брюссельской международной сахарной конвенции.

В течение всего 1916 года, вследствие значительного ухудшения работы железнодорожного транспорта и удорожания себестоимости продукции, сахар на рынках стал появляться все реже. Ропот населения, усиленный, как я уже выше говорил, газетной шумихой о том, что виною во всем сахарозаводчики, которые якобы прячут продукцию, спекулируют ею, естественно, по очень высоким ценам. Особенно резко в то время выступала газета “Новое время”. Так как все эти выступления могли привести к еще большему возбуждению общества, я обратился к главному редактору этой газеты М. А. Суворину дать мне возможность осветить на ее страницах истинное положение дел. Согласие я такое получил. И сразу же опубликовал одну за другой редакционные статьи. Тогда же у меня появилась мысль периодически помещать там свои статьи.

Во время моих активных контактов с газетой М. А. Суворин предложил мне купить триста паев товарищества “Нового времени”, чтобы таким образом дать Всероссийскому обществу сахарозаводчиков через печать защищать свои права и интересы. Общество давно уже хотело иметь свой печатный орган, и вот случай подвернулся, и не воспользоваться им было бы большой ошибкой. Я обратился к председателю правления Русского банка Л. Ф. Давыдову, в коем имелся крупный пакет акций Александровского товарищества сахарных заводов, с просьбой открыть кредит правлению Общества сахарозаводчиков для покупки тех самых трехсот паев “Нового времени”. Давыдов мое стремление одобрил, но так как сахарное дело находилось в руках А. Ю. Добраго, он предложил мне написать тому письмо и решить все вопросы. Вот это-то письмо и нашли при обыске в Киеве батюшинские сыщики. В нем они и усмотрели мое стремление подкупить прессу. Об этом полковник Резанов без промедления и известил М. А. Суворина. Если генерал Батюшин не мог обвинить меня в подкупе прессы, то вполне мог это сделать, мотивируя свое обвинение моим “желанием” подкупить прессу.

Докладывая министру земледелия графу А. А. Бобринскому о проведенных в правлениях сахарных заводов обысках и выемках, происшедшее я пояснил следующим образом: допустим, в окрестностях Петрограда (в верстах двадцати от него) была бы поставлена двенадцатидюймовая мортира, заряженная таким же боевым снарядом; кто-то, проходя мимо, дернул за затвор, произошел бы выстрел, ядро упало бы в Исаакиевский собор и разрушило его. Произведший выстрел сказал бы: “А я и не знал, что орудие это так далеко стреляет”. То же, по моему мнению, делает и генерал Батюшин – таким путем в данное время можно только разорить промышленность, а с ней и государство. Я побывал затем у министров финансов, торговли и промышленности и внутренних дел, и никто из них не знал, кто такой генерал Батюшин и на основании каких полномочий он действовал. У председателя Совета министров Бориса Владимировича Штюрмера я был вместе с Л. Ф. Давыдовым, председателем правления Русского банка для внешней торговли. Изложив подробно дело и возможные последствия, мы просили г. Штюрмера довести до сведения Ставки. Он, конечно же, пообещал, но ничего не сделал, так как вместе со своим секретарем Манасевичем-Мануйловым, состоявшим, кстати, осведомителем батюшинской комиссии, были заинтересованы в успехе ее “работы”.

10 октября 1916 года я был приглашен полковником Резановым на допрос “в качестве свидетеля” в его квартиру на Фонтанке, 90 (камера 90). С большим трудом поднялся я по грязной лестнице, пахнувшей кошками, на третий этаж, нашел нужную дверь, на которой красовался бумажный аншлаг “Комиссия генерала Батюшина”. Открыв дверь, вошел в приемную (полутемную переднюю). Единственным предметом мебели тут был грязный топчан, служивший лежанкой для находившегося здесь же жандарма.

Пришлось несколько подождать, но в назначенный час в переднюю вышел полковник Резанов и, отрекомендовавшись, попросил меня войти в следующую комнату. Там за простым столом, заменяющим письменный, сидел генерал Батюшин. Он поднялся мне навстречу. Был он небольшого роста, с головой грушевидной формы, с неподвижным лицом. Стальной цвет его глаз был пугающе неприятен. Генерал, нервно поправляя выдвигавшуюся вперед шашку, представился и попросил меня сесть на стул против него. Рядом с генералом присел полковник Резанов, человек среднего роста, в новеньком мундире военно-судебного ведомства.

От него пахло духами, на лице светилась улыбка, делающая его человеком “приятным во всех отношениях”. Он, я это знал, тоже активно сотрудничал в “Новом времени” и частенько помещал на его страницах стишки лирического направления. Он был на “ты” с генералом Батюшииым. Мне было с самого начала неприятно пребывать в этой компании. Принеся из соседней комнаты листы чистой бумаги, полковник стал записывать мои показания.

С первых же вопросов для меня стало ясно, что это допрос “по форме”, но не по “существу”, и сущность дела, по-видимому, мало интересовала и Батюшина, и Резанова. Расспросив меня, кто я и чем занимаюсь, а равно какие задачи Общества сахарозаводчиков, генерал резко заявил: “Я приказал арестовать ваших сахарных королей”.

На мой вопрос: “Могу ли я узнать, кого именно и за какие преступления? ” – генерал ответил: “Этого сказать вам пока не могу”. Затем еще более резко, с нервным подергиванием лица и плеча, генерал спросил: “Скажите, господин Цехановский, не были ли вы недавно на завтраке у министра земледелия графа Бобринского и не говорили ли о том, что я разоряю сахарную промышленность?” Я ответил утвердительно и добавил, что в настоящее время, когда сахарная промышленность находится в критическом положении, обыски и выемки в сахарных предприятиях, равно как и аресты ответственных работников в этих предприятиях, приведут лишь к разорению сахарной промышленности. На это генерал Батюшин сухо мне ответил: “Я должен вас предупредить, господин Цехановский, что, несмотря на чин действительного статского советника, дарованный государем императором, я вынужден буду принять против вас репрессивные меры, если вы будете мешать мне заниматься делом”.

Твердо веря в силу русских законов, в правоту своих действий и не зная за собой каких-либо преступлений, я смело ответил: “Если закон предоставляет вам, генерал, право подвергнуть меня аресту без особых к тому мотивов, я буду считать своим долгом подчиниться требованию закона”. В то время я еще не знал, что для генерала Батюшина закон уже не существует, и он руководствуется только произволом, опираясь на господина Манасевича-Мануйлова и Распутина, близких к высочайшему двору при посредстве фрейлины императрицы А. Вырубовой.

На прощание генерал Батюшки мне сказал, что сахарозаводчики старались подкупить за миллион рублей Черныша, но им это не удалось. Господин Черныш был в это время отстранен от должности председателя Центросахара и заменен управляющим акцизными сборами Киевской губернии Орловым. Как потом выяснилось, Черныш состоял сотрудником батюшинской комиссии. Должен заметить, что сахарозаводчики не только не старались подкупить Черныша, но не имели в этом никакой надобности, так как найденная у них при обыске переписка не дала никаких результатов. Так окончилось мое первое и последнее показание в качестве “свидетеля” в комиссии генерала Батюшина.

Выйдя в переднюю, я встретил там господина Давыдова, имевшего довольно расстроенный вид. Он был вызван также в качестве “свидетеля” по поводу обысков, произведенных распоряжением Батюшина в Русском для внешней торговли банке. Мое самочувствие после допроса было самое отвратительное. Я не мог допустить ни на минуту того, что можно было подвергнуть кого-либо аресту без достаточных к тому оснований, а тем более ответственных работников сахарной промышленности во время Великой войны, когда каждый работник должен был быть на счету. Я не знал, кто из сахарозаводчиков должен быть арестован и за что. У меня появилось сомнение в том, что, может быть, кто-либо из сахарозаводчиков действительно занимался шпионажем. Заявив мне на допросе о том, что арестованы сахарозаводчики, генерал Батюшин почему-то солгал, но через несколько дней в Киеве действительно были арестованы сахарозаводчики – господа Бабушкин и Гепнер. Несколько дней спустя в Петербурге был арестован сахарозаводчик А. Ю. Добрый, прибывший из Киева. Я снова побывал у министров земледелия, торговли и промышленности и внутренних дел. Для всех министров Батюшин появился как Deus ex machina, и все были бессильны оказать какое-либо содействие, так как все было облечено в секрет государственной важности. Министр внутренних дел Протопопов предложил мне поехать в Ставку вместе с товарищем министра Бальцом, чтобы выяснить причины арестов сахарозаводчиков. После ареста А. Ю. Доброго мои сомнения о возможности шпионажа увеличились еще больше. 26 октября 1916 года в № 228 “Правительственного вестника” было сделано следующее официальное сообщение:

“Арестованы по распоряжению военных властей на театре военных действий киевские сахарозаводчики Израиль Бабушкин, Иоволь Гепнер и Абрам Добрый за противодействие снабжения армии сахаром, умышленное сокращение выпуска сахара на внутренний рынок империи и злонамеренный вывоз сахара за границу в ущерб снабжению воюющей армии и населения”.

Прочитав такое сообщение, для меня стало ясным, что ни о каком шпионаже не может быть и речи, так как все правительственное сообщение представляло от начала до конца сплошную ложь. Правительственное сообщение имело сильный запах, но, вчитываясь в каждое его слово, становилось жутко. Та ложь, нахальство влекли за собой тяжкие последствия для обвиняемых. Ведь это сообщение было объявлено во время войны. Как я уже указывал раньше, снабжение сахаром как населения, так и армии находилось в руках Центросахара и Особого совещания по продовольствию, то есть правительства. Распределение сахара производилось Министерством финансов, таким образом, сахарозаводчики не являлись более хозяевами своего товара.

Еще более нелепо звучало заявление о “злонамеренном вывозе сахара за границу”, ибо согласно Брюссельской международной конвенции, в которой Россия участвовала с 1908 года (соглашение это оставалось в силе и в 1916 году), вывоз сахара из России за границу был ограничен и производился только специальным распоряжением правительства и под его контролем, следовательно, могла быть речь о контрабандном вывозе сахара, если таковой был обнаружен военными властями, но этого не могло не знать Министерство финансов. Ясно, что подобное правительственное сообщение могло быть написано или злонамеренно, или круглым невеждою в вопросах действовавших по сахарной промышленности узаконениях. Становилось непонятным, почему такое серьезное правительственное сообщение было помещено без ведома министерств финансов, торговли и промышленности, учреждений вполне компетентных в этой области промышленности.

Я немедленно отправился к сенатору Дейтриху и объяснил ему всю несостоятельность опубликованного правительственного сообщения. Сенатор Дейтрих в это время уже был в курсе сахарных законоположений и, выслушав меня, печально сказал: “Да, вы правы, это ужасно… Я попробую переговорить с министрами финансов, торговли и промышленности, но надежд мало. Военные власти закусили удила, необходимо выжидать”. На другой день, это было 27 октября, министр земледелия граф А. А. Бобринский попросил меня по телефону немедленно к нему заехать. Еду к графу, который жил в своем особняке по Галерной улице. Застаю графа, нервно шагающим по своему кабинету. Граф был одет в пиджак, при ботфортах, что вошло в моду для всех, в том числе и министров, приезжающих в Ставку. От непривычки носить ботфорты, которые к тому же жали ногу, граф был в дурном расположении духа. Поздоровавшись со мною сухо, граф взял со стола пакет и, подавая мне, сказал: “Прочтите”. Он продолжил свое хождение по кабинету. На пакете была сургучная печать, с надписью на конверте: “Министру земледелия графу А. А. Бобринскому от начальника штаба Верховного главнокомандующего. В собственные руки”. Пакет срочно был доставлен графу Бобринскому фельдъегерем. Из пакета, разрезанного уже графом, вынимаю лист бумаги, формата большого почтового письма, сложенного вчетверо. Письмо было написано на пишущей машинке, на бланке начальника штаба Верховного главнокомандующего и подписано генералом Алексеевым. Я молча прочел письмо. Трудно было себе представить более грубое, глупое и бестактное письмо, и оно было написано министру земледелия. Содержание письма было приблизительно следующее: распоряжением моим были арестованы сахарозаводчики такие-то, и вся мотивировка о причинах ареста была та же, что и в опубликованном правительственном сообщении. Затем говорилось об алчности и жадности сахарозаводчиков, об эксплуатации ими русского народа. Наконец, генерал Алексеев требовал увольнения председателя Центро-сахара Орлова, назначенного Бобринским, и о замене его Чернышом, агентом генерала Батюшина, уволенного министром земледелия.

По справке министра внутренних дел, отосланной генералу Алексееву, при ответном письме графа Бобринского указывалось, что И. Г. Черыш состоял в партии социал-революционеров и принимал деятельное участие в революционном движении 1905 года. Было очевидно, что автор правительственного сообщения и письма генерала Алексеева к графу Бобринскому было одно и то же лицо – это был генерал Батюшин и его сподвижники. Письмо было подписано генералом Алексеевым, при этом им лично были подчеркнуты пикантные слова письма: “алчность”, “жадность”, “эксплуатация” и другие, как бы желая унизить и оскорбить графа Бобринского как сахарозаводчика. Прочитав письмо, мне стало жутко и за себя, и за те миллионы людей, которыми распоряжался генерал Алексеев. Было очевидно, что Алексеев подписал письмо, не понимая ни смысла его, ни значения. Если для безответственного генерала Батюшина можно было найти какое-либо оправдание в представлении им ложного и глупого доклада генералу Алексееву, то для последнего не может быть оправдания в подписании подобного письма. С моей точки зрения, получив доклад Батюшина о сахарозаводчиках, Алексеев должен был вызвать министров финансов, торговли и промышленности и выслушать их заключение. Прав Батюшин – арестовать сахарозаводчиков, не прав Батюшин – предать его суду, но никоим образом генерал Алексеев не мог вторгаться в сферу деятельности гражданского управления. Прочитав письмо генерала Алексеева, мне стало ясно, что выхода нет, что я буду арестован, так как нахожусь во власти “разбойничьего вертепа”, где закон и право отсутствуют. Такое положение ничего хорошего сулить не могло, и результат его был очевиден. Увидя, что я окончил чтение письма, граф обратился ко мне и сказал следующее: “Михаил Юрьевич, я очень прошу вас спроектировать ответ на это письмо, но так, чтобы я с “трестом” мог покинуть пост министра земледелия”. Граф сдержал свое слово и через месяц подал прошение об отставке.

Возвратясь к себе в контору, я начал готовить проект ответа на письмо генерала Алексеева. Я имел обыкновение диктовать на пишущую машинку. Моя контора, помещавшаяся по Конногвардейскому бульвару, 15, состояла из анфилады комнат, причем машинистки находились в последней комнате, так что, находясь в ней, можно было видеть все комнаты, в том числе и приемную, которая была первой при входе. Я только что начал диктовать, когда услышал звонок в передней и увидел в ней жандармов. Я сразу понял, в чем дело. Подавая письмо Алексеева машинистке, я сказал: “Письмо спрячьте за корсет, а написанное на машинке немедленно уничтожьте”. Затем я направился навстречу офицеру, находящемуся в приемной. Одет он был в военную форму, при шпорах. Это был судебный следователь, прикомандированный к комиссии генерала Батюшина.

– Имею честь видеть господина Цехановского? – спросил он строго.

– Да, это я.

– Я имею ордер начальника штаба Петроградского военного округа вас арестовать.

– Не будете ли вы любезны предъявить мне этот ордер, – попросил я офицера. Прочитав ордер, в котором говорилось о моем аресте без объяснения причин этого ареста, и возвращая его судебному следователю, я сказал: – Что же, я в вашем распоряжении.

– Я предварительно должен произвести обыск у вас в конторе и квартире, – ответил следователь. Начался обыск. Сначала была контора, а затем квартира. Она была смежной с конторой. В это время вошел граф Бобринский. Следователь не помешал мне переговорить с графом. Я объяснил ему причину появления жандармов.

В моих разговорах после ареста сахарозаводчиков и с графом Бобринским, и с сенатором Дейтрихом проводилась мысль, что необходимо ходатайствовать о передаче нашего дела прокурорскому надзору. С одной стороны, у меня уже были практически полные данные о комиссии генерала Батюшина как о разбойничьем вертепе, с другой стороны, только прокурорский надзор мог разобраться в наших сложных сахарных делах. Поэтому я просил графа Бобринского поехать в Ставку и просить генерала Алексеева передать дело о сахарозаводчиках и обо мне прокурорскому надзору. А так как центр сахарной промышленности находится в Киеве, я просил графа указать на передачу дел прокурору Киевской судебной палаты.

27 октября 1916 года я был арестован и находился в доме предварительного заключения в Петрограде на Шпалерной, при этом, как я потом узнал, генерал Батюшин сообщил начальнику тюрьмы о том, что я являюсь важным государственным преступником и что в отношении меня должны были быть приняты особые меры строгости. Итак, я пробыл в тюрьме до 10 февраля 1917 года.

Мне хотелось бы сказать несколько слов о порядках в тюрьмах при царском режиме.

Обыск в моей квартире и конторе окончился около семи часов вечера, и на собственном автомобиле, в сопровождении уже городового, я приехал в полицейское управление местного района, откуда, по выполнении каких-то формальностей, на том же автомобиле я был доставлен на Шпалерную, 10, где и находился до предварительного заключения. Шофером у меня был матрос Николай – один из немногих спасенных при гибели броненосца «Петропавловск», человек весьма нервный, из крайних левых. Я часто любил болтать с ним и слушать его критику действий правительства. Подъехав к дому предварительного заключения, Николай бросился целовать мне руки, желая тем самым выразить протест против моего ареста.

В канцелярии дома предварительного заключения, куда был доставлен, я сообщил свой формулярный список: год и место рождения, вероисповедание и прочее. Там же мне пришлось оставить часы, деньги и оружие. С небольшим чемоданчиком, в котором имелось все самое необходимое для туалета, я направился в сопровождении конвойного на четвертый этаж, где находилась предназначенная для меня камера. Начальник отделения, который принял меня как “арестанта”, ввел в камеру. Он предложил мне раздеться догола, после чего начал тщательно осматривать весь мой костюм и белье, а затем и меня самого. Делал он это в целях найти что-либо зашитое или спрятанное. Потом я оделся и остался один. Камера была холодная, вследствие испортившегося парового отопления, и сырая, с небольшим окном наверху. Размеры ее – семь шагов в длину и три с половиной в ширину. В камере имелась подвесная кровать, откидные стул и столик и уборная. Электрический свет подавался из коридора, и в дверях камеры имелось небольшое окошечко “глазок” для наблюдения за арестованным и окошко для подачи пищи. Свет подавался с шести до восьми утра, когда начиналась жизнь арестантов. В коридорах начинался шум, раздавался крик: “Чай, кипяток”, и в открывавшиеся дверные окошки камер арестованные подавали чайники для кипятка. Вслед за этим раздавался новый крик: “Гулять приготовиться”, и арестованные гуськом по очереди выпускались во двор на прогулку на 15–20 минут. Для прогулок во дворе был отгорожен круг, разделенный деревянными перегородками на секторы, десять шагов в длину, где арестованные и могли прогуливаться, не имея права ни сообщаться, ни разговаривать со своими соседями. Арестованные находились под наблюдением отделенного начальника и дневальных служителей, причем последние несли дежурства по очереди шесть и двенадцать часов.

При доме предварительного заключения имелась библиотека и лавка. Каталог библиотеки заключал в себе большой выбор русских классиков, кроме того, разрешаюсь получать из дому как книги, так равно вещи и съестные припасы. В лавке можно было купить всякую мелочь, как нитки, иголки, папиросы и прочее. Арестованные кормились на казенный счет, но там же при кухне, за определенную плату, можно было получать улучшенное довольствие, вплоть до рябчика и куропатки. В определенные дни можно было помыться в душе и даже в ванной; имелись доктор и церковь, которую можно было посещать также по очереди во время праздников и накануне их. Причем для таких “важных политических преступников”, как я, в церкви также имелись одиночные камеры, в которые вводились арестованные.

Оставшись один в камере, в день моего заключения я был настолько морально разбит и подавлен, что почти в течение трех суток оставался на койке без пищи и движения. Крики “чай”, “кипяток”, “гулять приготовиться” меня совсем не волновали.

Но человек живуч и быстро ко всему приспособляется. Чувствуя свою правоту, во мне закипела злоба и желание мести. Я знал, что мои друзья не дремлют. Я стал прогуливаться по камере, есть и пить, обдумывать все происшедшее. Через какое-то время я услышал стук в стенку то справа, то слева моей камеры. Стук ясно имел свою планомерность. Я долго не мог сообразить, наконец, понял: “Кто вы?”, “За что сидите?”, “Доброе утро!” и так далее. Я стал отвечать. Во время уборки камеры утром, когда дверь камеры открывалась дневальным, я попытался войти в связь с ним.

Дневальный согласился за определенную мзду доставить мое письмо родным, принести от них ответ и газетку. Таким образом, установив связь с внешним миром, я был в курсе того, что там делается, что предпринимается, и со своей стороны мог давать советы и указания. С этого момента жизнь моя в заключении сделалась легче, и я уже более спокойно ожидал развязки моей грустной истории.

У генерала Батюшина был широкий план разрешить дело господ Доброго, Бабушкина и Гепнера военно-полевым судом, подвергнув их за предательство смертной казне через повешение. А затем арестовать других сахарозаводчиков, таких как граф Бобринский, Бродский, Фишман и

Щепиовский, однако этому плану осуществиться уже было не дано. Защитниками по делу сахарозаводчиков выступили присяжные поверенные округа Петроградской судебной палаты Грузенберг и Тарховский и Киевской – Фиалковский. Присяжный поверенный Тарховский несколько раз бывал в Ставке и в беседе с генералом Пустовойтенко сослался на компетенцию Министерства внутренних дел, на что генерал сказал: “За все ваше Министерство внутренних дел я не дал бы и трех копеек!” – таково было отношение военного командования во время войны к гражданскому управлению страной. До каких размеров доходило это пренебрежение военных, свидетельствует тот факт, что даже такой генерал, как Батюшин, не считал нужным являться по вызовам министров финансов, юстиции и внутренних дел. Генерал Батюшин пользовался приемами сыщика и провокатора. Когда вскоре после моего ареста граф Андрей Бобринский обратился к Батюшину с просьбой указать причины моего ареста и освободить меня, последний сказал: “Отчего, граф, вы так беспокоитесь – пусть Цехановский посидит, успокоится. Если бы вы знали, что он писал о вашем брате (бывшем министре земледелия), вы бы никогда о нем не хлопотали”. И когда граф спросил: “Что же он писал?”, Батюшин ответил, что этого он сейчас по понятным соображениям сказать не может. Это была наглая провокационная ложь, так как я никому о графе Алексее Бобринском ничего не писал. Этим путем Батюшин думал отбить у графа Бобринского охоту дальнейших обо мне выступлений. Тем не менее граф Андрей Бобринский поехал в Ставку, был у генерала Алексеева и просил его о передаче дел о сахарозаводчиках прокурорскому надзору, указав на Киевскую судебную палату, как находящуюся в центре сахарной промышленности и знающей суть вопроса.

Надо сказать, граф Бобринский был сухо принят генералом Алексеевым, перед которым лежал доклад по делу сахарозаводчиков, представленный генералом Батюшиным.

Впоследствии мне удалось ознакомиться с этим докладом. Трудно себе представить более бездарный, невежественный и провокационный доклад. А ведь, казалось бы, генералу Алексееву просто было представить этот доклад Министерству финансов, где были люди компетентные и знающие сахарную промышленность, и просить заключения по этому докладу. Генерал Алексеев сам не мог быть компетентным в этой области промышленности – еще менее он имел право полагаться на генерала Батюшина и окружавших его прапорщиков запаса. Вмешательство же военных властей в сферу деятельности гражданского управления расшатывало тыл, и без того непрочный, и разрушало весь государственный организм. Это должен был понимать генерал Алексеев. Ему ничего более не оставалось, как исполнить просьбу графа Андрея Бобринского и передать дела о сахарозаводчиках прокурорскому надзору. 2 декабря 1916 года оно и было передано по назначению. Им теперь занимался прокурор Киевской судебной палаты господин М. С. Крюков и следователь по особо важным делам Новоселецкий. М. С. Крюков, убежденный монархист, молодой, энергичный, стоявший на страже закона и не питавший симпатий к евреям, с нетерпением ожидал доклада судебного следователя по этому делу, успевшему прогреметь тогда на всю Россию. Судебный следователь Новоселецкий, человек молодой, с твердой волей и сильным характером, проводивший следствие всегда с большим умением, в представленном Батюшиным докладе и материалах увидел полную беллетристику и жалкий лепет с потугами на обвинение. На вопрос нетерпеливого киевского прокурора: “Что же там с делом о сахарозаводчиках?” – ответил: “Я бегло прочитал весь материал, и мне кажется, что дела нет”. Прокурор Крюков просил ему доставить материалы, желая ознакомиться лично. Ознакомившись, он не только не нашел никакого дела, но почувствовал дурной запах батюшинской комиссии.

В это время члены этой комиссии и ее осведомители Владимир Орлов, Барт, Логвинский, Манасевич-Мануйлов и другие энергично практиковали шантаж и вымогательство. О многих выступлениях этих господ уже было известно. Прокурор Крюков испросил разрешения прибыть в Ставку и 23 декабря 1916 года приехал в Могилев, где была в это время Ставка. Генерал Алексеев был в отпуске, и его обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего исполнял генерал Гурко. В то время члены батюшинской комиссии развели максимум своей энергии. Шантаж и вымогательство достигли своего апогея. Следует заметить, что комиссия арестовывала исключительно богатых людей, причем мотивами арестов были главным образом обвинения в сношении с воюющими с нами державами, то есть, проще говоря, обвинение в государственной измене. Орлов и Логвинский требовали от родных арестованных сахарозаводчиков крупных сумм за их освобождение. Только из-за боязни провокаций родные сахарозаводчиков воздерживались от уплаты требуемых сумм.

Манасевич-Мануйлов повел атаку против банков. Находясь в близких отношениях с Распутиным и Штюрмером, он считал себя совершенно неуязвимым и застрахованным от каких-либо для себя неприятностей и посему действовал нагло и решительно. Он потребовал от председателя Соединенного банка графа В. С. Татищева платы ему 50 000 рублей за фиктивные одолжения, угрожая в случае отказа неприятными для графа Татищева последствиями. Желая себя обезопасить от возможной провокации, Татищев, приглашая к себе Манасевича-Мануйлова для вручения ему просимой суммы, принял некоторые меры предосторожности. В соседней комнате, где должна была проходить беседа, были посажены два свидетеля и стенографистка, записывавшая в точности весь разговор. Кроме того, были переписаны номера и серии кредитных билетов, которые должны были быть вручены Манасевичу-Мануйлову. Выходя от графа Татищева, помощник Штюрмера был арестован. При обыске у него были найдены кредитные билеты с записанными номерами. Шантаж и вымогательство были не только налицо, но и доказаны. По делу Манасевича-Мануйлова в воспоминаниях прокурора Петроградской судебной палаты С. З. Заводского (“Архив русской революции”, том VIII) имеется следующая интересная фраза:

“…Шантаж, послуживший поводом к возбуждению следствия, былуже почти совсем закончен, но рисовались очертания других шантажей, мало того, появилась улика, которая указывала, что Манасевичем-Мануйловым было много натворено такого, перед чем бледнел этот жалкий шантаж”.

Какая великая была протекция у Манасевича-Мануйлова, указывает тот факт, что, когда дело его о шантаже было назначено к слушанию (16 декабря 1916 года) в Петроградском окружном суде, на имя министра юстиции Макарова накануне суда (15 декабря 1916 года) была получена следующая высочайшая телеграмма:

“…Повелеваю прекратить дело Манасевича-Мануйлова, не доводя до суда.

Николай”.

Чтобы понять причину посылки этой телеграммы государем императором, следует обратиться к опубликованной переписке императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II. Я приведу выдержку из одного письма императрицы от 10 декабря 1916 года из Царского Села: “…На бумаге Мануйлова прошу тебя написать „прекратить дело“ и сослать ее министру юстиции. Батюшин, который имел все это дело, теперь сам пришел к Анне (Вырубова, фрейлина императрицы), чтобы просить, чтобы дело было прекращено, так как он, в конце концов, понял, что эта грязная история, задуманная другими, чтобы повредить нашему другу Питириму и др., – это все по вине толстого Хвостова. Генерал Алексеев узнал об этом позже через Батюшина. Иначе через несколько дней начнется следствие, и могут быть очень неприятные разговоры – опять все сначала, и вновь поднимут этот ужасный прошлогодний скандал. Ну, так, пожалуйста, сразу, без задержек, пошли бумагу о Мануйлове Макарову, иначе будет слишком поздно”.

Это письмо императрицы указывает ясно на ту тесную связь, которая существовала между генералом Батюшиным, Манасевичем-Мануйловым, Распутиным и Вырубовой. При этих условиях Батюшин мог игнорировать любого министра, что он и делал, так как фактически он располагал “высочайшими повелениями”. Насколько императрица относилась доброжелательно к просьбам своих друзей – Вырубовой и Распутина, показывает выдержка из ее письма от 15 декабря 1916 года из Царского Села к императору Николаю II:

“…Я так тебя благодарю (и Аня тоже) за Мануйлова, представь себе, милый, Малама в пять часов вчера сказал, что от тебя нет бумаги (курьер приехал утром), так что мне пришлось телеграфировать. Собрались поднять целую историю, примешав к ней целый ряд имен просто из гнусных соображений. И очень многие предполагали быть на суде. Еще раз спасибо, мой дорогой”.

Эта переписка указывает на те приемы и ходы, какими генерал Батюшин пользовался для достижения своих целей…

Вскоре вслед за этим был уволен министр юстиции Макаров, как об этом и заявлял Манасевич-Мануйлов при его аресте. Тем не менее в феврале 1917 года, когда Распутин был уже убит, при министре юстиции Добровольском, государь взял обратно свое повеление о прекращении дела Манасевича-Мануйлова. Петроградский окружной суд под председательством Рейнбота рассмотрел дело о шантаже, возбужденное против Манасевича-Мануйлова, и присяжные заседатели вынесли ему обвинительный вердикт с отдачей его в арестантские роты с лишением прав состояния. Это было уже накануне революции. Интересен тот факт, что Манасевич-Мануйлов состоял, как мы уже выше говорили, секретарем председателя Совета министров Штюрмера, являлся в то же время сотрудником “Нового времени”, Охранного отделения, осведомителем комиссии генерала Батюшина, а также членом революционных организаций. Благодаря этому последнему обстоятельству Манасевич-Мануйлов, а затем также и генерал Батюшин, когда также был арестован, имели горячего защитника в лице В. Л. Бурцева.

Дело Манасевича-Мануйлова было первым большим ударом для генерала Батюшина и его комиссии, так как один из главных ее участников был изъят из обращения. В это же время выбыл из строя и Распутин. Генерал Батюшин, вызванный в суд в качестве свидетеля и призываемый к порядку председательствующим Рейнботом, во время слушания дела также почувствовал, что почва под его ногами уже шатается. В это время и дело сахарозаводчиков не сулило для генерала Батюшина ничего хорошего. Прапорщик Орлов, член батюшинской комиссии, находившийся в это время в Киеве, зорко следил за ходом дела сахарозаводчиков. Увидя, что следователь Новоселецкий и прокурор Крюков не находят состава преступления в деле сахарозаводчиков, он в частной беседе со следователем Новоселецким сообщил ему, что по “инициативе военного командования” предстоит издание закона, согласно которому из имущества, конфискованного у лиц, осужденных за государственную измену, четвертая часть будет поступать в пользу открывателей. Этим путем прапорщик Орлов думал заинтересовать следственную власть в деле сахарозаводчиков. Этот разговор Новоселецкий довел до сведения прокурора Крюкова, и впечатление получилось обратное тому, на что рассчитывал Орлов. Орлову тогда пришлось привлечь к этому делу военное командование. В сих видах прапорщик Орлов телеграфирует генералу Батюшину приблизительно следующее: “Чтобы отрезвить прокурора, необходима твоя густая редакция на заключение Генерального штаба” – и одновременно сообщает ему о необходимости привлечь к делу сахарозаводчиков Генеральный штаб. Генерал Батюшин отправляется в Ставку и подает начальнику Генштаба заявление приблизительно следующего содержания: “Прошу Генеральный штаб сообщить мне о причинах поражения наших галицийских армий, и не было ли это поражение следствием спекуляции сахарозаводчиков”.

На этот запрос последовал утвердительный ответ от имени Генерального штаба за подписью генерала Лукомского. Этот ответ генерал Батюшин поспешил отправить прокурору Крюкову.

“Густая” батюшинская редакция в этом ответе генерала Лукомского, о котором просил прапорщик Орлов, была наведена добросовестно. Подписывал ли эту бумагу генерал Лукомский, не читая, или не понимал того, что он подписывал, остается тайной “военного командования”. Однако и это заявление, подписанное генералом Лукомским, не убедило прокурора Крюкова в виновности сахарозаводчиков, и он заявил и в Ставке, и министру юстиции о том, что не видит состава преступления в деле сахарозаводчиков и не находит возможным держать под стражей невинных. Крюков настаивал на назначении следствия над комиссией генерала Батюшина. Следует отдать должное прокурору Крюкову, ставшему на защиту поруганного закона и права, не устрашившегося военного командования. Линия поведения его была вполне определенной. Прикомандированный к комиссии генерала Батюшина товарищ прокурора Варшавской судебной палаты Жижин действовал иначе: говорят, это был родственник генерала Батюшина, и если бы дело о сахарозаводчиках удалось бы передать Жижину, как он всеми силами хотел, то все бы пошло бы по задуманному и приняло бы, вероятно, другой оборот.

Положение Батюшина в связи с занятой позицией прокурором Крюковым становилось критическим. Тогда изобретательный прапорщик Орлов придумал новую комбинацию; он отправился на Кавказ, где нашел какого-то армянина, также прапорщика запаса, которого убедил подать ему заявление о том, что он слышал, что сахарозаводчики вывозят сахар из Персии через Турцию в Германию. Этим путем прапорщик Орлов думал помочь генералу Батюшину перетащить дело о сахарозаводчиках на Кавказ, по месту преступления. Ему казалось, что здесь будет легче решить дело по ст. 108 о государственном преступлении. Но и этот маневр прапорщика Орлова и генерала Батюшина успеха не имел. И тогда судебный следователь Новоселецкий сделал постановление об освобождении арестованных сахарозаводчиков. Таким образом, как ни старался Батюшин и его сотрудники разрешить дело военно-полевым судом за государственную измену и воспользоваться их имуществом, ему это не удалось.

10 февраля 1917 года я был выпущен из дома предварительного заключения. Одновременно был выпущен и Добрый. Остальные сахарозаводчики, господа Бабушкин и Гепнер, были освобождены в Киеве лишь 22 февраля 1917 года. Одновременно с освобождением военное командование сделало постановление о высылке меня и остальных сахарозаводчиков из пределов Европейской России как лиц вредных.

На следующий день после освобождения (11 февраля) я был приглашен в сыскное отделение для получения проходного свидетельства на выезд в “не столь отдаленные места”. Для выдачи проходного свидетельства чиновник сыскного отделения, смотря на меня, диктовал машинистке: “…Глаза серые, волосы седые, нос прямой, особых примет нет”.

– Вы художник, – сказал я чиновнику, – и, по-видимому, привыкли писать портреты прямо с натуры.

12 февраля я был у Н. П. Саблина, контр-адмирала свиты Его Величества, лица близкого к царской семье, и рассказал ему подробно историю дела сахарозаводчиков. Н. П. Саблин, возмущенный моим рассказом, на другой день должен был быть на завтраке в Царском Селе у их величеств и любезно предложил мне представить мое письмо лично государю императору. Я составил письмо с кратким описанием моей тридцатилетней деятельности в сахарной промышленности и ходатайствовал пред его величеством о полном прекращении дела о сахарозаводчиках.

13 февраля Саблин передал мое письмо государю императору, который, прочитав его внимательно и выслушав объяснения Саблина, отдал распоряжение вызвать для доклада по этому вопросу министров юстиции Н. А. Добровольского и внутренних дел А. Д. Протопопова. Они сделали доклад по делу о сахарозаводчиках. На докладе Протопопова его величество выразил желание лично выслушать меня об этой истории, имея в виду то обстоятельство, что дело это представляло громадный интерес в российском обществе.

20 февраля 1917 года в присутствии Протопопова я представил лично государю императору подробный доклад в царскосельском дворце. Государь интересовался многими деталями этого дела, после чего на представленном ему по этому поводу рапорте министра внутренних дел написал резолюцию: “Дело о сахарозаводчиках прекратить, водворив их на места их жительства, усердною работою на пользу родине пусть искупят свою вину, если таковая за ними и была”.

О состоявшейся резолюции А. Д. Протопопов уведомил меня письмом от 23 февраля 1917 года за номером 61781. Фотокопия письма при сем прилагалась. Это было, вероятно, последнее письмо министра внутренних дел, подписанное им накануне революции. В день получения этого письма я встретил у подъезда “Европейской” гостиницы бывшего министра финансов П. А. Барка, и тот мне сказал, что на его докладе по делу о сахарозаводчиках его величеству угодно было сказать: “Я убедился, наконец, что генерал Батюшин действительно мерзавец”.

В это время закончился процесс Манасевича-Мануйлова, и физиономия комиссии Батюшина, в которой тот принимал деятельное участие, определилась окончательно.

Присяжный поверенный Н. П. Корабчевский, работавший на этом процессе, дал такую характеристику Батюшину:

“…Комиссия генерала Батюшина, созданная по просьбе генерала Алексеева, хорошего военного стратега, но весьма незавидного политика и плохого знатока людей, призванная бороться с хищниками тыла, сама быстро превратилась в алчного хищника, арестовывая направо и налево богатых людей с исключительной целью наглого вымогательства. Я совершенно в этом убедился, участвуя в предреволюционном уголовном процессе Манасевича-Мануйлова в качестве поверенного гражданского истца графа Татищева”.

Я привел мнения о генерале Батюшине и его комиссии прокуроров палат Заводского, Крюкова и известного присяжного поверенного Корабчевского – в руках этих лиц были дела батюшинской комиссии, и компетентность их суждений по этому поводу не подлежит ни малейшему сомнению.

Вслед за сим в конце февраля 1917 года произошла революция, и Батюшин со своими сподвижниками Резановым, Логвинским и другими были арестованы по распоряжению Временного правительства и посажены в дом предварительного заключения, куда с такою легкостью Батюшин сажал или тех, которые ему мешали, или тех, имуществом коих он интересовался.

Единственным горячим защитником генерала Батюшина в это время явился В. Л. Бурцев. Причину этого следует искать в близости его к Манасевичу-Мануйлову, а этого последнего к генералу Батюшину и его комиссии. В. Л. Бурцев, будучи большим идеалистом, не видел всех отрицательных сторон своего ценного агента Манасевича-Мануйлова, имевшего возможности доставать В. Л. Бурцеву самые секретные сведения из недр российского правительства. Поэтому и защищал с жаром перед комиссией сенатора Бальца как Манасевича-Мануйлова, так и его друга Батюшина. Это был хороший жест благодарности со стороны В. Л. Бурцева, но все же трудно ему было обелить их.

Для более яркой характеристики генерала Батюшина мне остается сказать еще несколько слов о его деятельности за период времени 1913–1923 годов. В мае 1918 года я был в Москве. Большевики организовали Красную армию. Для приема в нее господ генералов и офицеров были образованы военные комиссии, в которые и должны были обращаться желающие получить место. В подаваемых заявлениях господа генералы и офицеры указывали свой формулярный список и просили определенного назначения. Список лиц, подавших такие заявления, опубликовывался в “Московских советских известиях”. В номере от 21 мая 1918 года этой газеты был опубликован такой список, и среди просителей я прочел имя генерал-майора Николая Степановича Батюшина. Но назначения он не успел получить, так как ему представилась возможность бежать на Юг, где он снова стал заведовать контрразведкой в Добровольческой армии под именем генерала Петрова. Армией этой сначала руководил генерал Алексеев, а затем генерал Деникин. Сотрудниками генерала Батюшина-Петрова были те же Резанов, Орлов, Логвинский и другие. Деятельность этой компании была также направлена к грабежу и вымогательству, к этому особенно благоприятствовал общий развал.

После ликвидации Добровольческих армий Деникина – Врангеля генерал Батюшин бежал в Сербию. Сначала пристроился при монархических организациях и принимал участие во всех монархических съездах, начиная от Рейхенгаля и кончая Карловацким заграничным собором включительно, избираемый, очевидно, по недоразумению на различные должности. В мае 1922 года, узнав о деятельности генерала Батюшина в Сербии, я, желая раскрыть глаза его избирателям, писал о прошлой деятельности этого генерала представителям беженских организаций в Белграде господам Скаржинскому и Палеологу. Письмо это было напечатано 4 мая в газете “Русское дело”, издаваемой в Белграде. В ответ на это письмо “Новое время”, также издаваемое в Белграде, 13 июня 1922 года поместило письмо генерала Н. С. Батюшина. В нем он с обычной для него наглостью старался оправдаться и обелить себя, ссылаясь главным образом на защиту В. Л. Бурцева. Мне казалось, убежденному монархисту, каким рисовал себя генерал Батюшин, не совсем удобно прикрываться защитой социал-революционера. Но это дело вкуса – для генерала Батюшина все простительно. Когда я послал в “Новое время” ответ генералу Батюшину, почтенный редактор “Нового времени” М. А. Суворин не нашел возможности напечатать мой ответ. Это было к лучшему, так как это дало мне повод свой ответ на его письмо напечатать отдельной брошюрой в количестве 500 экземпляров и разослать его всем, могущим интересоваться генералом Батюшиным и его деятельностью, чисто анархического характера, до революции. В напечатанном в “Новом времени” письме Батюшина интересен его конец, я его приведу полностью:

“…Вот и весь мой ответ господину Цехановскому, видному представителю в Петрограде сахарного синдиката, который он почему-то называет крупнейшей общественной организацией. Последняя же, по-видимому, поставила себе целью извлечение во время войны не только лихвенных барышей, пользуясь тяжелым положением русского народа, но и вывоз нашего сахара через Турцию в Германию, фактическими руководителями которого были: Абрам Добрый, Израиль Бабушкин, Иовель Гепнер и другие злостные спекулянты”.

Очевидно, горбатого исправляет только могила, как говорит русская пословица. Генерал Батюшин, покинув родину и состоя беженцем почти пять лет, имел достаточно времени подумать о том, что им было сделано для России, – сколько деморализации и разрушений сделал он и его комиссия для России. Однако в его письме, напечатанном в “Новом времени” в 1922 году, та же ложь, то же невежество, та же провокация, какие им были сделаны в правительственном сообщении в октябре 1916 года. Сообщенные тифлисским армянином сведения о вывозе русского сахара через Турцию в Германию глубоко запали в генеральскую голову. На лжи и невежестве господин Батюшин далеко не уедет.

В истории разрушения государственного строя России имя генерала Батюшина должно занимать одно из первых мест. Разрушать всегда было гораздо легче, чем созидать. Вспоминая этот эпизод, который мне кажется теперь таким далеким, я должен заметить, что по должности уполномоченного правления Общества сахарозаводчиков я не был обязан вмешиваться в личные дела сахарозаводчиков, но я с гордостью думаю, что своим вмешательством в это дело я спас от веревки господ Доброго, Бабушкина и Гепнера. По выходе из тюрьмы двое из них прислали мне горячие благодарственные телеграммы. На этом дело и кончилось, а третий почему-то на меня обиделся. Наверное, на то, что я спас его от веревки.

М. Цехановский.

Министр внутренних дел.

Его превосходительству Цехановскому М. Ю.

Милостивый государь, Михаил Юрьевич.

Вследствие письма от 21 сего февраля имею честь уведомить ваше превосходительство, что я счел приятным для себя долгом оказать содействие к справедливому разрешению Вашего дела, совместно с коим мною всеподданнейше была доложена переписка и о Добром, Бабушкине и других киевских сахарозаводчиках, причем ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ благоугодно было положить следующую резолюцию: “ДЕЛО О САХАРОЗАВОДЧИКАХ ПРЕКРАТИТЬ. ВОДВОРИТЬ ИХ НА ИХ МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА, ГДЕ УСЕРДНОЮ РАБОТОЮ НА ПОЛЬЗУ РОДИНЫ ПУСТЬ ИСКУПЯТ СВОЮ ВИНУ, ЕСЛИ ТАКОВАЯ ЗА НИМИ И БЫЛА”.

Позвольте выразить полную уверенность, что ЦАРСКОЕ внимание к представителям торговли и промышленности даст им силу в их производительной работе в тяжелую годину войны. Примите уверение в совершенном моем почтении и преданности.

А. Протопопов.

23 февраля 1917 г.

№ 61781»

Борис Абрамович Каменка (Каминка) (1855–1942). Купец 1-й гильдии, коммерции советник (с 1901). Масон. Банкир-миллионер. Управляющий Ростовским отделением (1882–1894), член правления и директор (1894–1910), председатель правления (1910–1917) Азовско-Донского банка, который при нем превратился в четвертый по величине коммерческий банк страны (с основным капиталом 50 млн руб. и балансом в полмиллиарда). Член совета парижского Банка северных стран (с 1912), член совета съездов представителей промышленности и торговли, член хозяйственного правления Петербургской синагоги и правления Еврейского колонизационного общества. Состоял гласным Ростовской городской думы, старшиной биржевого комитета, директором Ростовского отделения Императорского музыкального общества. Председатель правлений: общества Соединенных цементных заводов, Русского общества вывозной торговли. Член правлений: общества Токмакской железной дороги, Общества костеобжигательных заводов, страхового общества «Россия», Русского общества «Сименс-Шуккерт», Таганрогского металлургического общества, общества цементных заводов «Цепь»58.

Искал «дружбы» с Распутиным и Ко. Накануне и в период Первой мировой войны активный участник биржевой «кулисы».

Финансовый советник главы Временного правительства князя Г. Е. Львова.

После Октябрьского переворота эмигрировал во Францию.

В февральском номере 1919 г. «Русского приложения» к парижской газете «Agence Economique et Financiere» Каменка опубликовал статью, в которой утверждал, что внешние долговые обязательства России по сравнению с теми, что взяли на себя Франция и Германия (в последнем случае речь идет о внутреннем долге), менее тяжелы. В то же время он подчеркивал, что активность русских банков на территории, занятой Белой армией, возросла. Каменка также обращал внимание на то, что большевики на подконтрольной им территории действуют в согласии с руководством частных банков, а декретам об аннулировании ценных бумаг никто не придает значения.

Как вспоминала М. Ф. Кшесинская, находившаяся с Каменкой в близких отношениях и бывшая его соседка по имению в Стрельне, он был большим оптимистом – надеялся на скорое возвращение в Россию и говорил балерине, что сданные ею на хранение в его [Азовско-Донской] банк ценности «так хорошо запрятаны, что их никогда не найдут». Он даже выражал надежду, что их скоро ей вернут^59.

Б. А. Каменка скончался в 1942 г. в оккупированном немцами Париже почти в 90-летнем возрасте.

Абрам Львович (Лейбович) Животовский. «Большевицкий банкир». Купец 1-й гильдии, миллионер; масон. Дядя

Л. Д. Троцкого (Бронштейна) – брат матери Л. Д. Троцкого, Анны Львовны Животовской, и Л. Б. Каменева. Примечательно, что в своей автобиографии, опубликованной в 1930 г., Троцкий ни разу не упомянул фамилии Животовских.

Животовский – известный биржевой спекулянт. В 1915 г. создал Петроградское торгово-транспортное акционерное общество. Член синдиката, в который входили: Н. Денисов – «Сибирский банк» (в 1909–1914 гг. имел тесные связи с «Deutsche Bank»); Б. А. Каменка – «Азовско-Донской банк»; А. А. Давидов – «Банк внешней торговли» (между прочим, в этом банке в начале 1890-х гг. стажировался Пауль Варбург – наследник германской финансовой империи Варбургов)60; Д. Л. Рубинштейн – «Русско-Французский банк», плюс его деловые конфиденты – крупные акционеры Сибирского банка И. П. Манус и М. А. Соловейчик.

И. П. Манус и М. А Соловейчик – участники коллективного сговора, вызвавшего громкий скандал из-за срывом плана российского правительства слить в 1912 г. Русско-китайский, Сибирский и Частный коммерческий банки. Кроме того, Манус известен своими крупными спекуляциями с участием Распутина^61.

Синдикат продал активы «Сибирского банка» британскому правительству; их агентом в этой сделке был Исидор Кон^62.

Животовский сотрудничал с «American Metal Company» и нью-йоркским «National City Bank». Представителем его фирмы в Японии был знаменитый английский агент СИС Сидней Рейли (З. Розенблюм).

У Животовского было три брата, известных предпринимателей и биржевых маклеров: Тевель (Тимофей, его сын был женат на сестре меньшевистского лидера Ю. О. Мартова-Цедербаума и, таким образом, приходился кузеном Л. Д. Троцкому), Давид и Илларион.

После Октябрьского переворота все братья Животовские эмигрировали в Стокгольм, а затем осели в разных странах (Франция, США), «…пытаясь наладить контакты между Советской Республикой и коммерческими кругами Запада»63. Животовский в валютных сделках действовал фактически в интересах Советов. В отчете американского посольства в Стокгольме, направленном 1918 г. в Государственный департамент, утверждалось, что хотя Животовский и претендовал на образ «ярого антибольшевика», в действительности он получил через курьера «большие суммы» от большевиков для финансирования революционных операций.

Яков Берлин – «большевицкий банкир», контролировал через жену петроградское отделение «Нелкенс Банк». Как следует из отчет 1918 г. американского посольства в Стокгольме Государственному департаменту США, Берлин выделял деньги на переворот 1917 г. в России. Сын Михаил (Меир) Яковлевич Берлин – директор банка, член масонских лож «Золотое руно» (1925) и «Астрея» (Париж, 1920-е)64.

Григорий О. Бененсон — «большевицкий банкир», президент «Англо-Русского банка» в Петрограде, в совет директоров которого входили: британский госсекретарь лорд Бальфур, сэр И. М. Х. Амори, а также С. Х. Крипс и Х. Гедалла. Член правлений: торгово-промышленного товарищества «Григорий Бененсон», Сысертского горного округа. Обосновался в Европе и действовал в интересах большевиков. После революции приезжал в Петроград. По данным Госдепартамента США, Бененсон имел соглашение с большевиками об обмене 60 млн руб. на 1,5 млн фунтов стерлингов.

Ярошинский Карл Карлович (1888 – после 1941); «большевицкий банкир». Дворянин, киевский сахарозаводчик (председатель правления товарищества Бабинского свеклосахарного завода, Киев; директор товарищества свеклосахарного и рафинадного завода «Гнивань», Киев, и товарищества Капустянского сахарного завода). Крупный предприниматель, банкир, масон. Имел тесную связь с Распутиным и Кº через своего секретаря Б. Н. Соловьева. Биржевой ажиотаж способствовал росту оборотов таких крупных дельцов, как Ярошинский. За годы Первой мировой войны он превратился в одного из крупнейших петроградских банкиров; основатель концерна, операции которого стали в послевоенные годы объектом исследования многих историков.

До войны братья Карл и Франц Ярошинские были крупными сахарозаводчиками на Юге России и лишь с началом войны и кардинальным изменением конъюнктуры обратились к операциям с банковскими акциями.

Первой «жертвой» К. Ярошинского стал Киевский частный коммерческий банк, получение контроля над которым послужило ему трамплином к началу карьеры банкира в столице империи.

В 1916 г. при содействии Русско-Азиатского банка (А. А. Путилов) К. Ярошинский приобрел контрольный пакет акций Русского торгово-промышленного банка (А. О. и П. О. Гукасовы) (очевидно, речь идет о перепродаже пакета акций английского банкира, председателя Англо-Русского банка в Лондоне Б. Криспа – 32 тыс. акций, около 1/3 от общего числа, заложенного им в 1914 г. в Государственном банке^65). Когда в Петрограде учреждается Союзный банк, поставивший целью координацию усилий, оказывавшихся во все более тяжелом положении провинциальных кредитных учреждений, Ярошинский становится во главе его правления. Впоследствии, уже после Февральской революции, влияние группы Ярошинского распространяется на Русский для внешней торговли банк – РВТБ (И. Хамель).

Операция по овладению последним стала шагом на пути создания концерна, охватывающего жизненно важные сферы российской экономики^66.

Практически РВТБ Ярошинского какое-то время выполнял функции головного банка большевистского правительства по обеспечению внешнеторговых операций (например, по закупке автомобилей у Г. Форда в 1918 г.), т. е. был фактическим предтечей образованного осенью 1922 г. Роскомбанка – Российского коммерческого банка. Затем Роскомбанк стал Внешторгбанком, под этим названием он известен и сегодня.

«После переговоров с комиссаром Государственного (Народного) банка, – пишет Б. А. Ананьич, – совещание представителей акционерных коммерческих банков приняло 20 декабря 1917 года (через 2 недели скоординированного саботажа, последовавшего после Октябрьского переворота. – В. Б.) следующую резолюцию: “Правления банков решили и при наличии контроля комиссара Государственного банка продолжат исполнять обязанности членов правлений, действуя при этом, однако, не как служащие Государственного банка, а как представители акционеров…” Впрочем, “представителями акционеров” руководителям петроградских частных коммерческих банков пришлось быть недолго. 26 января 1918 г. был опубликован декрет “о конфискации акционерных капиталов бывших частных банков”. Здесь новая власть, как и в стремлении контролировать банки, не проявила особого новаторства. Просто она с некоторыми изменениями распространила на собственных “буржуев” те меры, которые предполагалось применить на основании журнала Совета министров от 8 января 1917 г. к подданным неприятельских стран, ценные бумаги которых, находившиеся в распоряжении русских банков, подлежали принудительной продаже. С другой стороны, сами “буржуи” не придавали конфискационным мерам большевистского правительства особого значения. Об этом говорит хотя бы тот факт, что концерн К. И. Ярошинского процветал, операции его расширялись и приобретали поистине общеевропейский размах.»67. (Ср.: об этом же в материале о Б. А. Каменки.)

В конце 1917 – начале 1918 г. К. Ярошинский принимал участие в заговоре, целью которого было спасение Николая II и его семьи. Акция была подготовлена монархическими организациями Петрограда, отправившими группу офицеров в Тюмень и Тобольск. Контроль над ними, отмечает О. Платонов, «…осуществлялся через масонов Карла Ярошинского и Бориса [Николаевича] Соловьева».

К. Ярошинский был известен царице своими пожертвованиями на военные госпитали. Б. Соловьев, офицер, исполнял при Ярошинском роль секретаря, но царской семье он больше известен как муж дочери Григория Распутина Матрены. В январе 1918 г. Соловьев прибыл в Тобольск с крупной суммой денег от Ярошинского. Он был тайно принят царицей, вселил в нее надежду близкого избавления. Посетил Соловьев и епископа Гермогена, который после Октябрьской революции вернулся в декабре 17-го в Тобольск и наладил связи с находящейся там царской семьей. Соловьев обсуждал с Гермогеном возможности спасения царской семьи. Однако вместо того, чтобы сделать реальные шаги к спасению, Соловьев, взяв все в свои руки, запретил офицерским отрядам предпринимать какие-либо действия без его ведома. Офицеры послушно ждали, полагая, что так надо. Тех, кто не хотел подчиняться, Соловьев сдал в ЧК. Таким образом он протянул бесплодно несколько месяцев. Поэтому время, благоприятное для бегства, было потеряно.

«По сути дела, – заключает О. Платонов, – в январе – феврале масон Соловьев сдал царскую семью в руки большевистских боевиков – профессиональных убийц, но вместе с тем продолжал наблюдать за царской семьей вплоть до ее отправки в Екатеринбург»68.

В 1933 г. Борис Соловьев значится в секретном документе «Сюртэ женераль» среди других русских масонов, живших во Франции^69. А позднее попадает в картотеку уже немецкой тайной полиции – гестапо как «большевистский агент»70.

Это обстоятельство в известной мере могло быть дополнительной причиной того, что «буржуй» и масон К. Ярошинский какое-то время пользовался особым расположением большевиков.

По всей видимости, из Советской России К. Ярошинский выехал во Францию не ранее 1919 г., где как «русский масон» был взят под негласное наблюдение «Сюртэ женераль»71.

Летом 1920 г. более чем шестьюстами бежавшими за границу промышленниками, банкирами и торговцами в Париже была основана эмигрантская организация «Русская финансовая, промышленная и торговая ассоциация» («Торгпром»), выступавшая против советской власти. Неофициальный ее орган – газета «Возрождение» (1925–1940). ЦК организации: Н. Х. Денисов (председатель), А. О. Гукасов, С. Г Лианозов, Л. А. Манташев, Г. А. Нобель и др. К. Ярошинский избирается в ее совет (вместе с Е. Шайковичем, А Вышнеградским, А. Животовским, А. Бубликовым и др.); в комитет «Торгпрома» тогда же вошли И. Абрикосов, Б. Каминка, Я. Берлин, А. Путилов, М. Заступин, С. Лурье и др.

По имевшимся у советской внешней разведки сведениям, «Торгпром» в начале 1920-х гг. активно помогал деньгами «Народному союзу защиты родины и свободы» – военной террористической организации, которую возглавлял небезызвестный Борис Савинков. В 1940 г. организация прекратила существование.

Александр Львович Парвус (настоящие имя и фамилия – Израиль Лазаревич Гельфанд; другие псевдонимы: Александр Молотов, Александр Москович) (27.08.1867, Березино, Минская губерния – 12.12.1924, Берлин). Деятель российского и германского социал-демократического движения. Меньшевик. Публицист; сотрудник газет «Искра» и «Заря». Доктор экономических наук.

«Незаметный» «купец революции», «большевицкий банкир». Жизненное кредо: «Я ищу государство, где человек может дешево купить отечество».

Закончил одесскую гимназию; уже там примыкал к народовольческим кружкам. В 1886 г. приехал в Цюрих, где близко сошелся с членами марксистской группы «Освобождение труда» (Г. В. Плеханов, П. Б. Аксельрод, В. И. Засулич и др.). С 1887 по 1891 г. – учеба в Базельском университете, по окончании которого получил ученую степень доктора философии.

В 90-е гг. в постоянных переездах по разным городам Германии. Сближается в Штутгарте с К. Каутским, в Дрездене работает главным редактором «Саксонской рабочей газеты» (1897). С Лениным впервые встретился в Мюнхене, где издавалась «Искра» (в том числе на «японские» деньги). Ленин им восхищался, часто бывал у него дома и пользовался книгами его личной библиотеки. Парвус становится ее корреспондентом (его статья «Самодержавие и финансы» в «Искре» № 4, 1904). Там же познакомился в 1905 г. с Л. Д. Троцким, считавшим его «выдающейся марксистской фигурой».

В октябре 1905-го Парвус приехал в Петербург, где был включен в состав Совета рабочих депутатов. В 1906 г. был арестован и сослан в Туруханский край; по пути бежал (с заранее заготовленными документами и вместе с деньгами забастовочного комитата Петросовета) и вернулся в Германию, где стал членом ЦК германской социал-демократической партии. Занялся коммерческой деятельностью и посредничеством.

В качестве литагента М. Горького^72 собрал в Германии за его пьесу «На дне», шедшую в берлинском театре Макса Рейнхардта, 130 тыс. марок (по тогдашнему курсу – 35 тыс. долларов США), которые должен был передать, по договоренности, на нужды германской социал-демократической партии. Однако вместо этого отослал Горькому письмо, в котором доверительно объяснил, что потратил деньги на путешествие с «дамой сердца». (Последующие события показали, что у господина (товарища) Парвуса сердце было любвеобильное, ибо количество дам, с которыми он имел интимные отношения, стало заметно возрастать и тем заметнее, чем больше денежных средств на «русскую революцию» он стал получать от германских властей).

В 1908 г. за вопиющую растрату Парвус был поставлен третейским судом товарищей вне германской и российской социал-демократии. В 1910 г. он едет в Константинополь, где, предположительно, в 1911 г. становится тайным агентом Генштаба германского рейхсвера. Здесь ему была предоставлена возможность заключить выгодные хлебные контракты, в том числе контракт с Россией на поставку в Турцию зерна (этой операцией он сам гордился, утверждая, что она помогла спасти от падения политический режим «младотурок»). Как бы то ни было, после этого он стал миллионером и советником турецкого правительства, сотрудником турецкой разведки.

Одновременно Парвус занимался контрабандой немецкого оружия старых образцов, которое пользовалось тогда большим спросом на Балканах.

С началом Первой мировой войны активно выступал в турецкой печати с настойчивой агитацией в пользу центральных держав.

Очень вероятно, что идея исключения России из войны против Германии и свержения самодержавия путем разжигания в ней революции принадлежит именно Парвусу. В январе 1915 г. он получил возможность изложить германскому послу в Константинополе фон Вагенхайму свой секретный, тщательно разработанный план организации революции в России, в котором ключевая роль отводилась большевикам.

Правительство Германии очень заинтересовалось планом Парвуса: статс-секретарь МИДа Ягов прямо из Ставки сообщил в свое министерство, что на встречу с Парвусом в Берлин будет направлен сотрудник рейхсканцелярии Рицлер.

В марте 1915 г. Парвус прибыл в Берлин с подробным, тщательно разработанным планом действий, названным им «Подготовка массовой политической забастовки в России» (известен ныне как «Меморандум д-ра Гельфанда»). На полученный от Генштаба миллион марок Парвус основал в Копенгагене «институт изучения социальных последствий войны», часть средств использовал для разворачивания в России стачек и революционной пропаганды. В свои заместители по внешнеэкономическим связям он взял Якуба Фюрстенберга^73, бывшего спецсотрудника Ленина по финансовым вопросам.

Умер Парвус в декабре 1924 г. После смерти Парвуса не осталось никаких бумаг.

Один из его сыновей, Евгений Александрович Гельфанд-Гнедин, по протекции Мархлевского и Ганецкого был принят в Наркоминдел. Из наследства отца он получил 101 000 немецких марок, которые добровольно предал советскому торгпредству в Берлине «для борьбы с капитализмом»74.

Примечания

1 См.: Н. С. Батюшин. Тайная военная разведка и борьба с ней.

2 См.: Падение царского режима. М.; Л., 1927. Т. 1. С. 89; Т. 7. С. 375–376.

3 См.: Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. М., 1957. С. 95, 97, 100–105.

4 Примечательная деталь: распутинские министры-назначенцы (А. Н. Хвостов, Б. В. Штюрмер и др.) в знак особого почтения и покорности целовали ему руку – точь-в-точь, как это принято у итальянских мафиози.

5 Палеолог М. Распутин: Воспоминания. М., 1923. С. 34–36.

6 Там же. С. 63.

7 Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина: Воспоминания. М., 1990. С. 50.

8 См.: Письмо А. Ф. от 3 ноября 1915 г. // Переписка Романовых. М., 1923.

9 Письма А. Ф. к Николаю II от 4 и 7 октября 1915 г.

10 Ср.: в 1912 г. основной капитал банкирского дома Владимира и Павла Павловичей Рябушинских составлял лишь 5 млн руб., а в 1913 г. основной капитал текстильных мануфактур крупного промышленника, одного из основателей Торгово-промышленной партии, А. И. Коновалова равнялся 7 млн руб.

11 Заслуживает внимания контекст, в котором об этом было сказано. В начале декабря 1916 г. произошла встреча Протопопова с членом IV Государственной думы графом Д. П. Капнистом, во время которой Капнист упрекнул Протопопова в том, что тот находится не на своем месте. В ответ он услышал буквально следующее: «Да, ты граф, ты Капнист, ты богат, у тебя деньги куры не клюют, тебе нечего искать и не к чему стремиться; а я в юности давал уроки по полтиннику за час, и для меня пост министра внутренних дел – то положение, в котором ты не нуждаешься». (См.: Пуришкевич В.М. Убийство Распутина: Из дневника. М., 1990. С. 75.)

12 Падение царского режима. М.; Л., 1926. Т. 5. С. 253, 265–266.

13 РГАЛИ. Ф. 389. Оп. 1. Д. 41. Л. 110; запись от 3.12.1913 г. Кстати, финансовое состояние своего родного брата Сергея Протопопов оценивал в 2 млн золотых руб. (см.: там же. Д. 46. Л. 47; запись от 25.08.1916 г.).

14 От фр. affront – оскорбление, позор.

Якоб Генри Шифф, урожденный Якоб ирш Шифф (10.01.1847—25.09.1920) – нью-йоркский банкир германского происхождения (по национальности еврей), предоставлявший займы Японии для войны с Россией и участвовавший в финансировании «Русской революции 1917 г.». По данным французской разведки, только через Шиффа российские революционеры получили в 1915–1917 гг. на подрывную работу не менее 12 млн долларов ($350 млн в пересчете на 2007 г.). Сам Якоб Шифф хвастался перед смертью, что он «…потратил $21 миллион, чтоб низвергнуть русского царя» ($600 млн в пересчете на 2007 г.). См.: ^^Шга<ЗШо. ш/т<Зех^р/Якоб_Шифф – 24k. (Ред.)

15 Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Н.-Й., 1954. Т. 2. С. 258.

16 См.: Падение царского режима. Т. 5. С. 441.

17 См.: Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. М., 1993. С. 132–133, 365–367; Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001.

18 Ананьич Б. В. Банкирские дома в России. 1860–1914. Очерки истории частного предпринимательства. Л., 1991. С. 28.

19 РГИ. Ф. 560. Оп. 22. Д. 311. Л. 315. Письмо Рафаловича В. Н. Коковцеву от 8.12.1908 г.; см. также: Ананьич Б. В. Банкирские дома в России. С. 28, 90.

20 Ананьич Б. В. Указ. Соч. С. 90.

21 Питирим (в миру Окнов Павел Васильевич) (1858–1919). С 1894 г. – епископ Новгородский, Северский; с 1896 г. – Тульский; с 1904 г. – Курский; с 1909 г. – архиепископ; с 1913 г. – архиепископ Самарский; с 1914 г. – архиепископ Карталинский и Кахетинский, экзарх Грузии. 23 ноября 1915 г. возведен в сан митрополита и назначен митрополитом Петроградским и Ладожским с правом ношения креста на митре (1915–1917), архиепископ Александро-Невской лавры. Первоприсутствующий член Синода. Монархист. 2 марта 1917 г. арестован наряду с царскими министрами. После заявления о намерении сложить с себя сан был отпущен 6 марта 1917 г. «на покой» с пребыванием в пределах Владикавказской епархии. Находился на территориях, занятых Вооруженными силами Юга России. Умер в Екатеринодаре 21 февраля 1919 г. (Ред.)

22 Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Н.-Й., 1954. Т. 2. С. 71–72, 79.

23 Воспоминания товарища обер-прокурора св. Синода князя Н. Д. Жевахова. Сентябрь 1915 – март 1917. Мюнхен, 1925. Т. 1. С. 287.

24 Там же. С. 114.

25 РГВА. Ф. 1. Оп. 27. Д. 8607. Л. 8; Ф. 312. Оп. 1. Д. 2571. Ч. II. Л. 6б9об.; Ф. 772. Оп. 1. Д. 31. Л. 6.

26 РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2261.

27 По Б.-О. Унбегауну, фамилия образована от древнееврейского имени Margalit (Жемчужина); см.: Унбегаун Б.-О. Русские фамилии. М., 1989.

28 По другим данным – 1935 г.

29 БохановА.Н. Деловая элита России. С. 178.

30 Устав АО «Таксомобиль». СПб., 1912.

31 Бертран Сеншоль (псевдоним) (1844–1930) – инженер, член Совета ордена «Великого Востока Франции», французский масонский эмиссар в России; был в свое время одним из близких друзей М. А. Бакунина.

Жорж Буле (1855–1920) – вице-президент Совета ордена, французский масонский эмиссар в России, известный промышленник. (Ред.)

32 См.: архив Н. Ф. Степанова в Свято-Троицком монастыре, Джорданвилль, США.

33 См. его секретный доклад «25 лет русского масонства» // Акация. 1925. № 16. Февраль.

34 РГВА. Ф. 1. Оп. 27. Д. 11733. Л. 11–12.

35 Там же. Л. 11.

36 Simanovich A. S. Recollections of the secretary of Grigoriy Rasputin. Paris, 1922; Cited by: Hatushin V. Working cattle for the Jews. Young Guards. M., 1991; Симанович А. Распутин и евреи. М., 1991; Григорий Распутин: Сборник исторических материалов. В 4-х т. М., 1997. Т. 2. С. 351–478.

37 ГАРФ. Ф. III. Оп. 1. Д. 2980. Л. 361.

38 Ананьич В. Б. Банкирские дома в России. С. 63, 117.

39 Бовыкин В. И. Отечественная история: Энциклопедия. М., 2000. Т. III.

40 Боханов А. Н. Крупная буржуазия России. М., 1992.

41 Палеолог М. Распутин: Воспоминания. С. 79; Беляев С. Г. Русско-французские банковские группы в период экономического подъема 1909–1914 гг. СПб, 1995. С. 50–57.

42 Палеолог М. Распутин. Воспоминания. С. 92–93.

43 Лизунов П. Деньги для Империи // Родина. 2005. № 5.

44 Ананьич Б. В. Петербург. История банков. С. 242 и сл.

45 Там же. С. 242–243, 285–286.

46 «Биржа за неделю». 1916. № 42, С. 5.

47 Лебедев С. К. Алексей Фролович Филиппов: литератор, банкир и чекист // Из глубины времен. СПб., 1998. № 10. С. 12–163.

48 Архив УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. П. – 51010. Т. 1. С. 117 об.

49 Там же. Т. 3. С. 7.

50 Весь Петроград на 1923. С. 60–61 об.

51 Фомин Ф. Т. Записки старого чекиста. М. 1964. С. 201. Однако из справки Регионального управления ФСБ РФ по Архангельской области следует, что З. П. Жданов 4 ноября 1932 г. на основании № 109/2 к/с от 4 ноября 1932 г. был досрочно освобожден из Соловецкого лагеря и выслан в Северный край на 3 года.

52 Осокина Е. А. Доллары для индустриализации. Валютные операции в 1930-е годы // Родина. 2004. № 3. С. 76–81; Она же. Советская жизнь: обыденность испытания (на примере Торгсина и ОГПУ) // Отечественная история. 2004. № 2. С. 113–124.

53 Фомин Ф. Т. Указ. соч. С. 201–207; Лизунов Павел. Деньги для Империи // Родина. 2005. № 5.

54 См. его соч. с упоминанием Батюшина: S. M. von Propper. Was nicht in die Zeitung kam. Erinnerungen d. Chefred. d. «Birschewyja Wedomosti». Frankfurt a. M., Verlag Frankfurter Societats-Druckerei 1929. (Проппер С. М. То, что не попало в печать. Франкфурт-на-Майне, 1929.)

55 Бабушкин И. Б. – директор-распорядитель Садовского свеклосахарного завода, товарищества Богатовского сахарного завода; председатель правления Веринского общества сахарного и рафинадного завода, член правления товарищества Маловисковского свеклосахарного завода. См.: Боханов А. Н. Деловая элита России. 1914 г. М., 1994. С. 76–77.

56 Гепнер И. Г. – директор общества Юльевских сахарных заводов, товарищества Могилянского свеклосахарного завода. См.: Боханов А. Н. Деловая элита. С. 114.

57 Добрый А. Ю. – потомственный почетный гражданин. Управляющий отделением Русского для внешней торговли банка в Киеве, член совета банка. Член правления Всероссийского общества сахарозаводчиков. Директор товарищества Артемьевского свеклосахарного завода, Александровского товарищества сахарных заводов, товарищества Кашперовского свеклосахарного завода, Корюковского сахарного завода, Мезеновского свеклосахарного завода. См.: Боханов А. Н. Деловая элита. С. 135.

58 Боханов А. Н. Деловая элита России. С. 149.

59 «Финансовая газета». 1919. 18 марта; см. также: АнаньичБ.В. Петербург. История банков. С. 298; Бовыкин В. И., ПетровЮ.А. Коммерческие банки Российской империи. М., 1994. С. 125–133.

60 А. А. Давидов был также главой «Петербургского частного коммерческого банка» (до 1917); с начала ХХв. сделал головокружительную карьеру от мелкого чиновника Минфина до крупного предпринимателя, миллионера; умер в Берлине 29/30 марта 1940 г.

61 Палеолог Морис. Распутин. Воспоминания. М., 1923. С. 79; подробнее см.: Беляев С. Г. Русско-французские банковские группы в период экономического подъема 1909–1914 гг. С. 50–57.

62 Боханов А. Н. Крупная буржуазия России. М., 1992.

63 Островский А. О родственниках Л. Д. Троцкого по материнской линии // Из глубины времен. СПб, 1995. № 4.

64 РГВА. Ф. 112. Оп. 2. Д. 28. Л. 82; Ф. 730. Оп. 1. Д. 65А Л. 32–35.

65 Бовыкин В. Финансовый капитал в России С. 202.

66 Фурсенко А А Концерн К. И. Ярошинского в 1917–1918 гг. // Проблемы социально-экономической истории России. XIX–XX вв. Сборник статей памяти В. С. Дякина и Ю. Б. Соловьева. СПб, 1999. С. 265–268.

67 Ананьич Б. В. Петербург. История банков. С. 296.

68 Платонов Олег. Терновый венец России. Тайная история масонства. 1731–2000. М., 2000. С. 288.

69 Там же. С. 853.

70 Там же. С. 338; ссылка на: РГВА. К. 15. Л. 26218.

71 РГВА. Ф. 1. Оп. 27. Д. 12497. Л. 233–241.

72 Доверенность была получена в Севастополе еще в 1902 г. на условиях: 20 % комиссионных – Парвусу и по 40 % – РСДРП и Горькому.

73 Ганецкий Якуб (настоящее имя – Фюрстенберг Яков Станиславович, партийные псевдонимы: Генрих, Куба, Микола, Машинист) (15 марта 1879, Варшава– 26 ноября 1937). Польский и русский революционер, советский государственный деятель. С 1907 г. член ЦК РСДРП. Входил в Русское бюро ЦК РСДРП в 1908–1910 гг. В апреле 1917 г. участвовал в организации и финансировании переезда Ленина из Швейцарии в Россию. После Октябрьской революции приехал в Россию и был назначен заместителем наркома финансов и управляющим Народным банком РСФСР. В 1920 г. участвовал в переговорах о мире с Польшей. В дальнейшем был членом правления Центросоюза и членом коллегий Наркомфина, Внешторга и Наркомата иностранных дел СССР (направлен туда Ф. Дзержинским для налаживания торговли с другими странами, где имел большие связи в кругах социал-демократических парламентариев). В 1930–1932 гг. состоял членом Президиума ВСНХ РСФСР. В 1932–1935 гг. на должности начальника Государственного объединения музыки, эстрады и цирка. С 1935 г. был директором музея Революции. Репрессирован в 1937 г. как польский и немецкий шпион.

74 Zemann Z, Scharlau W. The Merchant of Revolution. London; N.-Y., 1965; ЗеманА. З., Шарлау В. Б. Купец революции. Парвус-Гельфанд: политическая биография. М., 1991. См. также: Берберова Нина. Избранные произведения. Железная женщина. М., 2001. С. 362–368, 374–375; в труде говорится о связи Парвуса с Горьким и международным миллионером, греком Василием (Базилем) Захаровым, строившим военные корабли для всей Европы, совладельцем (от имени английской международной фирмы «Виккерс с сыновьями») крупнейших российских компаний «Наваль» и объединения «Российские артиллерийские заводы» и т. д.

Документы

№ 1

№ 2

№ 3

№ 4

№ 5

№ 6

«Биржевые ведомости»

№ 16155 от 27 марта 1917 г.

Розыски и арест генерала Батюшина

С первых же дней революции скрылся неизвестно куда пресловутый ген. Батюшин, который стоял во главе комиссии, расследовавшей действия банкиров и т. п. На процессе Мануйлова-Манасевича фигура ген. Батюшина была в достаточной степени обрисована.

По распоряжению властей нашумевшая компания ген. Батюшина была раскассирована. Некоторые члены компании были арестованы. Один из членов компании прапорщик Логвинский, который, как впоследствии выяснилось, был причислен к компании в целях уклонения от воинской повинности, был арестован еще по распоряжению старого режима.

Сподвижники ген. Батюшина, подполковник Резанов, сначала скрылся, но потом местонахождение его было обнаружено, и Резанов был арестован.

О ген. Батюшине существовало сначала предположение, что он скрылся за границей. До сведения властей дошло, что Батюшин имеет удостоверение, что он состоит во главе контрразведки. Благодаря этому он имел возможность переехать русскую границу и отбыть в Стокгольм. Тщательные поиски ген. Батюшина дали, однако, свои результаты. Батюшина обнаружили в Пскове, где он скрывался недалеко за городом. В ближайшие дни Батюшин будет перевезен в Петроград.

№ 7

«Петроградская газета»

№ 73 от 28 марта 1917 г.

Арест генерала Батюшина

Ближайшие сотрудники генерала Батюшина – прапорщик Логвинский и военный прокурор полковник Резанов уже арестованы. Генерал Батюшин до последних дней находился в безвестности.

Предполагалось, что, как лицу, стоящему во главе контрразведки, генералу Батюшину удалось пробраться за границу.

Предположение это, однако, оказалось неверным, генерал Батюшин был обнаружен на окраинах Пскова, где его арестовали и на днях он будет доставлен в Петроград.

№ 8

«Биржевые ведомости»

№ 16161 от 30 марта 1917 г.

Штюрмер и комиссия генерала Батюшина

…Начинается компания Штюрмера по продовольственному вопросу. Штюрмер добился диктаторских полномочий по организации тыла, и вот, когда началась продовольственная разруха, образовался триумвират: Штюрмер, дворцовый комендант Воейков и небезызвестный ген. Батюшин.

Штюрмер и Воейков докладывали царю, а Батюшин докладывал ген. Алексееву (о банкирах как виновниках продовольственной разрухи и необходимости создания специальной комиссии для расследования деятельности банков. – В. Б.).

Такая комиссия была образована. Представителем в эту комиссии вошел секретарь Штюрмера И. Ф. Мануйлов-Манасевич.

Начинается шантаж банков. Как выяснилось из свидетельских показаний, И. Ф. Мануйлов-Манасевич от имени Б. В. Штюрмера входил в переговоры с теми или иным банками о возможности прекращения возбужденного против них дела, если они представят известную сумму для распределения между членами комиссии по усмотрению Штюрмера. В частности, Мануйлов-Манасевич вел переговоры с Рубинштейном, уговорив последнего ассигновать 1 млн руб. в распоряжение Штюрмера.

И вот, как свидетельствуют очевидцы, когда Штюрмеру, Батюшину и комиссии стало известно о готовящемся запросе в Государственную думу [о Мануйлове-Манасевиче] было отдано распоряжение об аресте банкиров и сахарозаводчиков.

№ 9

Печать и дело комиссии генерала Батюшина

В деле комиссии ген. Батюшина наша периодическая печать сыграла огромную роль. Оно, быть может, печатью только и было создано. Во всяком случае без известного, вполне определенного к нему отношения со стороны печати, дело комиссии ген. Батюшина носило бы в настоящее время совершенно иной характер в глазах и правительства, и общества.

На этих днях мы встретили в газетах заметку: «Защитники ген. Батюшина и Кº».

Как-то странно звучит эта фраза!

Защитников у ген. Батюшина до сих пор, по крайней мере, в печати не было вовсе. Ни одно слово в защиту Батюшина не могло прорваться через тот газетный заговор, который как бы образовался вокруг этого дела. Если же и раздавались в защиту ген. Батюшина голоса, то они раздавались не в литературе и принадлежали очень немногим людям.

Противники ген. Батюшина в то же самое время были прекрасно вооружены, действовали систематически и проявляли необычайную энергию, как будто они сами понимали, что им необходимо защищаться даже тогда, когда их противнику зажали рот.

Дело ген. Батюшина в печати излагалось всегда, без каких-либо исключений, приблизительно так.

В 1914-16 гг., как, впрочем, и раньше, в области банков и вообще в финансовых сферах в России все обстояло благополучно. Мародеров не было, и они не грозили стране разорением. Не существовало в России никакого немецкого засилья. Не было у нас и никакого немецкого шпионажа.

Но вот в начале 1916 года Штюрмеру и Кº захотелось сорвать несколько миллионов с банкиров.

Решено было начать с банкира Д. Л. Рубинштейна.

Для этого по инициативе Штюрмера и с помощью И. Ф. Мануйлова-Манасевича, его секретаря, была назначена комиссия ген. Батюшина, и в нее пригласили ряд заведомых шантажистов, которые заранее обязались совместно, систематически, по известному плану вести шантаж против банкиров и для общей дележки вырвать у них большие миллионы.

Для того чтобы запугать банкиров, комиссия ген. Батюшина прежде всего арестовывает Рубинштейна и близких к нему лиц. Потом с такого же рода запугиваниями набрасывается на Московский соединенный банк. После Москвы деятельность комиссии переносится в Киев.

Хотя в Киеве и не было никаких данных обвинять крупных сахарозаводчиков в каких-либо спекуляциях и мародерстве, тем не менее ген. Батюшин многих из них арестовывает.

Неизвестно, с кого именно и когда брались комиссией взятки, но совершенно категорически много раз было установлено в печати как факт, что комиссия ген. Батюшина получила огромные взятки, – и это было не сотни тысяч рублей, а гораздо больше.

Деньги были поделены среди членов комиссии, и теперь эти господа, одинаково виновные, одинаково поживившиеся, прикрывают друг друга в совершенных ими преступлениях.

При старом режиме их шантажи и преступления были сознательно прикрыты властью, которая – в лице Штюрмеров – была заинтересованной в сохранении тайн.

В статье «Результаты обысков у членов комиссии генерала Батюшина», напечатанной в одной из петроградских газет, говорится:

«На основании проверенных нами документальных данных, имеем возможность сообщить результаты обысков, произведенных у членов комиссии генерала Батюшина, разновременно по распоряжению чрезвычайной следственной комиссии, назначенной по распоряжению министра юстиции А. Ф. Керенского.

Главная добыча шантажа, по-видимому, досталась прис. пов. Логвинскому. У него найдено наличными деньгами 630 000 руб., из коих 400 000 рублей на текущих счетах в 4 петроградских банках, и на 230 000 р. вкладной билет Русско-Азиатского банка на имя гражданской жены Логвинского. Кроме того, у него найдена купчая крепость на дом в Москве, приобретенный им в сентябре месяце 1916 г., т. е. вслед за арестом Д. Л. Рубинштейна. Дом этот оценивается в 400 000 руб.

У прапорщика Барта найдено: наличными деньгами и вкладами в Торгово-промышленном банке в Петрограде 270 000 рублей, на текущем счету в Государственном банке 180 000 рублей, разных ценных документов на 200 000 р.

У генерала Батюшина найдено: наличными в банках

177 000 руб. и купчая крепость на приобретенное им, Батюшиным, земельное имение в Царевококшайском уезде Казанской губ. от купца Дутылина в количестве 3156 десятин земли. Это имение оценивается в 600 000 руб.

Следствием установлено, что полковник Резанов проиграл в течение 1916 г. 200 000 руб. в карты в Литературно-художественном клубе (Невский, 16) и тем не менее при обыске у него в Петрограде на Широкой ул. в д. № 9 найдено наличными 65 000 руб. и облигаций государственного займа 1915 года на

178 000 руб., на текущих счетах в банке 1150 руб. Характерно отметить, что как деньги, так и облигации найдены завернутыми в газетную бумагу. Установлено также, что Резанов за время существования комиссии купил в Крыму имение».

В феврале 1917 года охранником полк, Якубовым, выступавшим свидетелем на процессе Мануйлова-Манасевича, был произведен обыск у прапорщика Логвинского. При обыске были найдены поразительные документы, обвиняющие Логвинского в шантажах, но он тем не менее почему-то тогда остался на свободе. Ни ген. Батюшин и никто из других членов его комиссии не были в то время привлечены к суду, ни как свидетели, ни как обвиняемые.

По приказу ген. Батюшина Д. Л. Рубинштейн был посажен в тюрьму. От него добивались взятки для комиссии ген. Батюшина, но он идти на подкуп не желал по принципу.

Друзьям Рубинштейна, однако, в конце 1916 г. удалось вырвать его из тюрьмы, но ген. Батюшин в начале 1917 года снова засадил его в тюрьму, и его там держали уже до самого падения старого режима.

В Киеве ген. Батюшиным были арестованы многие сахарозаводчики. Его комиссия шантажировала этих архимиллионеров и требовала выкупа.

Киевские сахарозаводчики тоже по принципу не хотели давать батюшинцам взятки и сидели в тюрьме до тех пор, пока вопреки батюшинцам, так-таки не дождавшимся взяток с сахарозаводчиков, они не были, благодаря хлопотам третьих лиц, в начале 1917 года помилованы Николаем II, и он не положил на их деле знаменитой своей резолюции.

Так было до революции.

После революции в деле ген. Батюшина многое коренным образом изменилось.

Рубинштейн вместе с другими лицами был 28 февраля освобожден из тюрьмы восставшим народом, и через несколько дней он обратился к новому правительству с требованием начать против ген. Батюшина дело.

Был отдан приказ об аресте Батюшина и некоторых членов его комиссии. Батюшину на некоторое время удается скрыться. Тем не менее его вскоре ловят во Пскове, когда он, переодевшись в солдатскую шинель, намеревался куда-то скрыться.

После ареста ген. Батюшина увозят в Петроград и засаживают в Петропавловскую крепость. Там к нему на таинственное свидание приходит жена Штюрмера, а недавно его гражданская жена обратилась за его защитой к В. Л. Бурцеву.

* * *

Вот в каких красках рассказывали и рассказывают о деле ген. Батюшина в печати.

Но не совсем так, вернее, совсем не так оно происходило в действительности.

С банковским делом в России уже давно обстояло неблагополучно.

Мародеры, между прочим, и в лице банковских деятелей, – и до войны, и во время ее жадно набросились на Россию и впились в нее зубами. Рвали ее, как могли и сколько могли.

Имя Д. Л. Рубинштейна еще с конца 1915 года, как, впрочем, и раньше, пользовалось громкой, но далеко не лестной популярностью. Я как-нибудь расскажу, что в Государственной думе говорили о нем, например, в 1915 г. Изучением его деятельности секретно была занята военная контрразведка, и еще в феврале 1916 г. в Главном штабе решен был его арест.

Тогда же, в самом начале 1916 г., в печати не раз пытались выступать с громкими разоблачениями против Рубинштейна, но цензура Штюрмера и Гурлянда прекращала все эти разоблачения в самом начале. Негодование против Рубинштейна в обществе тем не менее было огромное. Его имя вошло в пословицу и особенно часто стало повторяться.

И вот, под влиянием всего, что говорилось в обществе по делу Рубинштейна, в Ставке, по инициативе ген. Алексеева, после упорной борьбы, пользуясь случайными обстоятельствами, удалось добиться у Николая II приказания образовать комиссию для специального расследования деятельности.

Организация этой комиссии была поручена ген. Батюшину в июне 1916 года. Ему же было поручено и выбрать себе сотрудников. Таким образом, имена ген. Алексеева и ген. Батюшина определяли и задачи комиссии, и ее состав.

Ген. Батюшин не был специалистом по банкам и финансовым операциям, но он и некоторые из его сотрудников до образования их комиссии по праву считались специалистами по борьбе с немецким шпионажем. За ген. Батюшиным были расследования по делу Мясоедова, борьба с немецким шпионажем в Риге и т. д., а за членами его комиссии был также ряд проведенных ими крупных дел; например, полк. Резанову и Логвинскому принадлежит заслуга уничтожения гнезда немецкого шпионажа в Петрограде – гостиницы «Астория».

В июне и июле 1916 г. ген. Батюшин установил совершенно определенно обвинение против Рубинштейна. Его расследования в то время еще не касались банков вообще. Он обследовал только те два банка, которые имели непосредственное отношение к деятельности Рубинштейна. Но в то же время его комиссия своими расследованиями дел Рубинштейна обратила внимание на деятельность вообще всех банков в России, на деятельность мародеров, губивших страну, и на немецких шпионов, работавших в России, как у себя дома.

В первые же два месяца деятельность комиссии ген. Батюшина возбудила против себе бурю негодования в известных кругах. Против нее пошли походом и некоторые банкиры и финансовые дельцы.

С комиссией ген. Батюшина завязалась горячая борьба, и ее отражение скоро сказалось в печати. По разным обстоятельствам к кампании против этой комиссии примкнули и некоторые общественные деятели, не имеющее ничего общего с лицами, начавшими эту кампанию.

С тех пор имя ген. Батюшина никогда уже более и не сходило со страниц газет, и на него обрушились доносы, инсинуации, клевета.

В 20-х числах августа 1916 г., кстати сказать, уже после ареста Мануйлова-Манасевича, из Ставки были присланы новые полномочия, расширявшие деятельность ген. Батюшина. Ему было поручено приступить к ревизии других банков. Этими своими новыми полномочиями комиссия ген. Батюшина стала пользоваться впервые только в конце сентября месяца.

Комиссия ген. Батюшина стала настаивать на том, что банковские дельцы ведут во время войны ужасную мародерскую кампанию, что они плодят разруху в стране, губят фронт, что против них необходимо, по примеру того, как наши союзники действуют у себя дома, начать специальную борьбу, что для этого нужны новые законы. Комиссия настаивала, что страна охвачена немецким шпионажем и что с ним нужна серьезная борьба.

Комиссия ген. Брюшина в это время настаивала на невозможности освобождения Рубинштейна, но, несмотря на все ее усилия, Рубинштейн по личному приказу Николая II, после взятки в 100 000 рублей, данной Распутину лицом, близким Рубинштейну, он был освобожден из тюрьмы.

В деятельности киевских сахарозаводчиков комиссия ген. Батюшина видела виновников тогдашнего сахарного кризиса, так дорого обошедшегося стране, и требовала предания их суду. Но сахарозаводчики, как известно, вопреки ген. Батюшину, были освобождены из тюрьмы тоже по личному приказу Николая II и тоже, как говорят, после крупной взятки в несколько сот тысяч рублей со стороны тех, кто «по принципиальным соображениям» не хотел давать взятки комиссии ген. Батюшина.

Несмотря на то что Рубинштейн и киевские сахарозаводчики были обязаны своим освобождением крупным взяткам в несколько сот тысяч рублей всем, кому хотите, но только не ген. Батюшину и его комиссии, от которой прежде всего и зависело их освобождение, печать свои обвинения в подкупности приурочила именно к комиссии ген. Батюшина.

Как раз в то самое время, когда комиссия ген. Батюшина производила ревизии банков и все банки трепетали, один из самых видных представителей банковского мира, чье имя так популярно в тех сферах, с изумлением говорил про членов комиссии ген. Батюшина буквально следующее:

– Ничего с ними не поделаешь! Они и взяток не берут!

* * *

Несмотря на все старания авторов многочисленных выступлений против комиссии ген. Батюшина, изобличить ее членов, несмотря на все приводимые точные цифры полученных ими взяток, денег у этих членов комиссии найдено не было.

Мы можем категорически заявить, что нет ни одного указания ни на одно имя, у кого комиссией взяты эти миллионы путем шантажа, нет ссылки, которая так или иначе подтвердилась бы. Наоборот, все сделанные в печати ссылки опровергаются и объективными фактами, и лично теми, на кого ссылки делались.

У большинства членов комиссии ген. Батюшина, и прежде всего у него самого, нигде никаких счетов с десятками тысяч не оказалось, а те деньги, которые имеются у некоторых членов его комиссии, вовсе не напоминают собой тех грандиозных взяток, о которых идет речь, и все они, после тщательной проверки самых придирчивых следователей, имеют вполне точное объяснение своего происхождения.

Ген. Батюшин вовсе не скрывался, и в солдатской шинели его никогда не арестовывали. Будучи в Пскове, он получил из

Петрограда приглашение из Главного штаба явиться в Петроград.

Когда в этот раз свободно приехал ген. Батюшин в Петроград, нам удалось его видеть, и он нам сообщил, что идет в штаб, где, по его словам, его, по всей вероятности, и арестуют благодаря агитации банкиров. Он действительно тогда и был задержан. С тех пор он и находится в Комендантском управлении под стражей, но в Петропавловской крепости он никогда заключен не был.

В тюрьме с г-жей Штюрмер ген. Батюшин не виделся, и никакая женщина никогда не обращалась к нам за его защитой.

Все, что говорилось о ген. Батюшине, мягко выражаясь, – фантазия, а если сказать более резко, то это не фантазия, а нечто гораздо более вредное и более позорное.

Те, кто ведет кампанию против комиссии ген. Батюшина, стараются опередить события и для агитации желаемое ими выдают за то, что уже произошло, и подсказывают властям то, что им хотелось бы самим сделать с ген. Батюшиным.

Не так давно кем-то было во все газеты разослано, например, такое циркулярное сообщение:

«По распоряжению сенатора Бальца произведены обыски и выемки у остальных членов комиссии ген. Батюшина, в том числе и у делопроизводителя этой комиссии П. С. Малафеева. Кроме того, произведены обыски у бывших прокурора варшавской судебной палаты Жижина и судебного следователя Матвеева, дающие блестящие результаты обвинительной власти. Удалось установить существование планомерно организованной шайки для шантажа и вымогательства.

Та паника, которая была вызвана бессмысленными арестами банкиров и промышленников, как ныне установлено комиссией сенатора Бальца, является одной из главнейших причин нынешней разрухи, так как напуганные возможными арестами банкиры и промышленники совершенно отстранились от снабжения как столицы, так и тыла пищевыми продуктами и финансирования подвоза предметов первой необходимости. Принимая в соображение вышеуказанное обстоятельство, комиссия сенатора Бальца усматривает в деятельности генерала Батюшина умышленное расстройство тыла и способствование внешнему врагу и находит наличие признаков 108 статьи уг. ул.»

В другой заметке говорилось о том же в таком духе:

«За последнее время перед министром юстиции П. Н. Переверзевым, перед председателями чрезвычайной следственной комиссии и военной комиссии возбуждается ходатайство об освобождении ген. Батюшина и комп. Заступники небезызвестного генерала всячески хотят выгородить генерала, считая, что он ни в чем не виновен.

Между тем следственные власти обнаружили за ген. Батюшиным преступные деяния, квалифицируемые чуть ли не по 108 ст. Комиссия ген. Батюшина стремилась внести расстройство в тылу.

Следственные власти указали генерал-прокурору, что некоторые добровольцы, выступавшие ходатаями по делу ген. Батюшина и комп., значительно мешают вести расследование. В частности, следственные власти категорически высказываются против освобождения ген. Батюшина, Логвинского и др. Гражданская жена ген. Батюшина обратилась за содействием к В. Л. Бурцеву».

Вот в каком духе ведется кампания против ген. Батюшина его врагами, и вот чего они добиваются от власти, надеясь сбить ее с толку и навязать ей свое понимание дела ген. Батюшина!

Официально дело ген. Батюшина обстоит совсем иначе.

* * *

Прошло уже более месяца после ареста ген. Батюшина и Логвинского и более двух месяцев после ареста полковника Резанова (пишу эти строчки в 20-х числах мая), но никто из них даже не знает, за кем они числятся. Ни у кого из них не было ни одного допроса, не закончился даже допрос свидетелей по их делу, на основании которых судебные власти могли бы сказать, могут ли ген. Батюшин и другие члены комиссии быть привлечены к суду или нет, а если да, то в чем же их будут обвинять?

Нас поражает, впрочем, не то, что по поводу членов комиссии ген. Батюшина пишут небылицы о сотнях тысячах рублей, найденных при их арестах, о захваченных у них компрометирующих их документах, об их попытках бежать за границу или укрыться от правосудия в солдатских шинелях и т. д., а то, что всему этому верят в прессе и никто не решается даже печатать опровержения этих небылиц. Мы только однажды на этих днях в одном органе встретили заметку о том, что ложное, циркулярно кем-то разосланное сообщение о ген. Батюшине попало в газету по ошибке. Сообщение, о котором я здесь говорю, цитировано нами выше: «За последнее время перед министром юстиции П. Н. Переверзевым» и т. д.

Мы лично слышали, что в Министерстве юстиции было сделано распоряжение о напечатании опровержения этой заметки, но в печати ее мы до сих пор не встречали.

Мы внимательно следим за комиссией ген. Батюшина и борьбой, которую ведет с ней пресса со времени процесса Мануйлова-Манасевича.

Этот процесс был подстроен ген. Климовичем, Хвостовым, Татищевым и Кº. В нем правда была перемешана с злостной клеветой и в нем ясно видна была опытная рука врагов ген. Батюшина. Весь процесс Мануйлова-Манасевича был организован исключительно только потому, что кому-то нужно было ударить по комиссии ген. Батюшина.

Все, что мы до сих пор могли узнать о комиссии ген. Батюшина, нас приводит к заключению, что все обвинения против нее построены всецело обиженными ею мародерами, русскими охранниками и немецкими шпионами. Они боролись против этой комиссии потому, что она была в свое время единственной организацией, которая вела борьбу с этими главными, наиболее опасными врагами русского народа, и вела эту борьбу еще в царствование Николая II при тех невозможных политических условиях, когда мародеры и немецкие шпионы были господами положения, и честно служили родине, делая для нее нужное дело.

У комиссии ген. Батюшина были ошибки. Она вообще была, по-видимому, мало подготовлена к грандиозным общественным задачам, поставленным перед ней, но эта комиссия в то же самое время – надо это признать – во многих отношениях представляет собой редкое и очень отрадное явление в царствование Николая II. Она по мере своих сил честно трудилась над решением наиболее важных вопросов русской жизни и в своей борьбе с темными силами не останавливалась перед разными соблазнами и не загрязнила своих рук взятками, когда их брать было так легко, когда это было в обычае русской бюрократии, когда взятки им так охотно совали в руки, когда им говорили прямо: «Хоть миллионы, но только освободите такого-то, прекратите такое-то дело».

* * *

Если все, что мы пишем – верно, а мы убеждены, что это верно, то какую трагедию – нужно признать – в настоящее время переживают члены комиссии ген. Батюшина!

Сам ее председатель и двое из ее членов сидят в тюрьме. Их борьба с мародерами, немецким засилием, немецким шпионажем, – как будто сошли со сцены и мало кого теперь занимают.

Их самих общественное мнение в лице всей прессы обвиняет в том самом, что составляет их гордость.

Они не пошли на встречу взяткам и продолжали вести честно свое дело, а теперь их обвиняют… во взяточничестве!..

Но кроме народной молвы и статей ошибающихся журналистов, есть еще гласный суд свободной страны.

Мы убеждены, что суд, который будет выносить свое решение по делу комиссии ген. Батюшина при полном свете гласности, скажет свое веское слово.

Этот суд нужен!

Нельзя допустить, чтобы он не состоялся по тому или другому поводу, хотя бы потому, например, что власти не найдут состава преступления в обвинениях, предъявленных комиссии ген. Батюшина.

Навстречу суду для выяснения всего этого дела пойдет, конечно, и наше Временное правительство.

Когда правительство молодой русской республики решится энергично, систематически начать борьбу с мародерами, немецкими шпионами и охранниками и посмотрит на это дело, как на одну из главных своих задач данного момента, оно должно будет выпустить из тюрьмы ген. Батюшина и продолжить его дело. Оно будет это делать при свободе печати, когда его расследованию не будут мешать ни Николай II, ни Протопопов, ни Добровольский, ни Щегловитов.

Вл. Бурцев

(Отдельный оттиск из № 2 «Будущее»).

№ 10

Панама старого режима

Тяжелое наследие оставил нам старый режим.

Временное правительство, конечно, прольет полный свет на все темные дела нашего ближайшего прошлого и очистит все авгиевы конюшни, где столько времени были господами Николай II, Александра Федоровна, Протопопов, Штюрмер, Курлов, Климович, Щегловитов и др.

Власть в России была в руках кучки проходимцев. Прикрываемые Царским Селом они хозяйничали в России, как в завоеванном крае, отданном им на поток и разграбление. Мародерство, предательство, немецкое шпионство, вот что безраздельно процветало в России. Население было лишено какой бы то ни было возможности протестовать и защищаться. Его голоса не было слышно, а правительство… оно стояло само во главе дикой систематической борьбы со страной.

Была только одна комиссия, которая изобличала, – хотя и не в тех размерах, как это было желательно, – царивших мародеров и предателей. Это была так называемая комиссия генерала Батюшина.

Но вот уже свыше полгода, как носятся самые фантастические, почти невероятные слухи вокруг этой комиссии.

Лично я давно заинтересовался делами этой комиссии и имел возможность познакомиться со многими лицами, причастными к ней, как равно и с лицами, относящимися к комиссии явно враждебно. Я старался изучить все то, что могло так или иначе осветить мне ее деятельность и объяснить ту борьбу, которую с ней вели представители самых противоположных лагерей. Мне все время хотелось понять, в чем заключается истинная обстановка этого необычайно сложного и до последней степени запутанного дела.

В настоящее время, если я и не получил еще исчерпывающего, вполне определенного ответа на все мои вопросы, то во всяком случае лично для себя я разрушил целый ряд легенд, долго культивировавшихся в обществе, и нашел ответ хотя бы только на некоторые вопросы.

Дальнейшее беспристрастное изучение всего, относящегося к комиссии генерала Батюшина, должно перейти на страницы широкой прессы и вестись при той полной гласности, которая отныне обеспечена печатным словом.

Если правительство Николая II и Протопопова обычно прикрывало мошенников, клеветало на невинных, ставило препятствия к раскрытию истины, то правительство кн. Львова и Керенского сделает все, чтобы и суд, и общество беспрепятственно вынесли свое свободное и правильное решение по этому делу.

На это в высшей степени запутанное дело у меня составился вполне определенный взгляд, но, не останавливаясь на том, к чему я пришел, я буду продолжать изучать дело и буду очень благодарен за все указания. Мне хотелось бы, чтобы на предполагаемые мои статьи о делах, связанных с комиссией генерала Батюшина, читатели посмотрели бы не как на исследование с законченными выводами, не подлежащими пересмотру, а как на такую сводную работу, которую желательно проверить на глазах общества, пользуясь всеми его указаниями.

* * *

Комиссия генерала Батюшина была образована в июне 1916 года по распоряжению военных властей и в начале имела одно, очень определенное назначение: расследование деятельности главным образом банкира Рубинштейна.

Комиссия была составлена случайно и работала при совершенно ненормальных условиях. Со стороны петроградского правительства она встречала такие препятствия, что ген. Батюшин и его сотрудники не раз просили об отставке.

Предыдущая деятельность ген. Батюшина и его ближайших помощников за последние годы была теснейшим образом связана с борьбой с немецким военным шпионажем. Он, между прочим, вел и дело Мясоедова.

Эта прикосновенность ген. Батюшина к борьбе с немецким шпионажем и в особенности к делу повешенного Мясоедова заранее обеспечила ему ненависть со стороны тех, кто был защитником немецкого влияния в России. Их влияния были могущественны и опирались главным образом на Царское Село.

Не менее затрудняло работу комиссии и другое обстоятельство, тоже не имевшее отношения к делу (о чем мы будем говорить подробнее позднее), – это так часто повторяемые личные обвинения, если не против самого ген. Батюшина, на которого и большинство его врагов не взводит никаких личных обвинений, то против тех или иных из его сотрудников.

В батюшинской комиссии были подняты дела с многомиллионными интересами, касавшиеся десятков крупнейших банковских и финансовых дельцов. Говорили о колоссальных финансовых злоупотреблениях, касающихся войны и предательства армии. На карте стояло бытие или небытие армии, ее победа или поражение. Дамоклов меч повис над десятками крупнейших деятелей и дельцов. Борьба стала вестись на жизнь и на смерть. Вопрос шел о головах и жизни людей с огромным положением в обществе.

А русская общественная и политическая жизнь была в то время такова, что заинтересованные лица, при их связях, имели полную безнаказанную возможность пускать в ход подкупы, шантажи, угрозы. Они и совершали на каждом шагу подлоги, тягчайшие уголовные преступления и были вполне убеждены, что протекция, связи со двором, влияние темных сил, личные пожелания царя, Александры Федоровны, «старца» Распутина, Вырубовой, позволят им безнаказанно с необыкновенный легкостью ежедневно совершать то, что категорически запрещает закон и совесть.

* * *

Вот в какой атмосфере происходили дела, поднятые комиссией генерала Батюшина, в которых нам предстоит разбираться.

Пролить истинный свет на эти дела очень трудно. Перед нами задача необыкновенно сложная, но русская общественная жизнь теперь так свободна, в России теперь такая широкая возможность отыскивать истину, что нельзя и сомневаться в том, что на деятельность комиссии Батюшина будет, в конце концов, и даже очень скоро, пролит яркий свет.

Если послушать голоса одних, то можно прийти к заключению, что в России нет никакого немецкого шпионажа, нет никаких банковских злоупотреблений. В таком случае будет также понятно и то, почему в Петрограде за все время войны не было никаких дел о немецком шпионаже и почему петроградская контрразведка даром ела народный хлеб, а непонятным покажется только почему же генерал Батюшин и полковник Резанов так много и громко говорили о немецком шпионаже и пальцем тыкали на тех или иных определенных лиц, требуя предания их суду.

Если правы те, которые так розово и благодушно смотрят на банки и на немецкий шпионаж в Петрограде, то с их точки зрения роль генерала Батюшина и его сотрудников должна быть нарисована в самых ужасных красках.

Это или маньяки, видящие всюду уголовных преступников и немецких шпионов, маньяки, видящие мародеров и немецкую руку даже и там, где нет ни того, ни другого, или же хладнокровная ассоциация шантажистов, которые под святым знаменем борьбы с мародерством, с немецким засилием и немецким шпионством систематически устраивают грандиозные облавы на ни в чем не повинных банкиров с целью путем шантажа вырвать у них из горла миллионные взятки и при этом хладнокровно приносят в жертву не только свою совесть и честь, но самые глубокие, самые жизненные интересы страны.

Именно в таком духе говорят в некоторых газетах о комиссии генерала Батюшина. В таком же духе усердно говорят об этой комиссии финансовые дельцы вроде Рубинштейна, которых преследовала комиссия.

Но не все так смотрят на комиссию генерала Батюшина. О ней в то же самое время мы слышим и совершенно иные голоса. Эти голоса говорят нам уже о чем-то бесконечно более важном, чем о возможном преступлении одного какого-то генерала и его сотрудников. Они говорят о таких безмерных народных несчастьях, когда одно только приходится крикнуть: «Караул! Грабят!»

Это говорят те, кто в деятельности некоторых банков и их заправил видят за последние годы совершенно сказочные мародерские дела, обходившиеся стране в миллиарды, дела, которые привели страну к нынешнему разорению, расстроили ее тыл, губили ее армию и все ее население.

Те же голоса говорят нам о том, что немецкий шпионаж и до войны, и во время ее при благосклонном покровительстве Николая II, Александры Федоровны, Штюрмера, Протопопова и др. свил себе прочное, уютное гнездо в России и давно застраховал Германию в ее борьбе с нашей родиной.

И вот – продолжают утверждать эти голоса – во время этого разгула банковского мародерства немецкого шпионства – о борьбе с этими народными бедствиями в петроградском правительстве не раздавалось ни одного голоса. Когда все молчали, – на эту тему стали кричать члены комиссии генерала Батюшина.

Кто же прав из защитников этих двух крайних взглядов?

Противники генерала Батюшина или его защитники?

Во всяком случае ясно, что согласить эти два исключающие друг друга взгляда, нельзя. Не подлежит сомнению, что, по крайней мере, одна сторона не только ошибается, но сознательно, систематически, планомерно говорит неправду и поддерживает эту неправду всеми путями: подкупами в сотни тысяч, угрозами, шантажом, злостной клеветой.

Все то, что в этой борьбе делалось при старом режиме, пока продолжает повторяться и при новом строе или по инерции, или благодаря старой надежде и привычке стремиться к своим целям прежними преступными путями, или просто потому, что в немногие светлые дни нового уклада сила новых порядков еще недостаточно всеми понята…

Но это так долго продолжаться не может. Так было, но впредь так не будет!

Свет свободного слова, независимый суд и честное правительство покончат скоро со всеми былыми тайнами, и мы скоро увидим при дневном свете настоящее, неприкрытое лицо истинных деятелей старой русской панамы…

* * *

В моих руках собрался богатый материал о различных банках, о мародерах, немецких шпионах и др. делах в связи с комиссией генерала Батюшина и т. д. Во всех этих делах на каждом шагу фигурирует – как это и следовало ожидать – Николай II, Александра Федоровна, Распутин, а затем следуют имена Протопопова, Штюрмера, Климовича, Хвостова, Татищева, имена банкиров, прикрытых или неприкрытых немецких шпионов, представителей темных сил и т. д.

За последние месяцы жизни старого режима я делал ряд безрезультатных попыток выступить с этим материалом в печати, но всякий раз цензорская рука сводила на нет все мои попытки.

В настоящее время этих препятствий уже, конечно, больше не встретится.

Прежде всего мы постараемся изучить фактическую сторону обвинений, предъявленных комиссии генерала Батюшина, как они рисуются и по нашим материалам и по показаниям различных свидетелей.

Делом комиссии генерала Батюшина занималась повременная печать и уделяла ему много места. То, что говорилось в печати, было часто высказано в очень ярких, почти всегда в очень жестких и резких словах. Относительно авторов, писавших о комиссии Батюшина, совсем нельзя сказать, чтобы они щадили тех, на кого нападали, или чтобы они останавливались пред чем-нибудь в своих нападках.

Скорее всего, о них можно сказать, что они старались более всего, чтобы подано было горячо, и не заботились о вкусе. Следовательно, если в печати до сих пор не было сказано чего-либо большего, если не были приведены конкретные факты и неопровержимые документы, т. е. если обвинения не были обоснованы, то этого ни в коем случае нельзя отнести на счет благоволения к обвиняемым. Это, очевидно, объясняется тем, что большего и более обоснованного сказать было нельзя.

Из всех органов, где обсуждался вопрос о комиссии ген. Батюшина, не было ни одного, который избегал бы пользоваться совершенно не проверенными фактами, слухами, сообщениями, подсказанными теми, кого преследовал ген. Батюшин. Совсем и не видно было желания разобраться в обвинениях. А между тем в том, что писалось о комиссии ген. Батюшина, было так много очевидной неправды, клеветы, агитации, поднятой с определенной целью.

Если обстоятельства позволят нам осветить обстановку, при которой велась кампания против комиссии, то мы увидим яркую картину падения некоторых представителей печати или в лучшем случае их неумение разобраться в тех условиях, в которые их ставили в их расследованиях темные силы реакции и банковские дельцы.

* * *

Но если в прошлом заинтересованные дельцы сумели заставлять действовать как им нужно было и легко подкупленную администрацию, и услужливый чиновный суд, и сбитую с толку печать, то все же и раньше в обществе можно было слышать голоса, не поддавшиеся общему гипнозу и умевшие разобраться в обвинениях, направленных против комиссии ген. Батюшина.

Признавая все слабые стороны комиссии, ошибки (иногда и более, чем ошибки) некоторых из тех, кто был так или иначе с этой комиссией связан, многие сумели все-таки разглядеть близорукость обвинителей, белыми нитками сшитую клевету и все то хорошее, что было в этой комиссии – ее попытки борьбы с самыми гнуснейшими проявлениями мародерства, шпионажа и мракобесия.

Эти люди, не поддавшиеся общему гипнозу, сумели разглядеть лес из-за деревьев и, зная все недостатки комиссии, отдавали ей справедливость в деле ее борьбы с вакханалией бандитов, отравлявших русскую жизнь и умевших прятать в воду концы, умевших переходить в нападение на тех, кто срывал с них маску, и заставлявших смотреть на себя как на чистых и оклеветанных общественных деятелей.

Передо мной несколько писем очень авторитетных лиц, мы видим беспристрастный и, кажется, правильный взгляд на комиссию ген. Батюшина. Между прочим, лицо, пользующееся в настоящее время самой широкой известностью и самым широким доверием всего общества и Временного правительства, несколько месяцев тому назад, в самую трудную минуту деятельности ген. Батюшина, благодарил его за работу и просил продолжать ее в сознании великой и исключительной ее важности.

По мнению этого лица, отдельные привлеченные к ответу ловкие мошенники – банкиры – только орудие в руках разных сановников и влиятельных лиц, которые содействовали расширению и сокрытию их преступной деятельности. Это лицо придавало огромное значение если не осуждению привлеченных «ловких мошенников», на это оно и не надеялось, по-видимому, – то хотя бы одному только принципиальному выяснению деятельности этих господ как скупщиков, по чьим-то преступным и враждебным России директивам, предметов насущного народного потребления.

Лицо это изучению деятельности некоторых банков придает огромное значение, хотя бы для того только, чтобы попутно была выяснена руководящая воля, разоряющая страну. Сознавая всю трудность, на которую не могла не натолкнуться комиссия, автор письма настаивает на продолжении ее работы и полагает, что «комиссия окажет родине большую услугу, если только приподнимет завесу над сплоченной тайной дельцов, сознательно губящих Россию». Автор письма не сомневается в том, что комиссия встретит огромные препятствия. «Поперек ее дороги встанут сильные люди, они будут тормозить, мешать, инсинуировать, обвинять… Но не следует, – пишет автор письма, – смущаться этими преследованиями, и вы все должны исполнить свой гражданский долг».

Вот оценка деятельности ген. Батюшина, сделанная рукой авторитетного лица.

А на этих днях, уже после революции, я получил письмо другого, тоже очень сведущего и авторитетного лица, где высказан взгляд на комиссию и те нападки, предметом которых она стала.

Автор говорит о «величайших мародерах тыла – немецких банкирах и сахарозаводчиках. Лица, заинтересованные в прекращении поднятых дел, приняли все меры, чтобы незаслуженно облить грязью лиц, принимавших хоть какое-нибудь участие в раскрытии преступной деятельности этих врагов народа. Они сейчас стараются спутать дела свои в расчете, что таким образом народ не узнает, кто драл с него семь шкур. У меня нет силы бороться с ними, – слишком велика их сила капитала, но моей совести они не купят. Эти дела не могут быть спрятаны в недрах канцелярии, необходимо их вывести на свет Божий. Вы можете это сделать. Только не ограничивайтесь тем, что есть в Министерстве юстиции. Этого мало. Проверьте те доклады, которые имеются в штабе Верховного главнокомандующего.

Там изложено все.

Далее о банках. Все материалы о них препровождены начальником штаба Верховного главнокомандующего председателю Совета министров кн. Львову. Там есть материалы о пораженческой деятельности банков Русско-Французского, Петроградского международного, Русского для внешней торговли и Соединенного.

Пусть скорее назначат предварительное следствие и разберут, кто прав, кто виноват.

Я глубоко уверен, что теперь никто не наложит пластыря на эту гнойную язву, а главное, восторжествует правда, которая теперь особенно дорога».

Перед нами лежит целый ряд других писем, написанных в этом же духе, и я твердо верю в искренность их авторов.

Я ознакомлю с ними наших читателей и в то же самое время изложу и свое отношение к делу ген. Батюшина. Я убежден, что в результате расследования мы найдем истину и выйдем из того лабиринта самых противоречивых, сбивающих с толку слухов, разговоров, сообщений, среди которых часто нам самим приходилось беспомощно биться, когда мы желали беспристрастно разобраться во всем том, что говорилось и писалось вокруг комиссии ген. Батюшина.

А эта истина, по моему мнению, заключается в следующем:

1) Россия в последние годы царствования Николая II была отдана на поток и разграбление банковским дельцам, финансовым мародерам, немецким агентам и шпионам.

2) Поднять завесу над этой печальной действительностью пыталась комиссия ген. Батюшина. Это удалось ей лишь в очень слабой степени и не столько вследствие ее неподготовленности к этой работе, сколько из-за сознательного и систематического противодействия со стороны двора и противообщественных сил.

3) Временное правительство должно воздать должное заслугам комиссии ген. Батюшина и продолжать начатое ею дело при дневном свете, доброй воле и истинном желании служить делу народных интересов.

Дела, поднятые в свое время комиссией генерала Батюшина, являются для нас тем, чем во Франции было в 1889-90 гг. знаменитое дело панамистов (участников жульнической аферы при строительстве Панамского канала. – Ред.).

Я помню хорошо это дело. Я очень внимательно следил за ним в Париже, но тогдашняя французская панама была ничто с нашей нынешней русской панамой.

Когда в Париже впервые произносили слово «Панама», общество, правительство, печать заволновались как перед огромным общественным несчастьем и потребовали гласного всенародного расследования.

Познакомившись с той картиной нашей жизни, которая была нарисована комиссией ген. Батюшина, мы так же с ужасом должны были вскрикнуть «Панама!» Старое правительство собрало вокруг себя мародеров и предателей, делало совместно с ними свое темное дело и губило родину в годину ее страшных испытаний.

Честная, свободная русская печать и нынешнее независимое Временное правительство, конечно, пойдут навстречу расследованию всех этих преступлений и сделают все, чтобы был пролит свет на все то темное, чем заканчивалось проклятое царствование Николая второго и, к счастью, последнего, как об этом давно мечтали не мы одни.

Вл. Бурцев

(Отдельный оттиск из № 2 «Будущее»).

№ 11

Защитники генерала Батюшина и Кº

«Биржевые ведомости»

№ 16239 от 18 мая 1917 г.

За последнее время перед министром юстиции П. Н. Переверзевым, перед председателями чрезвычайных следственных комиссий и военной комиссией возбуждается ходатайство об освобождении ген. Батюшина и компании. Защитники небезызвестного генерала всячески хотят выгородить генерала, считая, что он ни в чем не повинен.

Между тем следственные власти обнаружили преступные деяния ген. Батюшина, квалифицируемые чуть ли не по ст. 108.

Комиссия ген. Батюшина стремилась внести расстройство в тылу.

Следственная власть указала генерал-прокурору, что некоторые добровольцы, выступавшие частными ходатаями по делу ген. Батюшина и компании значительно мешают вести расследование.

В частности, следственные власти категорические высказываются против освобождения ген. Батюшина, Логвинского и др. Гражданская жена ген. Батюшина обратилась за содействием к В. Л. Бурцеву.

№ 12

Сознательная клевета в деле генерала Батюшина

В моих статьях «Панама старого режима» и «Печать и дело комиссии ген. Батюшина», помещенных в №№ 1 и 2 сборников «Будущее», я вскрыл истинную сущность кампании, которая ведется в газетах против ген. Батюшина и его комиссии, и указал, что изучение этой газетной травли рисует яркую картину падения некоторых представителей печати.

Об авторах, писавших в газетах о комиссии ген. Батюшина, нельзя сказать, чтобы они останавливались перед чем-нибудь в своих нападках. Из всех органов повременной печати, где обсуждался вопрос о ген. Батюшине и его комиссии, не было ни одного, который избегал бы пользоваться совершенно непроверенными и чаще всего измышленными фактами, слухами, сообщениями, продиктованными теми, чью деятельность разоблачал ген. Батюшин.

В том, что писалось и пишется о комиссии ген. Батюшина, много очевидной неправды, клеветы, агитации, поднятой с определенными целями.

Те, кто ведет кампанию против комиссии ген. Батюшина, стараются путем печати давить на общественное мнение и на власти, подсказывая последним то, что им самим хотелось бы сделать с ген. Батюшиным, и ставя их в своего рода необходимость непременно найти вину за ген. Батюшиным.

Все, что говорилось о генерале Батюшине, – писал я, мягко выражаясь, – фантазия, а если называть вещи их именами, то это не фантазия, а нечто гораздо более позорное.

Некоторых, писавших о комиссии ген. Батюшина, хотелось бы спросить:

«Скажи мне, гадина,

Сколько тебе дадено?»

Мы приведем выписки из газетных статей, и в параллель с ними дадим необходимые справки.

Итак, роль прессы в деле ген. Батюшина – ужасна…

Виновны не одни «Биржевые ведомости» и «Русская воля», не один тот или иной литератор. В той или другой степени виновны все органы печати, вся пресса, – одни в сознательном распространении клеветы, – другие, в лучшем случае, в потакании клеветникам.

Пока мы приоткрыли только небольшой уголок этой позорной картины. Впоследствии мы увидим нечто более тяжелое.

Но не одна пресса виновата в деле ген. Батюшина. Есть много учреждений, ответственных за это кошмарное дело, есть много общественных деятелей, на совести которых оно будет лежать.

Укажу на представителей трех категорий деятелей, среди которых нужно искать виновных:

1) На первом месте нам приходится написать – увы! – имя человека, дорогого для нас всех по многим воспоминаниям. Это человек, которого нельзя забыть в истории русского освободительного движения, напр., хотя бы в связи с делом Пьяных, Бейлиса и многих других:

А. С. Зарудный,

повторяю и в данном случае:

2)

Большой друг Платон, но правда дороже! сен. В. А. Бальц,

председатель комиссии, которая специально изучала дело ген. Батюшина.

Вместе с сен. Бальцем видную роль в этом деле играли: прис. повер. М. В. Бернштам, член Гос. думы Л. Г. Люц, пом. прис. повер. Зайцев и др.

Для всех давно стало ясно, что все дело ген. Батюшина не стоит выеденного яйца. Тем не менее, никто из них не сказал ни одного здорового слова об этом деле, и они только твердили в свое оправдание, что не могут ничего сделать, так как вокруг этого дела разыгрались политические страсти!..

Такие отговорки мы часто слышали во времена Николая II!..

3) -

Д. Л. Рубинштейн,

тот самый Д. Л. Рубинштейн, который и т. д., и т. д., и т. д.

Кто не знает, кто такой Д. Л. Рубинштейн?

Д. Л. Рубинштейн – душа в деле преследования ген. Батюшина и его комиссии.

Как среди представителей прессы, так и среди представителей трех других отделов, на которые я указал выше, мне впоследствии придется назвать много других имен, и я это сделаю.

Положение дела ген. Батюшина в настоящее время таково: По заявлению сен. Бальца, никто из членов комиссии ген. Батюшина после самого придирчивого расследования не привлекается по обвинению в каком-либо вымогательстве и шантаже. Обсуждается только вопрос о возможности обвинения кого-нибудь из них в превышении власти.

Мы знаем, каковы все эти обвинения, и категорически заявляем, что они по существу ошибочны и не имеют никакого юридического значения.

Один из видных членов комиссии сен. ген. Бальца сказал по поводу обвинения в превышении власти комиссией Батюшина:

«С этим на суд идти нельзя!»

Да, – с этим нельзя идти и в тот суд, что теперь на Фонтанке № 16, а еще менее возможно идти с такими обвинением на суд истории, куда мы все пойдем и куда мы приведем и всех тех, кого мы теперь обвиняем в создании дела ген. Батюшина и беззаконном содержании в тюрьме и его, и некоторых членов его комиссии.

Вл. Бурцев

№ 13

ПАРАДОКСЫ РУССКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

В конце апреля 1917 года по инициативе министра Керенского в Петрограде была учреждена «Особая следственная комиссия» для расследования преступлений и злоупотреблений по военному ведомству, приведших к понижению боевой мощи наших армий. Председателем комиссии был назначен сенатор А. В. Бальц. Комиссия состояла из опытных судебных деятелей, производивших следствие по делам военного ведомства, и из представителей разных государственных и общественных учреждений и политических партий, состоявших членами комиссии и наблюдавших за производством следствия.

Так, в число членов комиссии входили: сенатор H. Н. Таганцев, состоявший товарищем председателя комиссии, и обер-прокурор Сената В. П. Носович; от Военного министерства – полк. Туган-Барановский, бывший впоследствии при Керенском помощником военного министра, от Государственной думы – октябрист Л. Г. Люц, от Совета рабочих и солдатских депутатов – меньшевик Б. П. Зайцев, присяжный поверенный от Союза адвокатов М. В. Бернштам.

Комиссия, состоявшая из таких безупречных судебных деятелей, как сенатор Бальц, Носович и Таганцев, и из представителей политических и общественных учреждений, поставила своей целью – самое полное и всестороннее исследование причин поражения наших армий, стоивших так дорого русскому народу и унесших столько жертв, – а затем, по обнаружении виновных, – предание их суду.

Комиссии были даны широчайшие полномочия, и вопросы следствия и предъявления всем должностным лицам обвинений, разрешались ею самостоятельно и безапелляционно.

Эта широта прав, несмотря на единодушное желание раскрыть и покарать величайших преступников Родины, будила в серьезных и вдумчивых работниках привычную осторожность в суждениях, и в особенности по сенсационным делам, поднимавшим нередко целую бурю интриг, доносов, угроз и требований.

В числе таких, нашумевших в обществе и вызвавших огромную сенсацию и давление с разных сторон, было дело по обвинению знаменитой комиссии генерала Батюшина в целом ряде злоупотреблений и преступлений.

Главными действующими лицами этой комиссии, помимо генерала Батюшина, были полковник военно-судебного ведомства Рязанов (Резанов. – Ред.) – автор нашумевших, довольно тенденциозных книжек о немецком шпионаже в России, и прапорщик Логвинский – доселе неизвестный московский адвокат.

Комиссия генерала Батюшина была образована еще в 1916 году для расследования случаев злостной спекуляции, сокрытия товаров от поставок… армии, и сделок, запрещенных законными распоряжениями правительства.

С первых же шагов своих комиссия генерала Батюшина энергично повела свое дело, и вскоре ряд довольно известных лиц был привлечен к следствию в качестве обвиняемых в крупных спекуляциях, вывозе запрещенных товаров и т. д. Среди обвиняемых были, между прочим, известные киевские сахарозаводчики Бабушкин, Гепнер, Балаховский и Вольфсон. Они были даже заключены в тюрьму, где пробыли около 2 месяцев.

Одновременно с такими выдающимися результатами деятельности батюшинской комиссии, кстати сказать, были даны огромные полномочия для «чистки тыла». В обществе стали циркулировать слухи, что деятельность комиссии проникнута не бескорыстно-патриотическими побуждениями и что обвиняемые были не случайно крупными заводчиками и банкирами. Слухи росли, волновали общество, и без того склонное видеть все в мрачном свете в последний год старого режима, но Батюшин был всесилен п продолжал делать свое дело.

Немедленно вслед за революцией, когда деятельность всех более или менее крупных фигур старого режима стала подвергаться просмотру и расследованию, на комиссию Батюшина были взведены определенные и грозные обвинения в неправосудии, в привлечениях к следствию лиц, заведомо невиновных, но состоятельных, и в целом ряде вымогательств с таких лиц крупных сумм денег.

Наравне с другими деятелями старого режима члены батюшинской комиссии, не исключая самого генерала, были посажены в тюрьму, где ожидали следствия и суда.

Следствие над батюшинской комиссией было поручено судебному следователю Можанскому, который принялся за предварительное изучение всех произведенных комиссией ген. Батюшина дел, составлявших около двух десятков увесистых томов. Одновременно с поступлением дела Батюшина в комиссию сенатора Бальца хлынул поток жалоб на членов батюшинской комиссии, и ежедневно стали поступать заявления от потерпевших и добровольных свидетелей-изобличителей, обвинявших комиссию в целом ряде громких и грязных дел.

Естественно, что в числе таких изобличителей стали выступать друзья и единомышленники обвиняемых генерала Батюшина. Но были люди, которые изобличали его под видом раскрытия истины, всестороннего освещения преступлений старого режима. В числе самых энергичных обвинителей стоял пресловутый финансовый деятель Дмитрий Рубинштейн, обязанный именно язвам старого режима своим сказочным обогащениям. Герой водевиля «Наша содержанка», покупавший продажную совесть их превосходительств военной эпохи и благополучно вершивший свои грандиозные уголовно-коммерческие аферы, Рубинштейн выступил в роли горячего защитника пострадавших от батюшинской комиссии бедных, честных аферистов. Среди дел, выдвинутых Рубинштейном против ген. Батюшина, было, между прочим, обвинение последнего в вымогательстве от известного петроградского ювелира крупной суммы денег, в котором косвенно была замешана графиня де Богарне, урожденная герцогиня Лейхтенбергская.

Положение и судебного следователя и всей комиссии сен. Бальца становилось все затруднительнее: обвиняемые Батюшин, Рязанов и Логвинский, сидевшие четвертый месяц в тюрьме без определенного обвинения даже не будучи допрошены, жаловались на незаконное содержание под стражей, доказывали свою невиновность ссылками на факты и свидетельские показания и требовали их обследования и своего немедленного освобождения. С другой стороны, возбужденное общественное мнение, жаждавшее кары для злодеев старого режима, не только не допускало мысли о возможной невиновности членов батюшинской комиссии и вздорности возводимых на них молвой обвинений, но требовало скорейшего расследования и предания суду и гласности всех их преступлений.

В такой атмосфере прошло 2–3 недели, когда председатель комиссии сенатора Бальца на заседании, посвященном разбору текущих вопросов и прошений, объявил, что в защиту Батюшина поступило ходатайство от… Владимира Львовича Бурцева.

Если бы с лепного потолка роскошного дворца кн. Гагарина на Английской набережной, где работала комиссия сенатора Бальца, вдруг ударил гром и посыпалась штукатурка, все мы – 18 следователей были бы менее удивлены, чем услышав о том, что известный борец со старым царским самодержавным режимом выступает в защиту типичного царского генерала, запятнавшего себя грязными преступлениями.

Признаюсь, что нами овладело чувство недоверия и неловкости.

Ведь что ни говорить, а на самого беспристрастного следователя влияет единогласный хор определенных и тяжких обвинений. Правда, у добросовестного судьи не создается без фактов и доказательств убеждения в виновности обвиняемого, ни даже предубеждения противного, но появляется особая осторожность и придирчивость в оценке улик и фактов, вытекающая из сознания возможности и вероятности вины. И на этот раз искушенные судебным опытом деятели были встревожены ясным и громким голосом Бурцева, говорившего со свойственным ему убеждением: «Батюшин невиновен, он жертва интриги, прошу его освободить до суда».

И то, что слова эти исходили от В. Л. Бурцева – человека глубокого убеждения, бесстрашного борца за правду и свои убеждения, – это еще более усиливало их значение для всех нас. Среди судебных деятелей вообще почти не было реакционеров, любителей абсолютной монархии из личных видов… Среди нас таких не было вовсе. Все мы были объединены чувством радости по поводу падения мрачного режима и огромной нашей ответственности перед обновленной Родиной, требующей святой чистой, творческой работы в интересах общественного блага.

И в этот момент, как никогда, и в обществе, и у нас высоко стоял авторитет честного, неподкупного борца за свободу и благо родины, 25 лет громившего пороки старого строя и призывавшего в изгнании к свержению цепей рабства. Чувствовалось, что среди нас, занятых мирной, обыденной работой, этот человек посвятил всю жизнь высшим целям Родины и почти пророчески [предсказал] момент ее освобождения.

И казалось нам, что В. Л. Бурцев кем-то обманут, что ему не надо вступать в это дело с таким категорическим утверждением, что как-то жаль его большое светлое имя сплетать с запачканным, ничтожным именем Батюшина…

Вслед за этим впечатлением все мы почувствовали необходимость еще раз проверить свои впечатления от дела Батюшина, ибо заявление Бурцева явилось новым, но сильным толчком для судейской совести. По предложению сенатора Бальца судебный следователь и член комиссии, наблюдающий за производством следствия, сделали подробный доклад о результатах своей работы, но сущность этого доклада сводилась к тому, что обвинения против Батюшина еще не подтверждены расследованием, но, с другой стороны, улики против него еще не ослаблены настолько, чтобы твердить о его полной невиновности. Конечно, при таком равновесии дела потребуется еще много следственной работы и продолжительное время, чтобы разъяснить дело с полным и ясным результатом. И сейчас же перед комиссией встал вопрос: если улики против Батюшина не так очевидны и убедительны, то нельзя ли его освободить до суда из-под стражи, как это делалось в подобных случаях. Остановились на том, что Бальц переговорит с Керенским по делу Батюшина и предупредит его о возможном освобождении Батюшина из тюрьмы. Керенский очень интересовался нашей работой. Выплывший на гребень исторической волны премьер не чувствовал за собой ни общественного влияния, ни политического прошлого, которые бы оправдывали выпавшую ему роль. Поэтому он делал историю и был озабочен тем, чтобы его проекты, распоряжения и действия создали ему крупный политический и общественный успех и таким путем укрепили его положение. Создав следственную комиссию Муравьева, расследовавшую преступления министров и высших должностных лиц империи, и сенатора Бальца, Керенский нервничал, нетерпеливо ожидая существенных результатов расследования. Подобранная несколько из тенденциозных элементов комиссия Муравьева, несмотря на энергичные поиски, не могла разыскать серьезных государственных и политических преступлений со стороны бывших министров и тем очень огорчала Керенского, который не постигал того, что законы царского государственного строя и царские государственные деятели не могли разойтись, чтобы по старым царским законам можно было обвинять министров в серьезных преступлениях против государства!

Комиссия сенатора Бальца имела более простую задачу. Поражения наших армий были фактом, и оставалось лишь найти действительных виновников. В сущности, все обвинения наших генералов сводились к преступным бездействию или превышению власти и в редких случаях к взяткам и вымогательствам. Тем не менее, каждое дело требовало расследования, каждое обвинение – доказательства. Поэтому у нас был привлечен к следствию в то время лишь один генерал Трапезников, обвинявшийся в крупных злоупотреблениях с поставками на армию автомобилей.

Керенскому этого было мало. Поэтому, когда сенатор Бальц заговорил о возможности временного освобождения Батюшина из-под стражи, Керенский горячо запротестовал, указывая и на свое убеждение в виновности Батюшина и на общественное возбуждение против него, и на опасность жестокой расправы с ним со стороны толпы в случае его появления на свободе и, пригрозив, наконец, что освобожденного Бальцем Батюшина он, Керенский, все равно прикажет арестовать в революционном порядке.

Ввиду всего этого комиссия отказала Бурцеву в ходатайстве.

В этот момент особенно проявилась характерная черта Владимира Львовича никогда не отступать от предпринятой борьбы, не изменять составленным убеждениям и не отступать от намеченного плана.

За первым прошением Бурцева последовало второе, за вторым третье…

В каждом ходатайстве В. Л. Бурцев заявлял о невиновности Батюшина. С каждым новым заявлением он собирал данные в защиту Батюшина, разоблачал его обвинителей, указывал на свидетелей и требовал неустанно его освобождения.

Подкрепленные фактическими данными, проникнутые глубокими убеждением заявления Бурцева производили серьезное впечатление на комиссию, которая пожелала пригласить лично В. Л. Бурцева на свое заседание для того, чтобы из его уст непосредственно услышать все данные, которыми располагал Бурцев по делу Батюшина.

Заседание царских следователей вместе с борцом против царского режима носило глубоко символический и трогательный характер. Казалось, что все честные, живые и любящие Родину люди, разделенные некогда пропастью, должны сойтись, как мы с Бурцевым в тот момент, для одной общей цели раскрытия истины.

Горячо, убежденно и убедительно говорил тогда Бурцев. Очарованные нравственной силой этого исключительного человека, мы поддавались обаянию его убеждения и нравственной чистоты, и минутами нам казалось, что его устами говорит совесть и сердце русского народа.

В. Л. Бурцев победил. Комиссия согласилась освободить Батюшина под его поручительство.

Прошло два месяца напряженной следственной работы. В результате точно было установлено, что Батюшин был фанатически преданным своей идее человеком, совершившим ошибки, но не преступления, и действовавшим в интересах дела, а не своих собственных. Разъяснилось и пресловутое дело о бриллиантах графини де Богарне. Оказалось, что, пользуясь денежными затруднениями, петроградский ювелир купил у нее за 20 000 рублей фамильные бриллианты рода герцогов Лейхтенбергских, составляющие неприкосновенную драгоценность российской императорской фамилии и имевших в то время ценность 300–400 тысяч рублей. Полковник Рязанов потребовал у ювелира возвращения царских бриллиантов.

Тогда мы признали, что В. Л. Бурцев почувствовал правду в деле Батюшина раньше и вернее опытных судебных работников.

Сергей Медведев ГАРФ. Ф. 580. Оп.1. Д. 1882. Л. 1–8.

№ 14

СПРАВКА

29 мая 1917 года

Все дела комиссии генерала Батюшина, за исключением: 1) дел, касающихся зловредной деятельности Дмитрия Рубинштейна, переданных в декабре 1916 года вместе с ведомственными доказательствами назначенному ордером Министерства юстиции для производства предварительного следствия о названном банкире судебному следователю по особо важным делам округа Варшавского окружного суда П. Н. Матвееву, 2) дела (в двух томах) о зловредной деятельности киевских сахарозаводчиков, переданного с вещественными доказательствами по такому же ордеру Министра юстиции для производства предварительного следствия судебному следователю по особо важным делам округа Киевского окружного суда А. П. Новоселецкому, 3) дела об обследовании Бакинского района в связи с делом тех же киевских сахарозаводчиков, взятого генералом Батюшиным в последнюю (февральскую) поездку в Ставку для принятия по нему окончательного решения, 4) дела Соединенного банка, взятого вместе с вещественными доказательствами (документы Сан-Галли и Капырзиной) тогда же и для той же цели генералом Батюшиным в Ставку и 5) дела № 22 (личного генерала Батюшина), в кое подшивались исключительно секретные сводки сведений о расположении противника, – отосланы через фельдъегерский корпус при рапорте состоявшего в распоряжении названного генерала для поручений подпоручика Шурова на имя генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующему от 20 марта 1917 года за № 258 в Ставку.

Во всех препровожденных в Ставку делах подшиты расписки о выдаче по принадлежности соответствующим банкам и лицам документов, книг и проч. переписки, взятых у них при обыске. Туда же отослана сшитая в отдельные дела и канцелярская переписка по делам Рубинштейна, Соединенного банка и по обследованию района Баку.

В Ставку же за неизвестностью, какое последовало распоряжение по делу об обследовании Бакинского района, и ввиду того, что таковое обследование производилось военным следователем при начальнике штаба Верховного главнокомандующего прапорщиком Орловым, через тот же фельдъегерский корпус, при сношении подпоручика Щурова от 14 марта 1917 года за № 245, были препровождены на распоряжение последнего (Орлова) и вещественные доказательства, взятые при обысках в Баку у представителей киевских сахарозаводчиков: Хаина, Дукельского и др.

Вышеуказанные рапорт и сношение посланы были за подписью подпоручика Щурова ввиду телеграммы генерала Батюшина из Ставки за №, кажется, 73, полученной в комиссии в начале марта с. г., согласно коей названный обер-офицер, на основании распоряжения генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего, оставлен был при ликвидации дел комиссии заместителем генерала Батюшина.

Последнее воспроизвожу по памяти, так как телеграмма эта с распоряжениями по поводу ликвидации дел комиссии осталась на руках у подпоручика Щурова.

Коллежский секретарь

Каневский РГВИА. Ф. Л. 93–94 об.

№ 15

Сообщение

о выезде Резанова

«Биржевые ведомости» (вечерний выпуск) от 17 июля 1917 г.

…Освобожденный из тюрьму 14 июля член комиссии ген. Батюшина подполковник Резанов выехал не во Францию, а в Одессу к больной жене.

№ 16

Дело генерала Батюшина

«Биржевые ведомости» (вечерний выпуск) от 17 июля 1917 г.

Как известно, под давлением извне освобожден на днях участник комиссии ген. Б. подполковник Резанов. В настоящее время некоторые безответственные личности ведут усиленные хлопоты об освобождении из тюрьмы и самого доблестного генерала Батюшина и прапорщика Логвинского. Существует у них тенденция во что бы то ни стало сорвать дело Батюшина и не довести его до конца.

Комиссия сенатора Бальца изо дня в день осаждается добровольцами-ходатаями, выражающими желание взять на поруки Батюшина и его сообщников.

Сенатор Бальц распорядился, чтобы следствие по делу Батюшина велось усиленным темпом. Расследование ведут три опытных следователя по важнейшим делам ввиду той атмосферы, которая образовалась вокруг дела Батюшина и желания некоторых лиц по каким-то соображениям создать ему ореол мученика.

[Приводится выдержка из сов. секретного доклада прокурора киевской судебной палаты бывшему управляющему Министерства юстиции.]

…Прокурор Крюков касается дела, которое Батюшин возбудил против сахарозаводчиков. (Министерство юстиции настаивало в то время, чтобы это дело передали гражданским властям, но Батюшин возражал. Прокурор Крюков вел параллельно дело о сахарозаводчиках и писал, что «.возбуждается сомнение в беспристрастности действий ген. Батюшина и членов его комиссии, которые вели расследование деятельности банков». – А. З.)

Крюков жалуется министру, что Батюшин не отвечает ему на запросы…

В настоящее время, когда виновность этих лиц (т. е. Батюшина и др. – А 3.) в достаточной степени обнаружена, когда комиссия сенатора Бальца добыла достаточно улик против обвиняемых, ежедневно в печати раздаются призывы к прекращению дела и освобождению обвиняемых.

№ 17

Опять генерал Батюшин и В. Л. Бурцев

«Биржевые ведомости» (вечерний выпуск) от 29 сентября 1917 г.

Письмо в редакцию

В. Л. Бурцев не только разделяет взгляды ген. Батюшина на батюшинскую комиссию как на борца с мародерами тыла, но и продолжает прививать этот взгляд широкой публике, убеждая, что это дело – «ужасная роковая ошибка, в которой виноваты и власти, и пресса».

Я был среди публики на процессе Мануйлова-Манасевича осведомителем этой комиссии – и слышал, как какой-то суетившийся гражданин, когда суд удалился для постановки приговора ввиду обвинительного вердикта присяжных заседателей, обнимал осужденных и говорил в зал: «это возмутительно», «это безобразие», «как они (присяжные) могли это сделать!»

Не зная в лицо В. Л. Бурцева, я спросил: кто этот господи в «очках», столь демонстративно сочувствующий Мануйлову-Манасевичу? Мне ответили: это сам В. Л. Бурцев, – знаток русского политического сыска.

После высказанного взгляда на дело Мануйлова-Манасеви-ча, авторитетность и ценность взгляда того же лица на дело всей комиссии ген. Батюшина, естественно, теряет какое-либо значение.

И когда Бурцев сравнивает дело Батюшина с делом Дрейфуса.

Бурцев до того увлечен ролью русского Золя (имеется ввиду письмо знаменитого писателя Эмиля Золя к президенту Франции Феликсу Фору «Я обвиняю» – «J’accuse», опубликованное 13 января 1898 г. в газете «LAurore» в защиту Дрейфуса, обвинявшегося в шпионаже. – Ред.), что во вчерашнем № своей газеты грозил за Батюшина судом истории А. С. Зарудному, В. А. Бальцу, М. В. Бернштаму и др. Можно быть уверенным, что единственным историком, который интересуется делом батюшинской комиссии, окажется г. Бурцев.

О. С. Трахтерев

№ 18

Подлинное письмо Н. С. Батюшина,

предположительно к Н. В. Крыленко,

верховному главнокомандующему (датируется ноябрем 1917 г.)

Извиняюсь, многоуважаемый господин прапорщик, что я, не зная Вашего имени и отчества, обращаюсь к Вам со своей покорной просьбой, которую Вам по моей просьбе докладывал еще раньше Акацапор. Вот уже 7 месяцев, как я сижу под арестом вместе с членом моей комиссии, присяж. повер., прапор. Логвинским по милости г.г. Керенского, Зарудского и Бальца. Я всю свою жизнь боролся с несправедливостью, в результате чего она и задавила меня. При старом режиме мне было тяжело от Протопоповых, Распутиных и государства, а при новом того горше… Нечестно я ничего не сделал, и хотелось бы увидеть хоть теперь свет божий.

Фактическая сторона дела изложена в прилагаемой справке и в журнале Бурцева «Будущее», который прилагаю.

Очень прошу Вашего справедливого заступничества как комиссара, знаю больше, что комиссия сенатора Бальца Вам подчинена как комиссару военного ведомства.

Уважающий Вас

Николай Батюшин

P.S. Адрес гауптвахты[9].

ГАРФ. Ф. 336. Оп. 1. Д. 67. Л. 19–19 об.

№ 19

Опровержение

«Известия ЦИК и Петросовета»

№ 230, воскресенье, 19 ноября 1917 г.

Никакого распоряжения об освобождении Батюшина мною не издавалось. Единственный раз мною, по просьбе лиц, сидевших со мною в Комендантском управлении, был сделан запрос по телефону сенатору Бальцу о положении дела, в ответ я получил, что дело разбирается. Я указал, что не признаю за собою права оказывать давление и этим удовлетворился.

Если освобождение произведено моим именем – об этом будет произведено Следственной комиссией расследование.

Н. Крыленко

№ 20

Выписка

из списка кандидатов на должности РККА «Известия ЦИК по военным делам»

№ 39 от 16 июня 1918 г.

[Из списка кандидатов, предназначенных на должности Рабоче-крестьянской Красной армии]

32. Николай Степанович Батюшин (на должность начальника военно-статистического отделения Оперативного управления ВГШ. – А. З.).

№ 21

№ 22

Из сводки

ОО от 16 августа 1920 г.

(по зарубежным организациям)

7. Положение в Сербии.

…Работает организация «Всероссийская земская община», председателем которой ген. Батюшин, хотя и не член «Союза верных», но совершенно правый по убеждениям и работающий в полном контакте с отд. «СВ».

Организация ВЗО возникла давно и входила в состав «Государственного объединения России», образованного в деникинской армии. ВЗО составила правую, отчасти конспиративную, часть «Гос. объединения» и выделилась в самостоятельную правую организацию.

ЦА ФСБ РФ

№ 23

17 августа 1920 г.

ДОНЕСЕНИЕ № 280

русского сектора

Генерал Батюшин – царист – председатель Ассоциации русских в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. Эта ассоциация имеет штаб-квартиру в Белграде по адресу: ул. Лорина, д. 55. Она только что переехала в помещения, расположенные над бюро и квартирой генерала Артамонова.

Каждый офицер обязательно входит в ассоциацию. Ежегодный взнос составляет 12 динаров. К задержкам внесения взносов относятся весьма снисходительно.

Генерал Батюшин лично принимает всех приходящих офицеров. В беседах он ловко выясняет их мнения и развивает следующую идею: нужно идти вместе с Центральными державами, поскольку только они могут экономически поднять Россию, являясь ее ближайшими соседями; в случае войны между Италией и Сербией русские должны сохранять строгий нейтралитет.

Замечено, что каждый русский офицер, признанный германофилом, получает подарки в виде одежды, белья или обуви от российского Красного Креста.

На просьбы остальных Красный Крест отвечает, что у него недостаточно средств.

Сообщено в…

Служба общей безопасности (Сюртэ женераль)

Иностранный отдел

РГВА. Ф. 7к. Оп. 1. Д. 147. Л. 514.

№ 24

Письмо В. Л. Бурцеву

Глубокоуважаемый Владимир Львович!

Прилагаю при сем копии подписанной Вами заметки о моем деле для помещения в Вашей уважаемой газете.

Что касается статьи Медведева, то она имеется в Вашей редакции, этому я придаю очень, может, немалое значение, более подробнее. Мое выступление у А. С. Резанова (так в тексте. – Ред.)

Обдумываю те вопросы, о которых я Вам писал раньше; но вот все времени у меня нет свободного]. Делу же этому я придаю немалое значение. Мое выступление не совсем доброжелательно трактуется крайними правыми, но что поделаешь.

До свидания.

Крепко жму Вашу руку.

Искренне Вас уважающий

Николай Батюшин

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 1. Д. 3. Л. 12–13.

№ 25

Письмо В. Л. Бурцеву

Дорогой Владимир Львович!

Во-первых, разрешите принести Вам мою искреннюю благодарность за Ваше показание по моему делу, и, во-вторых, обратиться к Вам со следующей просьбой.

Меня просит здешнее американское посольство предоставить в его распоряжение некоторые документы по делу предательства Ленина для обнародования их. У меня все осталось в России, а потому я, к сожалению, не могу исполнить эту просьбу, а потому и обращаюсь к Вам одолжить мне на время документы:

1) освещающие деятельность Рудольфа Вауера и его помощников: Гейнриха и Крейслера. Американцы считают эти фамилии – псевдонимами, а потому желательно было бы их раскрыть;

2) раскрывающие псевдоним «Агасфер», а также псевдонимы агентов Ганецких, Фюрстенбергова и других.

Конечно, оригиналы едва ли Вы можете мне предоставить, но тогда я просил бы прислать фотографические с них копии или, наконец, то, что Вы найдете возможным мне прислать.

Из вида безопасности лучше было бы прислать все это мне через военного агента в Белграде по вализе, а если найдете это почему-либо неудобным, то прямо по адресу: Zemun, Jugoslavia, Prilaz 11, мне.

Всего Вам лучшего.

Искренне Вас уважающий

Николай Батюшин

14/III-1921

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 1. Д. 103. Л. 1–2 об.

№ 26

Письмо М. Цехановского

«Русское дело». 1922. 4 мая. № 122

Париж, 3 июня 1921 г.

Милостивый государь Сергей Николаевич.

Я уже имел честь писать Вам по поводу бывшего генерала Н. С. Батюшина и неполучение от Вас ответа вынуждает меня обратиться к Вам вторично.

Участие Н. С. Батюшина в управлении по делам русских беженцев опасно в интересах самого дела, и особые полномочия, предоставленные Вами Батюшину, не могут быть терпимы и оправданы какими-либо соображениями.

Во время войны генерал-майор Н. С. Батюшин был начальником контрразведки Северо-западного фронта, а затем председателем так называемой «Батюшинской комиссии». Членами этой комиссии были: Манасевич-Мануйлов, полковник Розанов (Резанов. – Ред.), прапорщик Орлов, Барт, Логвинский и др. Дело Манасевича, привлеченного к суду и осужденного С.-Петербургским окружным судом за шантаж и вымогательство, обнаружило характер «Батюшинской комиссии», направленной также к шантажу и вымогательству. Полный произвол, самоуправство, неуважение к закону было принципами Батюшина и его комиссии. Этот генерал первый начал проводить экономический и промышленный разгром России, о чем я тогда докладывал председателю Особого совещания по продовольствию – министру земледелия. Батюшин подверг аресту целый ряд промышленных, финансовых и общественных деятелей, не имея возможности предъявить к ним каких-либо обвинений. А сколько было невинно повешенных в Варшавской тюрьме распоряжением генерала Батюшина.

Состоя председателем одной из крупнейших общественных организаций «Всероссийское общество сахарозаводчиков», я, вызванный свидетелем по делу сахарозаводчиков, был подвергнут аресту и 4-месячному тюремному заключению за… сношение с сахарозаводчиками. Трудно себе представить больше наглости, нахальства и неуважения, какие проявил Батюшин в действовавшей тогда власти. Вызванный для дачи объяснения по делу сахарозаводчиков министрами юстиции, финансов и внутренних дел Батюшин уклонился от явки к названным министрам.

Бывший прокурор Киевской судебной палаты М. С. Крюков, проживающий сейчас в гор. Ерцегнови (Югославия), который вел следствия по делу Батюшина, лучше, чем кто-либо, мог охарактеризовать деятельность этого генерала. Ив то же время, когда, видим, общественные деятели бедствуют в Белграде, ища какого-либо занятия, Батюшин присосался к управлению русскими беженцами, прикрываясь плащом монархиста. Между тем в мае 1918 г. генерал Батюшин ходатайствовал перед советской властью о предоставлении ему места в Красной армии начальника артиллерии, о чем было распубликовано в «Московских известиях», номер которой имеется у меня. Вот и сальная физиономия Батюшина, и участие его как монархиста может только принести вред самой идее монархизма.

Монархисты подобного типа служат сейчас добросовестно Советской России.

На докладе министра финансов Барки государю императору по делу о сахарозаводчиках его величеству было угодно сказать: «Я убедился, наконец, в том, что генерал Батюшин действительный негодяй».

В комиссии сенатора Бальца, производившей дознание о Батюшине, также имеется достаточный материал, характеризующий деятельность этого «доблестного» генерала и его комиссии.

При таком условии участие Батюшина в какой-либо общественной организации не может быть допустимо.

Копию настоящего моего письма я посылаю г.г. П. В. Скор-жинскому и М. С. Крюкову.

Если и на это мое письмо в течение месячного срока не последует от Вас ответа, я вынужден буду распубликовать настоящее письмо в «Новом времени», издаваемом в Белграде, и в «Общем деле» – в Париже и принять меры к тому, чтобы выбросить Батюшина из организации по управлению русскими беженцами в Белграде.

Прошу принять и пр.

М. Цехановский

В Белградском союзе офицеров меньше ста членов, в Земунском около ста; всего же в Югославии не свыше 10 000. Тем не менее генерал Батюшин именуется не только Земунским уполномоченным, но и товарищем председателем Союза офицеров.

Все это верхи российского беженства.

29. IV.

Вас. Сремский

№ 27

ИНФОРМАЦИЯ

о торжественном собрании Общества русских офицеров

Торжественное собрание было также организовано центральным правление Общества русских офицеров в Королевстве СХС совместно с сербской организацией добровольцев в г. Земуне. Это собрание состоялось в г. Земуне и было приурочено ко дню смерти сербского короля Петра (скончался 16.08.1921 г. – Ред.). В сербском соборе в этот день русским и сербским духовенством было совершенно богослужение с поминовением русских и сербских воинов, погибших во время войны, а вечером в тот же день в г. Земуне состоялось заседание названных организаций. Собрание было открыто приветственной речью – градоначальником города Земуна доктором В. Николичем, такой же речью представителя центрального правления Общества офицеров генерала от инфантерии Пржевальского, после чего были прочитаны доклады: генерал-майором Батюшнным – «Причины мировой войны и краткий ее обзор», д[окто]-ром Николичем: «Эмиграция и история сербского народа», полковником Анатолием Виторфом – «Царь Николай II как Верховный главнокомандующий» и начальником сербской добровольческой дружины: г. Н. Соколовичем – «Участие добровольцев в освобождении сербского народа». Речи были произнесены на русском и сербском языках.

Во многих пунктах Королевства СХС были организованы также соответствующие собрания.

Печатается по публикации: Русская военная эмиграция: 1920-е – 1940-е гг. М., 1998. Т. 1. Кн. 2. С. 60.

№ 28

Письмо В. Н. Чернавину генерала Н. С. Батюшина

Глубокоуважаемый Виктор Николаевич!

Пишу Вам вместо Дмитрия Николаевича, скончавшегося от язвы в желудке 16 сего марта, о чем Вы, вероятно, уже знаете из моего некролога в «Новом времени». Последнее время он очень сильно страдал, но геройски переносил свои страдания, особенно после 2-часовой почти операции без хлороформа. После него осталась молодая жена, так как около двух месяцев тому

назад он женился второй раз ввиду смерти его жены, проживавшей до того времени в Советской России. Мне, как близкому другу покойного, пришлось принимать участие в этой печальной истории. Вот причина, почему я отвечаю на Ваше письмо к нему. Я просил его супругу передать мне на просмотр оставшиеся после него бумаги, но, кажется, судя по словам покойного, у него здесь особенно ужасно мало. Во всяком случае, я постараюсь после разбора архива Д. Н-ча поставить Вас в известность о его содержании. Должен, впрочем, сказать, что я не знаю, можно ли даже назвать его архивом. Может быть, это просто несколько бумаг и набросков. Предварительно, однако, мне хотелось бы получить от Вас точные сведения об одном учреждении «лево-демократических курсов», теперь ставших беспартийными, с указанием фамилий как профессоров-историков, ваших сотрудников, так и главарей дела. Меня интересует это не только потому, что дело идет о бумагах Д. Н-ча, но, может быть, и я вошел бы в связь с Вами вместо «американцев». У меня есть очень хороший альбом снимков с последних телеграмм государя перед его отречением… а также целый ряд снимков из времени последних дней февраля и марта 1917, преимущественно касающихся ген. Рузского, Данилова и вообще деятельности штаба Северного фронта в это время. Продаю я этот альбом потому, что хочу выручить деньги для издания своей работы на русском языке «В чем была сила Распутина». Работа эта скоро должна появиться на французском, польском и сербском языках, а в зависимости от вырученных средств – и на русском. Работа представляет собой опыт военно-разведывательного исследования деятельности Распутина, основанной на моем личном опыте как председателя комиссии и изучения. писем государыни, воспоминаний Белецкого, Пуришкевича и др. Размер 74, приблизительно, на машинке полулистовых страниц. Не можете ли Вы в связи с этим указать мне адрес Владимира Светоза-ровича Гурбана (Воянского), словака, бывшего у меня в штабе Варшавск[ого] в[оенного] округа переводчиком. Это хороший мой знакомый еще в мирное время. Буду ждать ответа, тем более что инициалы Н. Ст. в Вашем письме, по-видимому, относятся ко мне.

Уважающий Вас Н. Батюшин

P.S. Читали Вы Nicolai «Geheime Machte», где он очень хорошо отзывается о нашей разведке вообще и обо мне в частности?

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 98. Л. 1–1 об. Письмо относится к 1925 г.

№ 29

СПРАВКА

о Н. С. Батюшине

Копия Источник № А/2

Из арх. дела № 1329 «Источник»

Ген. БАТЮШИН

16 и 17 января сего года бывший начальник царской разведки был в Вене, где имел свидание с полковником Николаи, бывшим начальником германской разведки. Свидание состоялось главным образом благодаря желанию Николаи раскрыть бывшую за царский период агентуру русских в Германии. Батюшин категорически отказался от этого, считая неэтичным называть имена. Батюшин обещал только в ближайшем будущем написать брошюру, освещающую общие методы работы старой русской разведки, как бы в ответ на книгу Николаи. Между прочим, Батюшин категорические утверждал, что он никогда не пользовался услугами германских офицеров, довольствуясь услугами писарей, гораздо лучше осведомленных и способных давать фактический материал. Единственный случай использования высшего офицера Генерального штаба во время войны произошел в Швеции, где этим офицером были проданы ген. Клюеву планы приморской шведской крепости. Николаи также сильно интересовался работой, которая велась царским правительством среди германских социалистов по подготовке в Германии революции. По этому вопросу Батюшин указал, что императорское правительство совершенно не вело работы среди германских социалистов. Эта работа началась лишь во времена Керенского. Батюшин заявил, что наиболее осведомленным по этому делу лицом является Бурцев, с которым Батюшин обещал по этому поводу войти в сношения и поделиться сведениями с Николаи. По этому же вопросу Батюшин указал, что согласно сообщениям начальника английской разведки (кажется, Фиц-Джераль-да) англичане вели усиленную работу среди германских социал-демократов и в 1917 году возлагали все надежды не на победу на фронте, а взрыв внутри Германии.

Батюшин в настоящее время состоит чиновником Морского министерства в Белграде. Ввиду неуживчивого характера он подвергался в Белграде усиленной травле врангелевцев, обвинявших его в большевизме. Как и ранее, он состоит председателем совета Русских национальных общин. К кирилловскому движению, вернее, Кобургу, относится скептически и собирается не выходить из состава императорской армии. В последнее время им разработан проект создания русской книжной артели, гл[авным] образом для распространения антисемитской и анти-массонской литературы. По делу этому он находится в постоянных сношениях с Нечволодовым и другими поименованными в уставе. На оборудование типографии для этой артели обещаны ему деньги в размере 250 тыс. долларов графом Павловым, Граббе, недавно продавшим свой лес в Польше.

ЦА ФСБ РФ. Материал относится к 1926 г.

№ 30

Из доклада

Архиерейскому Собору РПЦЗ 17 (30) июня 1926 г. об обществе YMCA Архиепископа Феофана Полтавского

На имя собора поступили несколько докладов с протестами православных верующих людей против деятельности организации, известной под именем YMCA, в ее отношении к православному юношеству и против Парижской Духовной академии, поскольку последняя связана в своей деятельности с тою же организацией YMCA.

Ко времени открытия собора имеются следующие доклады:

а) доклад, поданный 16/31 мая 1925 года в Архиерейский синод Русской Православной Церкви за границей бывшими членами Высшего церковного управления заграницей – протоиереем Вл. Востоковым и генералом Н. С. Батюшиным;

б) доклад в Архиерейский синод от 25 января по ст. стилю 1926 года от представителей парижской группы верующих мирян, в числе 30 лиц, во главе с генералом А. Д. Нечволодовым;

в) доклад на собор от той же группы лиц во главе с генералом Нечволодовым от 4/17 мая сего 1926 года;

г) обстоятельный доклад по вопросу об YMCA и Духовной академии генерала Н. А. Степанова под заглавием: «Тревожные недоумения по поводу значения соборных постановлений», от 28 янв./10 февр. 1926 года;

д) копия доклада Болгарскому синоду по вопросу деятельности YMCA в пределах Болгарии – преподавателя Софийской духовной семинарии Петкова от 26 марта 1924 года;

е) материал по вопросу «Об отношении Болгарской церкви к союзной христианской молодежи», напечатанным в официальном органе Болгарского синода «Церковный Вестник» за 1924 год;

ж) доклад на имя председателя синода – Президиума совета «Русского патриотического общества» в Великобритании от 14 мая 1926 года;

з) новый доклад на имя собора бывших членов Высшего церковного управления за границей протоирея Востокова и генерала Батюшина и другие более мелкие доклады.

Все эти доклады самым отрицательным образом относятся к деятельности YMCA в ее отношениях к православной молодежи и не менее отрицательно относятся к той постановке духовной школы, какую православие имеет в настоящее время в Париже.

Сущность докладов по вопросу о вредной деятельности «Союза христианской молодежи» (YMCA) сводится к следующему.

Постановлением Карловацкого всезаграничного собора[10]16 ноября 1921 года «Общество христианской молодежи» признано «явно масонским учреждением». Вот подлинные слова доклада миссионерского отдела, утвержденного Собором, относительно «Общества христианской молодежи» и «Общества “Маяк”»:

«Противохристианские учения проводятся в жизнь не только идейно и в печати, но и под флагом благотворительных, явно масонских учреждений, каковы “Христианский союз молодежи”, “Общество “Маяк” (Деяние Собора, с. 45)».

Правильность столь сурового приговора Карловацкого собора относительно «Общества христианской молодежи» подтверждается ссылками:

1) на книгу невидного деятеля этой организации Геккера «Христианский союз молодых людей», в коей изложены идеология и тактика этой организации;

2) на сочинения, изданные издательством этой организации, Уолтера Раушенбуша «Социальные принципы Иисуса Христа» и Гарри Фосдика «Стон человеческий»;

и, 3) наконец, на полемические исследования по этому вопросу, в частности, на книгу преподавателя Познанской духовной католической семинарии ксендза Францишка Квятковского, специально посвященную вопросу о деятельности YMCA в Польше и изданную в Познани в 1921 году.

На основании указанных сочинений дается такая характеристика «Обществу христианской молодежи», известному под именем YMCA.

«Цель этого общества – улучшение религиозно-нравственного, интеллектуального, общественного и физического состояния молодых людей. Общество это – явление хорошо организованной кооперацией молодых людей христианского, но не узко церковного направления. Союз не признает в своей среде вероисповедных различий, в его правление входят представители разных церквей. Это делает его организацией общехристианской и препятствует ей принять сектантский характер (Геккер, с. 5).

Здания общества открыты всем молодым людям, независимо от их религиозных убеждений (Беккер, с. 6).

Деятельность союза может быть сведена к следующим основным категориям:

1) Союз способствует гармоничному развитию физической, умственной, общественной и духовно-нравственной деятельности молодых людей, и

2) Союз делает это в возможно более [тес]ном сотрудничестве с учреждениями евангелическо-христианского направления (Беккер, с. 6).

Общество (христианской молодежи) преследует также особые религиозные задачи, насколько возможно, не догматического характера. Общество не церковь, но оно стремится работать в сотрудничестве со всеми церквями, евангелистскими по духу и учению. (Беккер, с. 40).

Согласно тому же Беккеру, конечной целью союза является, разумеется, идея всемирного христианского объединения людей не путем борьбы догматов или подчинения народов какой-либо одной церкви, как пыталась это сделать Византийская церковь со времен императора Константина, или как это делает Римская иерархия вплоть до настоящего времени, а путем бескорыстного и всестороннего обслуживания человечества на почве развития религиозной веротерпимости (Геккер, с. 217–218).

Особенное значение, в смысле определения задач «Общества христианской молодежи», имеют §§ 6 и 7 постановления Международного съезда этого общества в 1916 году, коими доктор Джон Мотт как председатель исполнительного органа его, Международного комитета «Общества христианской молодежи», должен руководствоваться в своей работе:

1) Подчеркивать демократический характер движения.

2) Содействовать сближению с церковью, признавая и сотрудничая возможно больше с организованным евангелическим христианским (Геккер, с. 176).

Предпочтение «Обществом христианской молодежи» протестантизма остальным христианским религиям основывается на том, что оно предоставляет человеческому разуму доминирующее значение в делах веры, что в конечном результате приводит не только к отрицанию догматов Св. Православной Церкви и Таинств, но и к низведению Спасителя на степень обыкновенного основателя религии, как Конфуций, Магомет и др. Вот что говорят по этому поводу Раушенбуш и Геккер:

«Влияние религии может быть иногда дурным, иногда хорошим. Поэтому всегда надо быть настороже для того, чтобы религия не ускользнула из-под контроля разума» (Раушенбуш, с. 41).

Согласно Раушенбушу, религия наша должна неотступно следовать за текущим ходом событий, религия должна отвечать всем запросам времени, она должна вдохновлять каждый наш поступок. Человек должен приспособить свою религию к своему духовному развитию и умственному горизонту. Церковь должна всячески помогать религии приспособляться к духу времени. Вместе с построением новых форм общественной жизни религия должна подвергнуться новому испытанию с точки зрения ее общественной пользы (Раушенбуш, с. 169).

Тот же автор проповедует, что религия не может существовать исключительно в силу своего исторического прошлого. Религия должна постоянно обновляться и создавать для каждого последующего поколения новые нормы нравственности, согласно с высшими запросами времени. Так думал и говорил Иисус Христос, еврейский патриот и величайший представитель еврейской религии. Иисус Христос был основателем величайшей из религий. Это был человек с кристально чистой и глубоко религиозной душой (Раушенбуш, с. 163–167).

Теперь же в свою очередь настало время, чтобы последователи Христа терпимо, но серьезно отнеслись к переоценке этических понятий традиционного христианства (Раушенбуш, с. 110).

Об этом традиционном христианстве, т. е. о православии и католичестве, руководители «Общества хр. молодежи» отзываются весьма неодобрительно:

«Наши церкви страдают от разных недостатков, и мы это отлично чувствуем» (Раушенбуш, с. 171).

Церкви занимаются мелочами (т. е. догматами), забывая такие вопросы основной важности, как социальная справедливость и христианское братство людей (Раушенбуш, с. 174).

Притязания церкви душили основные понятия об общественном долге, который представлялся Иисусу Христу более важным. Ложное учение сделало из церкви опасный в общественном смысле элемент (Раушенбуш, с. 157). (Доклад прот. Востокова и Батюшина, с. 12–13).

Церковь должна прежде всего служить царству Божиему (Раушенбуш, с. 167).

Царствие Божие, т. е. истинный общественный строй, есть высшее благо, и в нем заключается все остальное, все, что есть хорошего (там же, с. 68).

Как учит Геккер, идеал союза – готовить почву для союза всех наций и народов, побеждая несправедливость, насилие, невежество, бедноту, и создать солидарность, которая и вне и выше классов и расовых подразделений. Солидарность союза коренится в солидарности духа, исходящего отДуха бесконечного, живущего во [всех делах] человеческих. Достижение всечеловеческой духовной солидарности, где царствует справедливость, просвещение и любовь, мы называем Царством Божьим на земле. И мы верим, что после ужасной мировой войны и кровавых революций Назарянин победит и осуществит свое Царство. Чтобы оставаться христианским союзом, он должен стремиться к высшему идеалу человечества – к Царству Божию на земле (Геккер, с. 219–220). (Доклад прот. Востокова и Батюшина, с. 12–13).

Одним из главнейших препятствий к осуществлению этого Царства Божия на земле является современное государство, с которым потому и нужно бороться как со злом: «Государство до сих пор является ни чем иным, как широкой организацией насилия и эксплуатации» (Раушенбуш, с. 38).

«В наши же дни демократического режима становится безнравственным терпеть власть государства над человеческой личностью» (там же, с. 111). (Прот. Востоков, ген. Батюшин, с. 17.)

Такова идеология Союза христианской молодежи, как она выявлена в собственных сочинениях представителей этого движения.

Соответственно этой идеологии развивается тактика этого союза, которая весьма подробно разработана в книге проф. Геккера «Христианский союз молодых людей».

Основывается ряд союзов различных типов. Всеми этими обществами, разбросанными по всему миру, ведает Особой комитет в Нью-Йорке, являющийся под руководством доктора Джона Мота исполнительным органом всего «Общества христианской молодежи».

Особый интерес представляют для нас студенческие типы общества, с 1895 года объединенные уже во «Всемирную федерацию студентов-христиан», поставившую себе целью «сблизить и объединить духовно-христианские силы во всех высших учебных заведениях мира и использовать эти силы для евангелизации студентов и обращения их к высшим христианским идеалам и службы человечеству».

Эта цель на первом съезде представителей студенческих организаций, состоявшемся 17/19 августа 1895 г. в замке принца Бернадотта, в Швеции, была формулирована в пяти пунктах устава федерации:

1) Объединить христианско-студенческие организации всего мира и развивать их взаимное отношения.

2) Собирать данные о религиозной группе студентов всего мира.

3) Стремиться сделать студентов вторыми учениками Христа как их Спасителя и Бога.

4) Углублять духовную жизнь студентов.

5) Вербовать студентов для распространения утверждения идеи Царства Христа и на земле (Геккер, с. 124–125).

Наши студенческие организации и кружки, разбросанные в значительном числе по Европе, связаны с этой «федерацией» и, следовательно, должны работать с конечным результатом в духе «Общества христианской молодежи» (Востоков, Батюшкин, с. 23–24).

Известный американский юрист Филипп Мауро в своей книге, вышедшей первым изданием в 1909 году, «Число человеческое – Завершение цивилизации» доказывает на основании ряда данных, что современная демократия всех стран, являющихся по своему существу несомненным и самым ярким выражением религий обожествления самого человека, будут в конце концов объединены под властью верховного вождя, который и будет Антихристом. Появлению же этого верховного вождя будет предшествовать образованию небывалого и чудовищного по своим размерам «религиозно-экономического треста», начавшего создаваться уже в настоящее время; причем в Нью-Йоркском университете «Колумбия» для подготовки руководителей этого треста создана специальная кафедра «Социальной экономии» на деньги знаменитого вождя современного иудейства, банкира Якова Шиффа, отличавшегося самой яростной ненавистью к России, и который, как известно, дал в 1904 году деньги Японии для ведения войны с Россией, а затем давал средства на русскую революцию 1905 года, и, наконец, дал двенадцать миллионов долларов на производство в 1917 году революции в России. Одним из главнейших вождей «Христианского союза молодежи» является уже неоднократно упоминавшийся д-р Геккер. И замечательно, что именно этот доктор Геккер состоит профессором этой новой науки «Социальной экономии» в означенном Нью-Йоркском университете «Колумбия» (Нечволодов, с. 3–4).

В дополнении к своему труду «Число человеческое – Завершение цивилизации», вышедшему уже после окончания Великой войны, Филипп Мауро приводит данные, показывающие, что осуществление «всемирно религиозно-экономического треста» быстро продвигается вперед, чему очень должно способность образование Лиги Наций и «Универсальной Церкви», объединяющей совершенно различные между собой религии. «Большой шаг, – говорит он, – в деле объединения деятельности всех религий был сделан к самому концу войны путем объединения семи вспомогательных организаций с целью собрания огромной суммы (170 миллионов долларов) как общего фонда, из коего каждая из этих религиозных или имеющих вид религиозных организаций черпала бы причитающуюся ей часть. Эти организации суть: YMCA (Союз христианских молодых людей), YWCA (Союз христианских молодых женщин), Национальный католический военный совет, Иудейская благотворительная комиссия, Военно-полевая общественная служба, Американская ассоциация библиотек и Армия спасения. Эти организации, соединенные, как семь рук, связанные друг с другом крепки обручем объединенных денежных интересов, обращаются к общественной щедрости при посредстве заманчивого лозунга: “Соединившись, мы служим”. Явление это чрезвычайно знаменательно и приведет, несомненно, к очень большим последствиям. Уже этот беспримерный союз был приветствован печатью как разрушивший все перегородки между сектами иразными исповеданиями христианства. Объединенное предприятие было впервые пущено в ход устройством огромного митинга в Нью-Йорк Сити, причем на эстраде появились совместно – епископ Епископальной церкви, иудейский раввин, католический кардинал и известные православные миряне. Вероятно, ни один человек в мире не мог себе представить соединенных вместе с общей целью Римскую церковь и “Армию спасения” и получающих денежные средства из общей казны. Воистину чудесные дела творятся в наши дни. Но чтобы видеть и понимать их, необходим как свет пророчеств, так и око, озаренное верой». (Нечволодов, с. 8–9.)

Все приведенные данные с несомненностью свидетельствуют, что по своему первоначальному замыслу, по своей сущности, по своей организации и по целям своей деятельности «YMCA», как и «Всемирная федерация студентов христиан», есть масонское учреждение; как этого не скрывают и сами руководители этих организаций и даже заявляют об этом открыто. Конечно, это не значит, что все члены этих организаций знают об этом и сознают это. Но такова уже тактика масонских организаций, что рядовые члены этих организаций не знают, куда их ведут. Но в этом и заключается особенная опасность этих организаций. Долг настоящей Церкви открыто порвать всякие связи с этими организациями, и открыто же предупредить всех верных сынов Православной Церкви об этом…

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 282. Л. 47–57.

№ 31

Письмо Н. С. Батюшину

из Синодской канцелярии

Синод[ская] канцелярия] Его превосходительству

4/17 июля 1926 г. Н. С. Батюшину

№ 836

Синод[ская] канц[елярия] им[еет] ч[есть] уведомить Ваше превосходительство, что Свящ[енный] Собор архиереев Русск[ой] Пр[авославной] Ц[еркви] за гр[аницей] согласно отделению своему от 12/25 июня, не нашел возможным заслушать личный доклад Ваш о деятельности Союза христ. молодежи ввиду наличия письменных по сему вопросу докладов.

Св[ященный] Собор подтвердил постановление Всезагр[аничного] Русск[ого] Церк[овного] Собора 1921 г. об отношении к названному] Союзу.

Управляющий] Синод[ской] канц[елярией]

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 282. Л. 94.

№ 32

Письмо Синодской канцелярия В Бюро съезда Русского христианского студенческого движения в Западной Европе

Синод[ская] канц[елярия] В Бюро съезда

28 июля 1926 г. Русск[ого] христ[ианского]

№ 837 студенческ[ого] движения

в З[ападной] Европе

Заслушав обращение Бюро съезда на имя Свящ. Собора архиереев Русск[ой] Пр[авославной] Ц[еркви] за границей с выражением преданности и с просьбой о духовном руководительстве, Архиер. Собор определяет своим от 17/30 июня с. г. за № 8 постановили: «Благословить и взять под свое покровительство и руководство все православные студенческие группы, которые в своем уставе официально и определенно называют себя православными, устраивают свою внутреннюю и внешнюю жизнь в полном согласии с началами Св. Прав. Церкви, находятся в [традиционной] зависимости и под руководством Правосл. иерархии или лиц, облеченных ее доверием, и без ее благословения ничего существенного и значительного не делают».

Кроме того, по поводу доклада преосв. архиеп. Феофана об американском Союзе христ. молодежи импер. Архиер. Собор, после продолжительного обмена мнениями на основании бывших суждений, постановил относительно американских интерконфессиональных организаций YMCA и YWCA (Союз хрис. молодежи и Всемир. христ. студенческая федерация) утвердить постановление Русского Всезаграничн. Церковн. Собора 1921 г. в Сремских Карловцах: «Признать эти организации явно масонскими и антихристианскими, и потому не разрешать членам Правосл. Церкви организовываться в кружки под руководством этих и подобных им неправославных и нецерковных организаций или быть в сфере их влияния».

О чем сообщается в Бюро съезда русск[ого] христианского] студенч[еского] движения в З[ападной] Европе.

Упр[авляющий] синод[ской] канц[елярией]

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 282. Л. 62.

№ 33

Письмо Н. С. Батюшина

в Архиерейский Синод Русской Заграничной Церкви

На соборе иерархов Русской Заграничной Церкви, состоявшем в июне месяце 1926 года, относительно организации YMCA было сделано постановление, которым эта организация была признана масонской. Сделано было это постановление на следующих основаниях.

Один из главнейших деятелей этой организации Геккер в своей книге «Христианский союз молодых людей» совершенно открыто заметил, что конечной целью этого союза является идея всемирного объединения людей, но не на почве той или иной церкви, а на почве интерконфессионального христианского мировоззрения. Каково это интерконфессиональное мировоззрение по своему существу, об этом свидетельствуют изданные организацией YMCA сочинения профессоров Фосдика «Стон человеческий» и Раушенбуша «Социальные принципы Иисуса Христа». Проф. Фосдик доказывает в своем сочинении, что Иисус Христос был не Бог, а человек с кристально чистой душой, а проф. Раушенбуш утверждал, что государство является ничем иным, как организацией насилия и эксплуатации, препятствующей установлению Царства Божия на земле. «В наши дни демократического режима, – говорит проф. Раушенбуш, – становится безнравственным терпеть власть государства над человеческой личностью».

Наблюдение за деятельностью организации YMCA показывает, что в своей деятельности организация эта остается верна своим взглядам и последовательно проводит их в жизнь.

Во время Великой войны на Западном фронте организация YMCA занялась антимилитаристической пропагандой среди русских солдат и военнопленных. На средства этой организации издавались для распространения среди русских солдат и военнопленных революционно-антимилитаристические сочинения и орган «Русский солдат и гражданин», сочинение атеиста Рубакина и специально составленный для антимилитаристической пропаганды «Молитвослов» с безграмотными кощунственными молитвами антимилитаристического характера.

На Восточном фронте, во время известного похода адмирала Колчака, приходили в огромном количестве секретари организации YMCA из Америки, по свидетельству генерала Сахарова, занимались антимилитаристической пропагандой среди войск Колчака и немало способствовали разложению его армии.

После войны мы встречаемся с деятельностью YMCA среди русских эмигрантов. Какова эта деятельность, об этом мы можем судить по тому, как велись в 1920–1921 годах курсы YMCA в Софии, в Болгарии. По свидетельству присутствовавших на этих курсах компетентных лиц, лекторы этих курсов делали попытки доказывать превосходство коммунизма над христианством.

В № 1304 газеты «Руль» помещена заметка под заглавием «Методисты и живая церковь» следующего содержания: «По сообщению американских газет, в деле создания “Живой церкви” в России немалую роль сыграли американские методисты в лице их епископов Блэка и Нельсона и свящ. Геккера. Эти лица имели определенное задание содействовать расколу Православной Церкви для того, чтобы вербовать православных в методизм. Для этой цели американские методисты собрали довольно значительную сумму денег. Свящ. Геккер в 1920 году был заведующим русским отделом издательства “Союза христианских молодых людей”».

В № 508 газеты «Возрождение» (10/23 Октября 1926 года) читаем сообщение такого рода: «Корреспонденты “Таймса” сообщают из Нью-Йорка, что большевики выслали из СССР члена совета Христианского общества молодых людей Андерсена. Настоящий совет YMCA рассматривает этот акт как окончательное прекращение работы YMCA с большевиками. До сих пор эта организация работала в Совдепии с более умеренными членами коммунистической организации. Менее месяца тому назад генеральный секретарь этой организации Шервуд Эдди прибыл в Америку и доказывал, что необходимо признать большевиков».

Вскоре после этого со стороны Андерсена последовало опровержение, что он не был выслан из Советской России, а выехал оттуда добровольно; так что остается сомнительным, прекратилась ли совместная работа YMCA с коммунистами в России. Хлопоты генерального секретаря YMCA Шервуда Эдди доказывают обратное.

Таким образом, является несомненным фактом, что организация YMCA принимала живое участие в совместной деятельности с большевиками по созданию «Живой церкви» в России и в настоящее время накануне краха советской власти в России стремится поддержать эту власть через признание ее североамериканским правительством. А это обстоятельство, в свою очередь, показывает, что в организации YMCA мы имеем дело с врагом православия и христианской государственности.

На основании всего сказанного я решаюсь предложить Св. Синоду Русской Заграничной Церкви сделать постановление: воспретить всем иерархам и всем духовным лицам всякое сотрудничество с организацией YMCA и, в частности, литературное сотрудничество в издательстве YMCA-Presse.

[Н. С. Батющин] ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 282. Л. 95–95 об.

№ 34

Из протокола допроса Вальтера Николаи

от 31 января 1946 г.

Людендорфа, проживавшего близ Мюнхена, в г. Людвигсхое, посещали многие представители русской эмиграции. С ними встречался и я. Припоминаю, что в 1921–1923 гг. Людендорфа посещали: бежавший из Прибалтики А. Розенберг… а также русские генералы – Сахаров, Бискупский и быв. начальник русской разведки Батюшин, постоянно проживал в Белграде. Генерала Батюшина я видел также в Вене в 1924 году.

Вопрос: Почему ваша встреча с генералом Батюшиным произошла в Вене?

Ответ: Батюшин прислал ко мне в Берлин своего представителя с просьбой о встрече. Я обратился к германскому правительству за разрешением. Мне было дозволено встретиться с Батюшиным, но на нейтральной территории. Местом нашей встречи я избрал Вену, причем германское правительство расходы по поездке приняло на себя.

Вопрос: Остановитесь подробнее на вашей встрече с Батюшиным.

Ответ: С Батюшиным я встретился в 1924 году в одной из венских гостиниц. В первый день мы беседовали наедине, а второй – присутствовал также бывший начальник австрийской военной разведки, генерал или полковник в отставке Макс Ронге.

Батюшин произвел на меня хорошее впечатление и проявил солидную осведомленность о работе германской разведки в войну 1914–1918 гг.

В равной степени и я много знал о русской разведке. Ничего нового у Батюшина мне выудить не удалось, очевидно и ему, несмотря на то что нашей беседе внешне мы придавали откровенный характер.

Батюшин, между прочим, сообщил, что в отличие от Австрии, где русские прибегали к услугам офицеров, в Германии источником сведений для русской разведки являлись преимущественно низшие чины, в частности, писаря, обычно гораздо более осведомленные и способные представлять фактический материал.

Батюшин интересовался – как могла германская разведка, невзирая на ограниченные средства, отпускавшиеся правительством, оказаться столь осведомленной о военно-стратегических планах и состоянии русской армии? Я ответил Батюшину, что крупных агентов в России немцы не имели, но в результате длительного, на протяжении почти десяти лет, изучения возможного театра военных действий мне удалось с помощью, на первый взгляд, незначительной агентуры на русской территории получить все основные интересовавшие германский Генеральный штаб сведения.

Вопрос: Встреча с Батюшиным в вашем изображении нисколько не похожа на переговоры руководителей разведок двух воевавших друг с другом стран. Непонятно – почему германское правительство оказалось столь любезным, чтобы санкционировать эти переговоры и даже приняло на себя оплату расходов. Говорите прямо – в чем было заинтересовано германское правительство?

Ответ: Я предполагаю, что наше правительство имело в виду кое-что новое получить от генерала Батюшина.

Вопрос: Предполагать мог Батюшин, а от вас германское правительство не укрыло своих намерений, посылая вас для встречи с бывшим руководителем русской разведки. Вы явно путаетесь в своих объяснениях.

Ответ: Что думал майор Гемпп, возглавлявший германскую военную разведку, мне неизвестно, но на просьбу Батюшина встретиться со мной согласие было дано.

…О своей поездке в Вену я представил подробный отчет, он, возможно, имеется в архивах германского Генерального штаба.

Поездка, на которую я израсходовал около тысячи марок, была оплачена из секретных сумм Генерального штаба. Ничего существенного, повторяю, моя встреча с Батюшиным не представляла.

ЦА ФСБ РФ. Из дела № Н-21152 на Вальтера Николаи. Л. 260–264.

№ 35

ОТЧЕТ

об обследовании места захоронения Николая Степановича Батюшина в г. Брейн-ле-Комт (провинция Эно) Braine-le-Comte (Hainaut)

3 августа 2004 г.

Тело Н. С. Батюшина захоронено на кладбище г. Брейн-ле-Комт. Кладбище расположено на окраине города (rue Le chemin de 10 routes). В центральной части кладбища находятся два ряда могил, на надгробьях которых выбиты русские имена. В 4-м ряду среди прочих находится могила Н. С. Батюшина. Данная часть кладбища наименее ухоженная, на многих могилах от ветхости обломались таблички с надписями, надгробья перекосились, заросли травой. Рабочие кладбища по просьбе сотрудников посольства очистили место захоронения Батюшина от мусора и травы. На могиле установлена небольшая бетонная табличка, где указаны фамилия и год смерти. Судя по ветхому состоянию захоронения, могилу длительное время никто не посещал. Какой-либо дополнительной информацией относительно Н. С. Батюшина рабочие кладбища не располагают.

В ходе телефонного разговора с сотрудницей секретариата коммуны м-м Лиман (т. 067 55 60 35) удалось выяснить, что для решения вопроса возможной эксгумации тела Н. С. Батюшина необходимо направить обращение бургомистру города. М-м Лиман также сообщила, что примерная стоимость эксгумации праха составляет 600 евро. Аналогичным образом запрашивается имеющаяся в архивах города информация относительно родственников умершего.

Приложение: 4 фотографии.

Третий секретарь О. В. Глухова

Пер. с фр. (см. бельгийский подлинник)

Иллюстрации

Письмо председателя Генерального объединения ассоциаций старых русских комбатантов в Бельгии (Брюссель) генерала А. Архангельского от 21 февраля 1953 г. «уважаемому Пере». Архангельский убедительно просит г-на Пере оказать всяческое содействие в получении въездной визы и вида на жительство в Бельгии для Батюшина и Николаенко, ибо генерал Батюшин является его боевым соратником во время Первой мировой войны; он храбро сражался вместе с бельгийцами против их общего врага

Официальное письмо старшего представителя Международной социальной службы (ISS) в Триесте, мадемуазель Донны Гарсон, от 17-03-1953 г. на имя представителя этой службы в Брюсселе мадемуазель Ивонны Демоль относительно Николая Батюшина. В письме говорится о том, что, несмотря на то что для генерала Николая Батюшина так и не нашлось места в пяти действующих домах для престарелых, поскольку в них проживают одни женщины, генерал-лейтенант А. Архангельский убедительно просит сделать все возможное и подыскать для Батюшина пансион. В связи с эти его кандидатура включена первой в группу из 40 лиц, для которой должен быть вскоре подготовлен «Дом во Фландрии»

Письменный ответ хранителя францисканского монастыря св. Петра в Брюсселе отца Беды Рего (p. Beda Regaue) от 20 марта 1953 г. на имя «уважаемого Пире» с выражением сожаления по поводу того, что ему пока не удалось оформить визы на въезд двух персон – мадам Николаенко и месье Батюшина в Бельгию

Письмо Олуфа Бернстена от 2 апреля 1953 г. (из Бале, отель «Олер») на имя «уважаемого Пире Пере»: «Хорошая новость получена мною от мадам Николаенко (она собирается приехать в Бельгию и получить здесь регистрацию) о том, что она, несмотря на имевшееся беспокойство, наконец-то соединилась в Триесте со своим дядей месье Батюшиным». Далее в письме выражается надежда на то, что Батюшина удастся вскоре пристроить в какой-либо приличный пансионат в Бельгии

Письмо Олуфа Бернстена от 29 апреля 1953 г. (из Бале) в Брюссель «другу Пере Доменику Пире» с просьбой относительно возможности устройства Н. Батюшина в одном из пансионатов для престарелых в Бельгии с ориентировочной оплатой в месяц в 1500 бельгийских франков

Ответ адвоката А. Дюпона из Анвера (Северная Бельгия) от 11 мая 1953 г. на письменный запрос племянницы генерал-майора Н. С. Бытюшина г-жи Николаенко из монастыря св. Саввы в Триесте с просьбой помочь устроить 79-летнего генерала в какой-либо пансион во Фландрии или в ином месте в Бельгии

Письмо председателя Генерального объединения ассоциаций старых русских комбатантов в Бельгии (Брюссель) генерала А. Архангельского от 12 мая 1953 г. в адрес лауреата Нобелевской премии мира, члена Нансенского комитета норвежца Пере Доменика Пире с просьбой помочь двум русским офицерам-инвалидам (Сергею Гапону и Якову Летючему), а также временно проживающему в Триесте генералу Н. С. Батюшину в получении бельгийской визы

Письмо председателя Всемирного совета церквей монсеньора Жака Харта (из Женевы) от 18 мая 1953 г. на имя Пере Доменика Пире с просьбой ускорить получение бельгийской визы для ожидающих ее в Триесте мадам Николаенко с дядей, русским генералом Николаем Батюшиным

Письмо Олуфа Бернстена от 16 июля 1955 г. (из Бале, отель «Олер») на имя ассистента руководителя бюро помощи беженцам в Бельгии мадемуазель И. Жойен (I. Jolling) с просьбой ускорить размещение старого и больного генерала Н. Батюшина в доме (для престарелых) д’Эртселер

а)

б)

1. Копия свидетельства о смерти Н. С. Батюшина 16.12.1957 г., полученная из ЗАГСа г. Брен-ле-Конт (Бельгия) 14 октября 2004 г.: а) французский оригинал свидетельства о смерти; б) русский перевод свидетельства о смерти.

Информация о генерале Н. С. Батюшине немецкой контрразведки (Имперский полицайпрезидиум, Берлин): «Совершенно секретно. О деятельности русской эмиграции» – РГВА. Ф. 772.

Оп. 1. Д. 96. Л. 54, 69, 80 – немецкий оригинал

Информация о генерале Н. С. Батюшине польской разведки (2-я Экспозитура, II Отдела Генштаба Войска польского. Варшава) от 26.04.1922 г. – РГВА: Ф. 308. Оп. 19. Д. 5. 4 листа – польский оригинал

Хронология жизни и деятельности Николая Степановича Батюшина

1874, 26 февраля – Родился в семье мещанина. Астраханская губерния

1890 – Астрахань. Окончил реальное училище

1890–1893 – Санкт-Петербург. Учеба в Михайловском артиллерийском училище. Юнкер, унтер-офицер, портупей-юнкер

1893, 7 августа – Санкт-Петербург. Окончил Михайловское артиллерийское училище по первому разряду. Присвоено звание «поручик»; предоставлен отпуск на 28 суток

1893 – Виленский военный округ. 4-я конно-артиллерийская батарея. Учебная команда. Учитель

1895 – Виленский военный округ. 4-я конно-артиллерийская батарея. Учебная команда. Заведующий

1895 – Первая награда – орден св. Станислава 3-й степени

1896, октябрь – Генеральный штаб. Николаевская академия. Слушатель

1898, октябрь – Генеральный штаб. Николаевская академия. Слушатель дополнительного курса

1899, июнь – Окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Присвоено звание «штабс-капитан»

1899, 1 июля – Виленский военный округ. Прибыл «для ближайшего ознакомления со службой Генерального штаба» в масштабах округа

1899, июль – Виленский военный округ. Принял участие в трех частных учениях

1899, сентябрь – Виленский военный округ. Превосходно аттестован начальством

1900 – Женился на потомственной дворянке Агриппине Владимировне Де-Прейс, уроженке Казанской губернии

1901 – Родилась дочь Ольга (1901–1982; работала в Казанской филармонии)

1901, 15 сентября – Генеральный штаб. Офицер разведки при Варшавском военном округе. Должность – помощник старшего адъютанта штаба округа Н. А. Монкевица

1902 – Присвоено звание «капитан»

1903 – Родился сын Михаил (1903–1922; в 1921 г. добровольцем ушел в Красную армию. Воевал на Туркестанском фронте с басмачами. Умер от ран. Его сын и внук – офицеры Советской и Российской армии)

1903, 20 января – Военный министр Куропаткин получил одобрение царя на создание в рамках военного ведомства особого «разведочного отделения»

1904, октябрь – Русско-японская война. 2-я Маньчжурская армия. Штаб. Управление генерал-квартирмейстера. Оперативный отдел. Помощник старшего адъютанта

1905 – Родилась дочь Татьяна (1905–1959; обладала прекрасным голосом, солистка Ансамбля песни и пляски Татарской АССР)

1905, май – Варшавский округ. Начальник отделения разведки и контрразведки (официальное наименование должности – старший адъютант штаба округа)

1907 – Русская разведка получила правовой статус, штатное расписание, финансовое обеспечение как автономная служба при штабах округов

1907 – Родилась дочь Елена (скончалась в 20-е годы)

1908, декабрь – Присвоено звание «полковник»

1911, июнь – военный министр Сухомлинов утвердил «Положение о контрразведывательных органах» и «Инструкцию начальникам контрразведывательных органов»

1911 – Русская контрразведка получила свой правовой статус, штатное расписание, финансовое обеспечение как автономная служба при штабах округов

1912 – Совместно с полковником Военной прокуратуры А. С. Резановым дорабатывает поправки к уголовному законодательству, ужесточающие наказание за шпионаж

1912, апрель – Гос. дума ужесточила наказания за государственную измену «путем шпионства»

1912, 5 июля – Царь утвердил новое законодательство по уголовному преследованию шпионов

1914, июль – По «Положению о полевом управлении войск в военное время» страна искусственно расчленялась на две «отдельные части» – фронт и тыл

1914, 1 августа – назначен начальником Разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта Н. В. Рузского

1914, 29 августа – назначен начальником отделения управления генерал-квартирмейстера штаба М. Д. Бонч-Бруевича

1915, 17 марта – главнокомандующий Северо-Западным фронтом Н. В. Рузский сдал дела М. В. Алексееву; нарушилась вертикаль Рузский – Бонч-Бруевич – Батюшин

1915, 21 апреля – Назначен на должность командира кавалерийского полка 4-й кавалерийской бригады

1915, 8 августа – Северо-Западный фронт разделен на два фронта – Северный и Западный

1915, 12 августа – Отозван в Петроград в связи с назначением на должность генерала для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта генерал-адъютанте Н. В. Рузском

1915, 15 августа – Петроград. Прибыл к новому месту службы и вступил в должность; приказ армиям Северного фронта № 1.

1915, 15 сентября. Представлен к званию генерал-майора

1915, декабрь – присвоено звание «генерал-майор»

1916, конец мая – С разрешения царя создана оперативно-следственная комиссия по делам Рубинштейна, Абрама Доброго, Израиля Бабушкина, Иовеля Гопнера

1916, июнь – Петроград, Фонтанка, 90. Оперативноследственная комиссия приступила к работе. На двери рабочего кабинета Н. С. Батюшина появилась вывеска: «Комиссия генерала Батюшина»

1916, осень – Втянут в разработку Распутина

1917, март – Демократическая пресса начала массовую атаку на «Комиссию Батюшина»

1917, 8 апреля – Арестован

1917, ноябрь – Освобожден из-под ареста

1918, конец года – в Белом движении. Состоял при генерал-лейтенанте Д. Н. Пархомове, начальнике штаба Крымско-Азовской армии генерала А. А. Боровского; с расформированием армии Боровского в марте 1919 г. – в распоряжении штаба Вооруженных сил Юга России. Эвакуировался с армией генерала П. Н. Врангеля в ноябре 1920 г. и проживал в Белграде

1920 – Белград. Преподаватель Высших военных научных курсов генерала Н. Н. Головина

1924 – Руководитель германской разведки в годы Первой мировой войны Вальтер Николаи опубликовал книгу «Тайные силы»

1930 – Руководитель австро-венгерской разведки в годы Первой мировой войны Макс Ронге опубликовал книгу «Война и индустрия шпионажа»

1930 – По собственной инициативе встречался с бывшими противниками Вальтером Николаи и Максимилианом Ронге

1932 – Последнее упоминание о наличии рукописи «Контрразведка против Распутина», которая до сих пор не разыскана

1939 – СССР Опубликован русский перевод книги Макс Ронге «Война и индустрия шпионажа» под названием «Разведка и контрразведка»

1939 – София. На русском языке издана книга «Тайная военная разведка и борьба с ней». (ISBN 5-86490-125-5. ББК 84.Р7. С461. 259с. Тираж 1000 экз.)

1939 – Бельгия. Валлония. Переехал на новое место жительства

1957, 9 февраля – Бельгия, Валлония. Брен-ле-Конт. Умер в приюте для престарелых

2004, 15 октября, пятница, утро – Бельгия, Валлония. Брен-ле-Конт. С разрешения местного Минздрава состоялась эксгумация останков Н. С. Батюшина

2004, 20 октября, среда – Москва. Самолетом из Бельгии доставлен прах Н. С. Батюшина

2004, 20 октября, среда – Москва. Состоялось перезахоронение останков Н. С. Батюшина на Николо-Архангельском кладбище

Примечание: до 14 февраля 1918 г. даты приведены по старому стилю.

Примечания

1

У автора – «важной».

2

В 1920 г., 2 августа, при голосовании в английском парламенте кредита в 200 тыс. фунтов стерлингов на расход по перевозке чехословацкого корпуса из Сибири в их отечество член английского парламента Малой указал, что этот корпус был употреблен в Сибирь на нелегальные работы (illegal work), каковое замечание было тотчас же остановлено председателем, предложившим г-ну Малину вопрос, не забыл ли г-н Малой своей присяги верности английскому королю (см. «Morning Post», 3.8.1920, с. 3). (Примеч. автора.)

3

Правильно – «психологическое». (В.Б.)

4

Местные, типа народного ополчения части. – Прим. состав.

5

Имеются в виду «передающие». (В. Б.)

6

У автора – «разновидность». (В. Б.)

7

По смыслу – «венгерском». (В. Б.)

8

По смыслу должно быть «низшие». – Прим. состав.

9

Последовал ли ответ на это послание – нам неизвестно.

10

Всезаграничное русское церковное собрание, впоследствии переименованное в Собор (в современной литературе часто именуется «Первый Всезаграничный церковный собор»), состоялось 8-20 ноября (по старому стилю) 1921 г. в Сремских Карловцах. – Ред.

Content

Николай Степанович Батюшин
У истоков русской контрразведки. Сборник документов и материалов

Генерал н. с. батюшин. портрет в интерьере русской разведки и контрразведки

Тайная военная разведка и борьба с ней

Предисловие

Значение тайной разведки вообще и военной в частности

Понятие о тайной разведке и виды ее

Тайная военная разведка

Документальная тайная разведка

Контрразведка

Заключение

Юнкерские годы

Мои юнкерские годы

Комментарии

«Оппоненты» генерала Батюшина

Новый «Ванька Каин» – И. Ф. Манасевич-Мануйлов

Триумф «мафии». «Карманный» кабинет

Генерал Батюшин и его комиссия

Примечания

Документы

Иллюстрации

Хронология жизни и деятельности Николая Степановича Батюшина

Примечания